Kitobni o'qish: «Архитектура сознания»

Введение

О книге

Эта книга не является научным трактатом, учебником по психологии или набором готовых рецептов. Точнее всего её жанр можно определить как интеллектуальное исследование от первого лица — одновременно путеводитель и расследование: личное эмпирическое исследование, эссе и в каком-то смысле детектив мысли.

Меня интересует не столько содержание отдельных убеждений, сколько архитектура, внутри которой вообще возникают убеждения, эмоции, ценности, реакции и критерии значимости. Почему одно событие переживается как трагедия, другое — как вызов, третье — как освобождение? Почему одна и та же реальность для разных людей может быть устроена настолько по-разному? Где заканчивается внешний мир и начинается модель, которую сознание строит внутри себя?

Я – не преподаватель, не искусствовед, не литературовед и не музыкальный критик. Я лишь наблюдательный собеседник, предлагающий пройти совместно цепочку рассуждений.

Встречающиеся в книге примеры из литературы, кино, музыки и других областей культуры выбраны субъективно. Читатель не обязан быть знакомым с этими произведениями и тем более не обязан считать их образцами «правильного искусства». Если вместо упомянутой мною книги, фильма или музыкального произведения у вас работает совсем другой пример, в рассуждении ничего не сломается. Важен не конкретный культурный объект, а механизм, который он помогает увидеть.

Я не собираюсь учить вас, чем восхищаться. Я предлагаю вам исследовать саму вашу человеческую способность восхищаться. Заглянуть в самого себя — чтобы заметить прежде незамечаемое, но чрезвычайно важное и неоценимое.

Книга не предлагает универсального набора «правильных настроек». Её задача другая: постепенно развивать навык внутренней зоркости — способность замечать собственные механизмы там, где прежде был виден только их готовый результат.

Во множестве ситуаций проблема находится не в самом содержимом жизни, а в интерфейсе, через который человек её воспринимает. Поэтому эта книга не о том, что человеку следует думать, чувствовать или любить. Она о том, как увидеть устройство собственной системы — связи, правила, скрытые допущения, источники значимости и способы, которыми всё это собирается в переживаемую реальность.

Если после чтения в некоторых привычных ситуациях станет заметен ещё один слой устройства, которого прежде не было видно, значит, книга выполнила свою задачу.

Путеводитель

Часть I. Внутренняя студия реальности

Глава 1. Ворон или Феникс

Мы живём не просто в реальности. Мы живём внутри её версии, собранной нашим сознанием.

На сложном опыте 90-х я понял, насколько многое зависит не только от того, что с человеком произошло, но и от того, какую конструкцию он выстраивает вокруг произошедшего.

Так случилось, что я остался без собственного жилья, жил на съёмной квартире и одновременно пытался заработать на собственную. О том, что удалось накопить уже довольно крупную сумму, случайно узнал посторонний человек. В результате на меня был совершён вооружённый налёт, и значительную часть этих денег я потерял.

Само событие изменить было уже невозможно. Но дальше начиналось то, что зависело от меня гораздо сильнее: какое значение я придам этому событию и что позволю ему сделать со своей дальнейшей жизнью.

Проще всего было принять случившееся как доказательство несправедливости мира, как личное поражение, как повод опустить руки. Для человека, который долго шёл к собственной цели и внезапно лишился значительной части накопленного ресурса, такая реакция была бы вполне понятна для российского социума. Можно было начать жить внутри истории о том, как жизнь всё отняла, люди опасны, усилия бессмысленны, а будущее больше не заслуживает доверия.

Но именно в те годы я ежедневно занимался тем, что принято называть внутренними практиками, читал соответствующую литературу, изучал своё сознание. Поэтому довольно быстро попробовал посмотреть на случившееся не только как на трагический ущерб, но и как на практическую задачу. Как на дипломный проект, выражаясь саркастически.

Тогда у меня не было никаких заготовок, и я действовал чисто интуитивно в логике практик, которыми занимался. Но фактически я поставил себе три вопроса:

• можно ли извлечь из этой ситуации какую-то пользу?

• чему можно научиться в процессе её прохождения?

• как можно измениться, проходя через неё?

Эти вопросы не возвращали деньги и не отменяли самого нападения, которое само по себе могло оставить психическую травму. Они меняли другое — конструкцию события внутри моего сознания.

Прохождение ситуации на абсолютно трезвую голову заняло неожиданно короткое время — чему я и сам сильно удивился: всего через несколько дней я как будто вынырнул из плотного киселя, в котором было тяжело дышать. Ощущение напоминало завершение некоего мистического противостояния из романов Стивена Кинга: оглядываешь сам себя — цел ли, каков ущерб, можешь ли дышать, ходить. Оказалось — всё на месте, а на интерфейсе игрока пульсирует новый skill с прилично подросшим уровнем выживаемости.

Выражаясь человеческим языком, я вышел из этой истории не с ощущением тяжкого ущерба, а с ощущением новой силы и крыльев за спиной. Потеря осталась потерей, но вместе с ней я получил опыт непривязанности к деньгам, новый уровень внутренней гибкости и воодушевляющее чувство обновлённости.

Именно этот момент для меня оказался важнее самого ограбления. Одно и то же внешнее событие могло стать началом долгого разрушения — или материалом для перестройки собственной модели мира.

Правильно понимать, что я не отменил ущерб и не убедил себя, будто ничего серьёзного не произошло. Деньги были потеряны, нападение состоялось, последствия были реальными. Ощущение плотного киселя как раз и возникло из-за того, что я загрузил себя ощущениями по полной.

Но я изменил другое: роль этого события внутри моей внутренней системы. Оно не стало центром, вокруг которого начала перестраиваться вся дальнейшая жизнь. Наоборот, событие оказалось встроено в неё как опыт, который что-то у меня отнял, но одновременно чему-то научил и сделал меня устойчивее.

Событие — одно. Способов его восприятия — несколько.

Эта мысль давно была для меня важной. Российский фантаст Андрей Лазарчук сформулировал её почти предельно прямо:

«Наш мир, в основном, представляет собой коллективный вымысел или, по меньшей мере, описание, текст, информационный пакет. Непосредственно в ощущениях мы получаем малую толику информации о нём (да и ту, зная кое-что о механизмах восприятия, можем ставить под сомнение), значительно же больше — в виде сообщений, прошедших через многие руки». [1]

Приведённая цитата очень точно выражает один из исходных пунктов этой книги: значительная часть мира, в котором мы живём, приходит к нам уже описанной, истолкованной и отобранной другими.

А эта книга посвящена тому, откуда берутся такие версии, почему одна из них начинает казаться единственно возможной и можем ли мы заметить момент, когда сознание превращает произошедшее в так называемую «судьбу».

Глава 2. Иллюзия непосредственного мира

Люди по-разному относятся к устройству вещей. Если в настольной лампе сломался выключатель, один человек пойдёт покупать новую лампу. Другой сначала разберёт её и посмотрит, что именно перестало работать. Во втором случае человеку важно не только вернуть свет, но и вернуть устройство в рабочее состояние.

Нечто похожее происходит и в отношении собственного сознания.

Сознание — это система, в которой взаимодействуют множество связанных между собой элементов: восприятие, память, эмоции, привычки, представления о мире и о себе. Они непрерывно влияют друг на друга, и результат их совместной работы мы обычно получаем в готовом виде — как мысль, чувство, решение или просто очевидное для нас понимание происходящего.

Можно просто пользоваться тем, что наше сознание-система нам выдаёт. А можно иногда спрашивать: что именно сейчас происходит, почему система реагирует так, а не иначе, из каких связей складывается эта реакция и можно ли изменить её настройки?

По общему представлению, мы все видим один и тот же мир. Точнее: смотрим в один и тот же мир. Но, как понимает любой наблюдательный человек, каждый видит в этом мире свою собственную картинку, несмотря на общие погодные условия :)

Когда смотрим в окно — видим дерево. Не световые волны определённой длины, не набор цветовых пятен и не результат работы сетчатки, зрительного нерва и мозга. Именно дерево. Более того, у нас не возникает ни малейшего сомнения в том, что дерево находится там, за окном, а не у нас в голове. Мы можем выйти из дома, подойти к нему, потрогать кору, укрыться в его тени, вдохнуть аромат цветущей липы.

В практическом смысле этого вполне достаточно. Именно так мы и живём. Но если присмотреться к самому процессу чуть внимательнее, возникает странный вопрос: что именно из находящегося «там» непосредственно попадает в наше сознание?

Очевидно, не само дерево. До глаза доходит отражённый свет. До слуха доходят звуковые колебания, кожа реагирует на давление и температуру, органы обоняния — на присутствие определённых веществ. После этого происходит огромная работа, большей части которой мы совершенно не замечаем. И только в результате этой работы в нашем сознании появляются дерево, человеческое лицо, приближающаяся машина, голос знакомого человека – объекты, которые мы опознаём.

То есть сознание получает не «голую реальность», а результат её обработки. Между физическим миром и тем миром, который мы непосредственно переживаем, что-то происходит. Причём происходит настолько быстро и бесшовно, что результат этой работы мы воспринимаем как саму действительность.

Это ощущение непосредственного доступа к миру можно назвать иллюзией непосредственного мира.

Речь вовсе не о том, что дерево иллюзорно или окружающая действительность существует только в нашем воображении. Подобное утверждение увело бы нас совсем в другую сторону. Иллюзорно другое — наше естественное ощущение, будто сознание имеет непосредственный доступ к реальности и просто показывает нам то, что находится перед нами.

Наглядной аналогией здесь может служить компьютерный интерфейс. Когда мы открываем на компьютере папку, нам не требуется знать, что происходит в микросхемах, какие участки памяти задействованы, каким образом кодируется информация и какие команды выполняет операционная система. Достаточно видеть на экране изображение папки, нажимать на него и получать необходимый результат. При этом мы, конечно, не предполагаем, что внутри компьютера действительно находится маленькая жёлтая папочка. Изображение является элементом интерфейса, который позволяет взаимодействовать с чрезвычайно сложной системой, скрывая от пользователя компьютера почти всё происходящее внутри неё.

Можно применить похожую метафору и к человеческому восприятию. Мы видим дерево не потому, что дерево каким-то образом целиком «вошло» в наше сознание. Сознание построило пригодный для взаимодействия с окружающим миром образ дерева. Причём сделало это без нашего сознательного участия. Мы не выбирали зелёный цвет листьев, не вычисляли расстояние до ствола, не собирали ветви из отдельных линий и не перебирали в памяти каталог известных нам объектов, пока наконец не остановились на категории «дерево». Всё это уже произошло к тому моменту, когда мы просто подумали: «Вот дерево». И в дальнейшем при воспоминаниях об этом дереве, наше сознание использует уже сложившийся его образ, который никогда не синхронен живому сиюминутному дереву.

Такое устройство восприятия невероятно удобно. Сознание показывает своему владельцу преимущественно результат, скрывая сам процесс вычислений. Иначе мы, вероятно, вообще не смогли бы существовать в окружающем мире: вместо устойчивых предметов и событий получили бы невообразимый поток световых, звуковых, тактильных и прочих воздействий, из которых каждую секунду пришлось бы сознательно конструировать происходящее.

Однако здесь начинается гораздо более интересная область. Ведь мы распознаём не только физические предметы.

Предположим, знакомый человек вошёл в комнату. Это ещё сравнительно простой уровень описания события. Но почти одновременно с ним могут возникнуть совсем другие определения: он раздражён, он меня избегает, он высокомерен, он чем-то расстроен, он опасен, он мне симпатичен, он сейчас что-то скрывает. Где в таком случае заканчивается то, что произошло, и начинается моя модель происходящего?

Если знакомый человек не поздоровался со мной на улице, физическая часть события сравнительно бедна: мы оказались поблизости, он прошёл мимо, привычного обмена словами или жестами не произошло. Но переживаемое мной событие может оказаться значительно богаче. Я могу решить, что он меня демонстративно проигнорировал. Могу предположить, что он задумался и не заметил меня. Могу встревожиться и подумать, что с ним что-то произошло. Могу решить, что он на меня обижен. Наконец, могу вообще не придать случившемуся никакого значения. Моя реакция прямо зависит от моей интерпретации.

Одно внешнее событие способно породить несколько совершенно разных внутренних событий, каждое из которых в момент переживания может казаться столь же очевидным, как дерево за окном.

Здесь находится важная для дальнейшего рассуждения граница. Обычно мы представляем себе дело примерно так: сначала существует объективное событие, затем мы его воспринимаем, а уже после начинаем каким-то образом оценивать и интерпретировать. Но в действительности отделить восприятие от интерпретации оказывается гораздо труднее. Уже в том, как мы «видим ситуацию», может присутствовать огромное количество ранее накопленного материала: память, прошлый опыт, ожидания, страхи, привычки, культурные нормы, представления о людях и о самих себе.

Мы не просто получаем реальность, а затем что-то к ней добавляем. Во многих случаях мы получаем её уже собранной. Как будто в нашем мозге работает некая студия Pixar, которая собирает информационные образы, корректирует их в соответствии с нашим представлением о мире и выдаёт нам готовую сцену происходящего.

Лет 15 назад я назвал эту промежуточную систему мировоззренческим интерфейсом – термином, не претендующим на научность. Для меня это прежде всего удобная инженерная метафора. Первоначально меня интересовали мировоззренческие конструкции, через которые я сам в разные периоды жизни смотрел на мир: советская, хиппистская, православная, эзотерическая и другие модели. Каждая из них словно предоставляла человеку собственный набор инструментов для объяснения происходящего и для взаимодействия с ним.

Одно и то же событие может быть понято как случайность, промысел, карма, статистическая закономерность, испытание, социальный процесс или результат чьей-то злой воли. Само событие при этом не изменилось, но его влияние на переживаемую человеком действительность оказывается совершенно различным.

Позже я понял, что метафора интерфейса работает значительно глубже. Промежуточный слой возникает задолго до формирования каких-либо осознанных философских или религиозных представлений. Он присутствует уже в самом восприятии. У нас просто нет кнопки «показать реальность без обработки». Более того, такая функция едва ли имела бы для человека практический смысл.

Если представить, что вся предварительная обработка внезапно исчезла и сознанию предъявили нераспознанный поток света, звука, давления, температуры и запахов, мы получили бы не более точную реальность, а хаос, с которым невозможно взаимодействовать. Чтобы существовать, человеку нужен не поток физических воздействий. Ему необходим мир, состоящий из распознанных предметов, расстояний, лиц, причин, опасностей, других людей и смыслов.

Поэтому способность превращать невообразимо сложный поток воздействий в устойчивую картину мира — вовсе не недостаток человеческого сознания. Напротив, это одно из важнейших условий нашего существования. Проблема возникает только тогда, когда мы забываем о самой сборке и начинаем воспринимать полученную модель как единственно возможную форму реальности.

Именно поэтому слово «иллюзия» в названии этой главы требует некоторой осторожности. Я не утверждаю, что человек живёт в обмане. Модель вовсе не обязательно является ложью. Карта Москвы не становится ложной потому, что собрана из символов и условных обозначений, а не из настоящих улиц и домов. Она и не должна быть Москвой. Она должна достаточно хорошо соответствовать Москве для решения определённой задачи.

При этом навигатор строит одну модель города, схема метро — другую, кадастровая карта — третью. Историк Москвы увидит ещё одну Москву. Проголодавшийся человек, ищущий место где поесть, — свою. Человек, вспоминающий первый поцелуй возле станции метро «Арбатская», — ещё одну. Физически перед ними находится один и тот же город, но переживаемые ими города различны. И поэтому суммой наших восприятий является параллельная Москва.

Сознание, по всей видимости, поступает похожим образом. Оно не предоставляет нам реальность во всей её полноте, а строит пригодную для нашего существования модель. И уже внутри этой модели мы живём совершенно всерьёз.

В этом нетрудно убедиться на простом опыте. Посмотрите на комнату, в которой сейчас находитесь, и попробуйте несколько секунд ничего в ней не узнавать. Не видеть стол как стол, монитор как монитор, окно как окно. Не читать буквы, не понимать назначения вещей, не оценивать расстояния, не связывать звуки с их предполагаемыми источниками. Попробуйте получить только «сырые данные».

Это практически невозможно. Можно расфокусировать взгляд, попытаться увидеть вместо предмета сочетание линий и цветовых пятен, заставить себя рассматривать знакомое лицо как странную комбинацию геометрических форм. Но само усилие показывает, насколько мощно сознание сопротивляется подобному режиму. Оно непрерывно собирает мир. Как только несколько линий складываются в знакомый предмет, мы видим этот предмет: поэтому бывает, что увидели нечто знакомое, но подошли — и обнаружили, что ошиблись. Так формируются и образы лиц, и звуковые образы.

Максимум, что мы можем представить – что в собственной комнате находимся впервые. В ранние годы своего брака я практиковал такой метод ви́дения хорошо знакомого места, чтобы научиться непривыканию, например, в отношении к жене – для сохранения ощущения влюблённости.

Сознание словно непрерывно задаёт окружающему потоку один и тот же вопрос: «Что это?» — и обычно успевает ответить прежде, чем мы замечаем существование самого вопроса.

Но если сознание собирает для нас дерево, комнату и человеческое лицо, следует ли полагать, что с такими понятиями, как успех, унижение, нормальность, любовь, долг, красота, справедливость, Бог или счастье, наше сознание поступает как-то иначе?

В физическом мире нет самостоятельного объекта «успех». Тем не менее человек способен посвятить ему всю жизнь и даже разрушить жизнь ради него. Не существует физического объекта «оскорбление», но оскорбление способно вызвать настоящую ярость. Миллионы россиян стали жертвами мошенничества с банковскими счетами именно потому, что выдуманное событие — «ваш счёт взломан», «на вас оформляют кредит», «необходимо срочно перевести деньги» — становилось для человека частью переживаемой реальности. Реального кредита могло не существовать, но действия, совершённые человеком под влиянием этой реальности, были уже совершенно реальными.

Когда-то, в середине 80-х, первый выход в торговый зал в качестве грузчика потребовал от меня некоторого внутреннего усилия. Физически со мной не произошло ничего особенного: тот же человек, бывший участник внезапно завершившей гастроли рок-группы, теперь просто выполнял другую работу. Но существовавшая вокруг социальная модель уже имела оценку непрестижности такой должности. И тогда мне хватило простейшей поговорки «не место красит человека, а человек — место», чтобы изменить не должность, а способ её восприятия. Должность осталась той же, но изменился интерфейс, через который я воспринимал собственное положение.

Тогда я, разумеется, не формулировал происходящее таким образом. Та самая прослойка между мной и миром ещё долгие годы оставалась лишь смутным ощущением моего неосознаваемого тогда «поискового радара». Но теперь я могу рассмотреть её значительно внимательнее.

Между тем, что происходило и как я воспринимал происходящее, находится огромная территория. На ней работают органы чувств и память, язык и культура, прошлый опыт и ожидания, убеждения и привычки, страхи и мечты. Именно эта территория в первую очередь и интересует меня в этой книге.

Возможно, здесь находится ответ на множество странных человеческих вопросов. Почему два человека, находящиеся рядом и наблюдающие одно событие, иногда словно живут в разных мирах? Почему событие, почти не замеченное одним человеком, способно изменить жизнь другого? Почему одна книга остаётся для нас набором букв, а другая перестраивает какую-то часть личности? Почему музыка, физически представляющая собой всего лишь последовательность кратных частотных колебаний, способна вызвать состояние, которого прежде вообще не существовало в нашей жизни? Почему изменение одного убеждения иногда не меняет почти ничего, а небольшое изменение самого способа смотреть на происходящее вдруг перестраивает целый пласт существования?

