Kitobni o'qish: «Не молчи»

Глава 1

Люблю этот момент. Когда Оля носится по сцене и рвет глотку, искажая голос до неузнаваемости. Не потому, что ей кто-то перешел дорогу, а потому, что в ней – эйфория и музыка. Птаха – сложный человек, но отличная солистка. Публика любит ее кожаные наряды и черные круглые очки.

Оля, не жалея себя, полностью отдается ритму, выстукивает его ногой, когда Герц отыгрывает свою мощную часть на барабанах. Мы с Санчесом отчаянно трясем головами, встав друг к другу как можно ближе. Санчес – это эпатаж, пафос и бездонные голубые глаза, а еще он наш бас-гитарист. У меня же обычная электруха в руках. Зажимаю давно затвердевшими подушечками пальцев струны, правой – бряцаю. От нас столько шума! Всего парочкой песен мы разносим зал, вводим толпу в бешенство, и это заводит, заставляет играть еще громче, еще слаженнее, еще лучше.

А вот что я не люблю в таких выступлениях, так это то, что они быстро заканчиваются. Мы еще малоизвестны, поэтому выступаем не очень часто, как хотелось бы. И не очень долго, сколько требуется душе. Сегодня мы на разогреве у местных хедлайнеров, которые проведут тут, возможно, всю ночь. Ну а мы, не успев начать, заканчиваем в десять. Пакуем инструменты и уже через полчаса оказываемся на улице.

Морозно. Стоим, переминаясь с ноги на ногу по скрипучему снегу, и выдыхаем пар изо рта. Все еще разгоряченные, мокрые, с округлыми глазами от переполняющих эмоций.

– Черт, а я говорил, что им зайдет новогодний кавер?! – сплевывает на землю Санчес.

– Новогодний кавер под Новый год? Саш, да ты гений! – от Оли за милю несет сарказмом. И чтобы его почувствовать, вовсе не обязательно смотреть, как она показывает басисту язык.

– Да ладно вам, хорошо отыграли! Дайте вас обниму, пирожочки, – лыбится Герц.

Он тут же приводит сказанное в действие и заключает нас троих в объятия. Герц большой, даже слишком, особенно для рок-музыканта. У него железные мышцы и крепкие руки, из которых ни за что не выбраться. Я, Оля и Санчес терпеливо ждем, когда Герц соизволит нас отпустить. Он сжимает все сильнее и сильнее, почти поднимает нас над землей и покачивает. Мы пищим в бессилии, перемешавшись телами, сумасбродно болтаем ногами.

– Папа! – выкрикивает Оля, тем самым отменяя обнимашки.

Правда, по дороге несется голубой фургон. Олин отец всегда сам забирает дочь с выступлений, а заодно – инструменты. Даже несмотря на то что постоянно занят, он находит время для семьи, тем более сегодня, в новогоднюю ночь.

– Ну бывайте, – небрежно кидает Птаха, а после грозно поглядывает на Герца. – Чтоб скинул за праздники, понял? Где это видано, чтобы у рок-группы сидел такой здоровяк за барабанами?!

– Вам все равно без меня не справиться, детишки! – прячет ладони в карманах джинсовой куртки с меховушкой Герц и продолжает улыбаться. Мне бы его позитивный настрой.

Пока папа Оли и Герц грузят инструменты в фургон, я топчусь на месте и посматриваю на время. Опаздываю, обещал быть дома в одиннадцать.

– Что, Дубровский, может, с нами пойдешь? Новый год все-таки, хоть раз за компанию, а? – подначивает Санька, сверкая голубыми глазами.

– Не могу, правда, родители приезжают с братишкой, а это капец… Хочется сдохнуть… – жалуюсь я.

– Все, ребят, пока! – машет нам из фургона Оля.

– Лети, Пташка, – посылает ей воздушный поцелуй Санчес.

Олька кривится и показывает басисту фак. На этом и расходимся: Герц с Саньком – в одну сторону на корпоратив, я – в другую, домой. Чуть ли не бегу, перепрыгивая бордюры и прокатываясь на ботинках по льду. По пути достаю влажные салфетки и начинаю оттирать лицо от грима. На самом деле я бесконечно рад, что родители приезжают, они и так бывают редко дома, все больше в Москве. И никто из родных не должен догадаться, где я был. Вытаскиваю из уха металлическое колечко, снимаю браслеты, продолжаю стирать черную жирную подводку с глаз. Волосы уже сами по себе освободились от лака – живо развеваются на ветру. Ногти. Я забыл про ногти! Они черные, глянцевые, с наклеенным черепком на среднем пальце. А ведь ацетон стоит на полочке в ванной. И мне ничего не остается, кроме как натянуть перчатки, замаскировать, так сказать, свой косяк, издержку рок-производства.

Стрелой залетаю в подъезд и резко дергаю за ручку двери. Закрыто. Рыскаю по карманам ключи, но не успеваю их нащупать, как замок щелкает и дверь распахивается передо мной, погружая в ароматы квартиры. Пахнет мясом, мандаринами и какао. Я обливаюсь слюной во рту и ступаю на порог. Свет в прихожей включается, и я вижу перед собой бабушку в нарядном платье и с бусами на шее из жемчуга.

– Бабулечка, я уже здесь. Успел ведь? Они уже приехали? Где Димасик? – заглядываю ей за спину, надеясь увидеть за столом родителей. Но там сидит только дедушка. Он молча смотрит телевизор, наверное, ждет выступление президента.

– Костя! Без пятнадцати двенадцать! Где тебя носило? – хмурится бабушка. – Быстро раздевайся, мой руки и за стол!

– Лечу!

Я все еще не теряю надежды, что родители здесь. Может, вышли из дома или сидят в комнате с Димасиком. Не акцентирую на этом и несусь в ванную. Про руки бабушка очень хорошо подметила: сначала вымываю с кожи остатки грима, а потом смачиваю ватный диск ацетоном и наскоро избавляюсь от черного лака.

Окидываю себя взглядом, верчусь у зеркала, чтобы не пропустить ни одной улики, это важно. Для родных я – домашний мальчик, учащийся в музыкальном колледже, будущий студент консерватории, по окончании которой – профессиональный концертмейстер. Но никак не музыкант челябинской рок-группы «Манекен».

«Родители не для того все детство таскали меня в музыкальную школу и нанимали дорогущих репетиторов, чтобы я спускал свой талант в пивнушках», – звучит убеждение у меня в голове.

– Костя! Двенадцать! – стучит в дверь бабушка.

Слышу часы в зале, они отбивают ритмично – бум-бум-бум, как наш Герц на барабанах. По телевизору слышится гимн, значит, действительно пора выходить. Иду в зал и встречаю там опять-таки дедушку. Бабушка идет следом за мной. Едва оказывается в зале, сразу же берет пустую тарелку и накладывает туда картошку, салаты, мясо. А я негодую. Смотрю вокруг себя и пожимаю плечами. Дедушка на меня не смотрит, затылком сообщает мне важную новость:

– Рейс перенесли на утро. Завтра они прилетят.

Падаю на стул. Поджимаю губы, чтобы те не тряслись. Я так ждал маму с папой, так ждал братишку, чтобы наконец вместе встретить Новый год, а рейс перенесли. «Всего-то, мелочь какая!» – фыркаю я. А грудь больно сжимается, особенно когда бабушка кладет теплую руку мне на плечо. Она все понимает, даже слишком.

