Kitobni o'qish: «Через тернии к звёздам»

❝ Мне кажется, что истину я знаю —

И только для нее не знаю слов❞

Зинаида Гиппиус

1

Девятнадцатилетняя Анна-Мария Рождественская задумчиво шагала с одной ступени на другую: мрачная лестница огромного московского дома, обрамленная черными перилами, хотя и была довольно старомодна, но сочеталась с остальным убранством дома и вид имела дорогой. Занырнув в свои мысли, студентка шагала медленно и тихо, обдумывая что-то очень важное, очень значимое, очень серьезное. Взгляд был устремлён в одну точку. Ничего, кроме неё, казалось, для девушки не существовало, словно эта точка была всем миром, всем смыслом.

На первом этаже раздался хлопок – девушка встрепенулась. Ранее задумчивые зелёные глаза на покрытом веснушками лице округлились от испуга, но скоро тревога успокоилась. Шаг Анны-Марии сделался торопливым, и через минуту она уже стояла у дубовой двери.

Девушка постучала. Ответа не последовало. Ещё раз. Нет ответа. Уже очевидно взволнованная, она аккуратно отворила дверь. Пройдя метров десять по полу из тёмного камня этого просторного, богато обвешенного и обставленного кабинета, она села на мягкий диван.

Тут Анна-Мария бывала редко, поэтому уже успела подзабыть убранство этой «неприступной», как в шутку её называли, комнаты: высокий, обрамлённый лепнинами, потолок в который словно упираются высокие дубовые шкафы с документами, картины на серых мраморных стенах («Кажется, в стиле барокко», – припоминала девушка), по двум сторонам – длинные диваны для посетителей с интересными золочеными ножками, на одном из которых сидела сейчас она сама. Но посетителей здесь с момента окончания косметического ремонта в прошлом году было мало: основная масса принималась в другом месте.

Взгляд Анны-Марии устремился в центр кабинета, к столу, который, бесспорно, являлся главным предметом интерьера. Столешница была всегда пуста, как и тон голоса владельца кабинета, которым было произнесено приветствие, обращённое к девушке.

– Ты правда думаешь, что можешь так просто собирать мои вещи? – сказала девушка полукриком, как только мужчина поздоровался. Ей было не важно, что она разговаривает с отцом, ибо проснувшаяся ненависть уже несколько дней бередила ее молодое сердце. – Я вижусь с тобой реже, чем с дальними родственниками из Новосиба, хотя мы оба москвичи, но почему-то ты считаешь себя в праве так обращаться со мной и с мамой, на чувства которой ты не обращаешь ровно никакого внимания, как и на мои, к слову, тоже! – Девушка выпалила эту речь, казалось, на одном дыхании. Сейчас ей нужно было просто сказать эти слова Алтыну Геннадьевичу, а не держать в себе.

– Обычно сначала здороваются, – спокойно заметил отец, сделав несколько шагов к девушке, в надежде обнять дочь, но попытка оказалась неудачной, поскольку Рождественская-младшая грубовато оттолкнула его руку, всем своим видом демонстрируя, что не желает объятий с этим человеком. – Ты, конечно, можешь пересмотреть содержимое, но советую не отходить от своего имиджа, – поучительным тоном продолжил он. – А с твоей мамой у нас все кончено, о чем ты прекрасно знаешь. Прошу впредь не упоминать о Нине в моем присутствии. А сейчас иди вниз, такси скоро подъедет к парадному входу. Я сказал водителю, чтобы он отвез тебя с чемоданами на нужный адрес.

Девушка презрительно фыркнула, прошептала что-то неслышно и направилась к выходу из комнаты, но ее остановил голос отца, немного нежный, совсем ему не свойственный:

– Анюта, я люблю тебя, никогда в этом не сомневайся.

Зеленые глаза Анны-Марии вновь заметно округлились, девушка остановилась. Непонятное чувство, смутно похожее на раскаяние, зародилось в ее душе на несколько секунд, но было вытеснено более весомой (на тот момент) эмоцией – обидой.

