Kitobni o'qish: «Вяземская Голгофа»
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
Арсений Тарковский
© Беспалова Т.О., 2016
© ООО «Издательство «Вече», 2017
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017
Сайт издательства www.veche.ru
Пролог
Тимофей не спеша досчитал до пяти. Заложив плавно левый вираж, оглядел результаты трудов «девятки». Изумрудный, испещренный белыми пятнами заснеженных полян массив острова украсился шапками серых грибов.
– Один, два, три, четыре, пять… – внятно произнес Генка. Он тявкал, как собачонка, стараясь голосом превозмочь слитный гул двигателей.
– Грузди, – проговорил Тимофей. – Все мимо цели.
Тимофей глянул на Генку. Тот вертел ушастой кожаной головой. В летных очках и застегнутой наглухо летной куртке он походил на китайского мишку из Московского зоопарка. Только морда у «мишки» бритая до синевы да рот не закрывается, бормочет без умолку. Тимофей умел угадывать по губам неглубокий смысл Генкиных бормотаний. Но сейчас не до того. Небесная черепаха – четырехмоторный ТБ-3 – кружил в небе над Ладогой. Внизу, избиваемые зимними штормами, пестрели бело-зеленым камуфляжем острова Валаамского архипелага. Высотомер показывал шестьсот метров. С такой высоты и сам Валаам, и ближайшие к нему островки были как на ладони. Над островом ползли густые дымы. Синие купола собора выныривали из них, подобно пловцам, силящимся побороть бурную воду. Волны дымов накрывали их, пытаясь лишить дыхания, но купола упрямо боролись, снова и снова вырываясь из небытия, чтобы глотнуть пропахший пожарищем воздух. Сейчас настанет их черед разгрузиться.
Но «семерка» их опередила. Лейтенант Ивашин заходил на бомбометание в своей, тщательно выверенной манере. Шел низко, чтобы ни один «подарок» не упал мимо цели. «Семерка» также несла пяток легких бомб. Ивашин всё ещё имел право промахнуться и это право использовал. Два дымных гриба взметнулись в овражке севернее синих куполов. Одна бомба угодила в воду, взъерошив взрывом и без того неспокойную поверхность залива. Четвертая упала где-то рядом с берегом, проткнув каменное брюхо острова. В воздухе завертелись, рассыпаясь, огромные куски серого гранита. На один лишь миг Тимофею показалось, что пятый «подарок» угодил в цель. Серая шапка разрыва накрыла купола. Тимофею почудилось: вот сейчас они, словно задыхающиеся в дыму великаны, зайдутся в кашле, согнутся в три погибели, рухнут на колени, рассыплются, погибнут. Ан, нет же! Дымы взрывов рассеялись, являя взорам экипажа «восьмерки» синие шапки Свято-Преображенского собора.
– Всё мимо! – услышал Тимофей голос Анатолия. – Вот дьявольщина!
Тимофей заложил левый вираж, опустил книзу руль высоты. Самолет пошел на снижение. Неспокойная, перепаханная бурунами поверхность Ладоги быстро приближалась. Тимофей выровнял самолет. Лесистые склоны Валаама оказались прямо перед ними, внизу. Высотомер показывал сто пятьдесят метров.
– Командир! Рискуем! – рявкнул Генка.
Тимофей огляделся. «Семерка» и «девятка» кружили возле линии горизонта, чуть выше их. Тимофей поднес к губам раструб переговорного устройства.
– Приготовиться!
– Готов, товарищ капитан! – отозвался Геннадий.
Тимофей повел самолет, в точности повторяя траекторию движения «семерки».
– Сильный порыв ветра с северо-запада, – голова Анатолия просунулась между створками двери. – Оттуда идет густая облачность. Сделай поправку на ветер, командир.
– Не советуй мне, – прошептал Тимофей. – Отправляйся на место. Нам пора опорожняться.
Когда Анатолий нажал на рычаг, бомбардировщик дрогнул, будто возжелал взмыть к небесам. Свободный от полуторатонного бремени смертоносных зарядов, он рванулся вперед и вверх. Тимофей слегка увеличил скорость, одновременно готовясь к повороту. Очень уж хотелось оценить результаты. Он помнил, как выглядел монастырь при первом, пробном, заходе. Тогда стрелки только сбрызнули свинцом тусклое золото храмовых крестов. Тимофей видел, как забегали по монастырскому двору перепуганные черноризцы, похожие на раскормленных домашних птиц. Потом «семерка» и «девятка» облегчились, а теперь пришел и их черед. Тимофей почувствовал странную дурноту, снова узрев лишь слегка посеревшие от копоти стены, купола и колокольню центральной усадьбы монастыря.
– Лед в заливе взломали, – проговорил Генка. – Посмотри, командир. Вода чистая, будто оттепель настала…
– Заткнись! – прошипел Тимофей.
– Наверное, вся рыба в округе всплыла, – не унимался Генка. – Как же так? Стоит мать его монашью. Стоит как ни в чем не бывало! Будто мы беспартейные! Будто не учила нас советская власть вражью силу бомбить.
Наградило же командование соратничками! Одни имена чего стоят! Анатолий Афиногенович и Геннадий Вениаминович! Характеры подобны именам, такие же заковыристые, сложные, неудобоваримые. Вон Афиногенович снова просунул личико в дверь, смотрит на товарищей, не налюбуется, шевелит усами, ехидничает.
Тимофей сбросил скорость, снизился до ста метров, ещё раз прошел над крестами, едва не задев стойками шасси золоченые маковки, с удовольствием представляя себе смятение и ужас чернецов. Наверное, валяются в пыли, уткнувшись сизыми носами в половые щели… Наверное, ползают в монастырских погребах, наливнись брагой, полируют рясами плесневелые половицы, наслаждаются ароматами мышиных отходов, уповают на любимого Боженьку. Тимофей кружил над островом, созерцая результаты тяжелых трудов: вывороченные стволы, дымящий, занявшийся еле живым огнем подлесок. При малой скорости на бреющем полете можно рассмотреть всё. Вот плети обнаженных корней торчат, будто простертые в мольбе руки окоченевших мертвецов. Вот наполовину ушедший под воду, развороченный прямым попаданием причал. Вот перевернутые вверх днищами лодки, похожие на трупы огромных рыбин. Вот изрытый воронками высокий берег. Вот дымящиеся руины деревянных домишек. Над вселенским разорением, высоко в сером небе вознеслись яркие, голубые цветки храмовых куполов, торжествуя победу над смертью.
– Не всё впустую… – прокричал Генка, но Тимофей не хотел слушать его.
* * *
Внизу, за голыми кронами яблонь, за высоким забором, там, где крутая тропка стекала по камням к воде залива, тихо тарахтел мотор ботика. Братия грузилась на судно в страшной спешке. Накануне, поздним вечером, на центральную усадьбу монастыря прибыли насельники дальних скитов.
– Не убоишься демонских прикосновений?
Фадей осторожно перемешивал толстой щепкой вар в чугунном котелке.
– Что молчишь? – настаивал отец Гордий.
– Видишь, отче, яблонька от бомбежки пострадала. Ветки обломаны, но то небольшая беда. А вот кора посечена осколками – это плохо. Буду её врачевать и надеяться, что по весне расцветет.
– Антихристы жизни могут лишить. Или хуже того – повелят от веры отречься. Слышал я, в России наших братьев лишают всех прав, если те от веры не отрекаются.
– Со смирением всё приму, брат. Если из сада прогонят, в лесу стану жить, подобно старцу Серафиму. Этого-то права, чай, не отнимут.
Фадей не стал смотреть вслед Гордию, не подошел к ограде сада. Не хотелось ему видеть, как братия бежит из монастырской бухты. Закончив работу в саду, он полез наверх, туда, где на фоне светлой голубизны ярко горели синие купола. Он пересек монастырский двор. Толстые подошвы сапог ступали по битому стеклу, и Фадею казалось, что земля стонет у него под ногами слишком шумно, слишком громко. У ворот храма его окликнула Сохви.
– Куда? – по своему обыкновению, коротко спросила она.
– Помолиться. Может быть, в последний раз. Говорят, будто большевики не разрешают молиться в Божьих храмах. Устраивают в них казенные учреждения, склады, ещё Бог знает что.
– Самолеты, – насупилась Сохви. – Там!
Она махнула рукой в сторону Скитского острова.
– Что же это? Опять налет?
