Kitobni o'qish: «Воин Русского мира»

Shrift:

© Беспалова Т.О., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

* * *
 
…Стерты ноги по колени, все песни спеты.
Сколько надо поколений, чтобы выйти к свету,
Сорок лет или сорок тысячелетий?
Я знаю, кто все знает, но Он не ответит.
Думай сам! Делай сам! Бойся, верь и проси;
Там, где рожь колосится – выйди и голоси;
И тебя услышат, и ты без слов услышишь –
Каждый день мы ближе, с каждым шагом ближе…
 
«Думай сам», рэп-группа «25/17»

Пролог

– Что ты чувствуешь, Лихота? – спрашивает Сашка Травень.

– Азарт, адреналиновый мандраж, как перед дракой, – отвечает Савка Лихота.

– Який, який? – таращит глаза Иван Половинка.

– Адреналиновый! – Савка сплевывает. Белесый шлепок уплывает назад, за корму «брони». Иван не унимается:

– Шо ты мне слова темны говоришь в такую годину?

– Мальбрук в поход собрался… – вздыхает Лихота.

Движок «брони» ревет, заглушая окончание савкиной фразы. Тело БМП под ними дергается, плавно ускоряет ход. Машины в колонне – вереница тентованных «Уралов» в сопровождении нескольких БМП – подобны бусинам, нанизанным на леску, за конец которой тянет невидимая рука. Их машина – вторая в длинной «гусенице» конвоя, медленно ползущего между холмами. Колонна втягивается в ущелье Апушелла. Местность здесь, словно грудь великана на вдохе, становится всё выше и выше.

Расположение десанта на «броне», как обычно, соответствует негласному регламенту. На ребристых листах и по бокам башни располагаются старослужащие. Это лучшие места на «броне». Под стволом пушки – командирское место. На корме, на ящиках с боеприпасами и прочим барахлом, сидят молодые солдаты, в том числе сам Травень и его земляки, Лихота и Половинка. Как-то здесь притерся и артиллерийский наводчик Тихомиров – вонючий, скотоподобный, но по-скотски полезный человек.

Впереди движется БМП сержанта Канашкина. Синий выхлоп смешивается с серой пылью, образуя причудливые облачка. Сашка любуется ими. Красиво.

Склоны пологих холмов, похожие на путников в пыльных плащах, расселись вдоль дороги, укрылись плащами с головой, защищаясь от ночного холода. Мелкая серая пыль покрывает каждый камень. От вездесущей субстанции свободна лишь ярчайшая, даже в ранний, утренний час, лазурь неба да блестящая синь воды. Гремучий поток катится, обвиваясь вокруг подножий холмов, узкая, бетонная дорога преследует его, повторяя каждый изгиб.

На плоской вершине одного из холмов, самого высокого в округе, разбросаны разновеликие кубики – домишки аборигенов. Скоро их плоские, по местному обычаю, крыши скроются из вида. С большого расстояния окна кажутся черными дырами, неправильной, продолговатой формы.

На противоположной стороне потока, на пологом бережку, под боком невысокого холма притулилась купа голых деревьев – сад. Скоро зацветут абрикосы и их корявые силуэты потонут в розовой дымке, но пока ночи слишком холодны.

«Броня» морозит зад. Сашка терпит, стараясь не слишком громко стучать зубами. Гусеницы БМП поднимают тучи пыли. Скоро она покроет и людей на «броне», и сами машины слоем толщиной в палец. Тогда они станут полноценной частью ландшафта, а это – лучшая форма маскировки.

Колонна движется медленно, со скоростью человека, идущего прогулочным шагом. Перед головной БМП шагают ребята из саперного взвода. На каждом – по два бронежилета, у каждого в руках – щуп. Солдаты никуда не торопятся, не слышат надсадного рева движков за спинами – их уши закрыты наушниками, их внимание отдано дороге. Саперы сосредоточены, им недосуг рассматривать серо-голубой, опостылевший пейзаж. Несмотря на утренний холод, лбы их покрывает испарина.

Примерно через двадцать минут, когда напряжение выпьет все их силы, рядовые саперного взвода Савва Лихота, Александр Травень и Иван Половинка сменят их. Они будут также шагать со щупами в руках до тех пор, пока свирепое светило Кандагара не поднимется к зениту, чтобы раскалить железо. Но до этого всякое может случиться.

* * *

Первая ракета ударила по тентованному «Уралу» позади них. Грузовик вспыхнул пионерским костром. Вторая прилетела почти одновременно с первой и ударила в полотно дороги перед головной БМП. Машина подпрыгнула, как резиновый мячик. Лихота, Половинка и Тихомиров вцепились в ледяную броню. Сашка же, наоборот, приподнялся. Но рассмотреть что-либо не представлялось возможным: клубы дыма скрыли и саперов – их товарищей, и головную машину.

– Канашкин горит! – завопил кто-то.

В ответ на звук человеческого голоса серо-голубой пейзаж взорвался тысячью огней. Рев дизелей стал не слышен за грохотом разрывов и треском очередей. Люди онемели. Казалось, их широко раскрытые рты не способны исторгнуть ни звука.

Сашка скатился с брони на обочину. Он знал, что должен делать. Сначала надо переждать ракетный залп, а потом он увидит над срезом вершины придорожного холма свою первую цель. О, вот и она! Темный силуэт мелькнул, скрылся, снова возник. Выстрел. Отдача. Мишень исчезла из поля зрения. Следующая появилась чуть правее первой. Выстрел. Отдача. Меняем позицию. Где товарищи?..

Сашка огляделся. Лихота цел, прижался к «броне», будто к матери родной, но стреляет прицельно – значит, первый приступ паники миновал. Где же Ванька?.. А, вот и он! Кувырок через правое плечо – и Травень рядом с Половинкой.

– Надо снять с «брони» гранатомет! – орет Ванька. – Там за рудой каменюкою бабаи гнездятся. Туда шмальнуть надо! Тогда бою конец!

О, этот глас весеннего лося! Грохот, треск, вой боя – всё победил истошный рев Половинки. Иван махнул рукой в сторону большого куска скалы. Лучшего места для засады не найти. Огромная глыба с острыми краями, скрывающая изгиб дороги, плюется вертикальными огнями. Сколько раз капитан Алексеев хотел её взорвать. Руки не дошли. А теперь из-за неё работает миномет.

Сашка полез на «броню». Там, на корме, полно всякого добра, в числе прочего и труба гранатомета. Надо снять его, расчехлить, поставить на станину. И всё это – под огнём. Он уже слышал знакомый стрекот – самый сладостный из земных звуков. Вертушки на подлете. Скоро всё закончится. В таких случаях бабаи соображают быстро. На такой случай умное словцо есть у Савки. Но какое?.. Надо вспомнить и тогда всё будет хорошо! Савка, Ванька, где они?.. Травень скатывается с кормы, вертит головой. Вот они, бабаи. Ползут на карачках. Куда?.. Сашка наконец видит своих друзей.

Савка и Иван не отстреливаются. Почему?.. Родимая, чужая, возлюбленная и ненавистная пыль Кандагара! Зачем эта земля хочет сохранить их жизни? Зачем пытается защитить, укрыв своим серым плащом? Лихота и Половинка едва видны на фоне серой стены утеса. Оба замерли, прикрыли рты, опустили веки, затаились. Ванька скупыми движениями тискает спусковой механизм ПК. Дурачок! Разве не понятно, что произошло? Разрыв патрона в патроннике. Надо шомполом выбивать, а у Ивана шомпола нет.

Лихота тоже в заднице. У него в руках чужой автомат. Наводчик Тихомиров – козел! – его по жизни никогда не чистил. Савке не по силам передернуть затворную раму руками, надо наступить ногой. Но Лихота сейчас это сделать не в состоянии – ему нельзя шевелиться. Духи сползаются к ним, как тараканы к ядовитой приманке. Лихота берет автомат за ствол. Похоже, собирается их прикладом глушить. Но почему бабаи не стреляют, ведь пацаны фактически безоружны?..

Сашке вспомнились глинобитные дувалы, похожие на огромные, самодельные плошки, каменные стены горных крепостей, возведенные на крутых склонах. В этих горах есть такие места, куда только крылатые твари залетают беспрепятственно, да суховейные ветра, да вертушки. Но эти, последние, – с немалым риском. Придешь туда своими ногами – обратную дорогу не скоро найдешь.