– Ничего, Костик, прилетят, куда денутся. Ты поешь, голодный теперь. Опять с друзьями по улицам шатался?

– На площадь ходили, на елку, – как всегда, вру. Самого раздражает, а сделать ничего не могу.

– С Новым годом, мой хороший, – целует меня в макушку бабушка. – Ешь.

Под несмолкаемые звуки телевизора и дедушкин храп сижу за столом и тащу в рот все, что душе угодно. Бабушка сидит рядом и радуется. Под ее пристальным взглядом с моей тарелки моментально исчезают бутерброды с икрой, картофельное пюре и отбивная. Запиваю какао и стекаю по стулу, пригреваюсь. Тем более что эйфория от концерта отпустила, и я превратился в удава. Хорошенького такого удава, которому для счастья только и надо, что поудобнее лечь и спокойно переварить. Поэтому благодарю бабушку за праздничный ужин и иду к себе в комнату. Там с акустической гитарой укладываюсь на кровать и бренчу. Перебираю струны, импровизирую, но пальцы все равно непроизвольно выдают знакомую мелодию. Спустя минуту, тихонечко так, начинаю петь. Лишь бы никто не услышал. Там, где нужно уверенно выводить голос на максимум, я еле шепчу, мямлю. Потому что будущий концертмейстер никак не может быть фронтменом рок-группы. Да и Птаха вряд ли позволит себя затмить. Вот мне и остается лежать, пялиться в потолок и шептать:

Quindi Marlena torna a casa

Che il freddo qua si fa sentire

Quindi Marlena torna a casa

Che ho paura di sparire¹

Закрытыми глазами представляю, как стою у микрофона на сцене и пою эту песню. От моего голоса у толпы – мурашки, все затихли и внимательно слушают. Внимают моему голосу, замирают. И лишь их сердца взволнованно стучат, боясь, что это последний припев, что скоро я уйду.

О чем еще мечтать музыканту в шестнадцать лет? С этой мечтой, лежа на кровати, и с гитарой в руках я засыпаю, чувствую, как пальцы на грифе расслабляются и отпускают струны. Гитара издает короткий звук легкого бряцанья перед моим погружением в царство Морфея. Сплю и вижу – пока что все сокровенное сбывается не наяву. Но и наяву я не умею заявлять о себе настолько громко. Зато во сне ору что есть мочи. Каждой клеточкой своего тела и голоса готов доказать, что чего-то стою.

«Юноша, по-моему, вы не на том направлении учитесь», – заявляет директор на очередной репетиции отчетника в моем сне.

Глава 2

– Надо расширить диапазон… Надо еще выше…

Вздрагиваю от собственного голоса и просыпаюсь. Но не совсем, а так – открываю лишь один глаз. Осматриваюсь, комнату освещает солнце. Его яркие лучи пробиваются сквозь белый тюль, а за окном – снегопад. Снежинки кружат пушистыми хлопьями, пролетая мимо. Стекла украшены морозными узорами, а совсем рядом слышится хруст шагов по заснеженным дорожкам.

И хорошо, лежать под теплым одеялом, прижимаясь щекой к подушке. Не столько спать, сколько пребывать в сладостной дреме, осознавая, что сегодня выходной. Не нужно никуда спешить, бежать, можно встать к обеду, и никто слова не скажет!

Медленно переворачиваюсь на спину и замечаю гитару, стоящую в углу комнаты. Не могу вспомнить, кто ее туда ночью переставил, зато в голове возникают четкие флешбэки вчерашнего концерта. «Прошлогодний», – улыбаюсь. Теперь все сначала, новый год – новые возможности. В мыслях поселяются строчки из сна, хватаюсь за телефон, чтобы записать, пока не забыл. А там:

«Придумала клип для „Кукловода“, встретимся, обсудим», – пишет в общем чате Оля. Сообщение отправлено в 01:30.

«Все! Написала Роме, надо подписчиков побольше, пора выходить на новый уровень. Еще фотосет организуем, папа не против», – а это уже прилетело в 03:15.

«Ловите видюшку. Очуметь, мы могём! Да? Сань, срочно отращивай гриву!» – Оля продолжает. 03:45.

«Птаха, иди спать! – возмущается и посылает разъяренного эмодзи Санчес. Потом добавляет: – А хаер отращивать не собираюсь, натуральный блондин у вас один».

«Ребята, давайте жить дружно!» – хнычет Герц.

«Хочу клип», – пишет Герц.

«Давайте найдем клавишника», – клянчет Герц.

«Или соло-гитариста», – размышляет Герц.

«Кстати, я в кино, наверно, не смогу… пока не знаю», – сомневается Герц.

«Что там с клипом в итоге?» – спрашивает Герц.

«ГЕРЦ! ЗАКОЛЕБАЛ!!!» – отвечает капсом Олька.

«Плюсую. Герц, харэ спамить», – отправляет голосовое Санчес, и на этом переписка заканчивается.

Лыблюсь от уха до уха и качаю головой. Герц такой Герц! Вроде самый взрослый из нас, ему двадцать, а ведет себя хуже Ольки. Именно за эти колебания он и получил свой позывной, а настоящего имени группа уже и не вспомнит. Только я помню – Ванька он. Да и познакомился я с ним первый, причем случайно вышло.

Летом я часто выходил во двор побренчать на гитаре. Садился на лавочку и играл – одну балладу за другой. В какой-то вечер увидел красивую девчонку, она гуляла с милым песиком и после зашла в подъезд соседней многоэтажки. Мне стало интересно, на каком этаже она живет. Другим вечером зашел в подъезд вместе с ней и выяснил, что на первом. И окна, по идее, должны были выходить во двор. Так повадился играть у этих самых окон первого этажа, чтобы девчонка слушала и однажды выглянула ко мне. Сказала бы, как здорово я играю и как она любит музыкантов. Пошла бы со мной на свидание. Но не тут-то было! Выглянуть из окна, конечно, выглянули, но не та девчонка, а здоровенный такой парень с широкими плечами. Он обвел двор пристальным взглядом и строго посмотрел на меня. Я уже собрался бежать, как вдруг:

– Ты чего здесь играешь? – прищурился он.

– Прости, окна перепутал. Думал, тут девочка с собачкой живет… – ответил я, готовясь в случае чего лететь сломя голову.

– Лизка-то? Ха-ха! – смягчился парень. – Так это моя сестра, ее окно дальше. Но она не услышит, вечно в наушниках сидит. А мне понравилось.

– Нет уж, тебя на свидание звать не буду, – посмеялся я.

– А в группу позовешь?

На тот момент «Манекена» как такого еще не существовало. Я аккомпанировал Оле на выпускном в школе, кто-то это заснял, видео разлетелось по всему Челябинску. Санчеса мы тогда не знали. Ну и все. Поэтому идея собрать рок-группу, можно сказать, принадлежит Герцу.

– Я на барабанах играю, вот, – важно добавил парень.

– А я на гитаре, виолончели, скрипке, еще поговаривают, что на втором курсе будет дополнительный инструмент – фортепиано… – на тот момент я только-только поступил в колледж и свято верил, что хочу выучиться на инструменталиста.

– Ну ты даешь! Как звать-то?

– Костя, – тихо сказал я, подойдя к окну. Потом поправил горло и, протянув руку, увереннее добавил: – Константин Дубровский.

– Ванька, – по-доброму и по-простому сказал тот и крепко пожал мне ладонь. Так и познакомились.