И наконец, если значительная часть переживаемого нами мира действительно собирается внутри нас, возникает гораздо более интересный вопрос: насколько человек способен влиять на правила этой сборки?

Глава 3. Модель мира как непосредственный объект переживания

Человек реагирует не на реальность как таковую, а на ту модель ситуации, которую считает реальностью.

Если мне покажется, что в соседней комнате находится неизвестный, то я испытываю страх. Сердце начинает биться быстрее, тело напрягается, внимание концентрируется на звуках за дверью. Я стараюсь двигаться тише, ищу глазами возможный выход, беру в руки предмет, которым при необходимости можно защититься.

Но, возможно, что за дверью никого нет. Это выяснится через минуту. Я открою дверь, включу свет и обнаружу упавшее пальто, сквозняк или кошку, свалившую что-нибудь с полки.

Опасности не было, а страх был. Это довольно важное различие. Моё состояние определялось не тем, что происходило в физическом мире, а тем, что, по моему представлению, в нём происходило. Можно возразить, что это всего лишь наваждение. Человек получил недостаточно информации, сделал неправильный вывод, а затем исправил его. Никакой загадки здесь нет.

И действительно, загадки нет. Но для нашего разговора гораздо интереснее другое: до момента исправления ошибки организм относился к собственной модели ситуации как к реальности: он не ждал результатов расследования, он покрылся пупырышками. И поэтому среди человеков так популярен киножанр horror :)

Если я уверен, что за дверью стоит некто опасный, для моего непосредственного переживания он там уже стоит. Мои эмоции, решения и действия начинают зависеть от этой модели восприятия. И только новая информация способна её изменить.

Тот же принцип работает в куда менее драматических обстоятельствах. Мы ждём человека, который опаздывает на встречу. Прошло десять минут, потом двадцать, потом сорок. Сам по себе доступный нам физический факт чрезвычайно прост: человека в условленном месте пока нет.

Но почти никто не переживает эти сорок минут как чистый факт отсутствия человеческого тела в определённой точке пространства:

• один думает: «Наверное, попал в пробку».

• другой: «С ним что-то случилось».

• третий: «Он опять не считает нужным предупредить».

• четвёртый: «Я ему безразличен».

• пятый раздражается на себя: «Зачем я вообще согласился на эту встречу?»

Через сорок минут человек появляется и сообщает, что в метро остановился поезд и телефон не ловил сеть.

Внешнее событие всё это время было одним и тем же. Но внутри разных людей могли формироваться совершенно разные отклики. Один спокойно читал книгу. Другой успел обидеться. Третий испугался. Четвёртый мысленно поссорился с опаздывающим, приготовил обвинительную речь и позвонил прокурору :)

Причём когда человек наконец появился, ему пришлось иметь дело уже не только с последствиями задержки поезда. Ему пришлось войти в несколько реальностей, которые за время его отсутствия успели построить другие люди. Иногда объяснение разрушает такую конструкцию мгновенно. Иногда нет.

В какой-то момент физический поезд, действительно остановившийся между станциями, вообще перестаёт иметь отношение к происходящему разговору. Люди взаимодействуют уже со своими моделями друг друга. И вот здесь начинается вещь, значительно более существенная, чем простая ошибка восприятия.

Модель мира — это не картинка, которую сознание бесстрастно рассматривает изнутри. Мы находимся внутри неё. Она определяет, что в данный момент для нас опасно, желательно, унизительно, прекрасно, допустимо, бессмысленно или важно.

Если человек уверен, что его не любят, то он живёт не рядом с нейтральным набором поступков другого человека, которые можно было бы спокойно исследовать. Он живёт в мире нелюбви. В этом мире одни события становятся доказательствами, другие почти не замечаются, третьи получают заранее определённое значение. Опоздание становится равнодушием, усталость — охлаждением, молчание — скрытой враждебностью.

Но возможна и обратная конструкция. Человек убеждён, что его любят, и те же самые события получают совсем другие объяснения. Опоздание оказывается случайностью, усталость — поводом для заботы, молчание — естественной и уважаемой потребностью побыть одному.

Когда же человек и сам влюблён, и убеждён, что его любят — весь мир для него преображается так, как будто он попал в параллельную реальность, где само Сущее идёт ему навстречу.

Разумеется, из этого совершенно не следует, что все интерпретации равноценны. Иногда нас действительно не любят. Иногда человек действительно врёт. Иногда за дверью действительно находится угроза. Возможность ошибочной модели не отменяет существования физической реальности и объективных обстоятельств. Для нас сейчас важно другое: прежде чем обстоятельство станет частью моего переживания, оно должно каким-то образом оказаться представлено внутри моей модели происходящего.

И именно с этим представлением взаимодействует наше сознание.

На первый взгляд разница кажется почти словесной. Какая разница, сказать «я боюсь собаки» или «я боюсь своей модели этой собаки», если передо мной действительно стоит настороженная незнакомая собака? Практически — никакой. Но стоит изменить одно условие, и разница становится очевидной.

Допустим, один человек с детства боится собак, а другой — кинолог. Перед обоими находится одна и та же собака. Они видят одни и те же зубы, слышат одно и то же рычание, находятся на одинаковом расстоянии от животного. Однако один воспринимает происходящее как непосредственную угрозу нападения, а другой замечает в поведении собаки признаки страха и понимает, что приближаться к ней сейчас действительно не следует, но паники не испытывает.

Физическая собака одна. Переживаемые собаки разные. Это не значит, что второй человек придумал себе «хорошую собаку», а первый — «плохую». Скорее, в их модели попало разное количество информации, а уже имеющийся опыт по-разному организовал эту информацию в значимое целое.

И здесь возникает ещё одна важная особенность модели мира: она не просто объясняет произошедшее задним числом. Она участвует в выборе того, что вообще будет замечено.

Человек, плохо знающий живопись, входит в музей и видит картины. Человек, десятилетиями занимающийся живописью, входит в тот же зал и замечает композицию, работу с цветом, характер мазка, цитаты из других произведений, принадлежность к определённой школе, технические решения, которые первый посетитель физически тоже видит, но практически не считывает.

Перед обоими находятся одни и те же холсты. Но количество мира, вошедшего в их переживание, различно. Аналогично с музыкой: примеры хорошо знакомы.

В этом месте существует соблазн построить иерархию: один человек якобы видит мир «правильно», а другой — плохо или примитивно. Но нас интересует не оценка. Сейчас важно лишь заметить факт: уже существующая внутренняя модель способна менять количество и структуру информации, которая становится частью переживания.

Человек, никогда не живший с маленьким ребёнком, иначе услышит детский плач, чем его мать. Автомеханик услышит в шуме двигателя то, чего не замечу я. Человек, соприкоснувшийся с войной, может совершенно иначе отреагировать на далёкий хлопок. Влюблённый заметит изменение интонации, которое остальные присутствующие вообще не заметят.

Мир непрерывно предлагает нам неизмеримо больше информации, чем мы способны принять через свои фильтры. Модель помогает выбирать из этого количества то, что имеет для нас значение. Но тем самым она неизбежно что-то оставляет за пределами нашего внимания. И это свойство становится чрезвычайно важным.

Много лет назад смеха ради я несколько раз пытался проходить журнальные «тесты для мужчин» — и обнаруживал одну и ту же проблему. На вопрос предлагалось несколько вариантов ответа, но моего среди них просто не было. Похожее случалось и с некоторыми социологическими тестами.

Сам по себе этот случай кажется пустяком. Но в нём хорошо видна ещё одна особенность модели. Если я отказываюсь отвечать, мой вариант вообще не попадёт в результаты. Если же меня заставить выбрать ближайший из предложенных, я прекрасно войду в статистику — только моего настоящего ответа в ней уже не будет.

Сначала наблюдаемую реальность приводят к одному из состояний, предусмотренных моделью, а затем полученный результат используют как данные о реальности.

Модель может не просто не заметить неизвестный ей вариант. Она способна преобразовать его в один из известных.

Представим двух людей, работающих в одной организации. У них один начальник, одинаковый рабочий день и примерно одинаковая зарплата. Первый уверен, что начальство всегда стремится использовать сотрудников и любую инициативу воспринимает прежде всего как возможность нагрузить человека дополнительной работой. Второй считает, что инициатива позволяет расширить собственные возможности и получить больше самостоятельности.

Начальник предлагает обоим принять участие в новом проекте. Первый слышит: «На меня хотят повесить ещё одну работу». Второй: «Мне предлагают попробовать что-то новое».

Само предложение начальника от этого не изменилось. Более того, мы пока вообще не знаем его настоящих намерений. Возможно, первый сотрудник прав. Возможно, второй. Возможно, начальник одновременно хочет решить проблему предприятия, проверить сотрудников и избавиться от части собственной нагрузки.

Но ещё до того, как это выяснится, модели двух сотрудников уже начали производить реальные последствия: один откажется, другой согласится. И через год первый может сказать: «Я так и знал, здесь невозможно развиваться». А второй к этому времени приобретёт новый опыт, познакомится с другими людьми и, возможно, получит повышение. Тогда первоначальная модель первого сотрудника получит ещё одно подтверждение: он остался на прежнем месте.

Отличный пример для иллюстрации — настольная игра «Китайские шашки». В ней нет прямого противостояния: каждый идёт своим путём, а ходы других игроков могут как мешать, так и помогать достижению вашей цели. Одинаковые правила, одна доска, одна объективная конфигурация — и совершенно разные переживаемые ситуации. Поэтому даже в малознакомом вам человеке вы сможете заметить реакцию, раскрывающую его собственную модель происходящего, и даже — его восприятие жизни.

Так возникает интересная петля. Модель не только описывает реальность. Иногда она заставляет человека действовать таким образом, что сама участвует в производстве его реальности, которая впоследствии подтверждает эту же модель.

• Человек уверен, что людям нельзя доверять, поэтому держится настороженно. Окружающие чувствуют дистанцию и тоже становятся осторожнее. Их осторожность воспринимается как очередное доказательство: людям действительно нельзя доверять.

• Человек считает себя скучным, поэтому в незнакомой компании почти не говорит. С ним мало разговаривают. Вернувшись домой, он получает подтверждение: «Я никому не интересен».

• Человек убеждён, что любое несогласие приводит к конфликту, поэтому долго молчит, терпит и накапливает раздражение. Когда напряжение становится невыносимым, он наконец высказывается в такой форме, что конфликт действительно возникает. После чего его модель торжествует.

В подобных случаях становится трудно определить, где заканчивается описание мира и начинается его производство. Фактически, мы имеем дело с системой обратной связи: модель влияет на действия человека, действия меняют окружающую ситуацию, изменившаяся ситуация возвращается в сознание как новая информация и используется для уточнения — или, наоборот, укрепления — прежней модели.

Некоторые представления о мире обладают удивительной устойчивостью. Они умеют находить собственные подтверждения.

Если я заранее знаю, что все люди корыстны, бескорыстный поступок создаёт для моей модели проблему. Но проблема легко решается: человек просто скрывает настоящую выгоду. Если я убеждён, что всё происходящее со мной — результат злого умысла окружающих, случайность превращается в хорошо замаскированное действие врагов (конспирологическая модель). Если я уверен, что мир благосклонен ко мне, неприятное событие можно истолковать как полезный урок или необходимый поворот.

Любая достаточно развитая модель обладает способностью защищать себя.

Это вовсе не означает, что следует вообще отказаться от моделей. Как мы уже выяснили, сделать это невозможно. Более того, без устойчивых представлений о мире человек, вероятно, вообще не смог бы действовать. Нам необходимо заранее предполагать, что качели выдержат наш вес, знакомый завтра останется примерно тем же человеком, деньги сохранят хотя бы некоторое значение, а поезд, указанный в расписании, скорее всего, куда-то поедет.

Проблема не в наличии модели, а в том, что модель обычно переживается нами как сама реальность. Когда человек не пытается осмыслить: «Я понимаю происходящее таким образом», — а уверен: «Происходящее таково».

Разница между этими двумя состояниями кажется небольшой только на бумаге. В жизни она огромна. Но большинство людей её вовсе не замечает. Если спросить такого человека: «Какая у вас мировоззренческая модель?», то он простодушно ответит: «Никакой модели нет. Я вижу мир таким, какой он есть». И такой ответ вы можете услышать от людей самой разной политической или религиозной ориентации.

В первом случае между мной и моим представлением остаётся хотя бы небольшой зазор. В него может войти новая информация. Я могу обнаружить ошибку, изменить объяснение, заметить прежде невидимое. Во втором случае зазора нет – модель становится прозрачной: "Я перестаю видеть её и вижу сквозь неё мир".

Наверное, именно поэтому нам гораздо легче заметить мировоззрение другого человека, чем собственное. Чужая модель выступает наружу своими странностями, ограничениями, предрассудками и нелепыми, с нашей точки зрения, объяснениями. Своя же воспринимается просто здравым смыслом.

Человек другой эпохи поражает нас тем, насколько естественными для него были представления, которые сегодня кажутся дикими. Но ему самому они не казались исторической моделью. Он просто жил в мире, который был устроен именно так.

Мы находимся в точно таком же положении. Разумеется, содержание наших моделей другое. Но нет никаких оснований считать, что мы каким-то чудесным образом получили непосредственный доступ к окончательной версии действительности.

И здесь метафора интерфейса приобретает ещё один смысл.

Хороший компьютерный интерфейс почти незаметен. Пользователь думает о фотографии, музыке или маршруте, а не о кнопках, меню и программных процедурах, благодаря которым с ними взаимодействует. Интерфейс становится заметен лишь своей неуклюжестью: нужная команда спрятана, значок непонятен, привычная функция после обновления исчезла.

С мировоззренческим интерфейсом, возможно, происходит нечто похожее: пока он успешно обслуживает нашу жизнь, мы почти не замечаем его существования. Нам кажется, что мы просто видим людей такими, какие они есть; понимаем очевидные вещи; правильно оцениваем происходящее; естественно реагируем на события.

И лишь в моменты сбоя интерфейс может себя обнаружить. Когда старое объяснение больше не объясняет. Когда человек, которого мы считали одним, оказывается другим. Когда событие, которое должно было принести счастье, его не приносит. Когда привычный способ поведения раз за разом приводит к одному и тому же нежелательному результату. Когда чужая точка зрения, прежде казавшаяся абсурдной, неожиданно позволяет увидеть то, чего мы не замечали. Или когда прежняя картина мира просто становится слишком тесной для накопленного опыта — как это произошло после Перестройки, когда советская модель реальности начала рушиться.

Именно такие моменты особенно интересны. Потому что в них на короткое время становится видимым то, что обычно прозрачно: мы обнаруживаем не только ошибку в отдельном суждении. Иногда мы обнаруживаем систему, которая это суждение произвела.

И тогда впервые появляется возможность работать не только с тем, что мы думаем о мире, но и с тем, почему именно такой мир возникает перед нами как очевидный.

Глава 4. Реальное и переживаемое

Как-то в девяностых мне приснилось, что я занимаюсь любовью с девушкой-коллегой. На следующий день я рассказал ей о своём сне и добавил: «Теперь я чувствую к тебе глубокое расположение!». Она рассмеялась: «Но я же ничего такого не делала!» И тогда я добавил: «Ничего не могу поделать, чувство благодарности уже живёт внутри меня».

Что же произошло?

Я действительно испытал наслаждение, близость и влюблённость. Моё сердце билось глубже, мой мозг регистрировал переживаемое. А после пробуждения я был не против пережить это наваждение снова. Более того, это ощущение даже после пробуждения не утратило своего очарования: даже в осознании его «несуществования» оно существовало совершенно реально — как действительно пережитое.

Предполагаю, что многие также переживали во сне сильные эмоциональные моменты: встречи со своими кумирами или выдающие личные победы.

Здесь мы сталкиваемся с любопытной особенностью слова «реальный». Мы пользуемся им так часто, что редко замечаем, насколько разные вещи им обозначаем. «Это произошло в реальности» означает одно. «Я реально испугался» — уже немного другое. В первом случае мы спрашиваем о событии внешнего мира, во втором — о состоянии человека. И эти две реальности вовсе не обязаны совпадать.

Событие может быть вымышленным, но произведённое им переживание — настоящее.

Это утверждение может показаться настолько очевидным, что непонятно, зачем вообще уделять ему внимание. Каждый человек знает, что можно испугаться кошмара или расплакаться над фильмом. Однако если рассматривать сознание как систему, становится интересно не только происхождение события, но и его последствия внутри системы.

Например, в фильме я вижу смерть героя. Я прекрасно знаю, что передо мной актёр, что сцена снималась многократно, что вокруг стояли камеры и осветительные приборы, а кровь была изготовлена реквизиторами. Возможно, я даже знаю биографию актёра и видел вчера его интервью. Никакой ошибки в определении статуса происходящего у меня нет: я не считаю экран окном в физическое пространство, где сейчас действительно погибает человек.

И тем не менее я могу глубоко переживать его смерть. Когда я смотрел "Braveheart" (1995), слезы текли по моему лицу всю финальную сцену казни: я сопереживал не Мэлу Гибсону, и даже не его историческому персонажу. Я сопереживал его чувства: страх и боль, мужество и несокрушимость. В этом переживании выражалась для меня ценность фильма. Сидевшая рядом дочь-подросток (живущая с бывшей женой), спросила: "Ты всегда так смотришь фильмы?". На что я ответил: "Я не вижу смысла смотреть фильмы иначе. В противном случае это напрасная трата времени". Искусство – это то, что мы проживаем, что нас проживает.

«Над вымыслом слезами обольюсь»

Хороший фильм требует от нас довольно странной способности. Сохраняя знание о том, что происходящее вымышлено, мы на некоторое время должны позволить этому вымыслу стать полноценным содержанием нашего сознания. Если каждую минуту напоминать себе: «Это декорация, это актёр, здесь стоит камера, сейчас режиссёр скажет „стоп“», — фильм, скорее всего, перестанет работать. Но если мы действительно забудем, что передо нами фильм, возникнет уже другая проблема.

Нормальный зритель умеет удерживать оба состояния одновременно. Он знает, что происходящее вымышлено, и способен всерьёз его переживать. Для этого он и приходит в кинотеатр: отпустить своё сознание в художественное пространство вымышленных событий.

Я бы я описал такого человека так:

Профессиональный слушатель, зритель или читатель — это человек с развитой способностью превращать культурный объект в полноценное внутреннее событие. Он может одновременно знать, что перед ним вымысел, и позволять вымыслу по-настоящему воздействовать на себя.

Профессиональность здесь состоит отнюдь не в объёме знаний о кино, музыке или литературе. Наоборот, человек без специального образования может обладать чрезвычайно развитой способностью входить в художественный мир, сохраняя при этом понимание его условности. Для любого режиссера такой зритель – заветная мечта.

Многие навыки, необходимые для такого погружения, мы просто не замечаем, потому что освоили их слишком давно. Я называю их медийными навыками. Чтение печатного текста, просмотр кино и телевизора, слушание радио — всё это способы взаимодействия с информацией, которым человек учится с самого детства, в обычной бытовой обстановке. Поэтому во взрослом возрасте они воспринимаются как наши естественные способности.