Вспомнились ему замкнутые лица местных стариков – синие глаза на смуглых, иссеченных годами лицах. Припомнилась и юная красотка. Ее вороные, вьющиеся локоны, выбившиеся из-под полосатой шали обрамляли нежную округлость щек, лепестки губ трепетали под черной дырой посередине лица. Сашка помнил, как онемев от изумления, бесцеремонно рассматривал подернутую розовой пленкой молодой кожи, недавно зажившую рану на месте начисто оторванного носа. Вспомнил прямой, бесстрастный взгляд девичьих глаз. Она дала Сашке напиться. Не прогнала, не заругала…

Бабаи коварны, и они никогда не сдадутся. А пацанов они хотят забрать себе.

Вот оно, Савкино словцо!

– Р-р-ретирада-а-а! – вопит Травень.

Его голос сливается с грохотом первого разрыва – это вертушки выпустили партию НАРов. Холмы содрогнулись, стряхивая с плеч тончайшую пыль. Облив пространство перед собой свинцом, Сашка кинулся вперед. Главное не горячиться. Стрелять короткими очередями, стараться не выпускать из вида цели и чаще видеть пацанов. А там, как Бог поможет.

Он заметил ответное движение. Вроде бы Лихота кинулся ему навстречу. Пуля ударила в бронежилет. Сашку опрокинуло на спину. Мгновения капали ему на лоб, как вода из сломанного водопроводного крана: одно, второе, третье… перерыв. Потом бормочущие, словно сквозь вату, знакомые голоса.

– Нет, всё нормально…

– …видишь кровь?!

– …это просто ушиб…

– …контузия. Поднимайся, Травень.

И громко, гаубичным залпом в самое ухо:

– Сашко! Ноги!

Оглушенный недальними разрывами НАРов, с трудом удерживаясь на выскальзывающей из-под ног земле, Травень всё-таки достиг отвесного склона – желанной точки серо-голубого пространства, где заняли оборону его товарищи. В руке у Ивана появился нож, а Лихота, похоже, надумал использовать автомат козла-наводчика, как богатырскую палицу. Бабаи не торопятся, залегли. Прикидывают свои возможности. И снова вода из крана: кап, кап, кап… Нет, не любят бабаи рукопашного боя. Исчезают один за другим, растворяясь в серо-голубом пейзаже.

Теперь можно и по сторонам посмотреть. В черном дыму, в облаках серой пыли Сашка разглядел призрачные фигуры. Там языки пламени дожирали подбитый «Урал». Изуродованный остов БМП сержанта Канашкина почернел от копоти. Где же башня? Ах, вон она, валяется в реке… Белые барашки пенятся, заворачиваются спиралями вокруг обожженного куска железа. Горькая пороховая вонь, приторный, тошнотворный запах горелого мяса лезли через гортань в желудок, заставляя его содрогаться. Наверное, надо что-то предпринять. Спросить у Лихоты: где командиры?

Сашка делает шаг вперед. Кто-то резко толкает его в спину между лопаток. Вот досада! Сначала удар в грудь и вот теперь – спина. Он делает второй шаг и спотыкается о свой бронежилет.

– Что с тобой, Сашко?! Сашко!..

Голос Лихоты едва слышен, а самого Савки и вовсе не видать. Сашка утыкается носом в пыль. Жесткий камень Кандагара пахнет кровью. Дышать трудно. Сашка хватает ртом удушливый смрад, давится им, кашляет. Вдоль спины, между лопаток ползает холодная, шершавая змея. Тварь кусает его тело, кровь течет обильно, но сильной боли пока нет. Он слышит голоса.

– Треба поднимать его, Лихота. Сам он не ходок. А ну-ка!..

Иван возносит друга к небу, как ангел Господень. Боже, как высоко!.. Пропыленная обувка остается где-то далеко внизу. Или Половинка отделил его от ног и сделал своим однофамильцем?.. По спине, просачиваясь под ремень, стекает влажное тепло. Запах крови становится невыносимым.

– Что со мной?.. – гудит Сашка.

Душно, в горле першит, но он пытается сдержать кашель. Непосильная задача. Боль пронзает его от макушки до пяток, заставляя окоченеть. Зато теперь он понимает: ноги целы, он чувствует их тяжесть, обе при нём.

– Ранение в спину, – слышит Сашка голос Лихоты.

Савва подставляет ему левое плечо, Иван – правое.

– Надо двигаться, – говорит Лихота.

– Куда? Глянь, дым…

– Туда!

Савва решительно ведет их в сторону дымного облака. Сашка старается задержать дыхание, чтобы не раскашляться в густом дыму, но тот лезет в глаза, всепроникающими пальцами царапает в носу. Не закашляешься, так чихнешь. И Сашка чихает.

Становится легче. Лихота вынимает из-под его руки своё твердое плечо и укладывает на что-то мягкое, невесомое, живое. Нечто, непрестанно движущееся, обволакивает его, ласкает тысячью влажных языков. Щекотно. Хочется смеяться. А боли нет… Она выпита до дна странной, ласковой субстанцией. Счастливое забытьё разрывает лающий кашель Лихоты и Ванькин плачущий голос:

– Он потерял сознание! Швыдше, Савка, не то помре!..

Сашка размыкает веки. Глаза слезятся, но дым пропал, оставив по себе только едкий смрад. Голова гудит. Он едва различает звуки, словно уши заложены ватой. Хочется потрясти головой, но он уже знает, что последует за этим: боль вернется.

Перед ним возникает черное, лоснящееся лицо офицера. Глаза капитана Алексеева воспалены, как у обкуренного бабая. Камуфляж покрыт слоем серой пыли. На левом плече – багровое пятно. Видать, и его задело.

– Кто такие? – спрашивает капитан.

Не признал.

– Рядовые Лихота, Травень и Половинка. Десантно-штурмовой батальон семидесятой омэсэбэр, саперная рота.

– По первому году?

– Да, – отвечают Савка и Иван хором.

– Ясно.

Капитан обходит их со спины. Сашку трясет. Левое плечо Ивана проседает под ним. Слабеет, братишка. Вот-вот упадет.

– Ещё сто метров, ребята, – голос капитана едва сочился сквозь плотную вату, навязшую в сашкиных ушах. – Там передвижной приемно-сортировочный пункт. Шагайте. Иначе он кровью истечет.

Скалы ущелья Апушелла равнодушно смотрят на них. Скоро багровые пятна на их плащах затянет серой пылью, и жизнь на берегах шумного потока пойдет своим чередом. Перемены здесь мимолетны, а горы – вечны. Всё-всё покроет серая пыль.

– Ну что, бача? Мы все ещё живы? – тихо спрашивает Лихота.

– Ты точно – да. А я… – Сашка старается улыбнуться.

– Спине больно?

– Эх…

– Ничего, Сашко, – пыхтит Иван. – Ти вважай так: це крилы проризаються. Скоро ти злетишь.

Часть первая

Колонна прибыла раньше расчетного времени. Ночь ещё не успела наступить, когда фары первой фуры ударили снопами света в дорожный знак, черные буквы на белом фоне: «Пустополье». Колонна подошла к городишке с южной стороны, когда немногочисленные жители обезлюдевшей окраины ещё не отошли ко сну.

Сильвестр озирал последствия первого удара «градов» – удара устрашения. Той ночью накрыло южную окраину Пустополья. Именно в этих местах квартировал Барцу Бакаров – позывной Чулок – самый занозистый из бригады Землекопов. Капитальное сооружение, сложенное из железобетонных плит, пострадало меньше других построек. Совсем другое дело – одноэтажные щитовые или саманные домишки. Удар ракеты превращал такое строение в груду ни на что не годного мусора. В ту ночь погибло полтора десятка человек, но Барцу Бакаров конечно же уцелел.

Первые недели в Пустополье Сильвестр пытался вникнуть в причины противостояния Пастухов и Землекопов. Наверное, в идеологии каждой группы содержались глубинные, непонятные для чужака различия. Лихота платил своим сторонникам. Станиславу Рею, позывной Матадор, жители Пустополья платили за защиту. От кого?..