Поностальгировав, сворачиваю окошко с чатом и тыкаю в заметки, шепотом повторяю строчки, которые хочу записать. Уже заношу пальцы над клавиатурой, как распахивается дверь и на меня налетает ураган. Братишка запрыгивает на кровать, коленками ударяет меня в живот, видимо, случайно, а руками обвивает шею. Моментально приклеивается ко мне и не отпускает. Откидываю телефон в сторону и тоже обнимаю его. Он подрос, правда, все такой же худощавый, но это нормально: все Дубровские в нашей семье астенического телосложения.

– Костик!

– Димасик! Давай пятюню! – выставляю перед собой ладонь, и братишка звонко бьет по ней своей.

За пятюней следуют кулачок, ладонь об ладонь, кулачок с пыхом и краб. И снова объятия. Последнее братишке нравится больше всего. Он душит меня своей любовью, но я не жалуюсь, потому что тоже соскучился. Последний раз Димасик приезжал на осенних каникулах, да и то всего на неделю. Родители переживают, если Дима пропускает учебу. Немудрено, программа в московской гимназии действительно сложная, даже у третьего класса. Это заметно по очкам, которые теперь сидят на носу у братишки. Трогаю оправу и провожу пальцами до самых ушей.

– Ты теперь четырехглазый у нас? – спрашиваю.

– Неправильно, – говорит Димасик и важно вскидывает подбородок кверху, – профессор.

– …кислых щей, – шучу я и треплю его волосы.

Между нами завязывается шуточная борьба. Я отхватываю мощный удар подушкой, после чего беру Димку в захват. Брат долбит меня локтями по ребрам, а я хохочу – забавный он, мелкий еще. Выпускаю его и начинаю щекотать. Димка смеется, дергает ногами, хочет свалиться с кровати, лишь бы избежать нападения. И ему удается – сваливается и заливается новой волной смеха. Хватаю его за ногу. Теперь атакую маленькую пятку пальцами, быстро перебирая ими, как по струнам гитары. Димасик уже весь красный, лежит на полу без сил, извивается и просит о пощаде.

– Мальчики, идите завтракать! – слышится за дверью.

Останавливаюсь и поднимаю руки над головой.

– Сдаюсь, профессор, – с улыбкой говорю братишке, – пойдемте, пожалуйста, жрать.

– Жрать! – подскакивает он и рычит.

Я мысленно жалею о том, что сказал, ведь он все копирует, сиюминутно. И «жрать» изо рта девятилетнего мальчика звучит как минимум странно. Димка похож на динозаврика, когда идет, скрючившись и выставив руки, согнутыми перед собой. Я иду следом, медлю, надевая футболку по пути. Немного волнуюсь перед встречей с родителями, все-таки их я тоже не видел с осени. Я должен показать себя с лучшей стороны, должен вызвать у них уважение. Это с Димкой мы бесимся, а с родителями такой номер не прокатит. Тут нужно действовать аккуратно, прощупывая почву.

После утренних процедур выхожу в зал, а там уже почти все сидят по местам: бабушка и дедушка, мама и папа. И лишь Димка ползает под елкой, выискивая подарки и срывая с них праздничную обертку. Удивительно, что он не сделал этого сразу – по приезде. Мое первенство перед Дедом Морозом льстит мне, и я улыбаюсь, поглядывая, как Димасик натыкается на мешок с конфетами. И вроде бы подарков много, а сладости по-прежнему вызывают наивысший уровень радости. Конфеты тут же высыпаются из мешка и лежат вокруг Димки на полу. Брат пытается найти самую вкусную.

– Доброе утро, точнее, уже день, – важно говорит папа. Он так похож на своего отца. Неужели я тоже буду однажды таким? Строгим.

– Доброе! – говорю я, жму папе ладонь, маму обнимаю за плечи и целую в щеку.

Сажусь за стол и как ни в чем не бывало приступаю к трапезе. Не сказать, что отношения у меня с родителями прохладные, просто они привыкли видеть меня взрослым и рассудительным, не хочу им мешать. Прямо держу спину, расправив плечи, словно собираюсь сыграть фортепианную партию, а не положить в рот кусочек омлета.

– Как учеба, Константин? Готовишься к экзаменам? – интересуется папа, спокойно посматривая то на меня, то на бабушку, как бы спрашивая нас двоих.

– Готовится он, готовится. Целыми днями сидит и пиликает, уже соседи жалуются, – отвечает за меня бабушка.

– Это хорошо, но в твоем деле не только «пиликать» важно, еще нужно знать теорию, развивать слух, иметь организаторские способности. Ты как, сольфеджио, надеюсь, не пропускаешь? – папа не сдается.

– Ни разу, ты же знаешь. Я серьезно к этому отношусь, пап, – подтверждаю его позицию и перевожу разговор на другую тему: – Так здорово, что вы дома! Надолго?

– Ой, нет, Кость, мы с папой уже сегодня вечером улетаем обратно: постановки в Большом, без нас там никак, – щебечет мама.

– Понимаю, – запиваю горечь от открывшейся правды ароматным кофе. Но я действительно привык, что они уезжают, поэтому смотрю и радуюсь, как мы все вместе устроились в маленькой комнатке.

– Такую программу вам с Димкой затеяли! В кино сходите, потом в кукольный театр, потом в цирк и океанариум. И еще на мюзикл! Приезжает сам… – мама не успевает закончить, как встревает дед:

– Сводите их лучше на «Азбуку пожарного», я рекламу видел. Там их хотя бы жизни научат, а не эти ваши песенки да танцульки.

Вечный конфликт. Деда у нас бывший военный, подполковник военно-воздушных сил. Он считает, что для жизни необходимо какое-нибудь серьезное дело, вроде десантуры, пожарного или спасателя. А артисты, певцы, музыканты и клоуны – это так, не пришей кобыле хвост. «Пусть этим непутевые занимаются», – обычно говорит дед.

Папа же в молодости ослушался его, пошел в музыкальное училище, потом в московскую консерваторию, там с мамой познакомился и забрал ее сюда – в Челябинск. Правда, ненадолго. В мои школьные годы еще более-менее спокойно все было, жили на месте, родители работали в здешнем институте искусств, а потом их карьера резко пошла вверх, даже рождение Димки не помешало. И они вместе с братишкой переехали в Москву на съемную квартиру. Папа стал концертмейстером в Большом, а мама – прославленной виолончелисткой в том же коллективе. Все время мотались туда-сюда, копили на жилье. Буквально полгода назад у них получилось купить квартиру, только до сих пор ремонт делают. Жить-то толком не успевают. У них вечные постановки, а у Димы – школа и кружки. Приезжают домой под ночь и садятся учить уроки. А с утра опять в школу и на работу. И так всю жизнь. Всегда.

– Димочка, кстати, не только в музыкальную школу ходит, мы его записали на курс выживания в экстремальных условиях! – говорит мама.

– Уля, ты еще про ритмику забыла. И иностранные языки. У Димы лучше всего идет французский, – дополняет папа.

А я смотрю на братишку, сидящего с горстью конфет за столом, и сочувствую. У меня тоже была музыкальная школа. Ладно, еще уроки итальянского брал. Но то другое, я сам тянулся к этому, а Димасик… Ему эта ритмика с музыкалкой и иностранными вместе взятыми – побоку! Он всего лишь ребенок, который хочет играть, узнавать новое и веселиться. Здорово, что родители оставляют его здесь, со мной. Уж я-то ему устрою развлекательную программу. Будем делать все, что захотим!