К счастью, вероломную слабость в ногах удалось быстро преодолеть. Он поплелся обратно через Святые врата, в обход келейных корпусов на старое братское кладбище. Сохви неотлучно следовала за ним, шла след в след, прошла за кладбищенскую ограду и потом стояла рядом и смотрела.
Вдали, над верхушками леса, в том месте, где на Скитском острове располагался скит всех святых и часовня крестных страданий, медленно, на низкой высоте кружили три больших самолета. Вокруг них рвались зенитные снаряды, наполняя пустые небеса белыми округлыми облачками. Слышался отдаленный тихий стрекот. Финские зенитчики вели огонь из множества орудий, но всё безрезультатно. Самолеты кружили и кружили, будто заговоренные. Фадей успокоился, заметив на горизонте тёмно-серые высокие облака. Ладога нагоняла на Валаамский архипелаг непогоду, а это значит, что Спасо-Преображенский собор сегодня бомбить не будут. На Скитском же острове не осталось никого, кроме солдат зенитного дивизиона.
– Бог нас покинул? – спросила Сохви после долгого молчания.
Фадей обернулся. Эх, и надоела же ему эта баба! Как смертная тоска неотвязная, всюду следует за ним. Безмужняя, бездетная, плоская, похоже, она вообразила, что он, старец Фадей, её родной ребенок.
– Который тебе год, Сохви?
– Не помню. Но много больше, чем тебе, старик, – длинная фраза, состоящая аж из восьми слов, стоила Сохви немалых трудов. На лбу финки выступили крупные капли испарины.
– Ты останешься со мной, финка? – тихо спросил Фадей.
– Да, – был ответ.
Часть первая. Фокстрот у подножия Голгофы
– Тимофей, Анатолий и Геннадий – восьмой экипаж в эскадрилье. Если восьмерку положить на бок – получится знак бесконечности. Мы будем жить вечно! – смеялся Наметов. – Жми на газ, командир!
– Нет, наш «Ледокол» летает быстрее! – бурчал Анатолий на переднем пассажирском сиденье. – А это какая-то колымага. Трясет.
– Взлетаем! – завопил Тимофей, вдавливая в пол педаль газа.
Сзади верещала чернявая девчушка – младшая сестра Геннадия Вениаминовича. Анатолий Афиногенович как человек женатый и скромный, опасался прикоснуться к хохотушке даже взглядом.
– В экую дыру нас занесло! – бурчал штурман.
– Это не дыра! Это поселок Шелепиха.
Белый кабриолет ГАЗ-69 лавировал между кучами мусора. Автомобиль запросто преодолевал глубокие ямы и карабкался на кучи щебня, выбрасывая из-под задних колес фонтаны мелких камешков. Тимофей не ограничивал свой водительский темперамент ни границами проезжей части, ни рамками правил дорожного движения. Неистовые вопли клаксона разгоняли зазевавшихся пешеходов. По счастью, дождя давно не было. Ни единая крошка московской глины не попала в пахнущий кожей салон. Выбравшись из замусоренных переулков Шелепихи, они выехали на широкую улицу. Вдали виднелись желтые буркалы уличных фонарей и звездная россыпь освещенных окон в многоэтажных домах. Двигатель ГАЗа ревел, подобно авиационным турбинам.
Совершая головокружительный слалом по улицам, Тимофей вовсе не смотрел по сторонам. Несся, кое-как ориентируясь по фонарям. Сумрачные мостовые бросались под колеса ГАЗ-69, подобно самоубийцам. Небо над ночной Москвой было светлым и туманным, будто на улице ранний вечер, а не глубокая ночь. Генка глазел по сторонам. Огни витрин, звуки диксилендов, разноцветные платья девушек, благоухающий товар цветочниц, взгляды вслед несущемуся автомобилю только восхищенные или почтительные – таков был их первый после окончания финской кампании отпуск. Обрывки впечатлений, ароматы иной, столичной, жизни, праздничный подъем, бесконечное балансирование на грани полного восторга, обманчивое ощущение свободы в самом начале прыжка в бездну – Генка уже начал уставать от всего этого. Ночами ему всё чаще снился густой лес, сплошной стеной обступающий летное поле, гулкая тишина ангара, пение сверчков и полет. Настоящий полет, когда расчерченная на квадраты полей земля плывет под крыльями штурмовика, когда ленты рек обвивают кудрявые головы низких холмов, когда пахнет моторным выхлопом и пороховой гарью. Там, в другой жизни, ночь отличается ото дня так же, как недолговечное похмелье беспечности отличается от строгих установлений воинского братства.
Похоже, их командир имел определенную цель. Левый поворот, правый, визг тормозов, чья-то отчаянная брань. Белоснежный корпус авто бесплотным духом мечется по засыпающим улицам. Нет, с «Ледоколом» Тимофей обращается куда как аккуратней. ГАЗ-69 в его руках казался невесомой щепкой. Генке тоже приходилось водить этот автомобиль. Руль тяжелый, сцепление тугое. Пока приноровишься! Но капитан Ильин – есть капитан Ильин, справляется там, где пасуют силачи. А сам-то роста не богатырского, едва достает Генке до плеча. Вера Кириленко говорит, что сила духа в нем огромна. Дури тоже хватает. Генка залюбовался глянцем Москвы-реки, когда они пересекали мост и едва не вывалился наружу, когда лихой пилот вел газик по извилистым и узким дорожкам вдоль гранитного парапета. Кажется, они сшибли какие-то ограждения. Генка то и дело прикладывался к горлышку бутылки. Голову его кружили коньяк и скорость. Клавдия дремала. Впереди, между густыми кронами, светлячками порхали огоньки. Если это ЦПКиО, то справа, над рекой, нависает темная куща Нескучного сада.
Тимофей резко вывернул руль вправо, притормозил почти до полной остановки. Перегазовка, первая передача. Что ты творишь, командир? Прямо перед ними убегала вверх, пропадала в парковом сумраке бесконечная лестница. Генке стоило немалых трудов сосредоточиться. Надо же пересчитать марши. Один, два, три… А ГАЗ-69 тем временем начал преодолевать крутой подъем. Генке пришлось лечь на колени Клавдии, чтобы та не вывалилась назад. Девчонка крепко спала. Вот она, чудодейственная сила хорошего армянского коньяка! В ногах, между рядами сидений, ещё катается-болтается, ждет своего часа полупорожняя бутылка. Автомобиль, грозно рыча мотором, преодолел первый лестничный марш, затем второй. На третьей площадке Тимофею вздумалось остановиться. Он зачем-то даже выключил передачу. Собрался в кустики по малой нужде? Ещё полчаса такой гонки – и им всем потребуется нужник.
– Разобьемся, командир! – взмолился Анатолий Афиногенович.
– Продолжаем набор высоты! – взревел Тимофей.
Когда грозно рыкающий мотором ГАЗ-69 вылез на верхнюю площадку лестницы, Тимофей вдавил педаль газа в пол. Автомобиль, набирая скорость, помчался по аллеям Нескучного сада. Редкие фонари отбрасывали светлые круги на щербатый асфальт, орошали холодной позолотой юную зелень. Тимофей время от времени нажимал на клаксон. Гуляющие по парку парочки с воплями отскакивали из-под колес.
– Тормози!!! – завопил Анатолий.
Услышав его мольбу, из темных кустов наперерез газику метнулась тень. Тимофей ударил по тормозам. Кто-то отчаянно и протяжно свистнул.
Генка успел схватить Клавдию в охапку, прежде чем они оба ударились лбами о спинки переднего сиденья. Сестренка так и не проснулась, зато Генка сильно ударился лбом. ГАЗ-69 стоял неподвижно, подобно монументу. От покрышек поднимался вонючий дымок. Пахло горелой резиной. На заднем сиденье Генка ерзал, стараясь приподняться, чтобы увидеть своё лицо в зеркале заднего вида. Нет ли синяка? Разглядел – расстроился. Заметный кровоподтек багровел посредине лба.
– Прошу предъявить документы! – Генка обернулся на окрик.
Рядом с водительской дверью белело щуплое, вертухаистое подобие офицера. Нечто бесформенно-округлое с выправкой приказчика из зеленной лавки. Существо, кое-как перетянутое портупеей, носило лейтенантские лычки. Говорило оно вполне человеческим голосом и так гнусаво требовало внимания к себе, что Генка заскучал. Претензии, угрозы арестом и штрафом, всякая прочая дребедень. Какая досада! Разве ж этот человек не понимает – у них отпуск! Они живы. Живы! Тимофей борзо препирался с ним. Анатолий благоразумно молчал. Клавдия спала. Генка ещё раз, украдкой, приложился к коньяку. Освежившись, он в конце концов уразумел: у них хотят проверить документы. Генка стал прислушиваться к разговору.