Сильвестр ворошил ботинком оттаявший, прошлогодний пепел. Беды Пустополья начались с этого самого, первого залпа. Спровоцировал атаку Барцу Бакаров. Операцией руководил лично Сильвестр. Удачный залп. Вот они, руины невзрачного домишки местной любовницы Барцу. Женщина погибла в ту ночь, а Барцу ушел. С того всё и началось.

Стороны обменивались ударами, как боксеры на ринге. Ненавистью отвечали на ненависть, нищету заедали грабежом. Ни о тактике, ни о тем более стратегии никто понятия не имел. Население Пустополья жило в постоянном страхе перед новыми атаками и не видело будущего. Так называемые защитники городка периодически атаковали резиденцию хозяина этих мест – Саввы Лихоты – в надежде отбить пусковые установки «градов», приобретенные тем по случаю в целях самообороны. Но каждый пуск обходился хозяину края в кругленькую сумму.

Сильвестр предложил Лихоте рассмотреть возможность продажи одной установки командиру Землекопов. Матадор взял паузу, а через неделю в соседнем районе кто-то ограбил и сжег броневичок инкассаторов. Но, видимо, добыча оказалась не богатой. Теперь Матадор торговался, жадничал, а может быть, всё ещё надеялся завладеть вожделенным «градом» безвозмездно.

Сильвестр скучал. В таких местах сложно выстроить по-настоящему прибыльный бизнес. Население неплатежеспособно. Оно предпочитают красть. Никто не хочет наниматься на работу. Рассчитывают на помощь Христа ради, а сами и в Бога-то не верят. Сильвестр ждал прибытия новой партии товара, уже не рассчитывая на барыши. Предыдущая партия в полном объёме и безвозвратно была утрачена, похерена, похищена, растворена в лужах, до краев заполнявших выбоины здешних дорог, сожжена в кострах бездомных, толпами шатающихся по здешним дорогам.

* * *

Первая фура шла с зажженными огнями. У остальных горели лишь габариты – Вестник не изменил своей обычной осторожности. Но вот огни машин погасли. Утихло урчание автомобильных движков. Навалилась черная, оглушительная тишина. Только мелкий дождичек тарабанил по ветровому стеклу джипа. Лето не бывает бесконечным, особенно в таких местах, как это. Одно название чего стоит: Пустополье!

Капельки скатывались вниз по ветровому стеклу, оставляя за собой ясно различимые следы. В этих местах всё пропитано угольной пылью, даже тучи, даже дождь. Если не оросить ветровое стекло жидкостью из автомобильного бачка, то на утро на стекле обнаружатся темно-коричневые разводы.

Издержки войны. Приходится мириться со многим. Чужая пища, непривычный климат, испорченный промышленными выбросами воздух, иррациональное поведение местного населения, полное отсутствие достойных женщин, которое, впрочем, хоть отчасти, но компенсируется доступностью остальных. Солдат много может вынести – перетерпит и это.

Пространство между джипом и кабиной головной фуры слабо освещалось габаритными огнями «тойоты». Сильвестр мог видеть, как дверь кабины распахнулась, и на землю спрыгнул высокий человек в камуфляже. Через мгновение его угловатую фигуру поглотила ночная чернота, но ещё через мгновение Вестник возник в световом потоке, создаваемом фарами джипа. Он нёс в обеих руках большие клетчатые сумки невероятной прочности и грузоподъемности – практичное изобретение азиатов. В таких сумках местное население носило всё. Вот ещё одно слово: тара. Тара – это стеклянная бутылка для «Джим Бима», тара – это пластиковый стаканчик, и такая вот клетчатая сумка – тоже тара.

Вестник бежал неловко. Так могут перемещаться по суше совсем не приспособленные для бега существа, цапли, например. Путаясь, ударяя сумками по высоким голенищам, он преодолел расстояние, отделявшее его от джипа Сильвестра, за считаные секунды. Они сошлись у заднего бампера «тойоты». Вестник поставил сумки на пол багажника. Сильвестр заговорил с ним на португальском языке, потому что беловолосая женщина не спала и, как обычно, была настороже. Ее усталое, искаженное досадой лицо виднелось над спинкой заднего сиденья.

– Как дорога? – дежурно поинтересовался Сильвестр.

– Добрались бы без приключений, если бы не одно обстоятельство, – пропыхтел Вестник.

– Что?

– Их разведчица. Сидела на ретрансляторе мобильной связи. Забралась на ферму, – португальский Вестника грешил скользким южноанглийским акцентом.

– Опять женщина? – Беловолосая неотрывно смотрела на его лицо, отслеживала каждое движение губ. Сильвестру пришлось изобразить игривую улыбку. Мало ли что!

– Всегда одна и та же женщина, – кивнул Вестник. – Не получается её снять. Ловкая.

Последнее слово он произнес по-русски. Беловолосая вздрогнула, заволновалась. Сильвестр с силой захлопнул дверь багажника. Обе клетчатые сумки остались внутри. В каждой – не менее ста граммов. По здешним меркам – целое состояние! Надо торопиться. По обочинам дороги уже бродили, сбиваясь в кучки, тени. Жители южной окраины Пустополья стекались к автомобилям с гуманитарной помощью.

– Ждите до утра! – рявкнул Вестник в темноту. – Мы не станем возиться с коробами ночью. Сутки провели в дороге…

Он помолчал, подбирая нужное слово. И оно нашлось.

– Милосердствуйте. Мы устали.

Да, русский язык Вестника оказался намного лучше португальского.

* * *

Сильвестр запрыгнул на водительское место. Беловолосая тут же оказалась рядом, на переднем пассажирском сиденье. Замечательна эта способность русских женщин – перебираться с заднего сиденья на переднее, не покидая автомобиля! Так сильно не хотела сидеть плечом к плечу с Вестником, который смиренно устроился за спиной водителя?

Сильвестр завел двигатель, включил дальний свет. Лучи ксеноновых фонарей разогнали в стороны причудливые тени. Русские, как правило, предпочитают темную, бесформенную одежду или камуфляж. Никто не хочет выделяться. Западные СМИ метко нарекли их нацией рабов. Он смог рассмотреть несколько лиц. На всех одно и то же выражение – унылое, затрапезное коварство.

Затрапезный – ещё одно странное русское слово. Сильвестр часто использует его не к месту. Почему не сказать просто: бедный, грязный, ленивый? К чему эти изыски? Но русские часто смотрят на него с кривыми, льстивыми ухмылками, и ему это нравится. Сильвестр умеет заставлять русских повиноваться. И этот джип так же, повинуясь его воле, сейчас тронется с места, покатится по черному проселку.

– О чем тоскует мой коханчик? – елейным голоском спросила Беловолосая.

– Поздно уже. Порядочным людям пора отходить ко сну, – угрюмо отозвался Сильвестр, выводя «тойоту» на шоссе. – Ну, показывай, где этот твой лес?..

* * *

Беловолосая хорошо знала дорогу, ни разу не ошиблась, не запуталась в хитросплетении степных проселков. Соображает! Многих достоинств женщина – трудолюбивая, безотказная, но как же любит поговорить! И ночь ей слишком темна, и погода слишком дождлива, и муж у неё ревнив и мнителен.

– Я заплачу, – время от времени повторял Сильвестр. – Все твои тревоги будут щедро оплачены, дорогая!

Он предпочитал не опускаться до долгих объяснений. Простой русской женщине не понять, почему для настоящего дела ночь предпочтительнее дня. Ночью можно делать любые дела. Днем Сильвестру было скучно смотреть на чужую плоскую степь, обезображенную конусами терриконов. А ночью, когда пейзаж скрывала темнота, фары «тойоты» ломали правильные контуры предметов, оживляя странные, назойливые тени. Призрачные существа одобрительно смотрели с обочин на лаковые бока заморского авто. Так в этих местах зеваки провожают восторженными взглядами колонны праздничного парада.

Азиаты любят парады. У них всё напоказ: и геройство, и блуд. Процесс всегда важнее результата.

Беловолосая сидела рядом, положив босые ступни на торпеду. На среднем пальце её правой ноги поблескивало белым металлом колечко. Сильвестр осторожно посматривал на её ноги. Броский лак на кривых пальцах. Щиколотки широкие, на лодыжках первые звездочки варикоза, но кожа пока гладкая и блестит.