– Костя? – выталкивает меня из раздумий папа.

– Прости, пап, – кидаю виноватый взгляд на отца и готовлюсь его выслушать.

– Говорю, доучишься этот год здесь и с нами в Москву поедешь. Переведем тебя в колледж при консерватории. Связи у меня есть, а с твоими талантами, думаю, проблем не возникнет.

– Нет! – резко вскрикиваю я.

Папа приподнимает брови от удивления. Его глаза расширяются, а пальцы барабанят по столу в ожидании объяснений моего внезапного отказа. Мама замирает с вилкой у рта, переживая, что я вспылю, как раньше, лет в четырнадцать, когда был с чем-то не согласен. Бабушка утирает лицо вафельным полотенцем, Димасик потуплено ковыряется в тарелке. А дед становится заинтересованным в продолжении, что же я скажу.

– Нет, – повторяю, но уже спокойно. – Я считаю, это нецелесообразным – бросать учебу в одном месте, чтобы пристроиться в другом. Для преподавателей этот факт станет проявлением слабости, неспособностью добиться цели своим трудом и талантом. Тем более что я узнавал, колледж при консерватории – тоже имени И.П. Чайковского, как и здесь.

Выдыхаю. Знаю, что в свою пользу может сказать отец: вроде московское отделение должно быть лучше, качественнее, после окончания можно пробиться на бюджет или завести полезные знакомства. Но я готов отстаивать свою точку зрения до конца. Здесь моя рок-группа, моя свобода, размеренный ритм жизни, а в Москве – ты либо пан, либо пропал. Я чувствую, что пропаду.

– Пап, я еще не готов к большому городу, я потеряюсь там, – эмоционально, играя на собственных чувствах, добавляю я.

– Знаешь, в чем-то ты прав, мальчик мой. Ты прав. Но все же подумай, время для этого предостаточно. Я предлагаю тебе отличную возможность: сэкономить год, а то и два на то, чтобы занять свое место. Авторитет, знакомства, пребывание в обществе профессионалов – это все очень важно и является неотъемлемой частью нашей карьеры.

– Знаю.

– Но мне нравится, как ты рассуждаешь. Хочу поощрить твое стремление к независимости. Что бы ты хотел в качестве подарка на Новый год? Праздник как-никак.

– Виолончель. Моя уже старая, не держит струны как следует, – прошу то, чему родители будут безумно рады.

– Мой дорогой! – расплывается в улыбке мама и смотрит на меня ласковым взглядом.

В доме все успокаивается. Растянутый во времени завтрак наконец подходит к своему завершению, и бабушка убирает со стола. Дед с отцом садятся на диван и стараются разговаривать на отвлеченные темы, не касающиеся музыки или военных. Политика тоже оказывается под запретом. Мама помогает бабушке с посудой, сетуя на то, что в доме по-прежнему нет посудомоечной машины, а после устраивается в кресле с ноутбуком. Битый час они вместе с бабушкой выбирают шторы для кухни. Ну а мы с Димасиком снова уходим в мою комнату, подальше от взрослых.

Как только садимся на кровать, мой телефон позвякивает уведомлением о зачислении. На это я и рассчитывал. Папа ни за что бы не поехал со мной в магазин, поэтому переводит мне на карту деньги с заметкой «на виолончель». Ощущаю легкое свечение внутри, сердце взволнованно бьется, и я уже представляю, на что потрачу кругленькую сумму. Разумеется, на инструмент, но на какой! «В чем-то Герц все-таки прав», – киваю я.

– Сыграем? – шепотом спрашивает Димасик.

– На… скрипках? – сглатываю большой ком в горле. Неужели мой братишка поддался влиянию и всерьез готов все свободное время отдавать музыке?! Если так, то ничего у нас с развлекательной программой не выйдет.

– Да ты что! В комп, конечно! – хмыкает Димка и запрыгивает в компьютерное кресло, поправляя очки на переносице.

«Слава богу, пронесло, а то я уж подумал, что все – потеряли пацана», – выдыхаю момент с облегчением и сажусь рядом с братишкой. Надеваю наушники, Димке протягиваю запасные.

– Ну что, погнали? – спрашиваю я, а Димка уже не слышит, он полностью там, упертый взглядом в монитор. Мы попросту сбегаем от контроля и скрипок в виртуальный мирок, где можно посидеть пару часиков без смычков, зато с оружием в руках.

Глава 3

Друзья огорчаются, что вместо взрослого кинца мы идем на «Моану 2», ведь с нами – мой младший брат. Огорчаются, но несильно. На какой-нибудь боевик 18+ нас бы все равно не пустили. Без Герца угрюмым подросткам мало что светит. Сам Герц, сотню раз перекроив свои планы, все же остается дома. А я, Санчес, Олька и Димасик плетемся в полупустой зал и закидываемся попкорном. Олька сидит почти по центру, слева от нее – Санька; справа – я, братишка упирается мне макушкой в правую руку. И пока что он единственный, кто заинтересован мельканием на экране. Там реклама.

Олька устраивается у меня на плече и нахально крадет из моего ведерка попкорн, хотя купила свой, он стоит у нее в ногах, рискуя рассыпаться. От нее пахнет дорогими духами, аромат молотом ударяет мне в нос. Терплю вторжение в личные границы, наша солистка все время их пересекает. Санчес злится: если бы не «Манекен», он бы приударил за Олей. Но в группе не должно быть парочек, иначе она сразу же пойдет ко дну, как Титаник. Так считает Птаха. Поэтому она играется то со мной, то с Санчесом, к Герцу подступиться боится, у него жена есть. Кстати, поэтому он и не смог пойти с нами.

– Ай! – морщусь я, инстинктивно схватившись за ухо, за его обслюнявленную мочку. – Чего кусаешься? – кидаю взгляд на Олю в притемненном зале. Ее зеленые глаза сияют, как и блеск на губах, когда она чертовски привлекательно улыбается.

– Где серьгу посеял? – склоняет голову набок Птаха.

– В сумке валяется.

– Дай!

Стискиваю зубы. Как же я мог забыть? Сложно вести двойную игру, когда для друзей ты рок-звезда, а для родителей – будущий студент консерватории. Прежде чем достать серьгу из рюкзака, посматриваю на Димасика. Не то чтобы я ему не доверяю, но он еще слишком мал для хранения столь серьезных секретов. Руки и рот братишки заняты попкорном, а глаза – начинающимся мультфильмом. Без проблем выцепляю в маленьком кармашке атрибут своей роковой жизни и протягиваю его Ольке. Птаха облизывает пальцы и берет серьгу, потом осторожно так касается моих волос и долго капается возле уха. Ее прикосновения приятные, весь сеанс готов их чувствовать на себе. Но я слышу щелчок застегивающейся сережки, а потом мне в лицо прилетает воздушная кукуруза. Это Санчес не выдержал.

– Тебе хана! – ору шепотом я, зачерпываю рукой попкорн и кидаю в Санька. Кукуруза разлетается по всему ряду и попадает не только в намеченную цель, но еще и в Олю, на пустые кресла, в сидящих неподалеку незнакомцев.

– Хулиганы! – оборачивается на нас мужчина с ряда пониже. Он пришел в кино с маленькой девочкой.

– Всякой твари по паре, а вам по кукурузе! – хохочет Олька, закинув ноги на сиденье перед собой.