Между тем достаточно столкнуться с новым способом получения той же информации, чтобы обнаружить сам навык. Человек, всю жизнь читавший бумажные книги, может обнаружить, что ему трудно читать с электронного экрана. Другой не способен слушать аудиокниги: внимание ускользает, он теряет нить повествования и через несколько минут понимает, что давно перестал следить за текстом. Это не обязательно означает, что электронная книга или аудиокнига объективно хуже. Просто привычный способ восприятия автоматизирован за десятилетия, а новый ещё приходится осваивать.

За последние десятилетия к таким навыкам добавились и компьютерные игры. Человеку, никогда не игравшему, приходится одновременно осваивать управление, правила пространства, условности интерфейса и сам способ присутствия внутри игрового мира. Опытный игрок всего этого почти не замечает — примерно так же, как опытный читатель не замечает, сколько операций совершает его сознание, превращая строчки печатных знаков в происходящую историю.

Здесь уместно добавить, что компьютерные игры развивают ещё один специфический навык — адаптационный: способность быстро осваиваться в новой среде с другими правилами. Переходя между уровнями, локациями и игровыми механиками, игрок снова и снова выясняет, как здесь всё устроено, строит рабочую модель новой среды и учится действовать уже внутри неё.

Таким же медийным навыком является и само умение входить в художественное пространство. Мы учимся не только читать текст, понимать монтаж фильма или управлять персонажем. Мы учимся удерживать внимание, достраивать предложенный нам мир и позволять вымышленным событиям становиться собственным переживанием. У разных людей этот навык развит в разной степени — и, как любой навык, он может развиваться с опытом.¹

Вспоминаю витебский фестиваль эстрадного танца "Белая собака - 91". В репетиционный день выступающие "кордебалеты" (участницы ряда трупп были одеты в эротическое бельё) меня занимали лишь своими провокационными нарядами. Репетиция шла в духе своего жанра, и неожиданно для меня на сцене появился нетипичный коллектив (гости фестиваля) – непрофессиональная труппа из МГУ "Фабрика натюрмортов", выступление которой меня без преувеличения потрясло. Их психоделический танец, поставленный по сюжету игры «Лишний стул», показался мне опасным балансированием на грани небытия. Под сильным впечатлением я подошёл за кулисами к одной из участниц и спросил: "Вам не страшно такое танцевать?" Девушка затушила сигарету, произнесла: "Сейчас" и скрылась в гримёрной. Через несколько минут вышел сам руководитель труппы Владимир Поляков (RIP). Подошёл, благодарно пожал мне руку и проникновенно произнёс: "Спасибо!"

Мы довольно легко выполняем операцию вовлечения себя в кино, потому что привыкли к ней с детства. Но если рассмотреть её отдельно, она выглядит почти парадоксально. На экране нет ни Трои, ни Средиземья, ни далёкой галактики. В комнате находятся экран, динамики и зритель. Однако несколько часов человеческое сознание способно существовать среди событий, в которых физически человек не участвует.

И последствия этого пребывания иногда надолго переживают длительность самог фильма. Так, в год окончания школы я вместе с подругой смотрел "Андрея Рублёва" Тарковского в советском кинотеатре. После окончания фильма мы ехали на троллейбусе домой, и я, находясь под сильным впечатлением, практически не мог говорить. Финальные кадры фильма с цветными иконами буквально замкнули мне уста, несмотря на полное отсутствие во мне какой-либо религиозности в те годы. Я принял художественный посыл режиссёра.

Мы можем помнить сцену десятилетиями. Она способна изменить отношение к человеку, историческому событию, любви, смерти, предательству, войне. Иногда вымышленный герой становится для нас значительнее множества реально встреченных людей: и это происходит сплошь и рядом – мы буквально живём в пространстве художественных/виртуальных героев. Я могу забыть имя давнего знакомого, с которым не единожды пил чай в юности, но всю жизнь буду помнить образ влюблённого воина Джинха из фильма "Бишунмо" (2000), который никогда не существовал :)

С точки зрения происхождения этих двух опытов различие огромно. Знакомый был физическим человеком, персонаж — результатом работы автора, актёра, режиссёра и нашего собственного сознания. Но если нас интересует дальнейшая история переживания, одной классификации «реальное — вымышленное» уже недостаточно. Даже реальный знакомый мог не оставить в архитектуре моего сознания почти никакого эмоционального следа. Вымышленный персонаж способен стать её частью.

С литературой всё происходит ещё нагляднее. Перед читателем вообще нет движущегося изображения. Есть последовательность знаков на бумаге или экране. Из этих знаков сознание самостоятельно собирает людей, комнаты, улицы, погоду, голоса, характеры и события. Мы читаем про человека, которого никогда не существовало, находящегося в городе, которого никогда не существовало, и испытываем к нему сочувствие, раздражение, нежность или отвращение. Писатель пишет промпты, а тысячи читателей запускают их выполнение в пространстве своего сознания. И при этом даже не требуют гарантии безопасности!

При этом литературный персонаж способен активно влиять на физические поступки живого человека. Кто-то выбирает профессию под впечатлением от книги. Кто-то отправляется путешествовать. Кто-то меняет отношение к родителям, детям или самому себе. Кто-то впервые обнаруживает в романе название состояния, которое много лет испытывал, но не умел сформулировать. Причина такого изменения может быть вымышленной по происхождению, но само изменение уже происходит в совершенно невымышленной человеческой жизни.

В 2001 году вышел первый 3D-фотореалистичный полноформатный фильм «Final Fantasy: The Spirits Within», вызвавший негативное отношение многих деятелей кинематографии, которые увидели в нём угрозу живым артистам. Критики писали: «Компьютерные артисты никогда не полюбятся живым зрителям». Однако вопреки такому странному представлению, уже не одно столетие человечество влюблено в абсолютно выдуманных мифических сказочных героев. И очевидная нереалистичность таких героев не смущает ни взрослых, ни детей. Формулу этой любви очень точно описал Антуан де Сент-Экзюпери: «Дети отдают всю душу тряпичной кукле, и кукла становится им бесконечно дорога».

С воспоминаниями ситуация ещё интереснее. В отличие от литературного сюжета, воспоминание обычно имеет реальное прошлое в качестве источника. Но самого прошлого в момент воспоминания уже нет.

Память не работает как файловый архив, из которого мы каждый раз извлекаем неизменную запись события. Воспоминание при каждом обращении к нему в некоторой степени реконструируется: на него могут влиять последующий опыт жизни, текущее эмоциональное состояние, новые знания и даже предыдущие воспоминания об этом же событии. После такого извлечения оно снова сохраняется в памяти — уже немного изменённым.

Получается любопытная вещь: вспоминая событие двадцатилетней давности, мы можем иметь дело не только с моделью того события, но и с результатами множества её последующих пересборок.

Это не просто удобная метафора. Экспериментальная психология давно рассматривает человеческую память не как точное воспроизведение однажды записанного материала, а как динамическую систему. Исследования показывают, что после обращения к воспоминанию оно при определённых условиях может становиться восприимчивым к новой информации; метаанализ экспериментов с эпизодической памятью обнаружил, в частности, что новая информация после реактивации способна затем появляться в воспоминании об исходном событии. Один из механизмов, которыми пытаются объяснить такие изменения, — реконсолидация памяти, хотя её условия и нейробиологическая интерпретация применительно к человеку продолжают обсуждаться.²

Но для повседневной жизни интереснее другое следствие. Субъективная ясность воспоминания сама по себе ещё не гарантирует его точности.

Однажды я наблюдал почти лабораторный пример такого столкновения. Молодая коллега была совершенно уверена в том, как происходил некоторый рабочий эпизод. Затем обнаружилось сохранившееся состояние работы, не совпадавшее с её воспоминанием. Реакция оказалась неожиданно сильной — вплоть до слёз. «Я точно помню, что было так, — повторяла она, — но вот свидетельство, что было иначе». Причиной расстройства оказалась именно уверенность в непогрешимости собственной памяти: она просто не понимала, как такое вообще возможно. Архитектура её модели не допускала возможности такой ошибки.

У такой особенности есть вполне практические последствия. Два человека могут совершенно искренне помнить один и тот же разговор по-разному. Если каждый считает собственную память достаточно точной записью произошедшего, обычное расхождение воспоминаний легко превращается в конфликт: кто-то из двоих должен либо ошибаться, либо лгать. Особенно дорого это может обходиться в отношениях между супругами, родственниками, друзьями или коллегами. Иногда достаточно заранее знать, что уверенность воспоминания и его точность — разные вещи, чтобы оставить в таком споре место для ещё одной возможности: мы оба говорим правду о том, что помним, но ни одна память не является видеозаписью события.

С возрастом опыт таких столкновений накапливается. Поэтому я уже спокойно отношусь к ситуациям, когда документ, переписка или файл показывают, что событие происходило не совсем так, как я его помню. Эта возможность уже встроена в мою модель собственной модели.

Когда чужое воспоминание противоречит моему, мне не требуется немедленно защищать собственную версию. Я могу рассматривать её как реконструкцию и проверять наряду с другими сохранившимися ветвями возможного прошлого.

Когда человек переживает событие, физически закончившееся двадцать лет назад, он может улыбнуться, покраснеть, рассердиться или снова испытать боль. Более того, нынешняя версия события может заметно отличаться от того, как оно переживалось тогда. Что-то исчезло из памяти, что-то приобрело значение лишь много лет спустя, а какие-то детали, возможно, вообще были достроены.

Тем не менее воспоминание способно изменить сегодняшний день. Старое унижение портит настроение утром. Воспоминание о давно умершем человеке возвращает не только чувство близости, но и часто сожаление о недоговорённом. Когда-то услышанная фраза неожиданно приобретает смысл через тридцать лет. Прошлого физически нет, но его модель продолжает работать в настоящем.

Но отсутствие прошлого в настоящем создаёт ещё одну проблему, уже не только для личной памяти. Мы не можем непосредственно наблюдать большую часть человеческой истории. В настоящем существуют рукописи, документы, предметы, изображения, археологические находки — то есть сохранившиеся следы, по которым мы реконструируем прошлое. Такая реконструкция может быть чрезвычайно хорошо обоснована и подтверждаться множеством независимых свидетельств. Но хорошо обоснованная модель прошлого всё равно не превращается в непосредственно наблюдаемое прошлое. У человечества нет непредвзятого «ангела-летописца», с записью которого можно было бы сверить историю цивилизации.

Когда древнюю рукопись называют списком, само слово сообщает нам не только о находящемся перед нами материальном объекте, но и о предполагаемой истории его происхождения: перед нами список с чего-то. Между тем это разные типы утверждений: одно относится к непосредственно доступному нам объекту, другое — к реконструируемой истории его происхождения. Это вовсе не означает, что исторические реконструкции произвольны или что все версии прошлого равноценны. Одни модели могут опираться на огромное количество согласующихся независимых свидетельств, другие — почти ни на что. Но полезно различать то, что мы непосредственно имеем перед собой, и историю, которую мы реконструируем по имеющимся свидетельствам.

Есть и обратное направление — будущее. Его ещё нет, однако оно занимает огромную часть человеческой жизни и даже занимало значительный сегмент идеологии целой почившей страны. Мы переживаем завтрашний экзамен, предстоящую встречу, будущий отпуск, старость, смерть, успех проекта, разговор, который ещё даже не состоялся. Человек способен несколько часов спорить в воображении с собеседником, который пока ничего ему не сказал, а затем встретиться с ним уже раздражённым результатами этого разговора.

В этом отношении сознание обладает поразительной свободой относительно физического настоящего. Оно может находиться в комнате и одновременно переживать вчерашнюю ссору, завтрашнюю встречу, события романа и совершенно невозможный сценарий собственного будущего. Причём тело и эмоциональная система способны в той или иной степени участвовать во всех этих событиях.

Однако здесь необходимо провести очень чёткую границу. Из того, что вымышленное событие способно вызывать реальное переживание, вовсе не следует, что различие между фактом и вымыслом несущественно.

Если я воображаю пожар в доме, это одно. Если дом действительно горит — совсем другое. В первом случае мне, возможно, нужно справиться с тревогой; во втором — вызывать пожарных и выходить из здания. Если человек уверен, что его преследуют, принципиально важно выяснить, существует ли преследование в физической реальности. Ошибка здесь может дорого стоить обеим сторонам.

Поэтому вопрос «произошло ли это на самом деле?» остаётся чрезвычайно важным. Просто это не единственный возможный вопрос. Для нашего исследования рядом с ним появляется второй: как это переживание повлияло на человека?

Эти вопросы относятся к разным измерениям опыта. Первый требует проверять соответствие нашей модели внешнему миру. Второй заставляет смотреть на последствия её работы внутри человеческой жизни. Смешивать их опасно. Но столь же непродуктивно считать второй вопрос бессмысленным только потому, что источник переживания был вымышленным.

Ребёнок может бояться чудовищ под кроватью. Взрослый знает, что чудовищ нет, и с точки зрения проверки внешнего мира прав взрослый (фильм "Aliens", 1986, девочка Ньют: «Мама говорила, что чудовищ не бывает. А они есть»). Но если нас интересует состояние ребёнка, фраза «там никого нет» не отменяет самого страха. Страх приходится учитывать как реальное событие человеческого сознания.

Взрослые отличаются от детей прежде всего тем, что их страхи обычно выглядят намного убедительнее: «Сон разума рождает чудовищ». Угрозы, которых боится взрослый человек, могут находиться не только в непосредственной физической реальности. Они могут существовать в будущем, в воспоминаниях, в предполагаемых мнениях других людей, в социальных ожиданиях, политических картинах мира, представлениях о собственном статусе. Некоторые из них действительно соответствуют внешним угрозам, некоторые существуют преимущественно в модели. Но организм способен переживать и те и другие.

С другой стороны, таким же образом существуют не только страхи. Человек способен испытывать радость от ещё не состоявшейся встречи, любовь к давно умершему человеку, восхищение никогда не существовавшей музыкой вымышленного мира, благодарность литературному персонажу или чувство дома в месте, которого нет на географической карте. И переживать вдохновение, основанное только на зыбком воспоминании.

Это свойство сознания нельзя свести к его уязвимости перед иллюзиями. Оно одновременно является источником огромной части человеческого богатства: человек способен переживать больше, чем физически происходит с ним в данный момент.

Наверное, именно поэтому культура вообще имеет над нами такую власть. Но к культуре мы ещё вернёмся отдельно. Пока важнее заметить саму способность сознания предоставлять статус внутреннего события тому, что пришло из принципиально разных источников.

Сон и воспоминание устроены не одинаково. Воспоминание и художественный фильм — не одно и то же. Фильм отличается от компьютерной игры. Воображаемый разговор отличается от настоящего разговора. Было бы бессмысленно стирать эти различия и объявлять всё разновидностями одной реальности.

Но для сознания все они обладают одним важным общим свойством: они могут быть пережиты. Да ещё как!

И после того как переживание произошло, оно становится частью биографии человека независимо от происхождения вызвавшего его события.

• Я действительно читал эту книгу.

• Действительно видел этот сон.

• Действительно боялся того, чего не произошло.

• Действительно любил героя, которого никогда не существовало.

• Действительно изменил отношение после фильма.

• Действительно прожил несколько месяцев внутри игры.

Так, в юности мне снился один неприятный сон с повторами. С тех пор прошло уже 40 лет, и неожиданно вспомнив его, я уже не могу утверждать было это наяву, или во сне. Для памяти это воспоминание уже неотличимо от других.

В этом смысле биография человека состоит не только из того, что физически с ним случилось: она состоит ещё и из того, что он пережил.

Это различие понадобится нам дальше. Потому что если человеческое сознание способно превращать вымышленное, вспоминаемое, ожидаемое и воображаемое в полноценный внутренний опыт, то культура перестаёт выглядеть просто украшением «настоящей жизни».

Она, культура, оказывается одним из способов производства самой переживаемой человеческой реальности.

Глава 5. Человек — существо виртуальное

"Я представляю себе это здание в виде гигантского храма. Всё, что создало человеческое воображение, фантазия, дерзкая мысль, — всё это кирпичи, из которых сложены стены этого храма: философия, книги, полотна, этические теории, трагедии, симфонии..." А. и Б. Стругацкие, сценарий «Машина желаний»

Человеческое сознание постоянно живёт не только в физическом мире, но и в виртуальных конструкциях собственного производства.

Если восприятие уже является внутренней сборкой, насколько далеко распространяется эта способность — только ли на цвета, звуки и предметы или также на целые среды, в которых мы живём?

Ответ, скорее всего, очевиден. Человек — существо виртуальное.

Это не означает, что человек живёт в иллюзии и должен отказаться от самого представления о физическом мире. Наоборот, физический мир является тем основанием, с которым постоянно приходится считаться. Камень остаётся твёрдым независимо от наших представлений о нём. Огонь обжигает независимо от того, верим мы в него или нет. Гравитация не отменяется нашими убеждениями.

Но между физическим миром и человеческим миром существует огромная область, созданная самим человеком: проекция представлений человека, наложенная на физический мир. Именно в этой области каждый из нас проводит большую часть жизни.

Возьмём самый простой пример — деньги. Физически купюра представляет собой небольшой кусок бумаги с определённым изображением. Можно исследовать состав краски, качество бумаги, размер, вес и другие материальные характеристики («Если взять листок бумаги, краски, ножницы и клей...»). Но почти всё важное, что делает деньги деньгами, находится не в самой бумаге, хотя такая пачка согреет душу многим. Бумага не содержит в себе возможности купить еду, оплатить квартиру или обменять её на часы человеческого труда. Эта возможность существует внутри коллективной модели мира — системы личных представлений, общественных соглашений и правовых норм.

Миллионы людей согласны считать определённый объект носителем стоимости. Благодаря этому согласию этот объект начинает обладать реальными последствиями. Человек может работать месяц, получить эти бумажные или цифровые символы, обменять их на необходимые вещи, изменить своё положение в обществе. Если завтра все люди одновременно перестанут считать деньги значимыми, физические объекты останутся прежними. Бумага останется бумагой. Цифры в банковской системе останутся цифрами. Но созданная человеком реальность изменится радикально.

Это один из самых интересных парадоксов человеческого существования: виртуальное может не быть физическим, но при этом обладать вполне физическими последствиями.

Когда мы говорим слово «виртуальный», многие автоматически представляют компьютерную графику, очки виртуальной реальности или цифровые миры. Но исторически и человек создавал виртуальные пространства задолго до появления компьютеров, и и само слово «виртуальный» происходит от латинского virtualis — «возможный», «потенциальный», — и первоначально вовсе не было связано с цифровыми технологиями..

Язык — один из первых и наиболее мощных виртуальных инструментов человечества. Произнесённый звук сам по себе является всего лишь колебанием воздуха. Но благодаря языку несколько звуков способны вызвать в сознании другого человека образ предмета, которого сейчас нет рядом. Мы можем говорить о прошлом, которое исчезло тысячи лет назад. Можем описывать места, где никогда не были. Можем обсуждать события, которые ещё не произошли. Можем передавать мысли людей, умерших задолго до нашего рождения. Фраза становится своеобразным носителем виртуального объекта.