Беловолосая густо подводила глаза, завивала волосы крутыми кудрями и даже в прохладную погоду носила вызывающе короткие шорты. Зов плоти! Ни страх, ни голод ему не помеха. Беловолосая нарочно выставила на обозрение ноги. Кого она пытается обольстить? Его, Сильвестра, или всё-таки Вестника?..

Но тот никак не реагирует на прелести местной фемины. Сухое лицо его, закрыто на все замки, как покинутый хозяевами дом. Черты неописуемо просты. Протоколы местной полиции описали бы его так: особых примет не имеет. Кроме, пожалуй, одной. В вырезе камуфляжной куртки, там, где из-под брезента выглядывает полосатый тельник, у основания шеи, виден розовый край свежего, едва зажившего шрама.

Рассеянному наблюдателю могло бы показаться, будто Вестник дремлет. Но Беловолосая поглядывает на руки Вестника, сжимающие автомат. Оружие снято с предохранителя, и Беловолосая знает об этом.

Почему Вестник не рожден на свет боязливым пацифистом из тех, что любят неспешные велосипедные прогулки и готовы часами смотреть в мертвую воду каналов? Немного марихуаны, качественный алкоголь и ласки чисто вымытой, добросовестно исполняющей свои обязанности, не старой женщины – большего и не надо для счастья такому джентельмену. Тем не менее он здесь взбивает тяжелыми подошвами черную пыль, сутками торчит за рулем фуры. Пожалуй, он и сам добросовестный.

Добросовестный – вот ещё одно странное русское слово, не обремененное однозначно трактуемым смыслом. Сильвестр умеет вживаться в ландшафт. Вот он уже и мыслит абстрактными понятиями, свойственными местному населению.

Сильвестр сдержанно улыбался своим мыслям до тех пор, пока они не добрались до леса. Дорога отгородилась от степи частоколом тонких стволов и густым подлеском. Колея сделалась глубже, местами напоминая противотанковый ров. Сильвестр перевел вариатор коробки передач в механический режим функционирования.

– Позволь мне сесть за руль, – предложил Вестник по-русски, и они поменялись местами.

Сильвестр следил, как Вестник управляется с автомобилем, будто и не было долгого пути за рулем фуры. Его товарищ не только добросовестен, но и неутомим. Товарищ – тоже хорошее слово, в которое русские вкладывают свой, особый, посконный смысл.

– Посконный товарищ, – пробормотал Сильвестр, и Беловолосая обернулась.

Женщина уставилась на него с нескрываемой тревогой. Русские всегда так реагируют, когда он оперирует их понятиями. Наверное, профессор-биолог из Берлинского зоопарка – давнишний приятель Сильвестра – так же смотрел бы на моржа, вдруг заговорившего с ним на верхнегерманском диалекте.

– Налево… направо… – командовала Беловолосая.

Световые лучи метались из стороны в сторону. Они долго петляли по лесным проселкам.

Беловолосая опускает стекло. Душный, попахивающий амиачными дымами воздух затекает в салон автомобиля. Начало осени. Термометр на панели «тойоты» показывает десять градусов по Цельсию. По местным меркам – теплынь.

Фары «тойоты» освещали глубокую колею. Вестник вел автомобиль со всей возможной осторожностью. Сильвестр блаженствовал на заднем сиденье. Салон «тойоты» просторен, эргономичен, красив, но всё же Сильвестр больше любил немецкие машины.

Местное население почему-то хранило приверженность отечественному автопрому. Лишь те, кто побогаче, предпочитали пожилых «японцев». Немецких машин в окрестностях Пустополья не было, и «Мерседес G-класс» Сильвестра слишком бросался бы в глаза. Потому, по прибытии в Пустополье, Сильвестр обзавелся транспортом средней обшарпанности. Крыша кузова, двери, салон «тойоты» несли следы многочисленных боевых испытаний. Но двигатель и подвеска были в полном порядке.

Считая местные дороги убийцами автомобилей, Сильвестр берег свою «тойоту», водил автомобиль с максимальной осторожностью и одобрял стиль вождения товарища. Надежная осмотрительность – самая приятная из черт Вестника – делала его хорошим водителем.

Частокол деревьев редел, а подлесок и вовсе исчез. Почва под кронами сделалась бугристой, словно её перекопали полчища барсуков. Теперь в свете фар лесное подбрюшье просматривалось на десятки метров.

– Стой! – внезапно закричала Беловолосая. – Вот она, копанка. Видишь?

Они выбрались наружу, под мелкий дождичек. Вестник не стал глушить двигатель. Тихое шуршание капель по жухлой листве, урчание холостых оборотов да звуки шагов – вот ингредиенты тишины пустого леса.

Белый ксеноновый свет вычленил из темноты ветхое сооружение, кое-как слепленное из жердин – навес на хлипких подпорках. Навес прикрывал вход в землянку.

Сильвестр подошел поближе. Старая, обитая облезлым дерматином дверь оказалась незапертой. Чтобы осмотреть внутренность землянки, пришлось воспользоваться фонариком. Послушный воле Сильвестра луч осветил грязные, сложенные из тех же жердин стены, убогий скарб, уложенный вдоль них. Хлипкие стропила подпирали бревенчатый потолок.

Сильвестр хотел осмотреть лаз под землю, но передумал – слишком уж спертым оказался воздух внутри землянки. Он выбрался наружу, обошел копанку кругом. Снаружи потолочные стропила прикрывала черная, заросшая редкой травкой земля. Перед входом в копанку лежало несколько мешков с приготовленным к отправке углем.

Между редких стволов тут и там виднелись темные груды шлака. Вестник хлопотал возле джипа. Скоро он предстал перед Сильвестром в брезентовой ветровке, штанах и каске. Светодиодный фонарик на эластичном ремешке болтался у него на груди. Такие фонарики любят смельчаки, отваживающиеся спускаться под землю. Источник света крепится к шахтерской каске и освещает дорогу в преисподнюю. А вот и её врата – неиссякаемый источник первобытного мрака. Осанна смелым, до наступления посмертия вступающим в первый круг! В этих местах подобной отвагой обладают все без разбора: и мужчины, и женщины, и дети, и старики.

Кто трудолюбив и оборотист, тот не голодает. Ах, вот ещё одно слово: оборотистый! Говорят, и Вестник подтвердил уж ему эти слухи, будто вся земля в окрестностях Пустополья изрыта подземными ходами. Карты, схемы, ориентиры – всё в головах местных жителей. Из этих недр они извлекают свой хлеб насущный. «Черное золото» – так они называют каменный уголь.

Вот и сейчас, в свете ксеноновых фар обшарпанной заморской машины, оно горит мириадами разноцветных искр. Немалая гора его насыпана перед входом в зияющий чернотой лаз. Беловолосая – хозяйка этой горы – выбросила из багажника «тойоты» кипу пустых мешков. Надеется наполнить их добычей, которую впоследствии рассчитывает продать.

Тело Беловолосой теперь тоже прикрыто соответствующей случаю одеждой – брезентовым комбинезоном. Она обула тяжелые армейские ботинки, прикрыла голову каской. Яркая лампа на каске уже зажжена. Беловолосая чрезвычайно подвижна, и облако света, отбрасываемое её фонарем, мечется в душном воздухе из стороны в сторону. Израненные, чахлые деревья сторонятся его, будто оно горячо, будто не свет аккумуляторной лампы, а разогретый подземный газ, вырвавшийся на поверхность, мечется между стволами с намерением сжечь этот несчастный лес.

Сильвестр принялся перекладывать обернутые газетами кульки из клетчатых сумок в приготовленные заранее, объемистые рюкзаки. Один из них Вестник повесит себе на живот, другой – за спину. Вестник помогал ему, извлекая со дна сумок, из-под вороха цветных, дешевых тряпок аккуратные свертки.

– Валюта? – тихо спросил Сильвестр по-португальски.

– Немного местной дряни. Разве это валюта?

– Я слышал переговоры Землекопов. Недалеко от Благоденствия кто-то опять напал на инкассаторов.

Световой луч замер. Беловолосая стала прислушиваться к их разговору.

– Не оставлять же им? – вздохнул Вестник. – Деньги для них – лишняя обуза. Мы их и так кормим. А остальное – зачем?

Луч фонарика Беловолосой осветил внутренность багажника, когда с упаковкой «товара» было уже покончено. Вестник ловко обвешался рюкзаками.

– Там оружие не нужно, не бери, – бросила женщина. – Под землей нечего стрематься. Туто и не глыбоко.