Она берет по горстке в две руки и разбрасывает в разные стороны. Теперь достается каждому: я усыпан карамельной кукурузой, у Сашки вся водолазка в сладких крошках, соседние ряды с кинозрителями в креслах вытряхивают с колен Олькино послание. Зато Димасику хорошо, он подбирает упавшие кукурузинки со штанов и отправляет их в рот, даже не замечая нашего конфликта внутри коллектива. Он внимательно смотрит мультик.

В какой-то момент Птаха тоже включается в просмотр, зомбировано уставившись в экран с приоткрытым ртом. Отсвет проекции выигрышно ложится на ее ровную кожу, выделяя скулы и пухлые губы. Она едва моргает, опуская веки, а потом взмахивает длинными ресницами. Ее глаза снова поблескивают, а я тащусь от их свечения. Мне нравится наблюдать за Олей, пока она не видит. Зато видит Санька, встречаюсь с его понурыми голубыми глазами. «Да не интересна мне твоя Оля, – хочется ему сказать. – Просто любуюсь». Чтобы разрушить момент, беру в пальцы кукурузинку и погружаю ее в Олин приоткрытый рот. Она удивленно на меня смотрит и наконец его закрывает, похрустывая карамелью внутри. После откидывает голову Санчесу на плечо, чему наш «Ромео» определенно рад. Басист кладет руку на Олино бедро, обтянутое в кожаные черные брюки. Даже в кинотеатре Птаха продолжает играть роль солистки рок-группы «Манекен», в то время как я мечусь между статусами «друг» и «брат». Тяжко усидеть на двух стульях, но ничего другого мне не остается. Склоняюсь к Димке и тоже погружаюсь в происходящее на экране.

– Да я говорю вам, серьезно, в диснеевских мультиках самые сложные песни! Не каждый тенор возьмет «Моану»! Тут очень широкий диапазон, – доказывает нам Птаха, когда мы идем по проспекту Ленина.

– А тебе слабо? – щурит на нее глаза Санчес, между делом ежится от морозного ветра и накидывает меховой капюшон. Тот слетает с головы, не продержавшись и двух секунд.

– Слушай, я бы попробовала, но лучше сейчас сконцентрироваться на новой песне. Вчера написала, надо собраться и…

– А пойдемте погреемся где-нибудь? – перебиваю Ольку, волнуясь, что Димасик услышит что-нибудь не то.

– Согласен, – кивает Санчес.

– Кость, а когда мы пойдем за виолончелью? – спрашивает братишка.

– Скоро.

– Ля, виолончель, Дубровский, да ты академик! – ржет Санька.

– Отец денег дал, надо обновить, – небрежно бросаю я, балансируя на грани между семьей и друзьями. – Оль, хоть ты ему скажи, как нас дрессируют в колледже.

– Что есть, то есть. Но тебя больше по инструментам гоняют, а меня по вокалу, еще эти основы сценической речи! Гадость!

– Педанты, – сплевывает на скользкий асфальт басист, ругаясь, будто учиться в музыкальном колледже – это что-то постыдное.

Сам-то Санька учится в одиннадцатом классе, в обычной школе. Его тонкой пацанской натуры не коснулась музыкалка, и что такое сольфеджио – он тоже не знает. Басист-самоучка, как и Герц, который от нечего делать сам научился играть на барабанах. Возможно, поэтому Санек и злится, что ничего толком не смыслит в музыке, лишь чисто инстинктивно разбирается, дергая за струны. Но, ладно, играет он знатно, люто. Его агрессия на ура залетает в сложных частях, а иногда Саня даже вывозит нас своей игрой. Или придумывает что-нибудь новое, как обычно, на коленке. У него всегда по принципу Парето все просто.

И Птаха. Учится в том же колледже, что и я, только на направлении моей мечты – на вокальном. У нее в программе и аранжировка, и джазовая импровизация, и обучение сольному и эстрадному пению. В общем, все те дисциплины, которые мне – на моем инструментальном исполнительском – могут лишь присниться. Правда, мы иногда встречаемся с Олей на смежных предметах, вроде теории музыки или музыкальной информатики, и, конечно же, на общеобразовательных дисциплинах – по типу физкультуры и ОБЖ. Все ждем и надеемся, когда последние отменят.

– О, давайте в магазин? Хочу кофе из аппарата и слоеную булочку, – показывает пальцем на дверь сетевого розничного Санчес.

– Чего ты там забыл? Может, лучше в кофейню? Я угощаю, – корчится Олька. Странное дело, значит, петь в кабаках – это она с радостью, а чтоб зайти в дешевый магазин для простых и смертных – это ни-ни.

– Поздно, я уже одной ногой там, – говорит Санька и вправду заступает левой на порог, остановившись в проеме автоматической раздвижной двери.

Заходим вместе. Оля всем своим видом показывает, что ей гребостно здесь находиться, идет и боится задеть какую-нибудь полку. Мне с этим легче. Хоть родители и поднялись в музыкальной карьере на ступеньку повыше, бабушка и дедушка меня особо не балуют. Точно так же, как и раньше, хожу по магазинам со списком, помогаю им по дому, выполняю с радостью любую работу. Вот только стыжусь этой простоты и стараюсь начисто «подбирать» все ее проявления перед друзьями. Поэтому тоже морщусь, подняв руки над головой, будто здесь все продуктовые полки заразные и трогать ничего нельзя.

– Зря перчатки снял, – подсказывает Оля, демонстрируя свои ладони в вязаных варежках.

– Ссыкуете? Богачье! Вам только в духовом оркестре играть! – усмехается Санчес, берет Олю за плечи и приставляет ее спиной к полке с печеньем. – Давай, пропитайся народным духом.

– А-а-а! – визжит Птаха, размахивая руками в варежках, как боксер в перчатках, метелит Санчеса по щекам, а тот рад, что смог ее вывести из себя.

Димасик совсем притих. Он меня не узнает в этой компании, наверное, заметил, что я веду себя странно. Но молчит, ходит по рядам и выбирает себе вкусняшку. Братишка и вправду подрос. Раньше бы уже канючил и просил пойти домой, а сейчас мужественно переносит длительную прогулку, не вклинивается в чужие разговоры, спокойно сидит до окончания сеанса в кинотеатре. Я им одновременно горжусь и удивляюсь, как родители смогли воспитать такого взрослого ребенка?

– Кость, Костя? – выглядывает из-за полки Димасик и шепотом зовет меня.

– Чего? – поглядываю на Ольку и Саньку – Санчес убегает от Ольки, прикрываясь рюкзаком как щитом от ее кулаков в варежках, – им не до меня. Заступаю за угол и наклоняюсь к братишке. – Что-нибудь достать?

– Смотри! – все так же шепотом говорит Димасик.

Следую взглядом по его указательному пальцу и смотрю. Как оказалось, Димка указывает на девушку, стоящую в желтой куртке у стеллажа с фруктами. Но его явно привлекает в ней не желтая куртка, а разноцветные волосы. Не зеленые, не розовые, не фиолетовые, а все разом! Один цвет плавно переходит в другой, как радуга, перемешенная миксером. Или словно несчастную закидали цветным порошком на фестивале холи красок. Димка смотрит и удивляется, я лишь пожимаю плечами. «Ну волосы, ну разноцветные, что с того?» – думаю про себя, но братишке выдаю что-то нейтральное:

– Здорово. Так что ты хотел купить?