Любой рассказчик далёкой древности (боян, скальд, бард, менестрель, трубадур, миннезингер) погружал своих слушателей в виртуальное пространство художественной истории. Поэтому можно сказать, что виртуальность (пространство представлений человеческого сознания) началась ещё до изобретения письменности.

Читая книгу, человек запускает сложный процесс у себя в голове. Автор когда-то произвёл последовательность символов. Эти символы попадают в сознание другого человека и там превращаются в образы, чувства, выводы, решения. Между автором и читателем нет прямого соединения. Их разделяют годы, страны, языки и культуры. Но созданная одним человеком модель мира способна существовать в сознании другого.

В этом смысле книга является технологией передачи виртуальной реальности: читатель загружает в своё сознание художественный код, созданный писателем, и разворачивает из него вымышленный мир.

Именно поэтому культура позволяет человеку расширять собственный опыт далеко за пределы непосредственно прожитого. Человек-читатель никогда не был на Марсе, не жил в Древнем Риме, не участвовал в сражениях прошлого. Человек-зритель никогда не падал в водную бездну вместе с Бадом из фильма «Бездна» (1989). Но благодаря культуре часть этих миров может стать частью внутреннего пространства читателя и источником его вдохновения.

Зачастую даже не имеет значения, побывал ли сам автор в тех мирах, которые он описал. Жюль Верн рассказывал своим читателям о странах, не покидая Парижа. Но его художественная модель меняла решения людей, их чувства и представления о возможном и невозможном. Человек, прочитавший историю о мужестве, может вдохновиться чужой смелостью: на этом выстроена пропаганда. Человек, увидевший трагедию войны, может изменить отношение к миру. Человек, встретивший в книге идею, которой раньше не существовало в его сознании, может перестроить собственное мышление.

Физически ничего не произошло: мир вокруг – тот же, что и вчера. Но человек изменился.

Именно поэтому виртуальные конструкции нельзя считать чем-то второстепенным или ненастоящим. Они являются одним из главных механизмов человеческого развития. Прочитанные книги могут стать причиной значительных политических или социальных потрясений, устроенных восприимчивым и смотивированным читателем.

Однако здесь возникает ещё одна особенность. Созданные человеком модели способны жить дольше своих создателей. Человек придумал миф — и через сотню лет другие люди продолжают жить внутри этого мифа. Человек сформулировал философскую идею — и спустя века она продолжает влиять на мышление людей, которые никогда не встречались с её автором. Человек создал государство, закон, религиозную систему, экономическую теорию или художественный образ — и эти конструкции начинают существовать уже как самостоятельные силы.

В определённом смысле культура представляет собой огромный архив виртуальных объектов. Но слово «архив» здесь недостаточно точно. Архив хранит прошлое. Культура действует в настоящем. Она постоянно запускается заново в сознании новых людей.

Каждый ребёнок, изучающий язык, заново входит в созданный до него мир значений. Каждый человек, принимающий законы общества, входит в систему правил, созданную другими людьми. Каждый читатель, открывающий старую книгу, снова оживляет созданную когда-то модель.

Культура похожа не на склад готовых вещей, а скорее на библиотеку программ, которые запускаются в сознании.

И здесь мы подходим к самому важному. Человек не просто потребляет виртуальные конструкции. Он и производит их сам. Каждый человек создаёт вокруг себя небольшой виртуальный мир: представление о себе, о других людях, о собственном прошлом и будущем, о возможностях и ограничениях. И весь коллективный человеческий мир строится из миллионов таких индивидуальных и пересекающихся моделей.

Мы создаём понятия, которыми потом пользуемся. Мы создаём правила, которым потом подчиняемся. Мы создаём образы будущего, ради которых потом действуем. Мы создаём истории, которыми объясняем собственную жизнь. Мы также создаём прошлое, которое влияет на наше настоящее. И постепенно забываем, что когда-то всё это было создано.

Эгрегор — эзотерическое понятие, которым обозначают своего рода коллективную сущность, возникающую из общих представлений, чувств и целей группы людей.

Именно здесь возникает сходство между индивидуальным сознанием и культурой. В главе о модели мира мы говорили, что человек перестаёт замечать собственный интерфейс. Он начинает воспринимать созданную им модель как саму реальность. То же самое происходит и на уровне общества.

Люди рождаются уже внутри готового мира значений. никто не создаёт заново понятия «деньги», «государство», «семья», «профессия», «успех», «нормальность». Последнее особенно интересно: например, понятие психической «нормальности» широко используется в повседневной речи, хотя у науки нет универсального критерия, позволяющего провести чёткую границу между нормальным и ненормальным. Современная психиатрия гораздо увереннее определяет конкретные расстройства, чем состояние некоторого абстрактного «нормального человека».

Ребёнок получает все эти понятия вместе с языком и культурой. Понятия кажутся ему естественными, хотя далеко не каждый взрослый способен дать им ясное определение. Каждая такая категория имеет историю возникновения. Когда-то её не существовало. Когда-то другие люди создали её как способ организации и передачи своего опыта. А затем следующие поколения начали жить внутри неё. Это не делает её ложной.

Люди — это ноды, узлы общечеловеческой информационной сети: они принимают информацию, преобразуют её и передают дальше — из рук в руки, из уст в уста.

Наверное, именно поэтому самые глубокие изменения в человеческой жизни часто начинаются не с изменения внешних обстоятельств, а с изменения модели. Человек может попасть в то же самое место, увидеть те же самые события и вдруг обнаружить, что мир стал другим. Не потому, что изменился сам мир, а потому, что изменился способ его сборки.

В какой-то момент жизни я начал замечать именно это: самые важные изменения происходили не тогда, когда я получал новую информацию, а когда менялась сама система, через которую эта информация приобретала смысл. Тогда отдельные факты начинали складываться в другую картину: чужой художественный код менял личную картину мира.

Человек — существо виртуальное не потому, что он способен уйти от реальности, а потому, что он способен создавать дополнительные слои реальности, в которых затем живёт. Он может ошибаться в них, может страдать из-за них, может быть ими ограничен. Но именно благодаря им он способен создавать искусство, науку, культуру и саму человеческую историю.

Физический мир даёт человеку не только пространство существования, но и становится пространством проекций своих виртуальных конструкций.

Поэтому для дальнейшего разговора гораздо важнее не выяснять, насколько «реален» тот или иной созданный человеком мир, а понять, что происходит с человеком, когда этот мир становится частью его мировоззрения?

Часть II. Операционная система сознания

Глава 6. Архитектура важнее содержимого

Архитектура сознания определяется не только тем, какие представления в нём находятся, но и тем, как они связаны и как система с ними работает.

Под архитектурой сознания я понимаю отнюдь не физиологию мозга. Меня интересует функциональная организация: как человек связывает между собой представления, как обрабатывает противоречия, что считает достаточным основанием для вывода, способен ли пересматривать однажды принятые решения, каким источникам предоставляет право изменять собственную картину мира.

Можно представить двух людей, убеждённых в одном и том же. Например, оба считают некоторого политика хорошим руководителем. На уровне содержания их позиции совпадают. Но первый пришёл к этому мнению после сравнения разных источников, допускает наличие у политика недостатков и способен назвать условия, при которых изменит свою оценку. Второй воспринимает любую критику политика как доказательство существования врагов, положительную информацию — как подтверждение своей правоты, а отрицательную — как подтверждение того, что против руководителя ведётся кампания.

Убеждение одно. Архитектура разная.

Это различие становится особенно важным потому, что содержание сравнительно легко заменить. Сегодня человек поддерживает одного политика, завтра другого. Сегодня верит в одну экономическую теорию, через несколько лет — в противоположную. Сегодня считает источником всех бед одну группу людей, завтра ему могут указать другую. И если при этом способ организации мышления остался прежним, произошла лишь замена содержимого.

В компьютерной системе это соответствовало бы замене одной программы другой при сохранении правил, по которым работает сама система. Содержимое изменилось, но способ его обработки остался прежним.

Именно поэтому отказ от ошибочного убеждения сам по себе ещё не обязательно означает развитие. Человек способен разочароваться в одной идеологии и с той же потребностью в абсолютной уверенности принять другую. Уйти из одной религиозной системы и превратить атеизм в столь же догматическую конструкцию. Обнаружить ложь одного источника информации и немедленно предоставить другому источнику то же безусловное доверие. Отказаться от одной конспирологической теории только для того, чтобы через месяц увлечься другой.

На уровне содержания изменения могут выглядеть радикальными. На уровне архитектуры не изменилось почти ничего.

И обратная ситуация тоже возможна. Человек может сохранить большинство прежних убеждений, но начать относиться к ним иначе. Там, где раньше было «я знаю», появляется «насколько я могу судить». Там, где любое противоречие требовало немедленно его устранить, возникает способность некоторое время жить с неопределённостью (или вовсе войти в состояние "я не знаю"). Чужое мнение перестаёт автоматически восприниматься как угроза собственному. Появляется вопрос: что могло бы убедить меня в том, что я ошибаюсь?

Содержимое изменилось совсем немного. Архитектура — существенно.

Хороший пример — школьный учебник. Проблема не только в том, какие именно сведения человек получил в школе. Гораздо важнее, если вместе с ними незаметно усваивается правило: напечатанное в учебнике является установленным устройством мира. Можно заменить плохой учебник хорошим, исправить фактические ошибки, добавить современные сведения — но если само правило осталось прежним, человек продолжит ждать от следующего авторитетного текста готовой картины реальности.

Точно так же дело обстоит с пропагандой. Отдельное ложное сообщение можно опровергнуть. Но гораздо устойчивее оказывается архитектура, в которой существует заранее назначенный безусловно достоверный источник, мир делится на «наших» и «чужих», информация от «чужих» дисквалифицируется по происхождению, а отсутствие подтверждений собственной версии воспринимается как свидетельство особенно тщательно скрываемого заговора.

В такую систему чрезвычайно трудно внести исправление отдельным фактом. Она умеет перерабатывать факты в собственную пользу.

Причём это свойство нельзя считать особенностью исключительно необразованных или глупых людей. Развитый интеллект способен сделать закрытую систему ещё устойчивее. Человек с хорошими аналитическими способностями найдёт больше аргументов, тоньше объяснит противоречия, заметит слабые места в позиции оппонента и построит более изящную защиту собственной. Интеллект предоставляет вычислительную мощность, но сам по себе не определяет, для какой задачи эта мощность используется.

Часто можно наблюдать, что интеллектуальные ресурсы человека в дискуссии направлены не на анализ собственной позиции, а на её защиту, насколько бы сомнительной она ни была.

Причём изнутри исследование и защита собственной позиции могут ощущаться почти одинаково. И в том и в другом случае человек ищет аргументы, вспоминает факты, обнаруживает противоречия в чужих словах и испытывает удовлетворение, найдя хорошее объяснение. Разница становится заметной только по одному обстоятельству: существует ли вообще такой результат исследования, после которого собственная модель будет пересмотрена?

Если никакого мыслимого факта, события или аргумента, способного изменить убеждение, не существует, перед нами уже не столько вывод о мире, сколько защищённый элемент архитектуры.

Это не означает, что любое убеждение должно ежеминутно подвергаться сомнению. Такая система оказалась бы практически неработоспособной. Невозможно каждое утро заново проверять существование Австралии, надёжность таблицы умножения или личность людей, с которыми живёшь много лет. Сознанию необходим огромный объём относительно устойчивых конструкций, иначе любое действие потребовало бы бесконечного исследования оснований.

Проблема не в устойчивости. Проблема в невозможности изменения там, где изменение может понадобиться.

Рабочая архитектура должна каким-то образом совмещать две противоположные задачи. С одной стороны, сохранять достаточно устойчивую модель мира, чтобы человек мог принимать решения и действовать. С другой — оставлять возможность перестройки этой модели, когда она перестаёт соответствовать происходящему – по причине ограниченного или негибкого функционала.

Это напоминает здание, которое должно быть одновременно прочным и реконструируемым. Если стены двигаются от каждого прикосновения, в нём невозможно жить. Если ни одну стену нельзя перенести, любое изменение требований рано или поздно превращает здание в ловушку.

В сознании роль таких несущих конструкций играют наиболее общие представления о мире и о себе. Они определяют уже не ответы на отдельные вопросы, а пространство допустимых ответов. Если человек убеждён, что все люди в основе своей корыстны, чужой альтруизм создаёт для него проблему. Но архитектура определяет, что произойдёт дальше. Он может пересмотреть исходное правило. Может признать исключение. А может переинтерпретировать поступок так, чтобы тот снова стал корыстным.

Факт один. Возможные операции над ним различны.

Поэтому при анализе мировоззрения полезно спрашивать не только: «Во что я верю?» Гораздо интереснее другие вопросы:

• Как это убеждение оказалось здесь?

• Что его поддерживает?

• Что способно его изменить?

• Какие наблюдения оно заставляет меня замечать, а какие — игнорировать?

• Какие другие убеждения зависят от него?

• Что произойдёт, если я его уберу?

Последний вопрос особенно важен. Представления существуют не изолированно. Некоторые из них поддерживают целые участки модели мира. Если вынуть такое убеждение, вслед за ним может начать разрушаться множество других. Поэтому сопротивление изменению иногда связано вовсе не с ценностью конкретной идеи, а с количеством конструкций, которые на неё опираются.

Человек может защищать одно небольшое убеждение так, словно речь идёт о его жизни, потому что для его внутренней системы речь действительно идёт о чём-то значительно большем. Изменение одного элемента потребует пересмотреть отношение к семье, прошлому, профессии, политическим взглядам, собственным решениям. Возможно, придётся признать, что много лет он ошибался или причинил кому-то вред.

Стоимость перестройки оказывается слишком высокой. И тогда архитектура начинает защищать себя.

Именно поэтому прямое сообщение правильной информации далеко не всегда приводит к изменению человека. Мы часто представляем проблему слишком просто: человек придерживается ошибочного взгляда, потому что не знает некоторого факта; достаточно сообщить ему факт — и ошибка будет исправлена. Иногда именно так и происходит.

Но если убеждение является частью более крупной конструкции, новый факт вступает во взаимодействие уже со всей системой. Система может принять его. Может изменить соседние элементы. Может поместить его в категорию исключений. Может дискредитировать источник. Может забыть неудобную информацию. Может изменить её смысл.

И всё это будет происходить не обязательно сознательно.

Здесь мы снова возвращаемся к культуре. Она передаёт человеку не только конкретные идеи, знания, сюжеты и нормы. Вместе с ними могут передаваться способы организации этих идей: отношение к авторитету, допустимость сомнения, способы разрешения противоречий, границы «своего» и «чужого», привычка искать единственный правильный ответ или, наоборот, рассматривать несколько моделей одновременно.

Именно поэтому две культуры — или две семьи, две школы, две профессиональные среды — могут различаться гораздо глубже, чем набором утверждений, которые в них считаются истинными. Они могут выращивать разные способы обращения с истиной.

Ребёнок может усвоить: взрослый всегда прав. Может усвоить другое: взрослого разрешается спрашивать «почему?». В одной среде признание ошибки означает потерю статуса, в другой — нормальный результат исследования. Где-то сомнение воспринимается как слабость, где-то как необходимая часть мышления. Эти различия постепенно становятся не отдельными убеждениями, а правилами работы системы.

Именно такие правила особенно трудно заметить в себе. Содержание мысли находится перед нами: я знаю, что думаю о политике, религии, семье или деньгах. А правила, по которым я выбираю допустимые мысли, обычно остаются за кадром.

Поэтому изменение мировоззрения — ещё не обязательно изменение архитектуры сознания. Иногда мы просто меняем одну картину на другую, сохраняя прежний способ её защиты, прежнее отношение к неопределённости, прежнюю зависимость от авторитета и прежнюю неспособность замечать собственные предпосылки.

Если задача состоит в том, чтобы научиться осознанно изменять собственную модель мира, начинать придётся не с подбора «правильного» набора убеждений.

Сначала нужно научиться видеть правила, по которым этот набор формируется, сохраняется и изменяется.

Глава 7. «Операционная система сознания» как инженерная метафора

«Операционная система сознания» — инженерная метафора для правил, по которым система работает со своим содержимым.

Сразу оговорюсь: такого термина в когнитивной психологии нет. Я не предлагаю здесь новую модель мозга. Более того, сходство между сознанием и компьютерными системами, возможно, правильнее рассматривать в обратном направлении. Не сознание устроено подобно компьютеру — компьютер создавался человеком и потому неизбежно вобрал в себя знакомые человеку способы организации процессов.

Вообще у нас не так много источников для конструирования нового. Мы можем заимствовать принципы устройства у окружающего мира или у единственной сложной системы, работу которой наблюдаем изнутри, — собственного сознания. Третьего источника образцов у нас попросту нет. Создавая системы обработки информации, человек неизбежно формализовал операции, которыми сам уже пользовался: получение и хранение информации, обращение к памяти, выбор между вариантами, последовательное выполнение операций, реакцию на события.

Поэтому вопрос может стоять не в том, насколько сознание похоже на компьютер, а в том, насколько компьютер похож на своего создателя.

В научной литературе существуют понятия когнитивной архитектуры, исполнительного контроля, метакогниции, генеративных моделей и другие конструкции, описывающие отдельные стороны того, о чём пойдёт речь. «Операционная система сознания» нужна мне как инженерная метафора — инструмент, позволяющий рассматривать некоторые свойства человеческого мышления с определённой точки зрения. Именно так этот термин обозначен и в рабочей структуре книги.

Метафора удобна прежде всего тем, что заставляет различать несколько уровней системы. В компьютере есть данные, есть приложения, работающие с этими данными, и есть более глубокий уровень правил, определяющий, как всё это вообще может работать вместе. Примерно такое же условное разделение можно провести и применительно к сознанию.

К данным можно отнести факты, воспоминания, отдельные эпизоды личной истории, имена, даты, прочитанную информацию. Я знаю, где родился, помню вчерашний разговор, знаю столицу Тибета, могу вспомнить содержание фильма. Эти данные могут быть точными или ошибочными, полными или фрагментарными; часть из них забывается, часть изменяется при воспоминании, часть заменяется новой информацией.

Следующий уровень условно назовём приложениями. Это уже не отдельные сведения, а относительно устойчивые способы действия и решения определённых задач: навыки, привычки, конкретные убеждения. Например: уметь водить автомобиль, пользоваться определённым способом поиска информации, придерживаться некоторого мнения о политическом событии, определённым образом вести себя при знакомстве с людьми. Такие «приложения» используют множество данных и позволяют получать некоторый результат.

Но нас в этой книге больше всего интересует третий уровень — то, что в рамках метафоры можно назвать операционной системой. Это правила, определяющие, чему я доверяю, на что обращаю внимание, как устанавливаю значимость происходящего, каким способом интерпретирую неоднозначность, насколько легко пересматриваю уже принятое решение и что вообще допускаю в качестве возможного объяснения.

Такое разделение на три уровня — данные, «приложения» и «ОС» — заложено в структуру этой части книги именно как функциональная схема, а не описание физических уровней мозга.

Разница между этими уровнями особенно хорошо заметна, когда изменение на одном из них почти не затрагивает другой. Я могу узнать новый исторический факт — изменятся лишь данные. Могу научиться пользоваться новой программой или отказаться от какой-нибудь привычки — изменится лишь одно из «приложений». Но правила, по которым я решаю, каким источникам доверять, что считать важным и каким образом реагировать на противоречащую моим представлениям информацию, могут остаться прежними.