Наконец, Сашка с облегчением увидел, как Лена выскочила из подъезда. Оттепель сменилась морозами, но свежий снег пока не выпал. Тут и там зияли темные пятна луж. Прохожие аккуратно, опасаясь не оскользнуться, обходили их. Елена же перла в своей обычной манере, напролом. Холодное стекло льда ломалось под подошвами её уг. Пару раз она поскользнулась. Один раз смогла устоять самостоятельно, другой – её поддержал импозантный господин зрелых лет. Елена посмотрела на него, зарделась. Всё-таки она еще реагирует на мужиков. Может быть, их непомерно затянувшийся, несчастливый брак не до конца изуродовал её? Но вот она опомнилась, подняла голову, встретилась глазами с Травнем и беспокойно вырвала локоть из затянутой в лайку руки незнакомца.

Елена уходила по серому тротуару, мужчина смотрел ей вслед, Травень смотрел на мужчину. Он не первый раз видел этого господина, появившегося в их доме недавно. Это случилось после новогодних каникул. Смакуя табачок на балконе, Травень видел, как подкатило такси, и этот самый незнакомец выгрузил из багажника объемистый, свиной кожи чемодан. Сашка не наблюдал жизни соседей. Знал лишь Аленку, но этот человек, по какому-то странному стечению обстоятельств, уже не раз успел попасться ему на глаза. Загорелый, лощеный, совсем чужой, он постоянно цеплялся за Сашку темным взглядом, будто хотел спросить о чем-то и не решался.

В тот день господин долго топтался перед их подъездом, внимательно читая номера припаркованных машин. Особое внимание он, разумеется, уделил «туарегу» Травня, чем и привлек его внимание. Сашка не уходил с лоджии, курил сигареты одну за другой. С пятого этажа не слишком-то удобно рассматривать человека. Черный, странного кроя берет, длиннополое дорогое пальто, шелковое кашне, очки с темными, матовыми стеклами, прямая осанка, легкая стремительность движений – вот всё, что смог запомнить Травень.

Незнакомец скрылся в подъезде, Сашка вошел на кухню. Коробку с курительными принадлежностями и зажигалку он сунул в карман брюк, зачем-то схватил Ленкину чашку с собачками. Дверной звонок задребезжал, подтверждая самую невероятную из его догадок. Когда Сашка распахнул входную дверь, господин в черном берете стоял перед ним во всей своей изысканной красе. Одного с Травнем роста, но уже в плечах и талии да и годами чуть постарше, он, пожалуй, выглядел несколько неестественно в своем длиннополом пальто из мягкой, дорогой материи. Раструбы дорогих перчаток торчат из кармана, кисти рук погружены туда же. Вот сейчас он покажет их Тарвню, и окажется, что пальцы гостя тонки и унизаны дорогими кольцами. Какие камни он предпочитает: брилианты, рубины, аквамарин? Какой металл: белое или красное золото?.. Чашка с собачками выскользнула из руки Травня, полетела к порогу по странной траектории. Чудные дела творятся с этой посудой! Он ведь и не бросал её, но получилось так, будто бросил. Гость поймал чашку, не совершая излишних телодвижений. Короткий взмах руки, и черный камень, обрамленный в желтый металл мелькнул перед лицом хозяина квартиры. Эх, как же Травень не догадался!

– Это – черный сапфир. А это – чашка вашей жены. Вы и находчивы, и изобретательны. Савва Олегович не ошибся в вас.

Цивильная, брендовая одежда не очень-то вязалась с офицерской осанкой и стремительными движениями опытного охотника. Да, господин явно был армейцем, причем совсем не штабным сидельцем, а полевым, окопным драчуном.

– Меня зовут Сильвестр, – просто сказал господин. – Мне нужен Александр Травень. То есть вы.

– Проходите, – махнул рукой Травень, отступая в сторону.

Гость, стремительно скинув верхнюю одежду, проскочил мимо кухни сразу в комнату. Странный берет его и дорогое пальто, и лайковые перчатки остались небрежно брошенными на тумбочку в прихожей. Травень бегло огладил вещи. Нет, в ткани не прятались тяжелые и плотные предметы. Он видел, как из заднего кармана брюк гость достал небольшой, бумажный пакет, развернул его, выложил содержимое на стол.

Перед тем как усесться в ленкино кресло, гость практически не смотрел по сторонам, словно бывал в этой комнате не раз.

– Вы знакомы с Еленой? – спросил Травень.

Гость недоуменно вскинул брови.

– С моей женой…

– А! Красивая женщина, но несколько простовата на мой вкус. А на ваш?.. Любовница ваша мне нравится больше.

– Алена? – хмыкнул Травень.

– Да, молоденькая шатенка. Очень удобно. У жены и у любовницы одно и то же имя. Не являясь страстным поклонником женщин, я всё же покорен обаянием русских барышень и дам. О, да!

Улыбка его, в противоположность словам, совсем не казалась нахальной. Травень передернул плечами. На столе лежали упакованные банковским способом пачки купюр крупного номинала. Это их незнакомец достал из бумажного пакета. Денег было много. Очень много.

– Позволю себе заметить, – пришелец едва заметно смутился. – При помощи денег можно некоторым образом регулировать проблемы, связанные с женской капризностью. Утихомирить э-э-э… нервную почву. Направить в нужную сторону мосты и переправы. Женщины любят и ценят деньги.

– Ты раньше бывал здесь? – Травень продолжал смотреть на беспечно развалившегося в кресле незнакомца сверху вниз.

Что ж тут скажешь! Прическа – волосок к волоску, а волосы-то мы красим. Стесняемся собственной седины? Физиономия и шея разглажены руками массажиста, умащены кремами. Если вытащить кулак из кармана брюк и ударить им по тщательно выстриженной макушке, он очнется часа через два, не раньше. Это первое. Если мужик – постоянный клиент салона красоты, если ухаживает за собой, как какой-нибудь пидор, то почему тогда его, Травня, не боится?

– Я не гей и уж тем более не любовник вашей жены, – проговорил гость. – Бить по голове меня не стоит. Я – полезное существо. Даже для вас. И не только. Я работаю на Савву Лихоту.

– Я слышал, Савва разбогател. Неужели вы его мажордом?

Громко хохоча, Травень упал в кресло. Теперь породистое лицо гостя оказалось прямо перед ним. Травень, из последних сил сдерживая смех, посматривал на пачки банкнот. Две пачки розовых, похожих на фантики купюр Евросоюза.

– Смейтесь, – пришелец поощрительно улыбнулся. – Вас изумляет щедрость вашего товарища?

Травень рассматривал складки на лице пришельца, его странный для начала весны, совсем свежий загар, его ухоженные руки, его дорогую, неброскую одежду: рубашка в мелкую клетку, кардиган с логотипом Алессандро Мандзони, струящиеся брюки из тонкой шерсти, ботинки. Гость прошел в квартиру, не разуваясь, но Травень посматривал на обувь безо всякого раздражения. Безусловно, он иностранец, это и по выговору ясно. Россиянин непременно разулся бы.

– Итак, ваше имя?..

– Я назвал себя при начале знакомства. – Он улыбался со сдержанной приветливостью. – Сильвестр. И это моё настоящее имя.

– Хорошо. Пусть будет Сильвестр.

На столике лежала пачка ленкиного «Кента» и зажигалка. Травню хотелось закурить, но для этого пришлось бы отправиться на лоджию, иначе Елена по возвращении устроит грандиозный скандал.

– Итак, мой друг Лихота процветает. – Травень закурил сигарету, затянулся глубоко. Тонкое тельце «Кента» сразу же наполовину истлело. Пришлось стряхнуть пепел в цветочную вазу, стоявшую на журнальном столике между ними – демонстрация непокорности, достойная заключения в Бастилию.

– Зависимость от женщины, – вкрадчиво произнес гость. – До какой-то степени это может быть даже приятно, но не долго.

Травень не выдержал, ещё раз посмотрел на пачки купюр. Такая сумма могла бы решить многие из его проблем и, возможно, добавить новые.

– Савва Олегович предлагает вам хорошую работу. Опасность есть, но с вашими навыками, полагаю, не следует бояться такого рода трудностей. Эти деньги – не плата. Так, командировочные на первый случай. О гонораре Савва Олегович станет говорить с вами лично.