– Как звать-то тебя, служака? – Тимофей счел возможным переменить тон.
– Викентий…
– Ах Викентий! – захохотал Тимофей. – А у нас есть свой лейтенант. Да-с, свой! Только он сейчас в штатском! Эх, Генка!
– Я, товарищ капитан!
– Спроси у постового: кто он такой?
– Послушай, Тимка. Лейтенант при исполнении. Не надо! – зашептал Анатолий Афиногенович.
– Лейтенант Викентий Стороженко! – рявкнул вертухай. – Предъявите документы.
Документы предъявили. Пока Викентий Стороженко светил фонариком в их удостоверения, Генка успел спрятать недопитый коньяк под сиденье.
– Откуда тут у вас девица? Почему она не подает голоса? – рявкнул Викентий.
– Это моя сестра, Клавдия Вениаминовна Наметова. – Генка приложил ладонь к шелку сорочки.
– Пройдемте в отделение! – лейтенант положил ладонь на кобуру.
– Экий ты серьезный, товарищ лейтенант!
– Да. Я – товарищ! А вы есть буржуйский элемент.
– Мы? – налитые нехорошей краснотой глаза капитана, казалось, сейчас выскочат из орбит. Хоть ладонь подставляй и лови.
Человек в штатском на переднем пассажирском сиденье, хоть и был навеселе, показался Викентию вполне безобидным. Одет без шика, в обычную бумажную толстовку и жеваные брюки, при знатных буденновских усах. На голове – кепчонка, обут в мягкие парусиновые штиблеты. Сразу видно – солидный человек, без лишних причуд. Другие же два – сущие модники. Вырядились! Один в шелка и дорогое сукно, другой – того хуже – в парадный китель и при орденах. Летчик-герой! Всех кошек в Нескучном саду передавил! Девица, что при них оказалась, ни жива ни мертва и слишком уж молода. Совсем девчонка. Надо летчику-капитану пролетарскую справедливость показать. Надо!
Проверив документы, Викентий веско произнес:
– Девушка и вы, Анатолий Афиногенович, можете быть свободны. Остальных задерживаем до выяснения. Включая автомобиль.
* * *
Пришлось вызвать усиленный наряд и кое на кого надеть наручники. Капитан рычал, буравил милиционеров глазами. Викентий ждал драки и не дождался. А жаль. Так хотелось насовать капитану! Но шелковый модник оказался чрезвычайно речист. Сумел уговорить всех. Мятый в кепке и пьяная девица убрались в темноту Нескучного сада. Шелкового и капитана погрузили в милицейский фургон и доставили в отделение. Всю дорогу задержанные вели себя смирно. В отделение вошли без скандала. Можно было бы всё равно насовать. Но как быть с орденами? «Боевое Красное Знамя», «За отвагу» – это вам не броши с жемчугами. Надо уважать. Мало ли что! Да и шелковый – тоже ведь летчик, хоть наградами и не хвастался, но по виду ясно – имеет их.
Летчиков оформили быстро. Они и не возражали. Викентий, во всех прочих смыслах звезд с неба не хватавший, по части шепотков и подпольных реплик был большим мастаком. Всё умел услышать, всё ухитрялся понять. Капитан тихим голосом грозился разметать отделение в щепы. Товарищ же его, напротив, невзирая на явное и сильное опъянение, оставался законопослушным. Если б драться надумали, тогда уж Викентий оказался бы в своем праве и насовал бы обоим. А так, молчком обоих определили в кутузку и оставили в покое до полного оформления. Перед этим с капитана сняли наручники, а зря. Уж и бился он о стены, и сотрясал ручонками решетку. Мелко изваянный, но злой человек и очень неспокойный. Дородство придает мужчине рассудительность и основательность в поступках. А когда мужик телесным размером не удался, то всегда вреден, кусач и неуемен, будто клоп. Это Викентий знал по себе. И сам ростом не удался, но следил за питанием для устранения щуплости. В кутузке шелковый модник снова принялся уговаривать своего командира и уговорил. Тот перестал буянить. Тогда шелковый попытался договориться с Викентием на предмет скорейшего и безпротокольного их освобождения, подмигивал бесстыжими глазами – то левым, то правым, двигал носом, сморкался, ерзал, выдыхал в лицо дорогим коньяком. Тем самым коньяком, остатки которого были обнаружены при досмотре автомобиля. Капитан тем временем лег на скамью, отворотил наглую рожу к стене и, казалось, уснул.
* * *
Генерал-баба явилась перед утром, когда морока с протоколом была уже почти завершена. Запах духов мгновенно заполонил дежурную часть. Вот и дождались!
– Верочка-Верочек! – капитан подскочил со скамейки – хорошая чуйка, не хуже, чем у Викентия. Вот шнырок!
– Вера Петровна Кириленко, – веско произнесла генерал-баба.
Потом последовало воинское звание, номер военной части и стук каблуков. Викентий проявил партийную выдержку и препятствовать свиданию влюбленных не стал. Да какое там свидание? Сошлись возле решетки, отделяющей помещение для задержанных от дежурки, за ручки взялись. Пионер и его пионерка – смотреть противно. Разве так за баб берутся? Но Викентий от советов воздержался, потому что при исполнении. Да к тому же генерал-баба почти сразу отстранилась, сморщила нос.
– Фу! Перегаром разит!
– Извини, но коньяк на Шелепихе весь выпили. Пришлось водкой…
– Зачем ты пил?
– Горевал.
– О чем тебе горевать?
– Ты решила снова стать верной женой. Досада! Ты решила, а Костьке твоему все равно, верна ты ему или нет!
Шнырок ерепенился, а генерал-баба всё по сторонам посматривала, остерегалась. А дружок её знай себе поносил всё и вся. Впрочем, в политическом смысле оставался чист. Власть языком не поганил. Поносил только её мужа и горько сетовал на собственную бессемейность. Бесенок! Крутился, скакал, колотился телом о решетку. Смотреть забавно, но слишком уж шумно.
– Ты считаешь мою любовь слабостью! – вопил шнырок, а сам ручонками решетку тискал, вселяя в сердце Викентия тревогу.
Ведь откроет, тварь пронырливая. Коль захочет, так непременно. Викентий привстал, прежде чем к женщине снова обратиться, прикрыл плешь милицейской фуражкой.
– Вы, товарищ парторг…
– Подполковник, – милостиво поправила она.
– Так точно! Не желаете ли пройти непосредственно в КПЗ? Там удобней будет разговаривать.
– Да, пожалуй, – мгновенно согласилась генерал-баба. – А вы, товарищ лейтенант, пока ищите основания для освобождения товарищей.
И для вящей убедительности ткнула пальчиком в грудь шнырка, в то место, где блистали воинские награды. И за решетку вошла важно, будто в президиум поднялась. Любо-дорого посмотреть! Бывают же на свете по-настоящему красивые женщины! Волосы – будто перья Жар-птицы. А глаза! Викентий побаивался пялиться на грудь летчицы в открытую, но, не в силах побороть соблазн, посматривал тайком. А летчик-лейтенант, тот, что речистый и в шелках, хоть и пьяный вдрабадан, не сводил с него глаз, лыбился, будто познал заветное. Чего смешного-то нашел? Сам – обломанная оглобля, недолговечный мотылек, а туда же: в открытую насмехается над блюстителем законности! А летчица мало того, что хороша, но и вообще умная баба. Понимала, куда идет. Знатное тело не шелками-бархатами прикрыла, а подполковничьей формой. Ордена и петлицы – всё напоказ. Да что и говорить, форма сидела на ней лучше, чем на иной кинодиве вечерний туалет. Но под полковничьей формой – просто баба. И этот неуемный шнырок – летчик-капитан, всей компании отважный командир – явно обладал ею, самым конкретным образом обладал. И телом владел и душой. Впрочем, он-то как раз считает, что души у человека нет. Есть что-то там в голове, как бишь его? Ум! Мозг! Да у шнырка и умишка-то не слишком многовато. Да и тот отчасти уж пропит. В такое-то трудное время, когда социалистическое отечество вооружается, готовится к сражениям и победам, он давит автомобилями котов и доводит до обморока юных девиц!