Димка не успевает что-либо сказать, как в проходе появляется Санчес. Он по-прежнему защищается от нападок Ольки, которая, к слову, уже смело бегает по магазину, не брезгуя брать из коробок мандарины и метать ими в басиста. Очередной такой бросок заставляет Сашу отпрыгнуть в сторону, прямо в девушку с разноцветными волосами. Он больно врезается в ее спину, чуть ли не валит с ног, сам балансирует и удерживается на своих двух. Потирает ушибленное плечо и грозно смотрит на девушку, ошеломленную столкновением. Она медленно поворачивается к нему лицом.

– На тебя что, единорога стошнило радугой? – резко выдает Санчес и начинает ржать. – Или нет, это новый вид «скитлстрянки»! Уйди, заразная!

Он смеется на весь магазин, смотря прямо ей в глаза. Оля подхватывает его шутку. Она и до этого уже еле дышала от веселья, а теперь идет согнувшись и держится за живот, который, наверное, уже болит от смеха. Она виснет на басисте и еле выговаривает:

– Надо почаще сюда выбираться. Тут столько фриков!

Они плетутся к кассе самообслуживания, в то время как я с Димкой замираем на месте. Братишка оттого, что стал очевидцем столь неприятной сцены, где девушку ни за что ни про что обидели; а я стою, потому что не знаю, как на это отреагировать. В любой другой ситуации, будь я без друзей, обязательно бы встал на защиту бедняжки, а здесь палка о двух концах, и я – посередине. Ощущаю, как на моем лице возникают то лживая насмешка, то грустная улыбка, то и вовсе уголки губ ползут вниз. Я ищу Димину руку, чтобы взяться за нее и вытянуть братишку из магазина. А сам смотрю на девушку, которая приближается медленными, но уверенными шагами. У меня внутри возникает щемящее чувство вины, оно разъедает ухмылку и превращает меня в истукана, не смеющего убежать.

Я жду, что незнакомка сейчас же начнет ругаться, мол, почему не помогли и остались в стороне?! Ведь бездействие хуже всякого действия! Ла-ла и ла-ла – и все в том же духе. А она просто немного наклоняется, чтобы быть поближе к Димке, и берет его за руку, разворачивает ладошкой кверху. В нее девушка вкладывает желтый акриловый шарик, улыбается моему братишке, потом кидает пронзительный взгляд на меня и молча уходит, пряча разноцветную копну волос под капюшон. Димасик рассматривает шарик, перекатывает его в ладони, а я жду, когда девушка исчезнет из поля зрения, чтобы пройти через кассу и отыскать друзей. Позже тяну брата за свободную от шарика руку и заранее боюсь услышать его вопрос:

– Почему ты ничего не сделал? Она же не виновата. Это Саша ее задел.

– Ну… все же хорошо? Они несильно столкнулись, – отвечаю я.

– Он обзывался на нее!

– Знаешь, с такими волосами нужно быть готовым к непониманию со стороны обычных людей. Мир жесток. И если ее это обидело, то, поверь мне, ей будет очень сложно воспринимать что-то посерьезнее. Сашкины слова – это детский лепет.

– Меня тоже обзывали в школе из-за очков. Это обидно, – признается братишка.

«Все-таки переживает по этому поводу», – дзынькает у меня в голове по тарелочкам. Останавливаюсь почти у выхода и присаживаюсь на корточки. В таком положении Димка оказывается выше меня на целую голову.

– Родителям говорил? – уточняю.

– Нет, – твердо говорит он.

– Кто обзывает?

– Одноклассники.

– Врежь как следует! – советую я.

– Всем? И даже девочкам?

– Не-е… нужно найти того, кто это затеял. В любой компании есть лидер, который руководит остальными. Они, может быть, и не хотят обзываться, но и выбора у них нет, ведь если они не будут подчиняться лидеру, он подговорит остальных на бойкот или на еще какие-нибудь пакости…

– Ты тоже боишься бойкота? – всерьез спрашивает Дима.

– Я…

– У меня пальцы на ногах отмерзли! А они тут языками чешут! Кость, ты дуб дубом, но хоть брата пожалей! Холодно, – встревает в разговор Олька и тут же достает телефон, вызывает такси.

Я бесконечно рад оборвавшемуся разговору, потому что не смог придумать ответа на вполне себе уместный вопрос брата. Мне стыдно перед ним за свое бездействие; за то, что хочу научить его жизни, а сам ее толком не знаю. Говорю «врежь», а поможет ли? Везде и всюду твердят, что кулаками ничего не решишь, век дипломатии. Но и слова, к сожалению, не всегда доходят, смотря кто адресат.

Едем домой на такси, а за окном уже темнеет. Новогодние лампочки и огоньки горят повсюду. Праздничное мерцание завораживает, вселяет веру в чудо. Димасик сидит рядом и вертит головой по сторонам. Он, конечно же, не знает вечерний Челябинск, не помнит. Зато, наверное, хорошо знаком с вечерней Москвой, точно так же – из окна автомобиля, когда возвращается домой с очередного кружка.

Замечаю, как в руках Димка перекатывает тот самый шарик, который достался ему от девушки-единорога. Мне становится невыносимо тоскливо, даже новогодние огоньки на вывесках магазинчиков не спасают от этого чувства. Маленькая желтенькая безделушка в руках брата напоминает о моей слабости, о моем двуличии и неспособности сказать близким людям правду. «Я не хочу учиться на инструменталиста! Мне не нравится быть всего лишь гитаристом в группе! Я люблю свою семью и готов провести с братом все выходные! И, черт возьми, та девушка заслуживает извинений Санчеса, причем извиняться он должен на коленях!» – мысли отзываются болью в моей голове.

По приезде домой все складывается тоже не самым лучшим образом. Мы с дедушкой затеваем партию в шахматы, сидим в зале за столом друг напротив друга и переставляем фигуры на доске. Бабушка вяжет в кресле, а Димасик ползает по ковру, выстраивая из конструктора космическую станцию. И вроде бы, на первый взгляд, все кажется уютным и теплым, если бы не одна деталь.

– Обычно серьги носят пираты или… – делает многозначительную паузу дедушка и смотрит на меня, конкретно – на мое ухо.

– Коля! – взволнованно вскрикивает бабушка, переживая, что дед все-таки договорит фразу, а Димасик тут как тут, с навостренными ушами.

– За окном пиратского корабля не наблюдаю. Константин Павлович, что скажешь?

Потупляюсь и смотрю на шахматные фигурки. Ко мне подлетает бабушка и хватает рукой за подбородок. Осматривает со всех сторон и, видимо, находит то, к чему прицепился дед.

– Подумаешь! Маленькое колечко в ухе! Сейчас и не с таким молодежь ходит! Костя просто модничает, – защищает меня бабушка.

– А мне нравится! Можно примерить? – брат прыгает вокруг меня, ожидая, что я соглашусь.

Под строгим взглядом деда снимаю серьгу и отдаю ее Димке. Он кое-как цепляет колечко за ухо и мчится к зеркалу. Начинает кривляться, играя на воображаемой гитаре.

– Смотрите! Смотрите! Я рок-звезда! – трясет челкой брат и показывает жестом «козу» своему отражению.

Бабушка умиляется, а я стискиваю зубы. «Как точно братишка увидел, для чего предназначена эта вещица!» – удивляюсь. И молчу.