И наоборот, изменение одного достаточно глубокого правила способно повлиять сразу на множество областей жизни. Если человек действительно усвоил правило «наличие у меня убедительного объяснения ещё не означает, что оно верно», это относится уже не к одному политическому взгляду, научной теории или семейному конфликту. Оно может включаться всякий раз, когда возникает необходимость интерпретировать происходящее.

Именно такие правила я и предлагаю рассматривать как элементы условной «операционной системы».

Конечно, аналогия быстро обнаруживает свои ограничения. Компьютерная операционная система представляет собой относительно определённый программный продукт. Можно установить её версию, перечислить системные файлы, описать функции ядра. У человека ничего подобного мы не найдём. Нельзя открыть каталог и посмотреть, какие правила интерпретации были установлены родителями в пятилетнем возрасте, какие добавились в школе, а какие появились после первой любви или серьёзного жизненного кризиса.

Более того, в человеке нельзя провести аккуратную границу между данными, приложениями и операционной системой. Конкретное убеждение, повторявшееся много лет, может превратиться в общее правило интерпретации. Привычка способна влиять на внимание. Эмоционально значимое воспоминание может определять отношение к целому классу ситуаций. Уровни взаимно проникают друг в друга.

Поэтому инженерная метафора полезна только до тех пор, пока мы помним, что это метафора.

Но именно её неточность в одном отношении даёт интересную возможность в другом. Мы привыкли воспринимать собственное сознание изнутри — как непрерывное «я». Мне кажется естественным, что я именно так отношусь к людям, именно этого боюсь, именно это считаю важным, именно так понимаю справедливость. Вопрос «почему моя система обрабатывает эту ситуацию таким способом?» возникает значительно реже.

Инженерный взгляд позволяет временно изменить позицию наблюдателя. Вместо «я такой» можно спросить: какое правило сейчас сработало?

Допустим, человек получает короткое сообщение от близкого: «Нам надо поговорить». Само сообщение содержит очень мало информации. Но у одного человека почти мгновенно возникает тревога и пробегает холодок по спине. Другой предполагает бытовой разговор. Третий раздражается. Четвёртый вообще не придаёт сообщению особого значения до встречи. Если оставить в стороне индивидуальные обстоятельства, интерес представляет сам факт: одинаковый небольшой набор входных данных запускает разные процессы.

Можно сказать: люди просто разные. Это будет правдой, но почти ничего не объяснит. Инженерный вопрос звучит иначе: что произошло между входными данными и результатом?

И тут становятся видны процессы, которые в обычной жизни сливаются в единое переживание. Сообщение было замечено. Ему была присвоена определённая значимость. Неопределённость получила интерпретацию. Интерпретация вызвала эмоциональную реакцию. Реакция сделала одни варианты дальнейшего поведения более доступными, чем другие.

Для самого человека всё это может занять долю секунды и переживаться просто как: «Мне стало страшно». Но «мне стало страшно» — уже результат работы системы.

Эту цепочку мы подробнее рассмотрим дальше, когда перейдём к обработчику событий. Сейчас важнее другое: между событием и реакцией существует архитектура обработки. Именно она превращает входящую информацию в переживаемую ситуацию.

В этом смысле операционная система сознания не сообщает человеку, что думать по каждому конкретному поводу. Скорее она участвует в определении того, как нечто становится для него мыслью, проблемой, угрозой, возможностью или ценностью.

Отсюда становится понятнее, почему некоторые изменения оказываются значительно глубже других. Можно годами менять мнения, интересы, книги, политические предпочтения и круг общения, оставаясь при этом в пределах одной и той же архитектуры. Новое содержимое будет обрабатываться старыми правилами.

Но иногда происходит другое. Меняется само правило.

Например, человек долго воспринимал несогласие как разновидность конфликта. Ему не обязательно было формулировать это словами; такое правило просто работало. Чужое возражение автоматически вызывало необходимость защищаться, отвечать, доказывать. Затем по каким-то причинам — благодаря опыту, книге, другому человеку или собственному наблюдению — он обнаруживает, что несогласие может быть источником информации. Сам факт различия взглядов перестаёт автоматически означать нападение.

Ни один конкретный предмет спора при этом не изменился. Изменилась операция, которая выполняется над ситуацией.

И последствия такой перестройки могут проявиться одновременно в семье, работе, дружбе, политических дискуссиях и отношении к собственным ошибкам. Именно поэтому архитектура иногда оказывается важнее содержимого: одно изменённое правило способно изменить работу множества «приложений».

Есть ещё одно важное следствие инженерной метафоры. Операционная система компьютера не появляется сама собой. Она имеет историю разработки. Человеческая система правил тоже имеет историю, хотя у неё нет единственного разработчика.

Часть её возникает очень рано. Ребёнок ещё не способен обсуждать философию доверия, но уже узнаёт, безопасен ли окружающий мир, имеет ли смысл обращаться за помощью, можно ли задавать взрослым вопросы, что происходит после ошибки. Позднее добавляется школа, круг общения, книги, фильмы, религия, политическая среда, профессиональная культура. Личный опыт подтверждает одни правила и разрушает другие. Какие-то конструкции человек выбирает сознательно, огромное количество получает, даже не замечая момента их установки.

В этом смысле наша «операционная система» является продуктом коллективной разработки с весьма странной историей версий.

В ней могут одновременно работать фрагменты, появившиеся в совершенно разное время и при разных обстоятельствах. Правило, усвоенное пятилетним ребёнком, продолжает действовать рядом с выводом, сделанным взрослым человеком после многолетнего размышления. Представление, унаследованное от бабушки, соседствует с научной концепцией XXI века. Семейная установка взаимодействует с рекламой, литературой, личным опытом и случайно услышанной когда-то фразой.

Никто не гарантирует их совместимость: свой мировоззренческий коктейль каждый дегустирует сам.

Более того, значительная часть этих компонентов создавалась не для тех условий, в которых человек живёт сейчас. Стратегия, когда-то помогавшая ребёнку избегать конфликта с родителем, может спустя тридцать лет автоматически включаться в разговоре с начальником или супругом. Правило, полезное в одной социальной среде, продолжает работать после перехода в другую. Представление, обеспечивавшее устойчивость в определённый исторический период, может стать препятствием после изменения мира (реальный пример — "Незнайка на Луне": взрослое советское поколение в 90-х).

Инженер назвал бы это legacy code — унаследованным кодом. Он продолжает работать не потому, что кто-то сегодня сознательно решил, что именно так устроить систему лучше всего, а потому, что он уже встроен, связан с другими компонентами и его изменение может оказаться непростой задачей.

При этом было бы ошибкой считать всё старое плохим. Унаследованные решения могут прекрасно работать. Некоторые из них выдержали множество проверок именно потому, что оказались устойчивыми и полезными. Задача не в том, чтобы переписать всё заново.

Интерес представляет сама возможность увидеть унаследованное правило как правило, а не как неотъемлемое свойство мира.

Здесь инженерная метафора начинает выполнять свою главную функцию. Она создаёт дистанцию между человеком и его привычным способом воспринимать происходящее. Позволяет сказать: возможно, моя реакция — это не единственно возможная реакция на данную ситуацию. Возможно, между событием и переживанием сработала конструкция, которую можно обнаружить, исследовать и в некоторых случаях изменить.

И тогда вопрос «Что со мной не так?» можно заменить гораздо более продуктивным: «Как именно это у меня работает?» Второй вопрос не предполагает заранее ни дефекта, ни нормы. Он превращает собственное сознание в предмет исследования.

И именно для этого нам понадобится следующий элемент нашей инженерной модели — обработчик событий.

Глава 8. Обработчик событий

Между событием и переживаемым результатом происходит множество незаметных операций. Их совокупность можно назвать «обработчиком событий».

Это ещё одна инженерная метафора. Мы не предполагаем существования в мозге отдельного устройства или участка, который можно было бы обнаружить и назвать обработчиком. Нас интересует функциональная схема: что должно произойти с событием, прежде чем оно станет частью переживаемой человеком реальности и вызовет какую-либо реакцию.

Причём само понятие «событие» здесь следует понимать широко. Это может быть телефонный звонок, изменение выражения лица собеседника, собственная внезапная мысль, воспоминание, сообщение в новостях, боль в животе, запах дыма, ироничный комментарий в ютубе или обнаруженная на столе чужая чашка. Что-то изменилось — и система должна решить, имеет ли это изменение значение.

Первой операцией становится уже сам отбор. В каждый момент вокруг нас происходит значительно больше событий, чем мы способны осознанно обработать. Пока вы читаете эту страницу, вокруг сохраняется определённая температура воздуха, одежда давит на тело, ноги занимают определённое положение, за окном слышны звуки, множество предметов остаётся на периферии зрения. Но стоит где-то рядом прозвучать вашему имени — и внимание может мгновенно переключиться.

Следовательно, ещё до вопроса «что это значит?» существует вопрос «стоит ли вообще это обрабатывать?».

Ответ зависит не только от физических характеристик сигнала. Тихо произнесённое имя может оказаться важнее громкого шума. Едва заметное изменение интонации близкого человека — значительнее проехавшего за окном трамвая. Опытный специалист замечает в своей области деталь, которую новичок вообще не выделяет из фона.

Система не просто получает информацию. Она непрерывно решает, что из происходящего считать событием.

Уже на этом этапе модель мира начинает влиять на переживаемую реальность. Если человек ожидает опасности, он замечает больше потенциальных угроз. Если занят поиском определённой возможности, начинает обнаруживать связанные с ней сигналы. Если некоторый объект не имеет для него значения, он способен многократно находиться перед глазами и фактически оставаться невидимым.

После отбора начинается распознавание. Необходимо понять, с чем мы вообще имеем дело. Это лицо знакомого человека, сердитая интонация, шутка, техническая неисправность, угроза, предложение, случайность? Для этого новое событие сопоставляется с уже существующими моделями.

В первой главе я уже упоминал пережитый вооруженный налёт, который интересен и ещё одним нюансом. На протяжении нескольких дней перед событием я неожиданно для себя вошёл в состоянии подавленности, уже тогда совершенно мне несвойственное. Я даже поделился этим с женой, отметив отсутствие какой-либо видимой причины. И только после ограбления я предположил, что это состояние могло быть вызвано внешней ситуацией. За мной наверняка следили, что я естественно не замечал, будучи почти постоянно в наушниках. Но какая-то «аварийная система» сознания, вероятно, вычленила из окружающего мира нечто нетипичное. Видимо, угрозу я интуитивно ощущал, но не смог распознать за отсутствием схожего опыта.

Но обычно распознавание происходит настолько быстро, что мы получаем сразу готовый результат. Мы не видим набор цветовых пятен и затем сознательно заключаем: «вероятно, передо мной стул». Точно так же в социальных ситуациях человек нередко переживает не последовательность наблюдений, а уже интерпретацию: «он мной недоволен», «она флиртует», «меня игнорируют», «мне лгут».

Но между «я увидел, что человек посмотрел в сторону» и «он меня игнорирует» существует огромная разница: первое хотя бы приблизительно описывает наблюдаемое событие, второе уже содержит гипотезу о его значении.

Обработчик событий умеет скрывать эту разницу.

Именно поэтому собственная интерпретация легко переживается как непосредственно увиденный факт. Мы редко формулируем: «Я наблюдаю набор признаков, которые моя текущая модель интерпретирует как раздражение». Мы говорим: «Он раздражён». Это удобно и в большинстве бытовых ситуаций необходимо. Если бы каждое распознавание сопровождалось подробным отчётом о степени уверенности, человек оказался бы практически неспособен действовать.

Проблемы начинаются тогда, когда система ошибается, а результат распознавания продолжает восприниматься как свойство внешнего мира.

Следующая операция — оценка значимости. Даже правильно распознанное событие может быть для человека важным, неважным или критическим. Сообщение о закрытии некоторой компании почти ничего не значит для большинства людей и способно мгновенно изменить планы её сотрудника. Фраза случайного прохожего забывается через минуту; та же фраза, произнесённая близким человеком, может остаться в памяти на годы.

Значимость также не находится внутри события. Она возникает в отношении между событием и существующей системой.

Особенно хорошо это видно на примере денег. Потеря определённой суммы может быть мелкой неприятностью для одного человека и катастрофой для другого. Физически речь идёт об одинаковом числе денежных единиц. Но обработчик располагает событие внутри разных моделей: доходов, обязательств, возможностей, страхов, планов — и получает разный результат.

После определения значимости происходит то, что можно условно назвать сборкой ситуации. Отдельное событие помещается в некоторый контекст и связывается с другими элементами модели мира.

Начальник написал: «Зайдите ко мне после обеда». Само сообщение почти ничего не говорит о цели разговора. Но система не любит пустот: она начинает достраивать контекст. Вчера я допустил ошибку, а на прошлой неделе обсуждали сокращения. Через несколько секунд из одной короткой фразы может возникнуть целая ситуация: меня собираются уволить.

В физическом мире увольнения пока не произошло. Возможно, начальник вообще хочет предложить новый проект. Но в переживаемом мире человека увольнение уже частично существует. Оно способно вызвать тревогу, изменить поведение, помешать работе до обеда, повлиять на аппетит, и даже повлиять на ожидаемый разговор.

Так модель начинает воздействовать на событие, которое первоначально лишь пыталась предсказать. Это интересная особенность обработчика. Он работает не только с настоящим. Всякий раз, когда событие имеет неопределённое продолжение, система пытается построить прогноз. Что произойдёт дальше? Чем это мне грозит? Что нужно сделать?

Без такой способности человек не смог бы нормально существовать. Мы постоянно действуем относительно будущего, которого ещё нет. Берём зонт, увидев тучи. Тормозим перед выбежавшим к дороге ребёнком. Откладываем деньги. Избегаем человека, от которого ожидаем неприятностей.

Но прогноз строится из имеющейся модели мира. Поэтому две системы, получив одинаковое событие, способны построить разные будущие — и начать действовать относительно них ещё до того, как выяснится, какое из них действительно наступит.

Здесь возникает следующий элемент — эмоциональная маркировка. Собранная ситуация не просто получает словесное описание. Она приобретает эмоциональный вес. Опасность вызывает страх, потеря — печаль, нарушение границ — гнев, возможность — интерес или возбуждение.

Эмоциональные процессы значительно сложнее нашей инженерной схемы и сами влияют на внимание, память и интерпретацию. Для нашей задачи достаточно отметить взаимосвязь: то, как ситуация была собрана, влияет на эмоциональную реакцию, а возникшая эмоция, в свою очередь, меняет дальнейшую обработку.

Испугавшийся человек начинает легче замечать признаки угрозы. Разозлившийся — враждебность. Влюблённый — подтверждения взаимности. Эмоция становится частью входных данных для следующего цикла. Получается петля обратной связи.

Именно поэтому некоторые состояния способны самостоятельно усиливаться. Человек предполагает угрозу, испытывает тревогу, под влиянием тревоги замечает больше тревожных признаков, которые подтверждают первоначальное предположение. Каждый отдельный элемент этой цепочки может выглядеть вполне разумно. Но вся система постепенно движется от исходного события в сторону созданной ею самой версии происходящего.

Впрочем, обратная связь способна работать и в другую сторону. Новая информация может снизить значимость события, изменить его интерпретацию и остановить эмоциональную реакцию. Начальник пишет второе сообщение: «Хочу обсудить с вами новый проект». Собранная несколько минут назад модель увольнения развеивается как дым. Если, конечно, система позволяет.

И здесь мы возвращаемся к теме предыдущей главы. Одни модели легко обновляются при появлении новых данных. Другие обладают механизмами самозащиты. Человек может решить, что «новый проект» — лишь предлог, что начальник специально успокаивает его перед неприятным разговором, что увольнение всё равно неизбежно. Новая информация не разрушает модель, а встраивается в неё.

Обработчик событий не существует отдельно от операционной системы. Он работает по её правилам.

До сих пор мы рассматривали преимущественно входящую часть процесса. Но результатом обработки обычно становится решение о действии. Иногда действие внешнее: ответить, уйти, приблизиться, отказаться, напасть, промолчать. Иногда внутреннее: продолжить размышление, вспомнить похожую ситуацию, отложить вопрос, попытаться получить дополнительную информацию.

Здесь особенно заметно, насколько далеко конечная реакция может находиться от исходного события.

• Человек не ответил на сообщение: это событие.

• Он прочитал и специально не отвечает: это интерпретация.

• Значит, он хочет показать, что я для него не важен: это уже собранная модель ситуации, включающая обиду как эмоциональную реакцию.

• Тогда и я ему не буду писать: это решение, принятое относительно модели.

А другой человек в это время просто оставил телефон в машине.

Подобные цепочки происходят постоянно, хотя обычно не раскладываются нами на отдельные операции. Для сознания весь процесс сжимается в нечто очевидное: «Он меня игнорирует, поэтому я обиделся».

Инженерная схема позволяет развернуть это обратно:

событие

↓

отбор / привлечение внимания

↓

распознавание

↓

оценка значимости

↓

сборка ситуации

↓

прогноз

↓

эмоциональный ответ

↓

доступные сценарии поведения

↓

действие

Это не универсальная последовательность и не попытка описать реальную нейрофизиологию. Некоторые процессы происходят параллельно, меняются местами, возвращаются друг к другу и образуют петли обратной связи. Эмоция может возникнуть раньше сознательной интерпретации. Действие иногда начинается прежде, чем человек успевает понять собственное решение. Воспоминание способно изменить распознавание, а прогноз — значимость.

Эта последовательность нужна нам как схема анализа, а не как утверждение, что сознание действительно выполняет перечисленные операции строго одну за другой. В реальной работе системы многие из них, вероятно, перекрываются и происходят параллельно. К этому мы ещё вернёмся.

Схема нужна для другого: она показывает, сколько преобразований может находиться между событием и тем, что человек переживает как непосредственную реакцию на него.

И здесь возникает практическая возможность.

Мы не можем остановить внешний мир и потребовать, чтобы он поставлял только удобные события. Не можем полностью контролировать собственные автоматические реакции. Но если между событием и действием существует несколько стадий обработки, некоторые из них потенциально доступны наблюдению.

Можно спросить: что именно произошло? Что я действительно наблюдал, а что уже достроил? Какую значимость я присвоил событию? Какой прогноз сделал? На каких данных он основан? Что здесь является фактом, а что — результатом работы моей модели?

Само появление этих вопросов ещё ничего не исправляет. Но оно создаёт дополнительный элемент системы — возможность увидеть обработку до того, как её результат окончательно сольётся с реальностью. Именно здесь инженерная метафора начинает превращаться из способа описания в рабочий инструмент.

Однако прежде чем использовать этот инструмент, нужно рассмотреть ещё одну важную особенность системы. Обработчик событий далеко не всегда работает последовательно. Он способен одновременно поддерживать несколько процессов, между которыми распределяются внимание, эмоции и вычислительные ресурсы.

Иными словами, сознание напоминает не программу, выполняющую одну команду за другой, а систему, в которой одновременно работают параллельные процессы.

Глава 9. Эмоция. Импульс. Болевые точки

Эмоцию мы обычно обнаруживаем уже после того, как система проделала значительную часть работы.

Именно «обнаруживаем» — слово здесь важное.