Наконец летчице удалось ухватить нарушителя порядка за запястье. Тот покочевряжился да и замер. Глазами вертит, отдувается. Что делать, если он прямо здесь, в комнате для задержанных, набросится на неё? Можно ли это допустить? Эх, она уж его обнимает! Нет, пожалуй и не набросится. Не сейчас. Обмяк, расслабился. О чем она ему толкует?
* * *
Когда Вера Кириленко возникла в дверях отделения милиции, вертухай подскочил, принялся шарить по столу руками, нашел фуражку, напялил на голову задом наперед. Потом долго стоял с отваленной до ременной звезды нижней челюстью, вытаращив глаза, моргнуть боялся. Наверное, такое же выражение лица было у Красной Шапочки, когда та встретила в лесу зубастого. А Вера знай себе перечисляла свои и Тимофеевы подвиги. Генку, разумеется, тоже не забыла. Всё упомянула: и Испанию, и бои на северных берегах Ладоги, и рейды над озером Хасан. Не забыла и о совместных стажировках с люфтваффе. А как же! Такие асы, как она и Тимофей, могут пилотировать любые машины.
– Любые! – ещё раз подчеркнула Вера. – От легких истребителей до новейшего штурмовика ТБ-6. А вы, товарищ лейтенант, наказываете героя войн за слишком быструю езду на каком-то там газике!
– Надо выяснить, – упирался вертухай, – чей газик. Документов на машину нет!
Вера достала из планшета нужную бумагу, подала вертухаю – так старорежимная барынька подала бы на чай половому. Вертухай сунул нос в бумагу, загудел, превозмогая боязливость:
– Тут написано…
– Там написано, что автомобиль ГАЗ-69 принадлежит полковнику Константину Всеволодовичу Кириленко. Автомобиль подарен полковнику Кириленко самим…
– Вижу! – вякнул вертухай.
– … Климентом Аркадьевичем Ворошиловым по результатам успешных испытаний нового штурмовика ТБ-6. Думаю, излишне пояснять, что Константин Всеволодович Кириленко – мой муж, – невозмутимо закончила Вера.
Вместо ответа вертухай отпер дверь, пропустил Веру в помещение для задержанных, а сам вернулся к столу и принялся что-то рьяно писать. Генка почел за благо вздремнуть, улегся на жесткую скамью, накрыл лицо шляпой, стараясь не прислушиваться к любовному бормотанию.
* * *
Генка посматривал на любовников, поначалу пряча взгляд, но скоро перестал стесняться. К чему церемонии? Вера третий год не живет с мужем, связи с Тимофеем не скрывает, но удерживает его на расстоянии. Что-то между ними произошло! Между Верой и Костей Кириленко, её мужем. Кто может понять женщину, да ещё такую красивую, как Вера? Полковник Константин Кириленко – мировой мужик, летчик-ас. Чего же этой бабе недостает? Да и сын у них. Правда, совсем большой уже, но всё-таки. Вера то ли мстит Косте за женскую обиду, то ли и вправду влюблена в Тимофея. А может, и то и другое разом. Кто поймет женское сердце?
А Веру можно, конечно, назвать и капризной, и взбалмошной, если бы не её геройство, не отчаянная, на грани безумия, отвага. Начальство на похождения летчиков-асов смотрит сквозь пальцы, а ему-то, Генке, что? Пусть любятся, пока живы. Да, они пока ещё живы!
Сейчас Вера позволяет Тимофею многое. Видимо, хочет успокоить, а у самой глаза шальные! Знакомое, хмельное выражение, как перед опасной штурмовкой. Азарт! Генка выдохнул, стал прислушиваться к шепотку влюбленных.
– Ты всё ещё хочешь меня, – смеялся Тимофей.
– Нет!
– Ты лукавишь! Бесовское лукавство! Я сделал это из-за тебя. Не могу видеть Константина. Просто не могу. Меня бесит!..
– Прекрати!
Вера вскочила. Лейтенантишко тоже поднялся с места. Схватил со стола фуражку.
– Товарищ Кириленко… – мямлил он. – Товарищ подполковник…
– Дайте мне ещё минутку, – взмолилась Вера. – Я его уговорю. Товарищ лейтенант!..
– У вас пять минут, товарищ подполковник. Я извиняюсь… Но тут, в дежурной части, я главный! – Вертухай елозил по груди Веры глазами, но долг соблюдал, скрывал отношение. – Надо подписать протокол и уплатить штраф.
Вертухая явно смущало количество правительственных наград на кителе Веры. Он наведался в соседний кабинет, позвонил кому-то по телефону, получил, видать, ценные указания и припрятал вертухайскую спесь в карман галифе.
– Побойся Бога! – Вера продолжала уговаривать Тимофея. – К чему все эти безумства? К чему твоя дьявольская ревность?
– Ты всё ещё любишь Костю?
– Он мой муж. И тебе надо жениться.
– Мне? На ком?
– Да хоть на той девчонке, подружке Клавдии. Как её зовут, Гена?
Вера лишь встретилась с Генкой глазами. Да, Тимофея можно понять. И Костю – тоже.
– Ксюша, – отозвался Наметов.
Тимофей вздохнул. Бедолага! Всё позабыл. Даже его, Генки, родную сестру, которую только что на газике катал. Где ж ему упомнить Клавкиных подружек? Москва битком набита девчонками, барышнями и дамами.
– Да, Ксения, – подтвердила Вера. – Она всё вертелась возле тебя. Помнишь?
– Нет…
– Как же так? И двух недель не прошло! Эх, загулялись вы, ребята! Пора и честь знать. Товарищ лейтенант!..
– Погоди!
Вот Вера уж и целует капитана! Да кто ж из них лукавит? Оба! А Тимка-то уставился на неё и напрочь позабыл и про летный праздник, и про влюбленную девчонку, что на шею ему венок надела. А ведь до знакомства с Верой знатнейшим из бабников был!
– Там было полно девчонок – платьица-косички, – растерянно бормотал Тимофей. – Разве всех упомнишь? Впрочем, была одна. Светло-русая, с лентами. В синем платье или в желтом.
– По песочному полю незабудки, – напомнила Вера. – Студентка Института философии, литературы и истории имени Чернышевского. Филолог. Она плела венки из первоцветов и дарила их всем. А тебе надела на голову. Потом целовала. Помнишь?
– Нет…
– Товарищ лейтенант! Товарищам летчикам пора отправляться в полк! Отпирайте ваши замки!
– Нехорошо лгать, Вера, – подал голос Наметов. – У нас ещё две недели. Целых две недели счастья!
* * *
Ксения вошла в подъезд. В нос ударил запах мышиного помета и мочи. Нет, если уж жить на Нагорном поселке, то лучше в частном доме с полисадником и огородом. Пусть отхожее место во дворе. Зато в ванной комнате есть дровяной бойлер и не надо греть воду для мытья в кастрюлях и баках. Не надо возиться с корытом. Дровяной бойлер намного удобней. А пилить и колоть дрова она привыкла. К тому же в частном доме соседи не так докучают своим любопытством. Совсем другое дело – в многоквартирном. Стоило только Ксении открыть дверь парадного, тут же Зухра Миниракиповна высунула нос в щель между дверью и косяком. Квартира Ризаевых никогда не запиралась, а косоглазая Зухра день и ночь дежурила возле двери, чтобы знать, кто заходит в их подъезд. Больной дочери старого дворника Миниракипа Резаева не повезло – все три окна их квартиры выходили на задворки дома. Ну что же, стой, любопытная «варвара», рассматривай в узкую щелку платье, туфли и сумочку Ксении.
С верхней лестничной площадки послышались голоса. Кто-то смеялся, кто-то ворчал. Скрип дверных петель, шелест шагов – и всё затихло. Значит, гости ещё не собрались и Ксения не шибко опоздала. Она заспешила вверх по лестнице. Дверь в отдельную трехкомнатную квартиру Наметовых была чуть прикрыта. Из прихожей слышались голоса и веселая возня. Ксения приостановилась. Неловко стала входить вместе со всеми, толкаться в прихожей, соприкасаясь телами с малознакомыми людьми, мешая хозяевам исполнять их обязанности. В неширокую щель из приоткрытой двери падал луч света, то и дело пересекаемый быстрыми тенями. Ксения ждала. Но вот всё затихло, свет погас. Ксения скользнула в сумрачную прихожую, плотно прикрыв за собой дверь. Снимать туфли или не снимать? В огромной квартире Наметовых всегда царил идеальный порядок. Мамаша Наметова всегда строго отчитывала Ксению, если та забывала снять в прихожей обувь и заходила на кухню в уличных туфлях. Но сейчас на полу под рогатой вешалкой было совсем пусто. Наверное, гости, проходя в столовую, не разувались. Но Ксения не нарушит заведенного в доме порядка. Она тут своя и потому…
– Я выбрала вас, – повторила Ксения.