По лестнице она шагала уже со слезами на глазах, но не плакала. Рождественская-младшая понимала, что с мамой она будет видеться гораздо реже, а друзей-студийцев не увидит, возможно, никогда. Девушка вышла на парковку и мысленно попрощалась даже с этим, до боли ненавистным ей, домом. Садясь в дорогой автомобиль, она горько улыбнулась нахлынувшим воспоминаниям.

«Люблю», – думала Анна-Мария, – «какие простые, но хорошие слова».

2

Несколько часов на высокоскоростном поезде класса «Сапсан» тянулись невероятно долго. До слуха Алтына Геннадьевича иногда доносились невнятный шепот и едва уловимое шмыганье носом с заднего сиденья, которые Анна-Мария старалась тщательно скрывать (и это у нее получалось почти превосходно). Скрывать что-то от строгого отца ей приходилось довольно часто, как и притворяться, что все хорошо. Притворяться милой девочкой без единого изъяна, послушной дочерью перед прессой, когда на душе скребут кошки и буря вопросов сжигает алым пламенем ее грудную клетку, зная, что все давно уже решено за нее (казалось бы, даже на благо ей самой). Она уже без особого труда умела прятать истинные эмоции и чувства, прекрасно знала, как надо ссутулить плечи, повернуть шею и голову, чтобы заплаканных зеленых глаз не было видно, имела «дар» кардинально менять голос за считанные секунды.

Девушка с раннего детства грезила об актерской карьере, поэтому ни разу не красила длинные натурально-рыжие волосы, читала много литературы, неплохо знала французский, никогда не пробовала сигареты (исключительно из-за страха потерять свое звонкое первое сопрано). Ее старания увенчались успехом: она поступила в престижный театральный институт без финансовой помощи Алтына Геннадьевича, которому идея об образовании такого рода совсем не нравилась. Отец хотел, чтобы единственная дочь пошла по его стопам: унаследовала предпринимательские способности и продолжила дело всей его жизни, но Анна-Мария не оправдала этих ожиданий. Ее самовыражение и мечта о заслуженной славе больше походили на амбиции молодой Нины Зареченской, вскоре – Рождественской (матери девушки), которая лет десять назад была довольно популярной художницей в определенных кругах.

Расставание с мамой больно давило на чувствительное сердце Анны-Марии. Нет, сюда вернее подойдет холодный глагол «прессовать». Итак, расставание с Ниной Рождественской прессовало любящее сердце девушки, страх перед неизвестностью и разлукой сковывал ее руки и ноги, затруднял дыхание, спутывал мысли и придавал ее виду некоторую тревожность, которую, к счастью или сожалению, скрыть она уже была не в силах.

Вскоре Анна-Мария задремала от напряжения и усталости. Алтын Геннадьевич изредка поворачивался к дочери, боясь развеять чуткий сон. Мужчина не мог не поворачиваться: он волновался за здоровье и настроение своей Анюты, с которой был не в столь близких отношениях, чтобы спросить о вещах такого рода напрямую.

Поезд проезжал Тверь. «Скоро все будет по-другому, совсем по-другому…» – думал бизнесмен.

3

Алый нос маленького корабля резал темно-серую гладь реки Мойки, волнуя прохладную воду. Летний Петербург встретил героев весьма приветливо: было на редкость тепло и сухо, аромат доцветающей сирени витал в пропитанном сладостью воздухе. Судно отправилось в путешествие от одной из красивейших петербургских площадей – Исаакиевской. В тот день жаркий – по меркам северной столицы – день массивный купол знаменитого на весь мир собора отливал в золото под влиянием солнечных лучей, но величественные бурые колонны оставались по обыкновению холодными. Караваны иностранцев и иногородцев шагали по центру мегаполиса с фотоаппаратами наготове, а местные жители благодарно улыбались их детской восторженности.