– С моими навыками? – Травень пытался копировать выражение лица незнакомца.

– О да! Боевой опыт Кандагара, Чеченские кампании – первая и вторая… – Пришелец продолжал смотреть на него с наглой пытливостью. – Да мало ли ещё какой опыт! Савва Олегович убежден, что вы владеете всеми видами оружия, главным из которых является ваше собственное тело.

Взгляд Сильвестра, подобно щекотной вши, ползал по туловищу Травня, словно пытался найти скрытое под одеждой оружие.

– Вот те на! – Сашка поежился. – Вы хорошо проинформированы. Тело мое, конечно, перед вами, но в остальном я безоружен. По нашим законам имею разрешение лишь на охотничье ружье….

– На подъезде к Пустополью вас встретит мой человек. В ваших родных местах царит такой… – он смял тонкогубый рот, подыскивая слово, – публичный дом, что разрешение на использование оружия никто не спрашивает. Уверяю, местные жители палят друг по другу из «градов». И это стало обыденностью. Бывшие шахтеры, врачи, учителя, строители…

– Я понял.

– Итак? Вы приобретете билеты?

– Мне комфортней на машине.

– Я отправлю контакты принимающей стороны вам на мейл.

У кардигана Алессандро Мандзони с логотипом «Армани» оказался объемистый внутренний карман. Оттуда Сильвестр извлек тончайший гаджет. Такой модели Травню никогда не приходилось видеть. Сильвестр культурно осведомился по поводу мейла хозяина квартиры.

Смартфон пискнул где-то в районе кухни. Травень отправился за ним. Открыл почту, дабы удостовериться в получении письма. Диалоговое окно почты показало два непрочитанных сообщения. К одному был прикреплен документ в формате Word. Понятно. Это послание нынешнего гостя. Другое письмо отправил банк, и оно содержало выписку из его, Травня, счета. Деньги, перечисленные им три недели назад на лицевой счет Ивана Половинки, вернулись невостребованными. Как же так? Травень водил пальцем по экрану, пытаясь найти переписку с Иваном.

– У меня есть и прискорбные известия.

Сашка дрогнул, едва не выронив смартфон, обернулся. Сильвестр смотрел на него с порога кухни и на загорелом челе его не было и следа скорби.

– Одну минуту… – попытался остановить его Травень.

– Об Иване Половинка и его жене Галине, – гнул своё незваный гость.

– Что?!

– Мне известен номер участка на кладбище, где похоронены обе Половинки. Вот только…

– Что?! А дети? Дети живы?!

– Зачем же так бледнеть? На вас лица нет, уважаемый Алекс.

Мир кружился перед глазами Травня. Белые локоны Елены, темные косички Алены, сапфир цвета ночного звездного неба, кучерявый мальчишка в шортах и с разбитыми коленками – Ванька Половинка. Голос незваного гостя звенел чугунным набатом:

– Вы так расстроились! Мне, право, жаль! Но я не могу удалиться, не удостоверившись. Информация получена вами? В моем письме нет ничего особенного, но всё же… – Он немного помедлил. – В письме содержится информация, которая хоть и с некоторой натяжкой, но всё же может считаться конфиденциальной. Там обозначено место и время встречи с моим помощником – Вестником.

– Погоняло?

– Позывной! В письме указано его имя, которое я не могу произнести вслух…

– Понятно. Неназываемый.

Ему показалось или Сильвестр на самом деле издал носом брезгливый, фыркающий звук? Наконец-то пробрало. Травню вдруг захотелось, чтобы гость исчез. Пусть даже он провалится сквозь пол, оставив по себе лишь клубы серного дыма. Не страшно. Лишь бы пропал. Сашка судорожно тыкал пальцами в скользкий экран смартфона. Всё. Письмо ушло. Может быть, кто-то отзовется. Может быть, Виктория жива. Или кто-то из малых… Эх, на что он надеется? Старшая – студентка, малые – школьники, одиннадцать и девять лет.

– Когда, ты говоришь, неназываемый встретит меня?

Снова хрюканье, потом сдержанный смешок и, наконец, культурная, сдержанная речь:

– Через двое суток. Место встречи указано в файле. При подъезде к месту встречи включите рацию. Вестник вызовет вас по номеру машины.

Сильвестр назвал государственный регистрационный номер «туарега» и выложил на кухонный стол черную коробочку полевой рации.

– Передай неназываемому – буду на месте через семьдесят два часа. А пока…

Сашка водил пальцем по списку контактов. Вот он, заветный номер. Маруся, Маняся, Машенька. Но говорить с дочерью в присутствии гостя никак не возможно. Травень поднял глаза. Кухня и прихожая оказались пусты. С тумбочки исчезли предметы шикарного гардероба, исчез и их странный хозяин. Через распахнутую дверь Травень глянул в комнату. Упакованные банковским способом купюры лежали там, где их оставил гость. Сашка подошел к столу. Он открывал и закрывал глаза, каждый раз надеясь, что банкноты превратятся в резаную бумагу. Но не тут-то было. На журнальном столике перед ним лежали две тысячи евро. На первый случай, как выразился незнакомец.

Смартфон затренькал на разные лады. Пришла смс-ка, пополнился новым посланием почтовый ящик. Начнем с смс-ки. Вдруг это дочь? Так и есть, сразу отозвалась, умница-красавица!

«Буду тебя ждать в шоколаднице на страстном напротив россии, – писала дочь в ответ на его просьбу о встрече, – у меня есть только час так что советую обдумать повестку».

Далее следовала желтенькая мордочка смайлика с забавно сложенными алыми губками. Травень вздохнул. Вправе ли он надеяться на большее?

Теперь надо прочесть и сообщение в почте. А вдруг?.. Сердце ёкнуло в тревожном предчувствии. Ответ пришел с адреса Половинки. Открыв письмо, он поспешил найти подпись. Её не оказалось. Текст же письма оказался ужасающе краток: «Кто вы я не знаю. Но помогите нам. Брат где то бродит. Бабушка бухает. Вика в танке. А я совсем одна и всё время хочу есть».

* * *

Кафешка на Страстном. Мокрый снег тает на оконном стекле, слезами скатываясь на низкий подоконник, превращает огни города, так и не ставшего родным, в разлитую гуашь. Маруся сидит и спокойно, сосредоточенно смотрит в планшет. Сидеть напротив неё и просто смотреть на родное личико – вот оно, счастье. Впрочем, Травень давно привык к тому, что счастье редко бывает полным. Дочь сидит напротив него, но её нет рядом. Словно это не она вовсе, а выставленное на комод изображение в рамке, Live Photo, имитация присутствия. Но всё таки это лучше, чем ничего.

– Что ты будешь пить, Маруся? Кофе?

– Нет. Я сегодня уже выпила три чашки.

– Чай?

– Ты же знаешь, я не пью чай в таких заведениях.

– Что тогда? Глинтвейн?

Травень листал барное меню.

– Может быть, вино? Красное или белое? Бокал шампанского за встречу?

– Воду без газа. Лучше «Ивиан». Впрочем, в такой забегаловке…

На её ресницах ещё искрились крохотные капли «снежной росы», но лицо хранило отстраненное выражение. Дочь ревностно оберегала рубежи собственной независимости. Непреодолимая преграда. Пропасть, отвесный склон – какая разница! Дочь не с ним.

– А поесть? Еда! Пища! – Травень помахал рукой, пытаясь привлечь внимание дочери.

– Воду без газа и салат. Любой салат. – Она недоуменно уставилась на него. – Что с тобой? Ты злишься?…

Салат, кофе и «Ивиан» принесли быстро. Официант налил воду в стакан. Маша сделала полглотка и отставила стакан – слишком холодная. Дочка любит всё нейтральное. Ни холодного, ни горячего не приемлет.

– Может быть, тирамису? Хочу хоть чем-то тебя угостить. Я сегодня при деньгах.

Дочь с нескрываемой иронией глянула на отца.

– Ты платежеспособен?

– С деньгами нет проблем. – Сашка заерзал. – Я нашел высокооплачиваемую работу в Пустополье.

– Странно! – Она явно заинтересовалась, даже отложила в сторону планшет, даже сняла очки. – Обычно из тех краев едут на заработки сюда. Откуда там может взяться высокооплачиваемая работа?