Упрямая! Эх, если б вместо эмок возле подъезда «Праги» сейчас стоял Ил-2 – новенький штурмовик! Эх, разбежался он бы сейчас по колдобинам Арбата, взмыл бы над кремлевскими звездами! А потом – хоть «на губу», хоть в не столь отдаленные места, только бы подальше от этой доброй души. Хоть бы заплакала! Хоть бы закричала, ударила б его, что ли!
– Я не виноват. Так получилось. Хочешь ещё шипучки?
Она отрицательно помотала головой. Зачем-то спросила виновато:
– Вы проводите меня? В последний раз.
– Куда? – растерялся Тимофей.
– В последний раз, до Нагорного поселка.
– Я занят сейчас…
Тимофей уже увидел Веру. На ней были не обычные китель и узкая юбка. Она надела синее с белым воротником платье, высокая прическа, прямая осанка – цивильный наряд шел ей ничуть не меньше, чем офицерская форма. Она несла себя между столиками. Анатолий Афиногенович, его незаметная жена, Генка Наметов, метрдотель на присогнутых, длинных, как у кулика, ногах сопровождал компанию к столику Тимофея. Генка и Анатолий вертели головами. Конечно, его, Тимофея, ищут! Вера смотрела прямо перед собой с легкой улыбкой, прислушиваясь к заискивающим речам метрдотеля, и не было в плотно заполненном публикой зале «Праги» мужчины, который не засмотрелся бы на неё. Тимофей вскочил.
– Извини, – торопливо проговорил он. – Я знакомых увидел. Летчики из нашего полка. Мне надо переговорить с ней, с ними о… Ну, всякие служебные дела…
Вера встретила его холодновато, но пожатие её оказалось сердечным, щека шелкова, а волосы пахли новомодными духами. Голова Тимофея пошла кругом. Скуки как не бывало. Вернувшись к столику, он и не заметил, что Ксения исчезла.
Генка и Анатолий смеялись, игристое вино выплескивалось из узкого горлышка пенным потоком. Вера морщила тонкий нос с притворной брезгливостью.
– Я видела подругу Клавы, – проговорила она. – Девочка сама не своя. Что ты сделал с ней?
* * *
Последний раз их взгляды столкнулись у входа в ресторан, когда Тимофей уже запрыгнул на переднье сиденье кабриолета. Он завел мотор, включил передачу.
– Погоди! – горячая ладонь Веры коснулась его руки. – Анатолий ещё не приземлился.
Ярко освещенная площадка перед входом в «Прагу» пестрела вычурными нарядами. Веселые люди входили и выходили через вращающиеся стеклянные двери. На мостовой газовали авто. Звуки джаз-банда аккомпанировали смеху беспечных посетителей этого шикарного места. Ксения стояла неподалеку от входа в ресторан, с застенчивым любопытством рассматривая их компанию. Тимофей нечаянно наткнулся на её взгляд и отвел глаза. Анатолия Афиногеновича всё не было. Минуты тянулись мучительно долго. Тимофей знал – девушка смотрит на него. Наконец рессоры кабриолета просели под тучным телом штурмана.
– Теперь можно ехать! – скомандовала Вера. – Ну что же ты, Ильин? Жми на газ!
Тимофей снова глянул на Ксению. Всё верно. Смотрит. Что это – жалость? Внезапно возникшая никчемная привязанность?
– Мы часто попадаем в плен своих чувств, иллюзий, заблуждений, – внезапно произнесла Вера. – Порой всю жизнь проводим в плену. Скоро начнется война. Она всё расставит по местам. Разрушит иллюзии, уничтожит ненужные привязанности.
– Ну да, – отозвался Тимофей, заводя мотор. – Лучше смерть, чем жизнь в плену.
– Я бы не сдался в плен. – Анатолий, как обычно, принял точку зрения своего командира. – Покончил бы с собой. Застрелился бы.
– А я бы бежал, – вставил своё Генка. – Из плена можно бежать, если задаться такой целью.
– В любом случае убивать себя не стоит, – проговорила Вера. – А девушку надо подвезти.
– Какую девушку? – Тимофей положил руку ей на колено.
– Твою. – Вера улыбалась, но глаза её сочились гневом.
– Действительно! Что же, мы так и оставим Ксению? – спохватился Генка. – Эх, ребята, придется потесниться.
Он выскочил из кабриолета и, не слушая возражений, усадил сестрину подругу между собой и женой Анатолия.
* * *
Тимофей вел кабриолет осторожно. Тихо, стараясь не горячиться, обсуждал с Генкой судьбу белого кабриолета. Анатолия с супругой высадили в Замосворечье. Там в домике с мезонином, в небольшой квартирке на первом этаже, жила родная тетка Анатолия Афиногеновича. Там уже которую неделю квартировали, бузили, порушив старушечий покой, однополчане капитана Ильина. Вера дремала на переднем сиденье. Ксения рассматривала совсем светлую в начале лета московскую ночь. Генка трещал без умолку. Их путь лежал по Загородному шоссе в Нагорный поселок. Тимофей, в полуха прислушиваясь к речам Наметова, размышлял о главном. Под каким предлогом задержаться в наметовской квартире? Так хотелось провести эту ночку вместе с Верой! Но ведь там и Клава, и Генкины родители, и он сам, неотвязный.
Когда в небесах над дорогой воздвиглась освещенная огнями труба кирпичного завода, Ксения оживилась:
– Меня скоро нужно будет высадить, – пролепетала она.
– Не дури! – возразил Генка. – Тимка, надо пересечь железную дорогу. Там есть мостик.
– Я знаю, – отозвался Ильин.
– Мы довезем тебя до дома, милая, – заверил Генка Ксению.
Тимофей глянул на Веру. Дремлет. Где же дом девчонки? Как-то он сумел опознать домик Сидоровых: по крашеному ли голубой краской штакетнику, по огромному ли кусту жасмина, благоухающему возле калитки. Тимофей остановил автомобиль точно возле почтового ящика. Ксения выскочила наружу.
– Вот спасибо! – она устало улыбнулась. – Спокойной ночи.
– Проводи девушку до двери, изверг, – прошипел Генка в ухо Тимофею.
Пришлось повиноваться. Он зашли во двор. Ветви отцветающей сирени скрыли их от нескромных взглядов. Ксения завернула за угол дома, остановилась возле обитой дерматином двери, ведущей в сени.
– Последний поцелуй? – улыбнулся Тимофей.
– Последний? – эхом отозвалась она.
Смутные, неясные, болезненные воспоминания навалились на Тимофея. Зачем он приходил в этот дом? Натворил дурного? Набедокурил нечаянно? Надо же теперь как-то по-хорошему расстаться. Надо оставить девушку без обиды в сердце. Он прижал Ксению к себе. Стало ещё хуже. Тимофея смутило её страстное желание раствориться в его объятиях, слиться. Нет уж! Так совсем нечестно. Он хотел отстраниться, но она не отпускала его. Так они стояли, подперев телами дверь, ведущую в сени. Стояли минуту, другую до тех пор, пока дверь с силой не распахнулась. Ксения отпрянула, потирая ушибленное плечо. Тимофей, повинуясь непререкаемому инстинкту, ударил ладонью по полотну двери. Та прикрылась, но лишь на миг.
– Не надо! – взмолилась Ксения. – Я прошу вас, не надо больше!
Тимофей отступил, а из-за двери вышел старик. Он тяжело ступал, опухшие ноги едва держали его. Тело старика подпирала сучковатая клюка. Из-под бабьего платка, прикрывавшего его голову, выбивались седые пряди. Дед пах дешевой махрой и ещё чем-то сладким, неведомым. Тимофей потянул носом.
– Конфетами эдакое рыло кормите? Ирисками?
– Здравствуй, гордый человек. – Старик, кряхтя, поклонился.
Из-за ветвей сирени вякнул клаксоном кабриолет.
– Ещё минута! – крикнул Тимофей в темноту. – Мне тут надо… проститься.
И, посмотрев на деда, добавил:
– Уйди, а? Я с девушкой только прощусь.
– Прежде чем трогать её, скажи, кто ты и откуда. Чей?