Если на улице неожиданно раздастся резкий звук, я могу вздрогнуть раньше, чем успею понять, что произошло. Если человек произнесёт фразу, которая покажется мне оскорбительной, раздражение может возникнуть прежде, чем я успею решить, хочу ли раздражаться. Если приходит известие о смерти близкого человека, невозможно сначала рассмотреть информацию, затем выбрать из внутреннего меню подходящую реакцию и нажать кнопку «горе».

Эмоции обычно случаются с нами спонтанно. Это наше свойство настолько привычно, что мы редко рассматриваем его отдельно. Мы говорим: «я испугался», «я разозлился», «мне стало обидно», «я обрадовался», — как будто описываем действие субъекта. Однако в самом возникновении этих состояний нашего сознательного авторства может быть совсем немного. Я не обязательно принимаю решение испугаться. Страх уже возник — и только после этого я обнаружил себя испуганным.

В инженерной модели, которую мы постепенно выстраиваем, эмоцию логично рассматривать как один из результатов обработчика событий. Произошедшее получило определённое значение — и система отреагировала. Но именно здесь начинается область, которую особенно легко спутать с самим эмоциональным импульсом.

Допустим, человек высказал мне что-то неприятное. Я почувствовал раздражение. На этом коротком участке события действительно могло почти не остаться пространства для сознательного выбора. Фраза прозвучала — раздражение возникло.

Но что произойдёт через пять секунд? Я могу ответить резко, или промолчать, или начать мысленно доказывать собеседнику его неправоту. Могу вспомнить ещё пять случаев, когда он вёл себя подобным образом. Могу рассказать вечером другому человеку, какой это негодяй. Могу через неделю при встрече вспомнить прежнюю обиду. А ещё могу через несколько секунд обнаружить, что неправильно понял сказанное.

Исходный импульс во всех этих случаях мог быть одним и тем же. Но его последствия — совершенно разными. И вот здесь проходит важная для нас граница.

Возникновение эмоции и последующая работа сознания с возникшей эмоцией — не одно событие.

Представим совсем бытовую ситуацию. Мне приходит сообщение: «Ты можешь сейчас поговорить?» Почему-то оно сразу вызывает лёгкую тревожность.

Само сообщение содержит лишь вопрос. Но обработчик событий уже успел выполнить свою работу. Возможно, похожими словами когда-то начинался неприятный разговор. Возможно, я жду результатов какого-то решения. Возможно, отношения с отправителем сейчас напряжённые. Возможно, ничего из этого нет, но сегодня я устал, и система легче обычного считывает неопределённость как потенциальную угрозу.

Тревога уже появилась. Теперь я могу просто позвонить человеку и через тридцать секунд узнать, что он хотел спросить, какой фильм мы смотрели месяц назад. В этом случае эмоциональный импульс быстро потеряет основание и угаснет.

Но существует другой вариант. Я не звоню. Что случилось? — сообщение остаётся без ответа две минуты. Почему он так написал? — я вспоминаю вчерашний разговор. Наверное, всё-таки обиделся — потом возникает ещё одна мысль: Или кто-нибудь ему что-то рассказал.

Через пять минут первоначальная тревога уже окружена целой системой предположений. Через десять у меня существует почти законченная версия события, которого, возможно, вообще не происходило. Более того, каждое новое предположение способно снова вызывать тревогу — уже не как реакцию на исходное сообщение, а как реакцию на произведённую мной же следующую мысль.

Получается своеобразный генератор с обратной связью: событие породило интерпретацию. Интерпретация вызвала эмоцию. Эмоция повлияла на следующую интерпретацию. Новая интерпретация усилила эмоцию. Усиленная эмоция сделала более убедительными следующие тревожные предположения. Заработал генератор сюжетов :)

Через некоторое время становится трудно определить, какая часть моего состояния ещё относится к исходному сообщению, а какая уже произведена системой после него.

Это принципиально важное различие. Мы привыкли считать причиной своего состояния событие: «Я нервничаю из-за его сообщения». Но сообщение давно прочитано. Оно лежит на экране телефона в неизменном виде, тогда как значительная часть дальнейшего процесса происходит уже внутри.

Раздражение одного человека существует двадцать секунд. Раздражение другого становится часовым внутренним монологом. У третьего превращается в рассказ друзьям, где событие получает дополнительную интерпретацию и эмоциональное подкрепление. У четвёртого включается в старую историю отношений: «Она всегда так со мной». Тогда единичное событие перестаёт быть единичным и становится очередным доказательством уже существующей модели.

Эмоция начинает работать не только как результат обработки, но и как новый материал для неё.

Человек замечает собственный страх и делает вывод: «Раз мне страшно, значит, здесь действительно опасно». Замечает ревность: «Если я ревную, значит есть повод». Испытывает неприязнь к человеку: «С ним что-то не так». Чувствует неуверенность: «Значит, я к этому ещё не готов».

Но эмоция сама по себе ничего подобного не доказывает. Она является прежде всего фактом состояния системы, в которой возникла.

Интервал между событием и эмоциональной реакцией у разных людей неодинаков. И было бы странно предлагать человеку, который вспыхивает почти мгновенно, просто «сначала подумать»: к моменту осознанного размышления часть реакции уже произошла. Но автоматизм первого импульса ещё не означает автоматизма всей последующей цепочки.

То, что возникло в моей системе, — ещё не команда к действию.

Иногда между импульсом и поступком удаётся остановиться сразу. Иногда — только после первой резкой фразы. Иногда человек понимает произошедшее уже после конфликта. Но и последний вариант не бесполезен. Если разбирать такие эпизоды задним числом — что произошло на самом деле, что я увидел, что достроил, какое значение этому присвоил, какие ещё объяснения были возможны, — постепенно в системе появляется дополнительный маршрут обработки.

Поэтому задача не в том, чтобы стать человеком без автоматических эмоциональных реакций. Скорее в том, чтобы не предоставлять каждой такой реакции исключительное право объяснять произошедшее. Иногда первый импульс действительно требует немедленного действия — например, когда промедление само по себе рискованно. Но во множестве человеческих конфликтов полезно оставить хотя бы небольшую вероятность того, что первая версия ситуации была не единственной возможной. Включить короткую задержку-обработчик: «Это что такое я сейчас услышал?» или чуть более сложный «На какую реакцию меня пытаются спровоцировать?»

Если же сама возникшая эмоция принимается за дополнительное подтверждение первоначальной интерпретации, формируется замкнутый контур:

событие

↓

интерпретация

↓

эмоциональный импульс

↓

интерпретация собственной эмоции

↓

усиление первоначальной модели

↓

новый эмоциональный импульс

В обычной жизни эта схема редко выглядит настолько аккуратно. Всё происходит быстро, многие процессы накладываются друг на друга, а часть из них вообще не становится предметом сознательного наблюдения. Но как инженерная схема она позволяет заметить принципиальную вещь: первоначальная реакция способна многократно усиливаться уже после исчезновения вызвавшего её события.

Иногда мы сами поддерживаем её существование.

Наверное, каждый знает состояние, когда неприятный разговор физически закончился, собеседник давно ушёл, а разговор продолжается уже внутри головы. Мы уточняем собственные реплики, придумываем более точные ответы, снова слышим интонацию другого человека, раздражаемся, наконец находим великолепную фразу, которую следовало произнести два часа назад.

Собеседника рядом нет. Но созданная модель собеседника продолжает исправно работать и может снова вызвать ту же эмоцию. Иногда достаточно вспомнить одну реплику, чтобы раздражение вернулось почти в первоначальной интенсивности. Получается удивительная конструкция: физическое событие произошло один раз, а сознание способно эмоционально исполнить его множество раз. На бис :(

В этом отношении человек обладает возможностью, которой не позавидуешь: одно неприятное событие можно пережить неоднократно, не вставая с места.

Но ровно то же свойство работает и в противоположную сторону. Мы способны многократно возвращаться к счастливому событию, снова переживать встречу, музыку, смешную историю, ощущение победы или близости. Воспоминание способно вызвать улыбку через двадцать лет после того, как физическое событие исчезло. Поэтому сам механизм нельзя назвать плохим или вредным. Он просто позволяет эмоциональному событию существовать значительно дольше физического источника.

Для нашей модели гораздо интереснее другой вопрос: что определяет дальнейшую траекторию возникшего импульса?

Здесь мы встречаем уже знакомую архитектуру. На дальнейшую судьбу эмоции влияют представления человека о самом себе, привычные способы объяснения происходящего, культурные нормы, прошлый опыт, доступные сценарии поведения и даже представления о том, какие эмоции вообще допустимо испытывать.

Один человек, почувствовав страх, начинает искать дополнительную информацию. Другой стыдится самого факта страха и скрывает его. Третий злится на себя за свой страх. Четвёртый воспринимает его как важный сигнал и становится внимательнее.

Особенно хорошо это видно на гневе. Сам всплеск раздражения может возникнуть практически мгновенно. Но затем культура и личный опыт предлагают человеку разные готовые маршруты. Где-то считается естественным немедленно выразить гнев, где-то — неприличным показывать его. Один человек привык повышать голос, другой замолкает, третий переводит всё в шутку, четвёртый начинает холодно мстить. И только пятый пытается понять, что именно его задело.

Гнев ещё не является криком, страх — бегством, обида — разрывом отношений, ревность — обвинением. Возникшее внутреннее состояние и последующее действие связаны, но не тождественны.

Между ними находится архитектура.

Но прежде чем говорить о возможности изменения этой архитектуры, необходимо рассмотреть ещё одно её свойство. До сих пор мы в основном говорили о том, что происходит после возникновения эмоции. Но почему вообще одни события вызывают у человека сильную эмоциональную реакцию, а другие, внешне вполне сопоставимые, проходят почти незамеченными?

Почему один человек спокойно выслушивает замечание о своей работе, а другой воспринимает похожую фразу почти как личное унижение? Почему одного почти невозможно задеть насмешкой над внешностью, но достаточно усомниться в его профессионализме — и реакция возникает мгновенно? Почему человек способен совершенно спокойно относиться к критике со стороны десятков людей, но одно неодобрительное слово конкретного человека причиняет ему настоящую боль?

Очевидно, дело не только в самом поступившем сигнале: он попадает не в пустую систему.

К моменту взрослой жизни обработчик событий имеет за плечами огромную историю обучения. Какие-то ситуации уже происходили многократно. Какие-то сопровождались сильными переживаниями. Какие-то значения усваивались из семьи, школы, компании сверстников, культуры. Что-то было однажды особенно болезненным. А что-то, наоборот, никогда не происходило как крупная катастрофа, но повторялось сотни раз маленькими порциями.

Представим ребёнка, которого регулярно сравнивают с более успешным братом: «Вот посмотри, как он учится», «Почему ты не можешь сделать так же?», «Он опять справился, а ты нет». Ни одна из этих фраз сама по себе, возможно, не станет событием, которое человек через сорок лет назовёт определяющим событием своего детства. Большинство конкретных эпизодов вообще забудется. Но повторяющаяся связка может сохраниться:

сравнение с другим человеком

↓

ощущение собственной неполноценности

↓

болезненное переживание

Обработчик событий обучается.

Спустя много лет начальник может совершенно безобидно сказать этому человеку: «Посмотрите, как эту задачу решил ваш коллега». Начальник имеет в виду всего лишь удачный способ решения задачи. Но система получает не только буквальное содержание фразы. Она распознаёт знакомую конфигурацию: меня сравнивают с другим — другой лучше — я хуже.

И эмоциональная реакция может оказаться значительно сильнее, чем предполагает сегодняшнее событие: кто бы мог подумать :(

Это важное свойство нашей архитектуры: интенсивность реакции не обязательно пропорциональна интенсивности текущего воздействия. Иногда небольшое событие попадает в область, чувствительность которой формировалась годами.

Можно представить это как болевую точку на теле. Нажатие само по себе невелико, но именно в этом месте почему-то больно. Человек, не знающий о существовании повреждения, удивится реакции: «Я же едва прикоснулся». Но сила переживания определяется не только силой сегодняшнего прикосновения, а состоянием того места, к которому прикоснулись.

С эмоциональными болевыми точками происходит нечто похожее. Эмоциональная болевая точка может возникнуть после единственного сильного переживания, но может формироваться и годами — через повторяющиеся оценки, сравнения и неудачи.

Но обучением занимается не только наша личная биография: в нём активно участвует культура, внутри которой человек вырос. Она тоже сообщает обработчику событий, что именно следует считать эмоционально значимым и как на него полагается реагировать.

В одних культурных традициях повышенная чувствительность к оскорблению чести может сама считаться достоинством. Не ответить на унижение означает проявить слабость; оскорбление требует ответа, а в некоторых случаях — возмездия. Человек с детства усваивает не только представление о том, какие слова или действия задевают его честь, но и необходимость эмоционально на них реагировать. То, мимо чего представитель другой культуры мог бы пройти почти не заметив, здесь становится событием, требующим обязательного ответа.

Но существует и прямо противоположный культурный канон. Его замечательно иллюстрирует дзенская притча о боевом петухе. Правитель поручает мастеру подготовить петуха к бою и через некоторое время спрашивает, готов ли тот. Нет, отвечает мастер: петух ещё слишком самоуверен, возбуждается и рвётся в драку. Проходит время — петух по-прежнему не готов: он всё ещё реагирует на крики и присутствие других петухов. И только когда петух становится совершенно невозмутимым и перестаёт откликаться на провокации соперников, мастер объявляет его готовым. Теперь другие петухи, увидев его, сами отступают.

В одном способность мгновенно отреагировать на оскорбление подтверждает достоинство человека: меня нельзя задевать безнаказанно. В другом сама возможность быть легко задетым обнаруживает недостаточную внутреннюю устойчивость: если тобой можно управлять с помощью провокации, ты ещё не вполне управляешь собой, ты уязвим для манипуляции.

Перед нами два представления о силе. В одном сила — ответить на оскорбление. В другом — не позволить оскорблению управлять собой.

Для нашего разговора не имеет значения, какая из этих культурных моделей «правильнее». Важно другое: карту болевых точек рисует не только индивидуальная история. Отчасти её рисует культура, заранее сообщая человеку, где ему должно быть больно.

Нынешнее событие при этом может оказаться лишь последним элементом гораздо более длинной цепочки. Поэтому взрослый человек иногда сам искренне не понимает масштаба собственной реакции: «Почему меня это так задело?»

Это чрезвычайно интересный вопрос. Потому что в момент его появления человек впервые отделяет нынешнее событие от архитектуры, в которую оно попало.

До этого объяснение могло казаться совершенно очевидным: «Я разозлился, потому что он это сказал. Мне обидно, потому что она так поступила. Я чувствую себя униженным, потому что меня унизили.»

Но теперь возникает дополнительная переменная. Почему именно эта фраза? Почему именно этот поступок? Почему замечание одного человека забывается через минуту, а почти такое же замечание другого не выходит из головы весь день? Почему один тип критики я воспринимаю спокойно, а другой мгновенно вызывает желание оправдываться, нападать или уходить?

Возможно, сегодняшнее событие лишь нажало на уже существующую кнопку.

Но одной такой кнопкой дело, конечно, не ограничивается. За десятилетия жизни формируется целая индивидуальная конфигурация чувствительных областей. Одного особенно легко задеть сомнением в его уме. Другого — подозрением в нечестности. Третьего — невниманием. Четвёртого — попыткой им распоряжаться. Пятого — сравнением с другими. Шестого — намёком на его социальную несостоятельность. Седьмого — недостаточной благодарностью за сделанное им добро («Благодарить должен дающий»).³

При этом тот же самый человек может совершенно спокойно переносить воздействия, которые для другого окажутся почти невыносимыми.

Получается своеобразная карта болевых точек, которая у каждого человека индивидуальна, потому что за ней стоит уникальная история обучения его обработчика событий. Даже люди, выросшие в одной семье, не будут иметь одинаковые карты. Они занимали в семье разные позиции, по-разному воспринимали одни и те же слова родителей, встречались с разными людьми, делали разные выводы и обладали разным предыдущим опытом к моменту каждого следующего события. А также обладали разным темпераментом, унаследованным от разных предков.

Особенно хорошо болевая карта обнаруживает себя через обиды. Обида словно оставляет на ней метку: вот здесь произошло что-то, получившее для меня особенно болезненное значение. Поэтому ту часть этой конфигурации, которая проявляется через переживание обиды, я для удобства буду называть картой обид.

Под картой обид я имею в виду не перечень людей, на которых человек до сих пор сердится, и не коллекцию неприятных воспоминаний. Это гораздо интереснее. Карта обид — карта областей повышенной эмоциональной чувствительности, сформированных предыдущей историей человека.

Карта обид (слабых мест, точек уязвимости) показывает, куда особенно легко попадает внешний сигнал. Гнездо молний.

Причём сформировавшаяся болевая точка начинает участвовать в обработке последующих событий. Система уже обучена считать определённую конфигурацию значимой. Поэтому слабый сигнал может получить повышенный приоритет. Неоднозначная фраза легче интерпретируется в болезненную сторону. Возникшая эмоция подтверждает серьёзность ситуации, а затем, как мы уже видели, сама может стать новым входным событием для дальнейшей обработки.

Так возникает ещё одна петля. Предыдущий опыт создаёт болевую точку. Болевая точка влияет на интерпретацию нового события. Интерпретация вызывает сильную эмоцию. Сильная эмоция делает событие особенно запоминающимся. А новое болезненное воспоминание дополнительно укрепляет существующую точку.

В результате человек может годами всё увереннее воспринимать определённые ситуации одним и тем же способом, не замечая, что сегодняшняя реакция частично подготовлена всей предыдущей историей системы (более того, с годами человек может придать карте своих обид статус сакральности, обязывая своих близких буквально почитать её).

Это не означает, что внешнее событие было безобидным или что всякая обида существует исключительно «в голове». Другой человек действительно может обмануть, нарушить обязательство, попытаться оскорбить, унизить или намеренно вызвать болезненную реакцию. Но успешность некоторых из этих действий зависит уже от моей собственной архитектуры. Чтобы меня задеть, недостаточно одного желания другого человека — во мне должно существовать место, за которое меня можно задеть.

В этом смысле болевая точка представляет собой не только область повышенной чувствительности, но и потенциальный канал внешнего управления. Чем надёжнее определённый сигнал вызывает во мне предсказуемую реакцию, тем легче этой реакцией воспользоваться.

И здесь карта обид становится особенно интересной для нашего исследования.

Люди, долго живущие рядом, постепенно изучают болевые точки друг друга, даже если никогда не называют их таким образом. Супруги, родители и дети, близкие друзья, давние коллеги знают, какую тему лучше не затрагивать, какая шутка будет воспринята спокойно, а какая мгновенно заденет, какое сравнение вызовет раздражение, какое обвинение заставит человека оправдываться.

Это знание можно использовать для предотвращения конфликтов с обижающимся. А можно — для манипулятивного управления.

Человек, хорошо знающий чужие болевые точки, в некотором смысле получает доступ к панели управления эмоциональной зоной другого человека. Он знает, куда нажать, чтобы с высокой вероятностью получить обиду, гнев, чувство вины, страх или желание оправдываться.

Для этого вовсе не обязательно быть изощрённым манипулятором. Во время ссоры человек иногда почти автоматически выбирает не самый сильный аргумент, а самые болезненные слова: он знает, куда ударить.

Но здесь обнаруживается ещё более интересное обстоятельство: окружающие могут знать расположение некоторых ваших болевых точек лучше, чем вы сами.