– Ты же знаешь, я умею устраиваться. – Сашка из последних сил старался казаться беспечным.

– Ты продал машину? – В её голосе звенела приятная тревога.

– Нет, что ты! Я на ней и еду…

– А-а!..

– Я получил аванс.

Дочь заволновалась не на шутку, быстро глотнула воды из стакана, позабыв, что та еще не согрелась.

– Я еду в Пустополье. Завтра. И, вероятно, надолго. Настаивал на встрече, потому что хотел проститься.

– Понятно.

Маша нацепила очки и снова уткнулась в планшет.

– Я еду в Пустополье, – повторил Травень.

– Я слышала. – Экран планшета отбрасывал цветные блики на стекла её очков. – Если тебе понадобятся деньги…

– Деньги есть.

– Откуда? Играл в подземном переходе на трубе? Там тебе дали аванс?

Она открыла сумочку. Деньги извлекла быстро, видимо, точно помнила, в каком из кармашков они лежат.

– Тут двадцать тысяч, – она кинула на стол сложенные вдвое розовые пятихатки. – Больше дать не могу. Не возьмешь – обижусь.

Это любовь или дочерний долг перед стареющим отцом? Нет, скорее всего, минутная концентрация, вспышка дочерних чувств и последующее, мгновенное охлаждение, отвержение, отторжение.

– Я отдам, Маша.

– Это в том случае, если ты вернешься, – рассеянно отозвалась она.

– Как я могу не вернуться? – изумился Травень. – Пусть там э… вооруженное противостояние, но я ещё вполне способен…

– Да ты способен. Сначала Афганистан. Ну, в том случае, положим, у тебя не было выбора. Но потом! Первая Чеченская война, вторая Чеченская война… А ведь тогда у тебя уже была я! Но ты оставил нас, ты пошел воевать. Добровольно!

Такой он её никогда не видел. Горячится, почти кричит. Посетители кафе за соседними столиками посматривают на них с веселым изумлением. Дочка воспитывает отца! Молчи, Травень! Дай ей высказаться. Лучше уж так, чем холодная отстраненность.

– …вспомни, в каком виде ты вернулся в Москву в нулевом году?.. Я понимаю мать! Я благодарю Лену. Она заботилась о тебе, но и её ты достал. Всё, что ты умеешь толком делать – это воевать и играть на своей трубе!

– Твоими устами говорит сейчас мать. К этому я способен относиться с пониманием, но…

– Конечно! – Дочь подняла на него глаза. – Ты ещё вполне способен снова жениться на какой-нибудь парикмахерше…

– Маша!

– …или маникюрше, или продавщице из галантерейного ларька.

– Ты о чем это? – Травень из последних сил старался казаться строгим.

– Ты предпочитаешь доступных женщин достойным…

– Это твоя мать…

– …как и большинство мужиков!

– Победоносная концовка!

Но дочь умолкла, благоразумно не желая продолжать бессмысленную пикировку с отцом на пороге войны.

Часть вторая

Дорога – две пробитые в снегу колеи – с покорностью дешевой потаскухи ложилась под колеса. По обе стороны – гнутые, иссеченные острым железом отбойники. Вот они, первые следы войны. А вот и первая её жертва – одинокая фигурка на обочине.

Нога легла на педаль тормоза сразу, едва лишь Сашка заметил человека. На такой дороге надо тормозить осторожно. Травень глянул на спидометр. Скорость не более сорока километров в час. Он продолжал ласкать подошвой широкую тормозную педаль, перевел рычаг на третью передачу.

По встречке проскочил автомобиль – легковушка-иномарка, древняя «япошка». Следом за ней двигался более крупный объект. Фары светили высоко и ярко. Травень присмотрелся. Так и есть – КамАЗ, кузов выкрашен яркой краской.

Теперь «туарег» двигался совсем медленно, полз на второй передаче. Теперь Сашка смог получше рассмотреть человечка. На отбойнике сидел пацаненок. Росточек метр двадцать, не более. Дошколенок?.. Скорее ученик младших классов. Что делает один на дороге, в безлюдном месте?

КамАЗ внезапно развернулся поперек дороги, его повело юзом. Травень увидел оранжевый бок кузова. Сашка подался вправо, надеялся, что бампер «туарега» спугнет парня, тот забоится, соскочит с отбойника в запорошенную снегом канаву, но тот спрыгнул на скользкое дорожное полотно и, неловко ковыляя, вышел на середину трассы. Подол длинной, не по росту, куртки доходил ему до колен. Кисти рук прятались в рукавах. Потрепанная оторочка капюшона скрывала черты лица. Травень вдавил педаль тормоза в пол. «Туарег» вильнул задом и остановился.

А КамАЗ крутило на дороге. Он поворачивался к лобовому стеклу «туарега» то левым боком, то правым. Наконец Травень прочел огромную белую надпись «Вывоз ТБО» на заду кузова. Сашка взмок. Секунды солеными каплями сбегали с кончика носа. Одна, вторая, третья…

– Беги… – едва слышно прохрипел он.

Но мальчишка и не думал уходить с дороги. Он лишь взмахнул рукой. Повинуясь его нечаянному, подобному мановению ангельского крыла, жесту, оранжево-коричневая махина КамАЗа сместилась влево. Траектория движения грузовика выровнялась и стала параллельной искореженному осколками отбойнику. Травень прикрыл глаза и принялся считать до десяти.

Когда же он разомкнул веки, ни мальчишки, ни КамАЗа на дороге не оказалось.

* * *

Неназываемый оказался высоким, костистым мужиком средних лет с замкнутым, гладким лицом. Череп его прикрывала трикотажная шапка. Одетый в обычную строительную робу и куртку типа «рыболов-спортсмен» со множеством карманов, Неназываемый казался обычным мужиком. На связника бандитов никак не тянул. Он вручил Травню ящик с РГД-5, штурмовой, девятимиллиметровый СР-3М «Вихрь» с глушителем, несколько коробок с патронами, документы, пакет с деньгами и бронежилет. В движениях Неназываемого присутствовала неспешность привыкшего к физическому труду человека: рабочего, крестьянина, солдата. Кто он? Шахтер, водитель большегрузного автомобиля, заводчанин? Пока мужик менял номера на «туареге», Травень смотрел на запорошенный бок террикона через прицел «вихря». Закончив работу, Неназываемый впервые заговорил с ним.

– Ваш позывной – Новичок. Потом получите другой. Хозяин сам выйдет с вами на связь. – Слова вылетали из его рта, подобно твердому гороху. Говорил он чисто, без акцента, но, казалось, что русский язык чужой для него.

Наконец Неназываемый совершил первый промах.

– Место дислокейшн хозяина вот тут. – Он ткнул пальцем в дисплей навигатора.

– Я по старинке предпочитаю бумажные карты, – улыбнулся Травень. – Электронные устройства, бывает, зависают. Бумага надежней.

– Мы обеспечим вас бумажной картой. Но пока только так…

Травень опустил автомат, сделал шаг к Неназываемому, посмотрел в дисплей. Дом Саввы Лихоты располагался в небольшом населенном пункте, неподалеку от Пустополья. Видимо, это дачный поселок из новых.

– Это закрытый населенный пункт, – проговорил Неназываемый. – Охраняемый. Вас опознают по номерному знаку. Но пока охрана с вами не знакома, придется называть пароль.

– Какой?

Неназываемый отвернулся и, казалось, не слышал его вопроса. Травень продолжал рассматривать запорошенный склон террикона. Крутой бок рукотворного холма зарос редким кустарничком. Тут и там белели островки нерастаявшего снега. Среди конусов горной породы щедрой рукой великана были разбросаны кубы и параллелепипеды сооружений шахты «Красный партизан». Когда-то на ней работал Виталий Травень – Сашкин отец. Сашка мог без запинки поименовать каждую из геометрических фигур: комплекс сооружений главного ствола, здания подъемных машин, котельная, вентиляторная установка, электроподстанция, АБК3, контора, механические мастерские, да мало ли ещё что! Когда-то здесь кипела жизнь, а ныне все застыло. Пыльные окна АБК больше не отражали божий мир. Время и пространство утекали в черные дыры пустых окон. Труба котельной походила на исковерканный подагрой палец старца.

– Шахта не работает больше… – рассеянно произнес Сашка.