Партию в шахматы мы с дедушкой так и не заканчиваем. На телефон Димки звонят родители и напоминают ему, а заодно и мне, про вечернюю репетицию. Так что оставшиеся часы до сна Димка усиленно мучает скрипку, а я – виолончель. Братишка местами фальшивит, потому что играет сложную программу, взятую чересчур не по возрасту. Я помогаю, показываю ему как правильно. Он исправляется и просит сыграть в дуэте. Мы берем произведение Иоганнеса Брамса и теперь фальшивим вместе.

Спокойствие всего дома трещит по швам под скрипучие и повизгивающие звуки натянутых струн. Но поздно бросать, мы с братом входим в раж и доказываем себе, что говорим с ним все еще на одном языке, понимаем друг друга с полуслова или, как говорит папа, в унисон.

Глава 4

Проходит еще несколько дней. За это время мы с Димасиком успеваем заглянуть в океанариум и достаточно быстро оттуда уходим, даже толком не задержавшись ни на одной из рыб. Родители присылают пост с арт-выставкой в картинной галерее, на что братишка морщит нос, почесывая затылок смычком, и отрицательно качает головой. Веду его на батуты в детском центре, где он три часа прыгает, а потом носится как сайгак по другим аттракционам, то вертясь, то качаясь, то скатываясь в яму сухого бассейна с пластмассовыми шариками. Тайно кормлю его мороженым, так как мама отчего-то ему совсем не разрешает. Горло, наверное, у него слабое. Но в Димку быстро залетает большой вафельный рожок со сливочным пломбиром, после которого мы возвращаемся домой и горланим наперебой «Куклу колдуна» под скрипку.

Димка вспоминает про очки виртуальной реальности, про «Волшебника изумрудного города», который только-только вышел в кинопрокат, про клуб лазерного боя. У меня отвисает челюсть от того, как легко братишка погружается в атмосферу бесконечного праздника и как скоро забывает напрочь про обязанности и внутренний контроль. Поэтому в понедельник мы сидим дома и учим огромную часть его программы под запись и отправляем родителям, чтобы они не беспокоились.

Я, честно сказать, забиваю на подготовку к экзаменам и выхожу на долгожданное «собрание» через дверь. Хотя обычно – через окно. В учебное время все репетиции проходят поздно, когда добрые люди сидят перед телевизором или читают в постели. Вот тогда приходится знатно извернуться, подгадать момент, чтобы проскочить в окно незамеченным ни бабушкой, ни дедушкой, ни чересчур любопытными соседями. В новогодние праздники группа решает собраться пораньше, настолько, что я успеваю заскочить в музыкальный магазин. До самого гаража несу новенький инструмент. Неудобно. Я больше привык к чехлу с грифом за спиной, чем к длинной коробке с ручкой посередине. Приходится постоянно перекладывать ношу из руки в руку. Но я дохожу. Открываю дверцу гаража. Сначала туда заглядывает коробка, потом я.

– Во-о-о-о! – Птаха и Санчес бурно встречают меня аплодисментами.

– Дубровский, привет! – Герц специально для меня отбивает ритм на барабанах и на ходу выдумывает брейк. Кажется, он еще больше раздался в мышцах.

– Привет, здоровяк. Где ты пропадал эти дни? Ты вообще из зала выходил или как? – переживаю за равновесие в нашей группе, которое перевешивает в сторону широкоплечего блистательного барабанщика.

– Маман кормила меня всем, что нужно успеть съесть до того, как оно пропадет. Вот. Если бы не зал, к вам прикатился бы сегодня колобок.

– Еще немного, и вы сможете создать собственных «Иванушек». Вам рыжего не хватает. Саня? Тебя проще всего будет покрасить, – рассуждает Оля. Она сидит на полу по-турецки и с интересом смотрит на упакованную коробку в моих руках.

– По мне так, он больше на Милохина похож, – кладу покупку на пол и начинаю разворачивать.

– И на Баскова. Двое в одном лице! – подсказывает Герц.

– Саш? – Оля оглядывается на басиста. Что-то он и вправду слишком долго молчит.

И не зря. Санчес подходит ближе к Птахе и обливает ее апельсиновым соком, сжимая бутылку в руках и окатывая Ольку неравномерными брызгами. После они бегают по гаражу, перескакивая через меня с коробкой, кружатся вокруг Герца, который задает им ритм тарелочками. Оля заскакивает на спину Санчеса и пытается его повалить. Вот тут уж Герц дубасит бочку от души. В гараже стоит такой шум, что я не слышу, как шелестит скотч и упаковочная пленка. Освобождаю инструмент под Олины вопли и бой барабанной установки.

Как только синтезатор показывается из коробки, все разом замолкают. Смотрят на меня, потом на него.

– На виолончель изначально похоже не было, – говорит Санчес, скидывая с себя Ольку на пол.

– Ты шутишь? Кто же виолончель в такой коробке таскает? – кривлюсь я.

– Все-таки ищем клавишника? – радуется Герц.

– Ты идиот? – спрашивает Птаха, только непонятно кого – меня или Герца. Все же ее взгляд устремляется в мою сторону. Оля идет ко мне, попутно оттирая салфетками апельсиновые разводы на лице и жгуче-черных волосах. – Какой клавишник? Мы, блин, вчетвером еле справляемся. И то справляемся как Лебедь, Щука и Рак!

Поднимаюсь с колен и внимательно смотрю на обиженного ребенка, стоящего передо мной. Оля дует и без того пухлые губы. Беру локон ее волос и заправляю за ухо, стираю большим пальцем с ее подбородка оранжевую каплю. Птаха успокаивается.

– Пупс, я просто купил синтезатор. И все. Может быть, пригодится, а может быть, и нет. Это просто хорошее вложение. Мой подарок на Новый год, – объясняю ей.

– Ясно, – кивает Оля. Кладет мне руки на плечи и прокатывается ими по торсу, хватается за воротник, как если бы хотела притянуть меня к себе, но на этом движении она останавливается. – Давайте начинать.

И как бы странно это ни звучало, мы играем. Да, спустя полчаса; да, с солисткой, перепачканной в соке; да, с разъяренным басистом, игнорирующим нас и смотрящим исключительно на струны; да, с нестабильным мной – горе-гитаристом, отвечающим за гармонию любой песни. И только у Герца все замечательно. Сидит и лыбится, задавая темп. Как и всегда, берет на себя ответственность за наш детский сад и выводит игру на максимальный уровень. Сколько бы Санчес ни твердил, что песня без баса, как еда без специй, однако же Герц – сердце группы. Он решает.

Мы отыгрываем пару раз «Кукловода», «Наперегонки с тенью» и «Обездвиженную», повторяем всевозможные каверы, которые знаем и которые «зашли» народу, Оля пристает к Герцу с новой песней. Потерпев неудачу, она показывает текст мне. Хочется увидеть в этом балладу, хотя Санька настаивает на том, что надо качать. Герц через минуту-другую поддается и уже настукивает ритмический рисунок, к которому присоединяется Санчес. Олька блеет на фоне, подбирая необходимую тональность, а я наигрываю простецкую партию, особо не напрягаясь и не забегая вперед. Но точно знаю, что от меня потребует Птаха перед финальным припевом:

– Кость, давай соло!

– Так и знал.