Две высокие стройные подходили к Синему мосту и садились на теплоход в абсолютном безмолвии. Грустные глаза Анны-Марии безразлично разглядывали архитектуру города на Неве, казалось, ничего не могло привлечь ее внимания. Она тосковала по родной Москве, по товарищам-студентам, а главное – по маме. Отец понимал ее чувства, но не разделял и не принимал их до конца. В Санкт-Петербурге его ждала блестящая карьера, небывалый успех, о котором он так давно мечтал. Настроение дочери, безусловно, расстраивало его, но он успокаивался той мыслью, что молодым людям свойственны такого рода перепады, что скоро хандра пройдет, и дочь оценит все его старания по достоинству.

Тем временем на судне шла экскурсия. Оно вышло в воды Невы. Рождественским постепенно открывался вид на гранитные набережные, они видели остроконечный шпиль Петропавловской крепости, Ростральные колонны, Зимний и Мраморный дворцы, купола Соборной мечети.

– Анюта, – наконец не выдержал молчания дочери Алтын, – ты совсем ничего не слушаешь, тебе не интересно? – сдержанно спросил он.

Анна-Мария взглянула ему в глаза. Вид у девушки был уставший и тревожный, она была глубоко погружена в мысли. Но ответ все же последовал:

– Пап, я очень боюсь перемен. И ты об этом знаешь.

Сонная девушка склонила голову на бок, чтобы не видеть отца. Да, она действительно ужасно боялась перемен. И Алтын Геннадьевич действительно об этом прекрасно знал.

Мужчина продолжил слушать экскурсовода, стараясь не обращать внимания на внутреннее волнение за Анну-Марию. Серьезное выражение его карих глаз на слегка смуглом лице резко контрастировало с его эмоциями, о которых он молчал: ожиданием и предвкушением успеха, в то же время, нарастающей тревогой за дочь и будущее. Путешествие продолжалось по Фонтанке – мимо Летнего Сада, Инженерного замка, усадеб Юсуповых и Державина. В пестроте Петербургских улиц внимание Алтына Геннадьевича привлекло необычное, по его мнению, здание: это был темно-желтый дом с черными витражами в окнах. В виде этого здания было нечто готическое и непонятно притягательное. В то время, как судно проходило мимо здания, мужчина сделал несколько фотографий на телефон, обещая себе, что узнает об истории этого здания в Интернете.

Алтын Геннадьевич задумчиво смотрел на дом, пока он не скрылся из виду, затем бросил взгляд на дочь: Анна-Мария спала, развалившись на кресле. Круглое лицо дочери наконец стало спокойным, но сердце мужчины наполнялось непонятным беспокойством за свою Анюту, он боялся, что пути их скоро разойдутся навсегда, как было с Ниной Рождественской лет десять назад.

4

Вечер. Алтын Геннадьевич сидел на черной софе в полном одиночестве. Начинающие седеть волосы казались серебристыми в тусклом свете лампы. Вид мужчина имел задумчивый. Анна-Мария в это время бесцельно шаталась по городу. Новый кабинет не уступал предыдущему по размерам и по стоимости предметов интерьера, но Алтын был почти равнодушен к новой домашней обстановке. Его темные глаза бегали по заголовкам Интернета в поисках нужной информации: все никак не удавалось найти сведения о том странном здании с черными витражами.

Окна новой квартиры выходили на Невский: проспект в тот вечер ту ночь кишел людьми. Была суббота. Подростки пели под гитары, танцевали. Казалось, что в городе белых ночей каждый чувствовал себя свободно и вдохновленно. Недавно зажглись фонари.

Спустя четверть часа Алтыну Геннадьевичу удалось найти адрес того загадочного здания. N-ский переулок, дом 90. Вид этой постройки на картинке и ее история заинтересовали мужчину, поэтому он провел еще добрый час за чтением статей.