– И давно, – отозвался Неназываемый. – Господин Лихота пытался наладить работу. Но жители этих мест – дикий народ. Не хотят хорошей работы. Диверсия за диверсией. Шахту пришлось закрыть.

– Как же так?

– А зачем им? Роют норы в земле, достают уголь, продают. Так им больше нравится. Дикари.

– И я один из них…

– О вас в этих местах говорят, как о солдате. Вы – не шахтер.

– Я внук шахтера и сын шахтера, и знаю наверняка: шахтер не будет устраивать диверсии.

Неназываемый криво ухмыльнулся. Сашка начинал злиться.

– Послушай! – Он ухватил Неназываемого за рукав куртки.

Тяжелое, костистое, хорошо вымуштрованное тело отозвалось на его прикосновение ответным, точным движением. Травень отлетел назад всего на пару шагов. Неназываемый не желал серьёзной схватки, но спуску давать не собирался.

– Не стоит! – прорычал он. – Мы оба здесь чужие. Местный народ ленив, непредсказуем и агрессивен. Лучше беречь друг друга.

Он внимательно и оценивающе смотрел в лицо Травня, и Сашка решил повременить. Глубокий вдох и полный выдох. Спокойнее. Над головой родное небо, вокруг – знакомые места. Здесь ему по плечу любая задача. Он справится.

– Не стоит! – ещё раз повторил Неназываемый.

Сашка поднял голову к небу. На верхушке террикона висело белесое облако. День был по-весеннему влажным. Воздух туманился мелким дождичком – первым в этом году. Травень с забытым трепетом рассматривал знакомую, застывшую на все времена в своей неизменности картину, лишь слегка оживленную искрой движения – по пестрому, черно-белому фону перемещалось яркое пятно. Кто-то одетый в яркую, с оранжевыми полосами куртку, спускался вниз по склону. Раздался металлический лязг. Травень обернулся. Неназываемый уже приложился к оптическому прицелу. Винтовка у мужика хорошая – CheyTac M200 «Intervention». Прицел стоит целое состояние, да и прочий обвес совсем не дешевый. Неназываемый застыл, превратился в изваяние самого себя. Только указательный палец едва уловимым движением ласкал курок.

– Так какой пароль? – Травень слегка толкнул Неназываемого в плечо.

Глухой хлопок. Фигурка на склоне холма остановилась. Мальчишка оказался так близко, что Травень смог рассмотреть и черты его бледного лица, и грязную мягкую игрушку, зажатую в левой руке – серенького мишку. Похоже, он смотрел себе под ноги, в то место, куда ударила пуля. Неназываемый, мельком глянув на Травня, опустил ствол.

– На текущие сутки пароль чарити4, – его английский оказался безупречен.

Едва уловимым движением опытного охотника он поставил оружие на предохранитель и закинул его на заднее сиденье УАЗа «Патриота», ещё раз, безо всякого выражения глянул в сторону мальчишки и прыгнул на водительское место. Травень подошел к нему, поставил ногу на подножку.

– У вас так принято?

– What?5

– Стрелять по детям.

– Это не есть ребенок.

Что случилось с Неназываемым? Почему слова русской речи вдруг сделались трудны для него?

– Мальчишка? Да ему не более семи лет!

– Он опасен. Чужой. Много вреда… prevents6… вмешивается…

Едва прислушиваясь к бормотанию Неназываемого, Травень окинул взглядом внутренность салона УАЗа. На полике, перед передним пассажирским сиденьем, стояли один на другом два ящика с минами ПОМЗ-2М. Еще три ящика с минами нажимного действия Травень заметил в багажнике, когда получал от Неназываемого оружие.

– Раньше тут сажали подсолнечник, а теперь, похоже, минные поля, – пробормотал Травень.

– Бою не страшны мины, – заводя движок УАЗа, Неназываемый махнул рукой в сторону террикона. – Он ходит по минным полям, как по детской площадке… winged…7 prevents…До встреча при Савва Олегович!

Неназываемый включил передачу.

Травень не стал смотреть, как внедорожник, раскачиваясь, будто на волнах, движется в сторону шоссе, вернулся к «туарегу», еще раз осмотрел дорожную колею перед его бампером. Да, немецкие машины мало приспособлены для езды в таких условиях. Лучше ему выбраться на асфальт. Но для этого надо развернуться в узкой колее. При этом колеса заедут на обочины – Травень сморгнул, припомнив зеленые ящики с ПОМЗами, – потом пятьсот метров – и ты на асфальте.

Прямо ехать – по грунтовке. Размякшая колея то тащится по плоскости, то петляет в зарослях колючего кустарника, то взбирается на склон. Там мины, там мальчишка с грязным мишкой в руках. Да разве такое возможно? Он, Травень, детство своё провел на этих терриконах. Знает каждую складку, каждую морщинку рукотворной горы. А теперь там этот мелкий паренек гуляет, бледный, наверняка голодный. Если хоть что-то в этом мире осталось неизменным, то грунтовка, едва взобравшись на террикон, должна скатиться вниз, к подножию горы. Дальше колея двинется в обход террикона. Это не менее трех километров пути. Зато потом можно будет выбраться на бетонку. Он помнит дорогу. Столько лет прошло, а он всё ещё помнит!

Дорога не оставляла возможности следить за мальчишкой. Травень до последнего надеялся, что ему удастся снять парня со склона террикона. Надеялся, что он стоит там, недвижим, ждет его. Обнадеживала и тишина – разрывов мин пока не было слышно. Эх, поставить бы правую пару колес на гряду между колеями, а левой парой покатиться по обочине. Тогда меньше шансов повиснуть на картере. Травень посматривал на желтые стебли прошлогодней травы, толстым слоем устилавшие снег.

Мины! Противопехотная мина вряд ли серьезно навредит ему, но однозначно выведет автомобиль из строя. Днище «туарега» осколки не пробьют, но повредят патрубки, электрику, колеса. Противопехотка может пробить и воспламенить бензобак, и если Сашка не успеет выскочить, то ему хана. Даже полупустой бензобак взрывается как бомба. Но кому может понадобиться ставить противопехотки в таком безлюдном месте? Травень вильнул рулем влево. «Туарег» левой парой колес покатился по обочине. Правая пошла по бугру между колеями.

– Спаси и сохрани, Николай-угодник! – шептал Сашка.

Вот дорога полезла выше, взобралась на рукотворную гору. Автомобиль наклонился вправо. Скоро он увидит пацаненка. Только бы он не двигался с места! Сто метров, ещё сто… Счетчик спидометра двигался медленно.

Мальчишка стоял почти на том же месте, но чуть выше по склону. Он будто и ждал Травня, и не желал, чтобы тот к нему приближался. Сашка поставил рычаг в положение «паркинг» и открыл дверь.

– Не надо! – Мальчик отрицательно покачал головой. – Мины!

Травень не мог слышать звука его голоса, но смог угадать по губам и не решился ступить на опасный склон, не отважился приблизиться к нему.

– Послушай! – крикнул он. – Спускайся ко мне! Только будь осторожен…

Мальчик снова покачал головой. Травень долго смотрел, как тот взбирается вверх по склону, прижимая к груди грязную тряпку – игрушечного медвежонка. Яркие, оранжевые полосы делали его заметным. Мальчишка двигался по ломаной траектории, часто меняя направление и темп движения. Порой он делал дюжину шагов вниз по склону, порой зачем-то карабкался на выступ, который вполне можно было бы обойти. Иногда движения мальчишки становились так стремительны, что Травню казалось, будто он парит над склоном, вовсе не касаясь ногами заснеженных кочек.

Травень почему-то не боялся за него. Происходящее казалось вполне логичным: пацанчик не хочет садиться в машину к незнакомому дядьке – так мамка наказала, так правильно, так безопасно.

Залп грянул внезапно. В небо одна за другой, издавая змеиный шип уходили мерцающие звезды. Травень вертел головой. Вот они – три дымных облака. Батарея «градов» расположилась в полукилометре от места его встречи с Неназываемым. Ракеты ушли в сторону Пустополья. Кто-то прицельно бьет по городским кварталам. Может ли статься такое?

3.АБК – административно-бытовой корпус.
4.Charity (англ.) – милосердие.
5.Что? (англ.)
6.Мешает (англ.)
7.Крылатый (англ.).

Bepul matn qismi tugad.

25 544,03 s`om