– Ничей! – Тимофей сплюнул. – Ты уж прости меня, старик. Девушка ждет. Мне надо закончить тут…
Дед ухмыльнулся.
– Нет, ты мне скажешь, кто ты и откуда! – прошамкал беззубый рот. Нет, не ел старый хрыч ирисок. Нечем ему.
– Это Тимофей Ильин, дяденька, – пролепетала Ксения. – Он летчик, орденоносец, герой.
– Антихрист он, – прошамкал дед. – Мерзкий, злой антихрист. И ты опоганилась им, детка. Теперь его грязь и на тебе тоже.
– Слушай, – всполошился Тимофей. – Не тебе ли, лишенец, я пару недель назад в морду сунул?
– Мне. Большая честь!
– Ну так получи ещё!
Тимофей для острастки ударил ногой по клюке. Та с деревянным стуком ударилась о стену дома и упала на землю. Тело деда скрючилось, он хватал рукой воздух в тщетных поисках опоры. Старик опускался на колени медленно, с тихим жалобным стоном. Тимофей почувствовал, как тонкие пальчики Ксении вцепились в его плечо.
– Прошу, не надо! – молила она. – Дяденька стар. Ноги его совсем не держат. Он не хотел вам грубить.
– Я-то как раз хотел грубить. – Старик стоял на коленях, опираясь одной трясущейся рукой в землю, другой отирая испарину со лба. – Я стар и не могу защитить тебя, Ксеня. И никто не может. От антихриста защитит лишь молитва…
– Замолчи, дядя!
– Он обесчестил тебя у меня на глазах, а я промолчал, струсил, многогрешный. Увы мне! А ты его оставь, Ксеня, не то он причинит тебе зло ещё большее!
– За что ты поносишь меня, старик? – в глазах у Тимофея потемнело. Выпитый коньяк, бессонная ночь, ревность, навязчивая девчонка – нет, надо срочно покончить со всем этим! Он слышал, как где-то очень далеко крякает клаксон кабриолета. На один лишь миг Тимофею почудилось, будто кто-то толкнул его под руку.
– Антихрист! – прохрипел старик, и тогда Тимофей ударил его.
Хотел просто пнуть в бок ногой, но зачем-то занес кулак и ударил по голове. Старик рухнул набок. Девчонка отчаянно верещала, наскакивала на него, хватала горячими ручонками. Потом она куда-то делась, даже вопить перестала. А Тимофею чудилось, что какая-то неизвестная ему доселе, но непререкаемая сила овладела его телом. Его кулаки, плечи, ноги соударялись с разными предметами: твердыми и мягкими, устойчивыми и подвижными, мертвыми и одушевленными. Его сила не имела границ, не подчинялась разуму. Да о чем раздумывать, когда он, герой и орденоносец, коммунист, подвергается нападкам какой-то нищей швали, лишенцев, мелких людишек, жизни которых цена – одна копейка, и то с переплатой? Тимофей не мог остановиться, пока кто-то не ударил его по спине. Удар оказался чрезвычайно болезненным. Стало так темно, будто на голову ему надели пустое ведро и со всех силы ударили по нему ещё раз. Тогда Ксения закричала снова. Её голосу вторили странные причитания, голос навзрыд произносил смутно знакомые, но давно позабытые слова. Когда Тимофей нашел в себе силы, чтобы разомкнуть веки, первой, кого он увидел, оказалась Вера. Летчица сидела на нижней из трех ветхих ступеней, ведущих в сени. Она держала на коленях голову старика. Сучковатая клюка стояла рядом с ней, прислоненная к стене. Заметив, что Тимофей очнулся, Вера взяла клюку в руки.
– Станешь бить меня? – сообразил Тимофей.
– Ещё бы! – отозвалась она.
– Защищаешь не тех…
Она не дала ему договорить:
– Убирайся прочь!
Тимофей поежился. Тело его ныло. Голову сдавливали болезненные спазмы.
– Ты избила меня? Зачем ты это сделала? Ради этого вот лишенца? Да не поп ли он?
– Ты же сам говорил: ради веры можно совершить многое. Помнишь?
– Как в таких случаях говорят лишенцы? Гореть мне в аду? – усмехнулся Тимофей.
Зрение постепенно возвращалась к нему. Из мрака возникла обитая вагонкой стена дома, заплаканное лицо Ксении, высокая, ломкая фигура Наметова.
– Не волнуйся так, Тимка! – буркнул Генка. – Если ты отправишься в ад, я последую за тобой и туда.
– Греховное суесловие, – едва слышно прошамкал старик.
Вера оглаживала его плешивую макушку, перебирала пальцами седые, давно немытые и нестриженые пряди.
– Надо зайти в храм. Муторно мне. Нехорошо. Мы забыли о Боге, а завтра отправляться в часть, – приговаривала она.
* * *
Не прошло и месяца, как всё изменилась в Нагорном поселке. Шоссе и обочины дорог в окраинных кварталах ощетинились противотанковыми «ежами». По улицам маршировали серьезные мужчины в кепках, с винтовками за плечами. Дивизии народного ополчения формировались одна за другой. Нагорный поселок стал стремительно пустеть. В сквере, рядом с памятником товарищу Молотову, люди сбивались в стайки, сообща слушали репродуктор. Потом расходились каждый по своим делам. С началом бомбежек надо было осваивать науку борьбы с зажигательными снарядами. Ксения погрузилась в полную тревог суету.
За всеми треволнениями похороны старика-лишенца прошли незамеченными. Мать Ксении распорядилась по-своему: пригласили священника, совершили погребальный обряд, поплакали.
Ксения ходила к призывному пункту на Донскую. Коридоры бывшего Института глухонемых были наполнены озабоченными мужчинами. Пахло кирзой и ружейной смазкой. Ненароком задев плечом, тут не просили извинения, а просто гнали прочь, к мамке на кухню. Так продолжалось до тех пор, пока возле кованой ограды она не столкнулась с Клепчуком.
– Дочка Наметовых? – сурово спросил он.
– Нет. Я подружка Клавы – Ксения Сидорова, – прошептала Ксения.
– Зачем тут? – скривился Клепчук. – Ах, да! Комсомольский порыв!
– Я только хотела… – Ксении никак не удавалось перебороть робость. – Но меня посылают к маме на кухню… так обидно.
– Не робей. Сейчас ты нам не нужна. Но осенью можешь понадобиться.
– Зачем?
– Тупой вопрос. Когда понадобишься, тогда и узнаешь, зачем. А пока ступай отсюда, но не к маме на кухню, – ирония Клепчука отдавала горечью. – Ступай на курсы медсестер. На Пироговке. Знаешь?
– Найду.
– Чую я, к осени и такие, как ты, сгодятся нашей Родине.
– А потом, когда курсы закончу… Куда?
Но Клепчук уже высмотрел кого-то в толпе. Ему стало не до Ксении.
– Я сам тебя найду.
– Мой адрес…
– Не надо. Я через Клаву.
Толпа на дворе призывного пункта расступалась перед Клепчуком, давая ему беспрепятственный проход. И офицеры, и рядовые с опаской косились на петлички майора госбезопасности.
Часть вторая. Блуждания между берегами света и тьмы
– На допрос пленного собралось всё командование полка: Самсонов, Томалевич, Прожога – все явились с ординарцами. Наверное, если б с женами не разлучила война – привели бы и жен. – Наметов говорил, по обыкновению капризно кривя губы. – Пленный – немецкий летчик-ас. Говорят, эдакий ферт. Ты не видел его?
Тимофей покачал головой.
– Вера видела. Обмолвилась между делом, говорила, дескать, очень важно это. Но обсудить подробно не преставился случай.
– Сначала Прожога допросил его лично, – продолжил Генка. – Потом ещё раз вместе с Самсоновым. Ходят слухи, что при Самсонове ас так разоткровенничался, что у обоих командиров под фуражками седины добавилось.
– А кто из нас не поседел? Все, кто выжил. Возьми хоть меня. – Тимофей сдернул с головы фуражку.
Генка с непритворной внимательностью воззрился на коротко стриженную, русую поросль на макушке друга.
– На тебе нет серебра, – заметил он. – Похоже, они решили не делать секрета из его показаний. Пригласили зачем-то и летный состав. Всех, кроме техников. Решили подобие партсобрания устроить. Для тех, кто выжил.
– Смелое решение! Покрепче наших с тобой ночных полетов над западными областями. – Тимофей нахлобучил фуражку на положенное ей место.