Здание начало строиться в начале XIX-го века богатым купцом, коренным москвичом. После его быстротечной смерти по обстоятельствам, которые не были никак задокументированы, владельцем стал молодой кузен этого господина. Когда постройка была завершена, молодой человек женился на девушке дворянских кровей, чье имя было Аглая. Нельзя сказать, что брак был счастливым: на многочисленных кутежах и попойках богатый наследник приводил в дом последних пьяниц, картежников и девочек по желтому билету, постепенно опускаясь в яму страстей и зависимостей. С годами в семье начались побои, Аглая бледнела и угасала с каждым днем. Часто говорила сама с собой, вела дневник, в котором писала о серьезной тревоге, глубокой апатии и своих мечтах о тихой и счастливой супружеской жизни. Ее никто не понимал, никто не любил. На холодной январской заре ее нашли повешенной. Спустя сорок дней рабочие вставили черные витражи в оконные рамы в память об Аглае. До сих пор среди жителей окрестных улиц ходит предание, что душа руконаложницы не обрела покоя и осталась в том доме.

Другой факт не менее сильно удивил Алтына Геннадьевича. Подлинный портрет Аглаи прямо сейчас продавался в ломбарде напротив. Рождественский подошел к окну, начал вглядываться в витрины магазинов и кафе. Мужчине было интересно посмотреть в глаза картине, прикоснуться к истории. В волшебстве желтого света фонарей его взгляд нашел тот ломбард, но на витрине картины не оказалось.

В третьем часу вернулась Анна-Мария. Первые слова ее были:

– Я маме звонила. Она меня очень ждет. Пообещай мне, что мы скоро с ней увидимся, пообещай!

5

Алтын Геннадьевич проснулся в дурном расположении духа. Ночной диалог с дочерью оказался коротким и неудачным для обеих сторон. Анна-Мария просила отца отпустить ее в Москву к маме, друзьям и учебе.

– Ты совсем ничего не понимаешь, – кричала девушка. – Пап, мне девятнадцать лет, я в праве сама решать, с кем дружить, где учиться, жить и кого любить! То, что вы с мамой поругались тогда, не дает тебе права отнимать у меня собственную голову на плечах и свободу!

Но отец был непреклонен: дочь останется в Петербурге. Анна-Мария не могла собрать вещи и уехать, потому что любила его и не хотела его сильно беспокоить, несмотря на бешеную ненависть к его работе и глупой, по ее выражению, сдержанности. Нине по телефону она говорила:

– Я не могу бросить и его. Пойми это, пожалуйста. Я скоро приеду к тебе, мама. Я постараюсь разрулить эту ситуацию как можно скорее. Жди меня в Москве, очень жди, я обязательно приеду, как только папа смягчится. Да, я уверена, он скоро смягчится. Просто жди меня. Скоро мы снова встретимся.

Нина улыбалась, разговаривая по телефону, глядела на мольберты с детскими рисунками дочери на холстах. Она старалась верить только в лучшее:

– Хорошо, дорогая!

Сегодня для Алтына Геннадьевича, казалось, ничего не существовало, кроме работы. С серьезным видом он завязывал галстук на гордой шее, душился дорогим ароматом, собирал сумку, но несмотря на рабочее настроение, мужчина все же отворил дверь в комнату Анны-Марии, дабы убедиться, что с дочерью все в порядке. Девушка еще спала, что было совсем не удивительно, ведь на настенных часах недавно пробило семь утра. Алтын Геннадьевич закрыл дверь и слегка улыбнулся: вопреки всем конфликтам и скандалам, он любил ее.

Выйдя на Невский проспект, мужчина еще раз бросил взгляд на ломбард, в котором продавалась картина (в мути белой ночи здание выглядело немного иначе, поэтому Алтын не сразу узнал его), но водитель уже ждал, поэтому Рождественский, недолго думая, сел в автомобиль.

Дорога, на которую потребовалась четверть часа, по ощущениям длилась долго: все раздражало Алтына Геннадьевича, ему хотелось как можно скорее познакомиться с новыми партнерами по бизнесу, а не сидеть вот так, казалось бы, без дела, и когда он прибыл на место, его настроение странным образом приподнялось, хотя предстоял весьма ответственный момент – заключение договора о сдаче новых помещений.