Здесь видится очевидная последовательность:

он сказал

↓

вы разозлились

И поэтому естественно считаете причиной своего состояния его слова.

Но полная схема может выглядеть иначе:

он сказал

↓

обработчик распознал знакомую болезненную конфигурацию

↓

активировалась сформированная ранее болевая точка

↓

возник эмоциональный импульс

↓

вы разозлились

Само внешнее событие никуда из этой схемы не исчезло. Но между ним и вашей реакцией обнаружилась собственная история системы.

И здесь мы снова приходим к уже знакомой проблеме прозрачности интерфейса. Пока вы не замечаете болевую точку как часть своей архитектуры, вам кажется, что ваша реакция полностью содержится во внешнем событии: вас обидели, унизили, разозлили.

Но если карта становится видимой, появляется возможность задать совсем другой вопрос: куда именно во мне попало это событие?

Карта обид в этом смысле оказывается не картой плохих людей и совершённых ими поступков. Это один из чертежей вашей собственной архитектуры сознания — карта мест, в которых прошлое продолжает участвовать в обработке настоящего. И если вы сами этой карты не знаете, кнопки всё равно никуда не исчезают. Просто нажимает на них кто-то другой.

У этой чувствительной особенности есть неожиданная сторона. В тот самый момент, когда кто-то нажимает на вашу болевую точку, вы одновременно получаете возможность её обнаружить.

Лет 30 назад я успешно опробовал метод деактивации своих болевых точек. Когда слова или действия другого человека вызывали во мне импульс обиды, я не озадачивался вопросом, прав он или неправ, не убеждал себя, что «обижаться глупо», и вообще ничего не делал с человеком, который вызвал реакцию. Вместо этого я пытался отловить сам момент возникновения обиды и направить внимание внутрь себя: проследить движение импульса обиды. Как мы «фотографируем» мгновенный удар молнии: это лишь мгновение, но место удара нам очевидно.

Сигнал обиды пришёл извне, прошёл через мою систему — и где-то внутри что-то болезненно отозвалось. Вот это место я и пытался отловить. Не причину поступка другого человека, не справедливость его слов, не собственные аргументы в ответ, а именно ту точку во мне, в которую попал сигнал.

И здесь происходила странная вещь, механизма которой я не знаю. Сам факт обнаружения болевой точки словно лишал её прежней силы: как только тайное становилось явным, оно утрачивало силу. Мне не требовалось анализировать её происхождение или вспоминать детство. Было достаточно просто застать реакцию (вспышку) в момент её отклика на укол и увидеть: вот оно куда попало — что во мне отозвалось.

Это напоминало разоблачённого шпиона. Пока он действует незаметно, он является частью системы, может выполнять свою работу и нанести ущерб. Но в тот момент, когда его обнаружили и показали пальцем: «Вот ты где», — прежний режим работоспособности функции ломается.

Я не могу утверждать, что именно происходило в этот момент в сознании (или в моей нервной системе) и почему такая операция работала. И не могу рекомендовать как универсальный психологический механизм. Я наблюдал это непосредственно у себя: болевые точки после такого обнаружения действительно деактивировались полностью. Сигнал, который прежде автоматически запускал обиду, впоследствии уже не вызывал прежней реакции. Просто фиксировался в сознании как событие без результата.

Но для нашего исследования важен сам принцип: часть архитектуры сознания может годами управлять моей реакцией именно потому, что я её не замечаю. Внешний сигнал внезапно делает эту часть видимой.

Тогда укол в болевую точку перестаёт быть только уколом: на мгновение он освещает карту страданий.

Глава 10. Параллельные процессы

В сознании множество процессов идёт одновременно.

До сих пор наши схемы выглядели преимущественно последовательными: событие поступает в систему, распознаётся, получает значение, вызывает эмоцию, после чего возникает дальнейшая реакция. Это удобное упрощение.

Можно вести машину, разговаривать с пассажиром, следить за дорогой, слышать работу двигателя — и мгновенно заметить, если в его звуке появилось что-то необычное. Нам не приходится последовательно принимать решения: «сейчас я обработаю изображение впереди», «теперь положение рук», «теперь звук двигателя», «теперь слова пассажира».

Параллельно работают восприятие, память, автоматические ассоциации, оценка угрозы, прогнозирование, эмоциональная и социальная оценка, подготовка движений. Причём результаты этих процессов постоянно становятся входными данными друг для друга. В предыдущей главе мы уже видели такой контур: интерпретация вызывает эмоцию, эмоция влияет на следующую интерпретацию, а та способна усилить первоначальную эмоцию.

Поэтому наша схема больше напоминает не конвейер, а сеть одновременно работающих процессов:

восприятие ────────┐

память ────────────┤

ассоциации ────────┤

прогнозирование ───┼──→ текущая модель ситуации

эмоции ────────────┤

оценка угрозы ─────┤

социальная оценка ─┘

Но и эта картинка неточна: стрелки следовало бы провести во множестве направлений. Память влияет на интерпретацию увиденного, эмоция — на внимание, прогноз — на поиск подтверждающих признаков, обнаруженный признак — на следующий прогноз. Система непрерывно перерабатывает не только информацию извне, но и результаты собственной работы.

При этом мы осознаём далеко не все происходящие процессы. Часто в сознании появляется только их результат.

Самый простой пример — забытое имя. Вы встречаете знакомого человека и никак не можете вспомнить, как его зовут. Через некоторое время перестаёте пытаться, занимаетесь совершенно другим делом — и вдруг имя всплывает само.

Или решение задачи, которое неожиданно приходит во время прогулки. Или внезапное ощущение в разговоре: «что-то здесь не так», хотя объяснить причину вы ещё не можете.

Мы видим результат, но не обязательно видим процесс его производства.

Важнейшую роль здесь играет внимание. В каждый момент в его поле попадает лишь небольшая часть происходящего. Неожиданный звук вытесняет текст, который мы читали; возникшая мысль на секунду заставляет забыть о звуке; затем внимание возвращается к книге.

Но то, что сейчас не находится в поле внимания, не обязательно перестало обрабатываться. Поэтому полезно различать два утверждения:

• «Я об этом не думал»

• «Я не заметил, чтобы думал об этом».

И здесь возникает интересная неопределённость. До сих пор язык нашего описания невольно сохранял представление о некоем центральном субъекте. Обработчик событий что-то распознал — Я получил результат. Возникла эмоция — Я её обнаружил. Память извлекла воспоминание — Я его вспомнил. Внимание на что-то переключилось — Я обратил на это внимание.

Такая конструкция настолько естественна для нашего языка, что почти незаметна. Но если посмотреть на построенную нами архитектуру буквально, появляется странный вопрос: где в этой архитектуре нахожусь Я?

Мы обнаруживаем процессы восприятия, памяти, оценки, прогнозирования, эмоционального реагирования, переключения внимания. Один процесс способен реагировать на результат другого, этот результат становится входом третьего, а их совместная работа изменяет дальнейшее состояние системы.

Но мы не обнаруживаем внутри системы отдельного центрального оператора.

Это не означает, что никакого «я» не существует. Пока у нас нет оснований делать такой вывод. Мы обнаружили лишь другую проблему: привычное ощущение единого субъекта ещё не объясняет, что именно в архитектуре системы этому ощущению соответствует.

Возможно, наше «я» — не оператор, сидящий перед пультом управления сознанием. Тогда что это?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся рассмотреть ещё одну модель, которую сознание строит постоянно и которая кажется нам настолько непосредственной, что мы почти никогда не воспринимаем её как модель: модель самого себя.

Глава 11. Модель самого себя

Внутри описанной системы пока не обнаружился отдельный центральный оператор. И всё же субъективно — я есть.

Это кажется едва ли не самым непосредственным фактом из всех доступных человеку. Можно сомневаться в достоверности воспоминаний, ошибаться в оценке другого человека, неверно воспринимать происходящее. Но тот, с кем всё это происходит, переживается как нечто само собой разумеющееся.

Однако попробуем применить к этому ощущению тот же подход, который применяли ко всему остальному.

Сознание строит модель окружающего мира. В ней существуют предметы, люди, расстояния, отношения, причины и предполагаемые последствия событий. Но для того чтобы действовать внутри этой модели, системе необходимо учитывать ещё один объект — саму себя.

Где я нахожусь? Что я сейчас делаю? Чего хочу? Что могу? Что со мной произошло раньше? Какие отношения связывают меня с этим человеком? Что для меня опасно? Что мне нравится? Чего я боюсь?

Все эти данные образуют некоторую модель самого себя.

В самом простом виде она начинается с тела. Я не просто вижу комнату — я знаю, из какой её точки смотрю. Я различаю собственную руку и руку другого человека. Закрыв глаза, приблизительно знаю положение своих ног. Если собираюсь пройти между столом и стеной, система учитывает размеры моего тела. Если мне бросают мяч, движение рассчитывается относительно того места, где нахожусь я.

Но телом модель себя не заканчивается. В неё входят имя, возраст, биография, профессия, способности, социальные роли, отношения с другими людьми, представления о собственном характере: «Я хорошо разбираюсь в технике», «Я совершенно не умею рисовать», «Я легко схожусь с людьми», «Я не переношу несправедливость», «Я плохо запоминаю имена», «Я хороший отец».

Часть этих утверждений сравнительно легко проверить. Другая часть представляет собой интерпретации, накопленные за годы. Какие-то появились из собственного опыта, какие-то были сообщены окружающими, какие-то однажды оказались полезным объяснением и с тех пор закрепились.

Ребёнку многократно говорят: «Ты у нас стеснительный». Постепенно это может перестать быть описанием отдельных ситуаций и превратиться в свойство объекта я. Чужое описание становится самоописанием. Теперь человек не просто иногда испытывает затруднение при общении с незнакомыми людьми, а объясняет это свойством самого себя: «Я стеснительный». Разница кажется небольшой, но архитектурно она огромна.

В первом случае описывается состояние или поведение в определённых обстоятельствах. Во втором оно включено в модель самого себя. А модель начинает участвовать в обработке следующих событий.

Человека приглашают выступить перед аудиторией. Система оценивает не только аудиторию, тему и возможные последствия выступления. В обработке участвует уже внушенное качество: «Я стеснительный. Публичные выступления — не для меня». Оно влияет на прогноз, прогноз вызывает тревогу, тревога становится дополнительным подтверждением: «Вот видишь, я действительно не способен выступать».

Получается знакомый нам контур обратной связи: модель себя влияет на поведение, поведение создаёт новый опыт, а опыт используется для подтверждения модели себя.

Это не означает, что любые представления человека о себе ошибочны. Если я двадцать лет работаю программистом, утверждение «я умею программировать» имеет вполне солидные основания. Если я никогда не учился играть на скрипке, учитывать это при предложении выступить с оркестром вполне разумно.

Проблема возникает в другом месте: модель легко принять за сам объект.

Мы уже сталкивались с этим раньше. Сознание предоставляет нам не исходную реальность, а её рабочее представление — настолько убедительное, что мы обычно не замечаем самого факта моделирования. С собственным «я» может происходить то же самое.

Человек обычно не воспринимает подобные представления как элементы собственной модели. Он не думает: «Я привык считать себя неудачником» или «Я привык объяснять происходящее тем, что со мной всегда поступают несправедливо». Для него всё выглядит значительно проще: я неудачник, у меня такой характер, со мной всегда поступают несправедливо. Описание незаметно превращается в свойство самого человека или мира.

Интерфейс снова становится прозрачным. Причём модель самого себя обладает особым свойством: она присутствует почти во всех событиях, имеющих для нас личное значение.

Представим двух сотрудников, которым начальник сообщает: «В этой работе есть ошибка». Для одного это информация о работе: нужно найти ошибку и исправить. Для другого событие попадает в модель себя: я плохой специалист.

Тогда речь уже идёт не об ошибке в документе. Под угрозой оказался объект гораздо большего масштаба — собственное представление человека о себе. Отсюда может возникнуть защита, раздражение, попытка оправдаться или найти виноватого.

И здесь становится понятнее происхождение некоторых болевых точек, о которых мы говорили в главе 9. Удар особенно болезнен там, где внешний сигнал сталкивается с важным или неустойчивым элементом модели себя.

Если мне совершенно безразлично, считаю ли я себя хорошим танцором, замечание о моей неспособности танцевать вряд ли причинит серьёзную боль. Но если значительная часть моей самооценки построена вокруг профессиональной компетентности, сомнение в ней может получить совершенно другой вес.

Иногда мы защищаем не себя: мы защищаем модель себя. И чем больше усилий было вложено в её построение, тем дороже может оказаться признание того, что какой-то её элемент неверен. Модель себя включает не только качества, но и собственную историю.

Мы носим с собой биографию: где родились, что с нами происходило, кого любили, чего достигли, что потеряли, какие решения принимали. Но, как мы уже видели, память не является неизменным архивом. Воспоминания реконструируются, переосмысливаются и встраиваются в текущую модель мира. Следовательно, биография, которой человек объясняет самого себя, тоже является моделью.

Из огромного количества прожитых эпизодов одни становятся опорными, другие забываются. Одни интерпретируются как победы, другие — как поражения. Несколько событий могут превратиться в доказательство, например: «я всегда добиваюсь своего», «мне никогда не везёт», «людям нельзя доверять».

Так появляется история о себе. Она полезна. Благодаря ей человек не просыпается каждое утро существом без прошлого. Он сохраняет планы, отношения, обязательства, узнаёт собственную жизнь как продолжающуюся историю. Но полезность модели опять не гарантирует её тождества объекту. Более того, человек способен измениться быстрее, чем изменяется его представление о себе.

Навык уже появился — а человек продолжает считать, что «у меня это никогда не получалось». Страх давно потерял прежнюю силу — но в биографии остаётся «я всегда этого боялся». Жизненные обстоятельства изменились, а решения по-прежнему принимает тот персонаж, которым человек описывал себя десять лет назад.

Иногда модель отстаёт от собственного объекта. А иногда происходит обратное: человек сначала изменяет рассказ о себе, а затем начинает подгонять под него поведение.

Поэтому вопрос «какой я?» значительно сложнее, чем кажется.

Он предполагает существование устойчивого объекта с набором свойств, который достаточно внимательно рассмотреть. Но внутри нашей архитектурной модели мы обнаруживаем не неподвижный объект, а постоянно обновляемую совокупность данных о себе: тело, память, привычки, роли, оценки, отношения, желания, прогнозы, историю.

И всё это система собирает под одним чрезвычайно удобным обозначением: Я.

Это обозначение необходимо. Без него трудно представить нормальное взаимодействие с миром. Но удобство обозначения ещё не отвечает на вопрос о природе того, что им обозначено.

Поэтому пока нам не нужно делать ни мистического вывода «я не существует», ни противоположного утверждения о существовании внутри человека некоего неизменного наблюдателя.

Достаточно гораздо более скромного результата. Наряду с моделью окружающего мира сознание непрерывно поддерживает модель самого себя — объект, который обладает телом, биографией, свойствами, отношениями, намерениями и некоторой предполагаемой непрерывностью во времени.

И когда человек говорит «я», по крайней мере часть содержания этого слова он получает именно из этой модели.

Но здесь возникает следующий вопрос: если модель самого себя способна изменяться, ошибаться, отставать от изменений своего объекта и даже содержать противоречащие друг другу представления — кто замечает эти изменения?

Кто способен сказать: «Раньше я считал себя таким, но теперь вижу, что это было неверно»? Так мы снова приблизились к центральному оператору, которого только что не смогли найти.

И, возможно, теперь придётся внимательнее посмотреть на того, кто его ищет.

Глава 12. Опыт изменяет наблюдателя

Опыт не только добавляет информацию. Он изменяет Я-систему, которая будет обрабатывать следующую информацию.

Мы привыкли представлять опыт как нечто накопленное. События происходят, оставляют следы в памяти, и постепенно у человека становится всё больше знаний о мире.

Человек впервые садится за руль. Перед ним дорога, автомобили, знаки, зеркала, приборная панель. Всё требует внимания. Нужно сознательно помнить о сцеплении, передаче, поворотнике, дистанции до впереди идущей машины. Через несколько лет тот же человек видит ту же дорогу совершенно иначе. Значительная часть действий автоматизирована, опасные ситуации замечаются раньше, а некоторые особенности движения других автомобилей приобретают значение, которого начинающий водитель вообще не замечает.

Изменился не только объём знаний водителя: изменился сам наблюдатель.

То же происходит практически в любой профессиональной деятельности. Врач видит на снимке то, что для неподготовленного человека остаётся набором светлых и тёмных пятен. Дирижер слышит особенности исполнения каждого участника своего оркестра, которые просто не способен заметить обычный слушатель. Опытный монтажник, войдя в помещение, может сразу обратить внимание на деталь, мимо которой другой человек пройдёт десять раз.

Мы иногда говорим, что специалист «знает, куда смотреть».

Но это лишь часть происходящего. Часто он не принимает сознательного решения посмотреть именно туда. Нужный элемент просто приобретает для его системы больший вес. Предыдущий опыт изменил обработку следующего события.

Получается простая схема:

событие

↓

обработка

↓

опыт

↓

изменение системы

↓

следующее событие

↓

уже другая обработка

Поэтому два внешне одинаковых события, произошедшие с одним человеком в разные моменты жизни, в действительности попадают не совсем в одну и ту же систему.

Это легко заметить там, где опыт оказался болезненным.

Предположим, девушка однажды полностью доверилась новому знакомцу и столкнулась с нечестностью. Отношения закончились, прошло время, само событие осталось в прошлом. Но следующие близкие отношения начинаются уже с личностью, в модели мира которой появилась новая информация: тот, кому я доверяю и кого люблю, способен причинить мне боль.

Теперь те же слова, жесты и обещания могут оцениваться иначе. То, что раньше воспринималось как проявление открытости, способно вызвать подозрение. Не потому, что новый человек сделал что-то плохое, а потому, что его поведение обрабатывает уже изменённая система.

При этом изменение вовсе не обязательно является ошибкой. Возможно, первый опыт действительно научил девушку замечать признаки обмана, которые раньше проходили мимо внимания. Она стала осторожнее — и это полезно.

Но возможен и другой результат. Один конкретный обман превращается в правило: «Людям нельзя доверять» («Все врут» / «Доктор Хаус»).

Теперь модель не просто учитывает прошлый опыт. Она начинает заранее определять значение будущего.

Здесь возникает знакомый нам контур. Человек ожидает обмана, поэтому особенно внимательно замечает всё, что можно истолковать как его признак. Неоднозначные действия получают подозрительное значение. Доверие уменьшается. Отношения становятся напряжённее. Другой человек реагирует на это напряжение — и его реакция может стать новым подтверждением первоначального предположения.

Опыт изменил наблюдателя, а изменившийся наблюдатель начинает получать несколько иной опыт. Именно поэтому прошлое способно продолжать действовать, даже когда вызвавшее изменение событие давно закончилось.

Это относится не только к неприятному опыту. Человек, однажды успешно справившийся с задачей, которую считал для себя невозможной, тоже меняется. Следующая трудная задача уже не попадает в систему с прежней установкой «я этого не могу». В модели самого себя появился новый факт: однажды я уже смог.

В главах о модели мира мы уже говорили, что человек воспринимает не «голую реальность», а её построенное системой представление. Теперь можно добавить ещё одно обстоятельство: механизм построения этого представления тоже имеет историю.