Лес, обрамлявший летное поле, был изучен, изрыт, обжит и сделался подобен обычному населенному пункту, городишке или рабочему поселку. Не хватало только названий улиц и номеров строений. Крыши блиндажей курились прозрачными дымками. Дерновое покрытие на них желтело и увядало, выделяллось на фоне более яркой лесной подстилки. Подлесок свела на дрова интендантская служба, и летчики быстро нашли дорогу к штабному блиндажу. Неподалеку, закамуфлированная березовыми ветками, тарахтела мотором эмка. Тимофею удалось разглядеть номерной знак. Дивизионная, да и водитель не был ему знаком – старшина войск НКВД. Это вам не шутки! Тут же надежно укрытая кронами берез, стояла полуторка с тентованным кузовом. Возле колес расположился с котелками и чайником конвой. Генка заторопился.
– Видишь? Пленника считают важным. С такой помпой будут из Скоморохово в Москву отправлять!
Они спрыгнули в неглубокий окопчик, ведший к двери штабного блиндажа. Десяток шагов – и они попали в низкое, пропитанное запахами табака и сапожной смазки помещение. Неошкуренные стволы старых сосен подпирали бревенчатый потолок. Над центральным из них чадила керосиновая лампа. Под ней сидел тот, кого Генка называл немецким асом – совсем молодой человек с простоватым усталым лицом. Если б Тимофей до войны мог встретиться с ним на улице, в центре Москвы, у Никитских ворот, или где-то среди арбатских дворов, или, положим, в Нагорном поселке, скорее всего, он принял бы аса за обычного фэзэушника, активиста ДОСААФ2, члена комсомольского бюро какого-нибудь средней руки заводишки, изготовляющего примуса, детские коляски и тому подобную дребедень. Беседа велась на немецком языке. Ас говорил медленно, стараясь четко произносить каждое слово. Он посматривал на штабного переводчика и обращался в основном только к нему. Офицеры – летчики и штабисты – расположились на табуретах и скамьях полукругом, в два-три ряда. Полковое начальство, разумеется, в первых рядах. Начальник штаба полка капитан Томалевич, как обычно, не вынимал трубки изо рта. Он сосредоточенно выпускал из-под усов аккуратные кольца. Вера сидела на шатком, на скорую руку сбитом табурете напротив немца. Забытая сигаретка тлела в её пальцах. И замполит Прожога, и даже сам командир полка полковник Самсонов смотрели на немца поверх её плеч. Но никто из комсостава, казалось, вовсе не обращал внимания на неуставное поведение подполковника Кириленко. Все, затаив дыхание, слушали немца. Те, что слабо понимали немецкую речь, внимали переводчику. Но были и такие, кто специально учил немецкий язык. Вера Кириленко, например. Она не сводила взгляда с румяных полудетских губ немца и поправляла переводчика, когда тот, по её мнению, допускал неточности. Самсонов изредка задавал вопросы. Командир полка на немца старался вовсе не смотреть, адресуясь исключительно переводчику. Если же их взгляды сталкивались ненароком, лицо комполка кривила болезненная гримаса. Немец говорил медленно, не останавливался ни на минуту, оставляя паузы лишь для переводчика. Так говорят опытные декламаторы со сцены летнего театра в ЦПКиО.
– …К моменту нападения на СССР немецкие летчики приобрели немалый опыт, участвуя в сражениях над Польшей, Францией и Британией. Они отшлифовали истребительную тактику, отлично знали сильные и слабые стороны своих самолетов в бою. Не последнее место занимала также отработка взаимодействия авиационных подразделений между собой и с наземными войсками. – Голос переводчика звучал монотонно. Он отлично знал своё дело, переводил почти не задумываясь, лишь изредка делая короткие пометы в блокноте, который держал на колене.
– Огромное значение имеет превосходство люфтваффе в качестве авиационной техники. Большое количество новых самолетов мессершмитт. Ими оснащено большинство летных подразделений.
– Он знает точные цифры?
– Он готов предоставить подробную записку, но точные цифры ему не известны, – после небольшой паузы отозвался переводчик. – Он готов рассказать о причинах поражения РККА на западной границе.
Самсонов снова болезненно скривился.
– Поражения? – рыкнул Прожога, сверля взглядом аса, а тот невозмутимо продолжал:
– Численность советских ВВС руководители Рейха оценивали в тринадцать-четырнадцать тысяч самолетов. Из этого числа половина машин устарели. Кроме того, тактику и организацию советской авиации командование вермахта считало никуда не годным. Тем не менее нас серьезно готовили к предстоящей войне, потому что большое число советских самолетов могло существенно помешать успешному ходу кампании. Наиболее важная задача подразделений люфтваффе в первый день войны формулировалась так: завоевание господства в воздухе путем нанесения неожиданного удара по аэродромам противника. Для этой цели были использованы все наличные силы немецких ВВС на Востоке, даже ценой отказа от поддержки наземных войск. Теперь, когда советская авиация уничтожена, части люфтваффе переключились на непосредственное взаимодействие с вермахтом.
– Уничтожена? – Вера вскочила, бросила в аса давно погасшую сигарету. – А мы? Посмотри! Нас не так уж много, но мы можем бить вас!
Голос Веры звенел. Немец смотрел на неё с опасливой жалостью, особое внимание уделяя кобуре.
– Подполковник Кириленко! – Голос Самсонова звучал глухо, казалось, он и не видит ничего в табачном дыму. – Прошу вас успокоиться!
Вера упала на табуретку. Тотчас же чья-то услужливая рука подала ей новую папиросу, уже прикуренную.
– Спроси у него, – улучив момент, Томалевич обратился к переводчику, – откуда поступала информация о дислокации и оснащении наших аэродромов? А потом спроси: в полной ли мере удалось реализовать планы по уничтожению наших самолетов на аэродромах?
– Томалевич всё ещё надеется! – едва слышно прошептал Генка в самое ухо Тимофея.
– Не дыши мне в шею, я не баба! – отмахнулся Ильин.
Прожога облил их ледяным взглядом.
– Каким образом были установлены места дислокации аэродромов в приграничной полосе?
– Разведывательные полеты над территорией СССР немецких самолетов из «команды» подполковника Ровеля, – был ответ. – Отряд Теодора Ровеля, действуя с баз в Румынии, Венгрии, Польши и Финляндии, практически безнаказанно вел фоторазведку западных районов Советского Союза от Прибалтики до Черного моря и обнаружил много приграничных аэродромов. Разве вы не знали об этом?
Самсонов болезненно скривился.
– Здесь вопросы задает товарищ подполковник! – рявкнул Прожога.
Немец невозмутимо продолжал, не переставая время от времени посматривать на Верину кобуру.
– Состав, численность и места дислокации частей ВВС были известны командованию вермахта до начала военной операции. Известно было и то, что лишь двадцать процентов самолетов соответствовали требованиям времени. Остальные восемьдесят – устарели.
– Ты уже упоминал об этом, – проговорил Самсонов. – Довольно. Что ещё имеешь сказать?
– Просчеты вашего командования привели к большей скученности баз ВВС, – невозмутимо продолжал немец. – Некоторые из них располагались так близко от границы, что попали под удар нашей полевой артиллерии в ночь на двадцать второе июня. У вас не было укрытий для самолетов. У вас их и сейчас нет. Элементарные меры для маскировки! Вы же и ими пренебрегаете!
Немец сделал красноречивый жест, и переводчик дал ему прикурить. Ас курил красиво, томно жмуря черные очи. У Тимофея сжались кулаки.
– Все это дополнялось слабостью или полным отсутствием зенитных средств на большинстве аэродромов, – закончил свой пассаж ас и умолк. Неужто ждет аплодисментов?
Немец огляделся, бросил окурок на пол, растер его подошвой тяжелого ботинка.
– Все дело во внезапности, – проговорил кто-то в наступившей тишине.
– Was?3
Услышав перевод, немец продолжил:
– Большая часть самолетов была потеряна вами не в результате первого внезапного удара люфтваффе, а в ходе последующих дневных налетов немецкой авиации, пожинавшей плоды хаоса и неразберихи на авиабазах СССР. У нас складывалось ощущение, что единой тактики не существует вовсе, что командиры авиаполков Красной Армии действуют на свой страх и риск! Будто ваше руководство устранились от выполнения своих функций. Может быть, поэтому не было отдано своевременных приказов о рассредоточении авиации?
– Где вы воевали? – едва сдерживая гнев, проскрежетал Самсонов.