Рождественская-младшая проснулась около полудня он телефонного звонка. Звонил неизвестный, а судя по предупреждению на экране от оператора связи – мошенник. Девушка тяжело вздохнула, но уже не заснула. После легкого завтрака, который состоял из омлета и кофе, девушка принялась за литературу. Дочитав «Маленьких женщин» Луизы Мэй Олкотт, она взялась за французский. Анна-Мария с уважением относилось к этому языку: ей нравилось произношение и написание, формы слов и вдохновение, которое дарила ей учеба.

Через некоторое время она быстро шла мимо ярких вывесок центра Петербурга, не смотря на дорогу. Рыжие несобранные кудри и край белой рубашки развевались на ветру. Мысли путались, Анна-Мария машинально кусала губы, будучи в крайне взбудораженном состоянии, не в силах с ним совладать. Решение зайти в табачку было принято еще задолго до прибытия в Питер, но она не знала, зачем ей это надо – курить. Сама для себя она характеризовала этот поступок скорее как месть себе за то, что не смогла реализоваться, как актер, за то, что уехала от друзей и от мамы.

«Пусть у меня пропадет голос от курения, он же теперь все равно бесполезен», – опустошенно шептала Рождественская.

Анна-Мария курила первый раз в жизни, но эта сигарета не принесла ей абсолютно никакой радости, никакого спокойствия. Несмотря на сильный кашель, девушка делала затяжку за затяжкой. Она мечтала забыть это гадкое чувство навсегда.

Рождественская вернулась в то место, которое теперь называлось ее домом, в разбитом состоянии, долго чистила зубы, чтобы во рту не осталось противной табачной горечи, заварила себе чай. Закрывая глаза, она мысленно представляя родную Москву. Позвонил отец.

6

Но разговор с отцом оказался коротким и холодным. Алтын Геннадьевич спросил у дочери, где она, и положил трубку.

Заходя в ломбард на обратном пути, мужчина был в приподнятом настроении. Договор не был заключен полноценно, но он чувствовал странное окрыление, поскольку знакомство с новыми бизнес-партнерами прошло донельзя успешно: Алтын был принят радушно, встреча проходила в спокойной и комфортной обстановке в одном из самых дорогих ресторанов Питера. Братья Николай и Степан тоже недавно переехали, поэтому еще не до конца изучили улочки большого города. В огромных светлых помещениях, купленных на аукционе Алтыном Геннадьевичем еще года два тому назад, планировалось открыть сеть книжных магазинов. Ассортимент торговых площадок обещал быть обширным: от отечественной классики до сборников современных японских хайку и хокку на оригинальном языке.

Алтын начинал гордиться родом своей деятельности и будущим статусом, ведь он построил бизнес с нуля. После развода с женой мужчина решил взять себя в руки и стал работать на износ. Усердие принесло немалые плоды. Горечь от расставания с супругой еще какое-то время бередила его сердце, но и с этим чувством он, по его мнению, тоже справился, а вот отношения с дочерью его все же волновали. Они были холодными всегда, начиная с момента разрыва с Ниной. Алтын Геннадьевич считал дочь талантливой к наукам, способной в учении и умной, но не разделял ее увлечения, связанные с актерством. Мужчина размышлял, что с такими знаниями в разных областях, как у Анны-Марии, человек может добиться куда больше, чем служения, пусть даже в популярном и дорогом, театре, ведь девушка могла бы стать неплохим юристом, переводчиком, журналистом или редактором, но выбрала именно ту область, которую отец не понимал, считая ее крайне несерьезной для дочери бизнесмена.