Мы смотрим на мир не только из определённой точки пространства, но и из определённой точки собственной биографии.

Человек в двадцать лет и тот же человек в шестьдесят могут смотреть на один и тот же предмет, слушать одну и ту же музыку, читать одну и ту же книгу — и переживать совершенно разные события. Изменился не текст книги и не последовательность звуков. Изменилась система, в которую они попали.

Поэтому иногда произведение, которое когда-то оставило нас равнодушными, через двадцать лет внезапно оказывается потрясающим. В нём не появились новые страницы. Новые страницы появились в нас.

То же происходит и с людьми. Человек, которого мы когда-то не понимали, спустя годы может неожиданно стать понятен. Иногда для этого даже не требуется новой встречи. Достаточно вспомнить старый разговор — и обнаружить в нём смысл, которого мы тогда не увидели.

Но здесь есть ещё одно следствие. Если каждый опыт способен в некоторой степени изменять систему, то наша нынешняя модель мира является результатом не только того, что с нами происходило, но и последовательности, в которой это происходило.

Один и тот же факт, полученный в разные моменты жизни, может встроиться в совершенно разные конструкции. Первое объяснение создаёт основу для второго, второе изменяет восприятие третьего. Иногда ранняя ошибка становится фундаментом, на котором затем вполне логично строится целое здание последующих выводов.

Поэтому человек может рассуждать совершенно последовательно — и всё же прийти к картине мира, сильно отличающейся от картины другого столь же разумного человека.

У них не обязательно различаются способности к мышлению. Различаются истории систем, которые мыслят.

В этом смысле жизненный опыт нельзя представить просто как библиотеку, в которую год за годом добавляются новые книги. Он скорее напоминает перестройку самой библиотеки: меняются её разделы, каталог и даже принцип, по которому библиотекарь решает, что считать важным.

И поскольку модель самого себя является частью этой системы, перестраивается и тот персонаж, которого мы называем «я». Человек говорит: «Раньше я был другим». Это выражение может оказаться гораздо буквальнее, чем кажется.

Имя и биографическая непрерывность сохраняются. Но система, которая сегодня воспринимает мир, уже несёт в себе результаты множества последующих событий. Поэтому нельзя полностью отделить наблюдаемое от истории наблюдателя.

Глава 13. Вопрос как инструмент мышления

Вопрос способен изменить направление работы системы.

Предположим, после неприятного разговора человек думает: «Почему он так со мной поступил?»

Сам вопрос уже определяет направление дальнейшего поиска. Память подбирает эпизоды, связанные с поведением собеседника. Возникают предположения о его мотивах, вспоминаются прежние обиды. Найденное может подтвердить первоначальную интерпретацию и усилить раздражение.

Но можно задать и другой вопрос: «Почему меня это так задело?»

Внешнее событие осталось тем же. Не изменились слова собеседника и уже возникшая эмоция. Изменилось направление поиска. Теперь внимание обращается на собственную реакцию. Может обнаружиться знакомая болевая точка, прежний опыт или предположение, которое незаметно участвовало в обработке события.

А можно спросить: «Из чего я заключил, что он хотел меня задеть?» И система получает третью задачу. Вопрос не гарантирует правильного ответа. Но он определяет, где и что мы начинаем искать.

Особенно хорошо это видно на вопросах, которые выглядят как поиск объяснения, но уже содержат объяснение внутри себя: «Почему мне постоянно не везёт?»

Чтобы отвечать на такой вопрос, системе приходится принять как исходное условие, что человеку действительно постоянно не везёт. После этого память вполне способна подобрать доказательства: неудачную покупку, сорвавшуюся поездку, потерянные деньги, болезнь перед отпуском. Удачные события при этом могут вообще не попасть в результаты поиска.

Полученный ответ подтверждает предпосылку, уже содержавшуюся в вопросе: «Вот почему мне постоянно не везёт». Вопрос оказался не нейтральным исследованием реальности. Он заранее очертил (ограничил) область, внутри которой система должна была искать объяснение.

Поэтому иногда достаточно немного изменить формулировку:

• вместо «Почему он меня не уважает?» — «Из чего я заключил, что он меня не уважает?»

• вместо «Почему у меня ничего не получается?» — «Что именно у меня сейчас не получилось?»

Архитектурно меняется задача. Вместо поиска подтверждений готовой модели система получает предложение исследовать саму модель.

Один из самых полезных вопросов здесь: «На каком основании я в этом уверен?»

• «Он специально хотел меня задеть». На каком основании я в этом уверен?

• «Мне никогда этого не простят». На каком основании я в этом уверен?

• «Я не способен это сделать». На каком основании я в этом уверен?

Иногда ответ находится сразу и оказывается вполне убедительным. Но иногда выясняется, что никакого убедительного основания в строгом смысле нет. Есть предположение, привычная интерпретация, чужие слова, давний опыт или ощущение, которое незаметно получило статус факта. Вопрос не доказал, что исходное утверждение ошибочно: он сделал видимым его происхождение.

Другой полезный вопрос: «Как доказать, что я ошибаюсь?»

Получив рабочую модель, наш обработчик использует её для дальнейшей обработки событий. Ему незачем каждый раз заново проверять все свои предположения. Но эта эффективность имеет обратную сторону: система легко замечает подтверждения уже существующей модели и хуже замечает то, что в неё не укладывается.

Вопрос «как доказать, что я ошибаюсь?» меняет направление поиска. Он не требует признать собственную неправоту. Он предлагает определить, при каких условиях она вообще могла бы быть обнаружена: именно в этом состоит интересующее нас свойство вопроса.

Вопрос не добавляет системе новых органов чувств, не переписывает память и не гарантирует разумного ответа. Но способен направить внимание, память и поиск связей по другому маршруту.

«Почему он так со мной поступил?» «Почему меня это так задело?» «Из чего я заключил, что он хотел меня задеть?»

Событие одно. Но каждый вопрос запускает несколько иную его обработку. Поэтому иногда для изменения мышления не требуется немедленно искать новый ответ.

Достаточно сначала проверить, на какой вопрос мы сейчас отвечаем.

Часть III. Уязвимые конструкции

Глава 14. Сакральная зона

У человеческого сознания бывают области с особым режимом доступа.

Есть файлы, которые любая операционная система не позволяет пользователю удалить обычным способом. Даже если человек уверен, что они ему не нужны, система может ответить: недостаточно прав. Причина понятна: некоторые компоненты настолько важны для её работы, что случайное вмешательство способно повредить всю систему.

В Windows существуют каталоги, куда обычному пользователю лучше не заходить с намерением «навести порядок». Удаление случайной фотографии или старого текстового файла обычно ничем системе не угрожает. Но если начать столь же свободно распоряжаться содержимым системных папок, последствия могут оказаться совсем другими. Поэтому вокруг некоторых объектов существует особый режим доступа. Они не просто важны — они защищены от действий, которые в других областях совершенно допустимы.

В предыдущей части мы уже видели, что система способна не только принимать некоторые положения, но и задавать правила их проверки. Вопрос может направить внимание по новому маршруту — но только если сама возможность такого маршрута остаётся открытой. Иногда система заранее определяет, какие сомнения допустимы, а какие уже считаются ошибочными, аморальными или враждебными. В таком случае защищается уже не конкретный ответ. Защищается право ответа оставаться вне проверки.

Для дальнейшего разговора я буду называть такую область сакральной зоной. Здесь слово «сакральный» используется шире религиозного смысла. Сакральной зоной может стать религиозная догма, политическая идея, национальный символ, представление о семье, память о человеке, научная теория, собственная биография, любовь, убеждение о самом себе. Содержание может быть практически любым.

Определяющим свойством становится другое:

Сакральная зона — область идей, ценностей, объектов или представлений, получивших особый иммунитет от проверки.

Это не означает, что всё важное для человека автоматически является сакральной зоной. Я могу чрезвычайно высоко ценить некоторую идею и одновременно разрешать себе исследовать её основания. Могу любить человека и признавать его неправоту. Могу уважать традицию и задавать вопросы о её происхождении. Могу считать некоторый принцип основой собственной жизни и всё же допускать возможность того, что когда-нибудь обнаружу в нём ошибку. Ценность и иммунитет — разные вещи.

Более того, сама по себе защита ценности совершенно естественна. Мы защищаем близких, имущество, достоинство, память, произведения культуры, исторические ценности, государственные институты. Компьютерная система тоже не была бы надёжной, если бы разрешала любому процессу беспрепятственно переписывать собственное ядро.

Поэтому интерес представляет не наличие защиты, а архитектура этой защиты.

Представим условную операционную систему сознания. В ней есть огромное количество объектов с обычными правами доступа:

• это можно обсуждать;

• это можно сравнивать;

• здесь можно сомневаться;

• здесь допустимо сказать «я ошибался»;

• это убеждение можно заменить другим.

Но некоторые объекты получают другой класс защиты:

• это нельзя ставить под сомнение;

• это нельзя сравнивать с альтернативами;

• сама постановка вопроса подозрительна;

• отрицательный вывод недопустим независимо от аргументов.

Так появляется не просто важная идея, а защищённый системный объект. Но откуда вообще берётся этот особый класс объектов?

Человек не рождается с готовым перечнем того, что следует считать святым. Значительная часть такого перечня появляется задолго до того, как ребёнок способен осознанно исследовать собственную систему ценностей. От окружающих он узнаёт, что существуют вещи, с которыми нельзя обращаться так же, как со всеми остальными. Одни слова следует произносить с уважением, над некоторыми предметами нельзя смеяться, определённые символы нельзя осквернять, а некоторые вопросы сами по себе могут восприниматься как свидетельство нравственного дефекта задающего.

Если продолжить нашу компьютерную аналогию, культура передаёт ребёнку не только отдельные защищённые файлы. В естественной среде программирования — в человеческом сознании — словно создаётся целый класс Сакральное: особый тип объектов, для которых предусмотрен иной режим обработки. А затем этот класс заполняется конкретным содержанием. В разных семьях, культурах и эпохах набор таких объектов может существенно различаться.

Но одновременно усваивается ещё одно правило: сама способность иметь нечто святое может рассматриваться как признак нравственно полноценного человека. Поэтому выражение «У тебя нет ничего святого» звучит не как нейтральное описание чужой системы ценностей: оно звучит как обвинение. Человеку ставится в вину уже не то, что он выбрал неправильную святыню, а отсутствие в его внутренней архитектуре самой категории, которая, согласно усвоенной норме, должна там находиться.

И тогда возникает вопрос более радикальный, чем проверка какой-либо отдельной святыни: что произойдёт, если человек решит проверить необходимость существования самого класса Сакральное?

Такая проверка затрагивает уже не отдельный объект внутри системы, а один из принципов её организации. Поэтому сопротивление может оказаться значительно сильнее, чем при сомнении в конкретной святыне. Причём защищать этот принцип способна не только сама система человека.

Защита может работать и снаружи:

• в религиозной общине сомнение может вызвать осуждение единоверцев.

• в политической системе — обвинение в нелояльности.

• в семье — эмоциональное давление.

• в профессиональной среде — потерю репутации.

• в группе друзей — насмешку или исключение.

Система сообщает человеку: существует область, куда исследовательскому мышлению лучше не входить. Но внешняя охрана — сравнительно простой случай. Значительно интереснее момент, когда охранник с жетоном переселяется внутрь.

Мы уже встречали этот механизм у Александра Житинского, когда говорили о «внутреннем цензоре». Человеку вовсе не обязательно каждый раз получать запрещающую команду извне. Он способен настолько хорошо усвоить границы допустимого, что начинает воспроизводить их самостоятельно.

С сакральной зоной может происходить то же самое. Человек подходит мыслью к определённой границе — и ещё до проверки аргументов возникает реакция: неприятно, стыдно, страшно, кощунственно, омерзительно, возмутительно. Иногда вслед за ней появляется готовое объяснение, почему дальше идти не следует.

В этот момент особенно легко перепутать два совершенно разных сообщения: «Мне очень неприятна эта мысль» и «Эта мысль неверна». Первое является фактом моего внутреннего состояния. Второе — утверждением о мире. Одно совсем не доказывает другого.

Именно поэтому сакральная зона защищается не только запретами, но и эмоциями. Возможно, это даже более надёжный механизм. Внешний запрет ещё можно заметить: вот цензор, вот правило, вот наказание. Внутренний запрет переживается как собственная нравственная очевидность.

Но сила такой защиты зависит ещё от одного обстоятельства: насколько святыня связана с представлением человека о самом себе.

Одно дело — обнаружить неприятный факт о стране, религии, организации или социальной группе, к которым я не отношу себя. Совсем другое — получить тот же факт о том, что участвует в ответе на вопрос «кто я?»: моя страна, моя вера, мой народ, моя семья, моя партия, моя профессия, моя система убеждений.

В этом случае проверке подвергается уже не только представление о внешнем мире. Косвенно проверяется часть собственной идентичности.

И здесь может произойти почти незаметная подмена задачи. Пока речь идёт о чём-то внешнем, вопрос звучит: «Что произошло на самом деле?» Но когда затронуто то, с чем человек отождествляет себя, рядом возникает другой: «Что это говорит обо мне и о тех, к кому я принадлежу?»

С этого момента мышление легко получает дополнительную функцию. Вместо одного только исследования произошедшего оно начинает одновременно защищать целостность модели самого себя. Неприятный факт требует опровержения, источник — дискредитации, поступок — оправдывающего контекста, противоречие — дополнительного объяснения. Человек при этом может совершенно искренне считать, что всего лишь ищет истину.

Именно поэтому сакральность особенно устойчива там, где святыня соединена с самоидентификацией. Защищается уже не только объект: защищается часть ответа на вопрос «кто я?».

Иногда такое устройство самоидентификации формулируется человеком совершенно открыто: «Я не могу осуждать свою Родину. Моя Родина всегда права».

Один из способов ограничить власть системы — вынести высшую инстанцию за её пределы. Именно такой архитектурный ход использован в американской «Декларации независимости»: источник неотчуждаемых прав человека находится за пределами государственной власти. Государство не создаёт эти права и поэтому не является их последним владельцем.

Здесь перед нами словно обратная Декларация зависимости. Место высшей инстанции занимает Родина. Особенно показательна первая половина формулы: «Я не могу осуждать свою Родину». Она сообщает не о свойствах Родины, а о пределах собственной юрисдикции. Одна из операций сознания заранее объявлена неприменимой к определённому объекту.

Вторая половина — «Моя Родина всегда права» — замыкает конструкцию. Если правота объекта установлена до рассмотрения конкретного события, никакой результат исследования не должен привести к противоположному выводу. Интеллектуальная задача меняется: требуется уже не выяснить, права ли Родина в данном случае, а найти такое объяснение произошедшего, при котором её заранее установленная правота сохранится.

Это уже не ошибка в результате рассуждения. Это ограничение, заранее наложенное на множество допустимых результатов.

Здесь обнаруживается ещё одно следствие самоидентификации: если что-то внешнее уже участвует в ответе на вопрос «кто я?», его защита становится одновременно защитой собственной идентичности.

Именно поэтому внутреннему запрету уже не обязательно принимать форму запрета. Сознанию не требуется формулировать: «Тебе запрещено это исследовать». Граница может переживаться гораздо естественнее: «Как тебе вообще могло прийти в голову такое исследовать?» Так право доступа превращается в свойства самого интерфейса.

И здесь полезно вспомнить одну особенность компьютерных систем. Пользователь не обязан знать, какие именно процессы проверяют его права. Он просто нажимает Delete и получает отказ. Внутреннее устройство защиты скрыто за интерфейсом.

В сознании может происходить нечто похожее. Мы далеко не всегда видим правило, остановившее мысль. На поверхность выходит уже результат: «Есть вещи, которые нельзя подвергать сомнению».

Некоторые из этих утверждений могут оказаться совершенно справедливыми по содержанию. Проблема начинается не там, где человек уверен: уверенность сама по себе не является дефектом мышления. Проблема начинается там, где процедура проверки блокируется до получения результата.

Это различие принципиально. Я могу исследовать утверждение и после исследования прийти к выводу, что оно истинно. Могу проверять его много раз и каждый раз получать тот же результат. Высокая устойчивость к проверке только усиливает мою уверенность.

Сакрализация работает иначе: результат известен заранее, а процедура допускается лишь постольку, поскольку не способна изменить результат. В таком случае исследование превращается в ритуал подтверждения, в котором обнаруживается коварное свойство сакральных зон: человек часто лучше замечает их у других, чем у себя.

Чужая неприкосновенная догма хорошо видна именно потому, что для меня она не неприкосновенна. Я могу спокойно спросить: откуда вы это знаете? Какие существуют альтернативные объяснения? Что могло бы заставить вас изменить мнение? Почему этот источник заслуживает доверия?

Но если тот же инструмент направить на мою собственную защищённую область, ситуация меняется. Вопрос, который минуту назад казался образцом рациональности, внезапно может показаться издевательством, провокацией или моральной неполноценностью спрашивающего.

Получается замечательный диагностический перевёртыш: инструмент проверки остаётся тем же — меняется объект, к которому я разрешаю его применять. Это позволяет увидеть сакральность не как свойство идеи, а как класс доступа к идее.

В файловой системе один и тот же файл можно сделать доступным для чтения, запретить изменение, разрешить запуск только администратору. Содержимое файла при этом не обязано меняться. Меняются права пользователя.

Так же и в сознании. Две идеи могут быть одинаково важны, но одна остаётся доступной исследованию, а другая получает особый статус. С ней уже нельзя обращаться теми интеллектуальными инструментами, которыми человек совершенно спокойно исследует всё остальное.

Именно поэтому сакральная зона может существовать даже у человека, искренне считающего себя скептиком. Скептицизм тоже способен останавливаться перед определённой дверью.

Можно сомневаться в религии, но не разрешать сомнения в собственном материализме. Можно критиковать государственную идеологию и одновременно считать недопустимой проверку догм своей политической группы. Можно разоблачать чужие исторические мифы и яростно охранять собственные. Можно требовать доказательств от всех остальных и не замечать, что некоторые собственные положения освобождены от той же процедуры.

Содержание меняется. Архитектура остаётся.

Это одна из причин, почему опасные архитектуры сознания нельзя надёжно распознавать по списку «плохих идей». Любая такая таблица сама рискует превратиться в очередную сакральную конструкцию: эти идеи разрешены, эти запрещены, эти правильны по определению.

Нас интересует не перечень убеждений, а режим их существования внутри системы. Можно выбрать одно из собственных убеждений, настолько очевидное, что его почти странно называть убеждением, и спросить: Что могло бы заставить меня признать, что я здесь ошибаюсь?

Если ответ существует, убеждение остаётся доступным проверке. Если ответ — «ничто», стоит выяснить почему: речь идёт о сознательно выбранной ценности, о принципиально непроверяемом утверждении — или мы подошли к области, для которой у собственного сознания нет прав администратора?

Эта последняя возможность особенно важна, потому что наличие сакральной зоны ещё не говорит, что находящееся внутри неё ложно. Системный файл Windows не становится вредоносным оттого, что защищён от удаления. Возможно, он действительно критически необходим.

Но именно поэтому следующий вопрос оказывается значительно серьёзнее: что происходит с архитектурой сознания, когда слишком большая часть её устойчивости начинает зависеть от одного защищённого объекта?

Потому что тогда перед нами уже не просто сакральная зона — перед нами появляется единая точка отказа.