– На Западном фронте. Должен вам сказать, что особое внимание мы уделили советским авиаполкам, оснащенным новейшей боевой техникой. Я сам участвовал в налетах на двадцать шесть ваших аэродромов.
– Вы располагаете конкретными цифрами? – спросил Томалевич.
– У меня плохая память на цифры, – но простоватое лицо аса внезапно сделалось замкнутым. А немец-то не так прост, как желает казаться.
– Скажу о главном. К концу первого дня войны некоторые из соединений ваших ВВС практически полностью утратили военное значение. В основном речь идет об истребительной авиации.
– Конечно! – проговорил Генка. – Сколько мы летали без прикрытия?
– Я смотрю на вас и вижу настоящих героев, – нимало не смущаясь, продолжал ас. Последнюю фразу он произнес по-русски, не надеясь на переводчика.
– Чюдо-витиязи. Сказка! Миф!
Потом он снова перешел на родной язык. Переводчик произносил слова, неотрывно глядя на командира полка.
– Если бы не ваше бездарное руководство! Оно профукало вашу державу! С такими героями, как вы, можно было бы завоевать весь мир, а вы не смогли и своего удержать. Что он несет? Мне продолжать, товарищ полковник?
– Скажи ему: чужого нам не надо, а своего не отдадим. Всё вернем. Пусть попомнят!
Немец продолжал говорить. Самсонов рычал, летчики гомонили, Томалевич записывал что-то в блокнот, Прожога крыл всех и каждого по матери, призывая наконец умолкнуть. Переводчик растерянно переводил взгляд с говорливого пленника на полковое начальство и обратно. Под шумок Вера и ас зацепились языками. Пленник быстро понял, что его собеседница хорошо понимает немецкий язык, но немного стесняется говорить. Тимофей видел: собеседники смотрят друг на друга с неподдельным интересом. Причем немец – без всякой враждебности. Тимофей приблизился. Теперь ему было слышно каждое слово. Постепенно утих общий гомон, в блиндаже снова воцарилась тишина. Все слушали троих: немца, Веру и переводчика.
– Выходит, вы совсем нас не боитесь? – холодно спросила Вера.
– Почему же? Боимся, – ас печально улыбнулся. – Мы боимся Господа Бога. Спросите, почему?
Вера покачала головой.
– Я всё равно отвечу. – Немец не отводил от неё пристального взгляда. Что это? Неужто вожделение заметил Тимофей в глазах этого обреченного страшной судьбе, потерпевшего поражение, осужденного за неправое дело, окруженного врагами человека?
– Велико число немецких истребителей, которые разбились из-за попадания в них обломков сбитых вражеских самолетов. В других случаях они сталкивались с подбитым самолетом или были таранены самолетом, который только что сбили. Не один немецкий пилот лишился жизни таким образом.
Голос переводчика внезапно дрогнул. Вера вскочила с места, с грохотом уронив табурет на пол.
– В этих фактах можно увидеть еще одну характеристику воздушной войны на Востоке, – ас продолжал говорить спокойно, будто толковал о чем-то отстраненном, лично его не касающегося. Он глаз не сводил с Веры, а та беспокойно бегала от стены к стене, не обращая внимания на строгие окрики начальства. Наконец она заметила Тимофея, приблизилась к нему, стала рядом, навалилась плечом на его плечо.
– С одной стороны, пилоты пытаются подобраться к противнику как можно ближе, – продолжал вещать немец. – В результате этого большинство побед одерживается в ближнем бою, а с другой стороны, столкновения происходят на относительно малой высоте, что не всегда позволяло спастись, используя парашют. За неимением других средств таран стал вашим основным оружием и потому мы боимся вас. Может быть, стоит освоить другие средства борьбы? Взять на вооружение опыт люфтваффе?
– Он ещё советует нам! – крякнул Томалевич.
Его мнение поддержала сирена воздушной тревоги. Штабной блиндаж быстро опустел. Вера первой выскочила наружу. Когда Тимофей выбрался следом за ней, рев и вой пикирующих бомбовозов уже затихал в отдалении. На сей раз немцы прилетели бомбить не их. Они отправились дальше, в сторону Калинина. Но сирены воздушной тревоги не умолкали и зенитки пронзали воздух прерывистыми очередями. Тимофей приостановился. Силуэты юнкерсов были хорошо различимы на фоне светлого неба. Догнать, вступить в схватку! Эх, где же Наметов? Что за привычка отрываться от ведущего! Нет, не рожден Генка быть истребителем! Но как же быть, если их «Ледокол» сгорел дотла на одном из аэродромов между Гродно и Смоленском? Теперь приходится летать на чем попало! Было дело – и на трофейном мессере лётывал. А теперь они пересели на «ишачков», да так удачно, что до сих пор живы. Анатолий Афиногенович остался не удел. Вот он, бегает, трясет трофейным шмайсером. Зачем? Тимофей задрал голову. В вечереющем небе, очень высоко, кружила пара мессеров. Наверное, они из сопровождения тех пикировщиков, что подались в сторону Кирова. Тем временем мессеры стали снижаться. Зачем? Ах, вот оно в чем дело! Пара «ишачков» взяла разбег по летному полю. Вера – ведущая, Генка – ведомый. Тимофей видел их бортовые номера, выведенные на фюзеляжах желтой краской: двадцать шесть и двадцать семь. Мессеры пронеслись над полем на бреющем полете, надеясь не дать советским истребителям взлететь. Застрекотали очереди бортовых пулеметов. Анатолий ответил им огнем из шмайсера. Так и палил с середины поля из трофейного оружия. И грамотно же палил, короткими очередями. Трехлинейки аккомпанировали ему вразнобой, и ненапрасно. Один из мессеров задымил, завалился на левое крыло. Другой сделал свечку и круто ушел вверх. Почти сразу же из-за недальнего леска на топкий проселок выкатилась интендантская полуторка. Помчались искать сбитый самолет. Вот они, те недостатки, о которых толковал пленный. Мессершмит можно сбить с земли из обычной винтовки. Это надо запомнить. Надо затвердить в памяти все свои важнейшие обязанности, чтобы именно их исполнять в первую очередь. Кто из них, из довоенного состава сорок шестого авиаполка, доживет до конца войны? Скорее всего, никто. Но не это сейчас важно. Главное внимание – врагу.
Вот и ещё один враг мертв, а они всё ещё живы. Похоронив сотни товарищей, всё ещё живы, наперекор злой судьбе – жалкие остатки славного полка, потерявшего все боевые машины. Второй пилот Веры не справился с «ишаком» погиб, совершая таран. Весь экипаж «шестерки» сгорел при взлете с раздолбанного впрах аэродрома под Смоленском. Их «Ледокол» остался на том аэродроме. Скоро железный остов его похоронит снежок. Правду говорил ганс! Смертники они, но и гансы не из железа! И самолеты их, хоть и более совершенны, но всё-таки уязвимы. Тимофей смотрел в небо, размышляя, прислушиваясь к звукам. Рев турбин затих в отдалении. Теперь стали слышны человеческие голоса. Неподалеку расположилась группа новобранцев.
– На что рассчитывает Самсонов? – говорил один из них, младший лейтенант, тот, что едва выжил в последних боях.
Тимофей припомнил: весь полк смотрел, как пикировал этот парнишка на летное поле, как сажал «ишачка» с заклинившим двигателем. Повезло парню, выжил. Теперь рассуждает! Тимофей стал стучать ладонями по карманам в поисках папирос, а молодежь не унималась:
– Прожога напишет докладную руководству дивизии, и будет прав, – заговорил другой новобранец. – Выступление ганса – практически антиправительственная пропаганда. И командир полка способствовал ей!
– Пропаганда, говоришь? – Тимофей обернулся, встретился глазами с говорившим, безусым юнцом, выпускником ускоренных летных курсов, на днях прибывшим в полк с пополнением. – Сколько у тебя боевых вылетов? Что? Ни одного? А сколько у капитана Кириленко? А сколько у меня?
– Я слышал и знаю, товарищ капитан. Вы – ветеран Испании…
– А сколько мы налетали в эту войну на штурмовиках, без прикрытия? Год в Испании – отдых в санатории по сравнению с неделей выживания в нынешней обстановке! – Кровь стучала в ушах у Тимофея так, что он не слышал завывания сирен. – Ганс не запугивал вас. Он говорил вам об одном, а вы и не поняли! Он говорил вам, что вы не жильцы! Ха! Положим, напишет Прожога донесение. Ну и что? Пока суть да дело, и наказывать некого будет.
Bepul matn qismi tugad.