Репертуар у нашей группы истерический. Это понятно по песням, да и вообще, по самой солистке. Тексты пишет Оля, она присваивает им названия, как еще вначале придумала «Манекен». Казалось бы, манекен – это кукла, имитирующая форму тела человека. Однако каждый из нас толкует наименование группы по-своему. Изначально для Оли «Манекен» – два склеенных слова, переводимых с английского как «Деньги могут», то есть Money can. Я придерживаюсь традиционного определения, поэтому всячески упрашиваю Птаху писать про внутреннюю боль, про чувство непонимания и неразделенной любви, про социальные маски и обездвиженных людей, снедаемых изнутри желаниями других. Герц ассоциирует «Манекен» с большим и вкусным пирогом, который с манкой, оттого чаще называет группу «Манник-ем». Он свято верит – мы все замешены в одном тесте и порознь не существуем, в принципе. Санчес думает, будто Оля попросту взяла первое попавшееся слово, нечто созвучное с Måneskin, чтобы выпендриться. И попробуй докажи ему, что Måneskin в переводе с датского означает «Лунный свет».

– Булочка? – барабаны замолкают, а после них и гитары, потому что Герц болтает по телефону. – Угу, понял, бананы. Шпроты? Ага. Соус? Конечно! Куда без соуса? Может быть, сразу взять варенье? Нет, не надо? Ладно, понял!

– Ты там серьезно весь холодильник вычистил? – интересуется Санчес, когда Герц убирает телефон в карман штанов.

– Не, просто Булочка хочет бутерброд с бананами, шпротами и соусом.

– Она того? – морщится Олька.

– Она беременна, – признается Герц.

– В принципе, одно и то же, – хмыкает Санчес.

В следующую секунду, естественно, Герц настукивает ритм палочками не на барабанах, а на голове Санчеса. Мы с Олей смеемся и подмигиваем друг другу. Разумеется, Санька не со зла это ляпнул. Мы всей группой обожаем Герцову Булочку. Его жена угощает нас пирогами, поздравляет с днюхами, дарит подарки и все такое. Будет правильным лично поздравить ее с положением. Пока мы рассуждаем на этот счет, Герц уже захватывает нас в обнимашки. Опять.

– Я такой счастливый! – широко улыбается он.

– Поздравляем, Герц! – говорит Птаха.

– От души, братан, – поддерживает Санчес, потирая слегка отбитую палочками макушку. Все-таки рука у Герца тяжелая.

– Похоже, мы нашли клавишника. Правда, придется подождать еще хотя бы лет шесть, – смеюсь я.

– А что? Очень может быть! – задумывается всерьез Герц.

– Ты, кстати, чего своего брата не взял на репетицию? Пусть у пацана с детства прививается хороший музыкальный вкус, – вспоминает о Димасике Олька.

Отмахиваюсь рукой на ее слова. Больно объяснять, что никто из моих родных не знает про нашу рок-группу. Пусть лучше ребята думают, что брат не захотел пойти. Хотя, конечно, он бы захотел. И пошел бы, если бы я рассказал.

Птаха быстро переключается с одной темы на другую, более важную. Мы начинаем обсуждать дальнейшие шаги «Манекена».

– На Новый год мы выступили, это было кайфово. Но на прошлогоднем драйве далеко не уедешь. Нужны новые концерты, новые подписчики и слушатели, записи, клипы и фотосет, как я уже говорила.

Мы с парнями понимающе киваем, но не понимаем, с чего начать. Имиджем группы занимается Птаха и ее знакомый – Палкин, который Рома. Он шарит в соцсетях и алгоритмах рекламы, настаивает таргетинг, может залить трек на площадки, обладает базовыми навыками в работе с фотошопом. Именно Палкин сгенерировал нам в нейросети логотип группы, доработав его после в графическом редакторе. Он же залил первый трек, записанный на студии, в Сеть и отправил его на какой-то конкурс. Пару недель мы даже слышали свой трек на радио, и в тот момент я радовался как никто другой, что не пою. Иначе бы бабушка быстренько раскусила меня своим уникальным слухом. Дедушка каждое утро включает и слушает радио. Кто знал, что любимой окажется та самая станция, на которой играла наша песня?!

– А давайте сейчас запишем нашу репетицию? – вдруг подскакивает с места Оля.

– Крипово, – отказывается Санчес.

– Да ты что! Народ обожает бэкстейдж! Иногда это даже получше клипа или концертной записи! Все, встаем: камера, мотор, начали!

Птаха закрепляет свой телефон в штатив и включает камеру. Я отхожу на второй план, а желательно уйти на третий. Склоняю голову, чтобы заслонить лицо волосами. Они у меня слегка вьющиеся, каштановые, отлично способствуют маскировке. К тому же лицо группы – все-таки ее солист. Оля умеет удерживать фокус на своей персоне. У нее шикарная мимика, сильный голос и фигура как раз для рока – точеная, с осиной талией, резковатая, лицо с выделяющимися скулами. А очерченные скулы, считай, чуть ли не обязательный пункт для фронтмена рок-группы.

– Раз, два, три, четыре, – отсчитывает ритм Птаха, а Герц ловит его палочками.

Следующий час в гараже творится беспредел: визг гитар, бой барабанов и космический вокал. Что хочется сказать? Несмотря на наши конфликты и абсолютную непохожесть, музыка объединяет. Мы – один организм, когда играем. Будь то выступление на сцене или репетиция в гараже, неважно, мы в вакууме. У нас здесь свои атмосфера и причуды. И сколько бы мы ни шутили друг над другом, ни смеялись, это любовь. Мы занимаемся любовью, пока звучит музыка. И эту самую любовь дарим людям. Так что все во благо, каждый из нас здесь – деталь единого механизма. Если разбирать на примере манекена, то Оля – голова, а мы с Санчесом – руки. Герц, пожалуй, сердце, которое бьется даже у манекена. По крайней мере, он точно приведет эту мышцу в действие, чтобы вдохнуть жизнь в происходящее.

– Я хочу есть. Давайте пиццу закажем, – предлагает Герц. – Или картошку фри с наггетсами. Или нет. Можно суши. Хотя… чего деньги тратить? Пойдемте к моей мамке, у нее там опять полный дом еды, готовится к Рождеству. Или…

– ГЕРЦ, ЗАКОЛЕБАЛ! – втроем выкрикиваем устоявшееся у нас в группе выражение, посмеиваясь.

– Я за пиццу, мне эта домашняя еда пресытилась уже, – голосует Санька.

– Поддерживаю! – поднимаю руку за пиццу, желательно за пиццу с курицей и ананасами.

– И что с вами делать? Вот откормите себе бока, тогда уйду от вас в сольный проект, – умничает Оля, при этом уже открыв сайт пиццерии в телефоне. Листает большим пальцем, выбирая ингредиенты итальянского лакомства для нашего будущего ужина.

– Лети, Пташка! Уйдешь ты, и запоет Сашка, – наигрывая на одной струне басухи, напевает Санчес.

– С такими рифмами вы долго не протянете! – угорает Олька.

А я вспоминаю про свои рифмованные строчки и тут же открываю заметки. Так и не записал. Едва на экране появляется первое слово, Птаха отвлекает своим внезапным объявлением:

– Внимание, господа! Нам пишут, что мы неплохо лабаем, приглашают выступить в пятничку в клубе. Десятого января.

– Че, работаем, – радуется Герц. – А пока пиццу не принесли, давайте еще раз.

Мы снова играем. В заметках так и зависает всего одно слово от моей песни. Как-то получается, что у меня никогда не хватает времени ее записать. Но я доволен. Жду не дождусь, когда снова выйду на сцену.