Он размышлял, размышлял… Анна-Мария была совсем другим человеком. Ее творческая и свободолюбивая натура была антиподом отцовской. Она желала творчества и признания, а лучше – признания в творчестве. Девушка любила отца, хоть и скрывала это, считая такое проявление чувств слабостью, она часто подолгу разговаривала с собой, плакала, но ничего не приносило ей уверенности в правильности проявления собственных эмоций. Да, их отношения были своего рода дилеммой, которую не мог разрешить ни один из них.

Итак, заходя в ломбард по пути домой, Алтын Геннадьевич был хорошем состоянии духа, поскольку результат переговоров был весьма неплохим, что сулило грядущий успех.

Тщательно осмотрев витрины ломбарда, он подошел к картине. Девушка на ней была неестественно бледна, глаза ее были бездонными, голубыми, казалось, что в их море можно утонуть, если всматриваться дольше. Белокурые волосы аккуратно обрамляли высокий аристократический лоб, завитки их тонких кудрей покоились на прикрытых черной вуалью плечах. Темно-красный фон картины создавал ощущение, что девушка еще бледнее, заставляя разглядывать полотно дольше и дольше. Работа неизвестного художника, безусловно, впечатляла каждого пришедшего. Впечатлила она и Алтына Геннадьевича, но не столько красотой изображенной дамы, сколько странной, непонятной мужчине, мистической притягательностью, необыкновенно глубокой грустью в ее глазах, легкими испугом и смущением в позе Аглаи.

Дома мужчина долго вспоминал тот портрет. Цена, конечно, была не из дешевых, но через час тщательного обдумывания решение само пришло в голову Алтына. И решение было таковым: купить портрет Аглаи.

Укладываясь в постель, он еще раз прокрутил решение о покупке у себя в голове, которое осталось неизменным.

Анна-Мария опять закрылась у себя в комнате. Из-за стены был слышан ее нежный голос, но распознать слова было невозможно. Алтын Геннадьевич никак не мог понять: учит ли его дочь новую роль или разговаривает с Рождественской-старшей. Проваливаясь в пучину сновидений, мужчина думал только об одном. О портрете Аглаи в закрытом ломбарде. Предвкушая покупку, Алтын уснул, а в здании напротив покоилась картина в золоченой раме.

7

Той ночью Анна-Мария долго ходила по комнате, разучивая новую роль, которую ей, казалось, никогда не суждено было сыграть. Ее глаза давно начали слипаться, но девушке этот факт был глубоко безразличен, поэтому она с усердием из раза в раз перечитывала знакомые строки. Заснула она только под утро, а вернее сказать – утром, когда побледневшие щеки петербургской ночи стали наливаться румянцем и пробудившееся розовое солнце встало над городом на Неве.

Она заснула сидя, ее худенькие руки держали мокрые от слез клочки бумаги, исписанные репликами из чеховской пьесы. В ее сердце до сих пор теплился слабый огонек надежды на то, что она скоро приедет к маме, обнимет ее, а папа никак не будет тому препятствовать, а лучше он сам приедет к Нине вместе с ней и родители наконец помирятся…

Каждый шаг молодых ног вперед по Санкт-Петербургу становился шагом назад от родной и любимой Москвы. Там была ее душа, тут – сплошная пустота в груди. Это дикое опустошение не переставало напоминать девушке о себе. Она видела его в тревожном желтоватом свете фонарей, в гранитных одеждах Невы, в звонких голосах счастливых уличных музыкантов и во множестве иных деталей, на которые коренной петербуржец почти никогда не обращает особенного внимания. Вчера она выкинула ту дрянную пачку сигарет, которая совершенно никак не утешила горе. Напротив – курение здорово подкосило эмоциональное состояние девушки, которая впоследствии добрый час она сочиняла сообщение Рождественской-старшей, пытаясь высказать всю свою обиду, всю горечь, которые ей довелось ощущать эти несколько дней. Сообщение не было отправлено, девушка стыдилась своего глупого поведения и беспомощности: именно эти слова она ассоциировала с собой и со своим нынешним положением.

Алтын заглянул в комнату дочери в восьмом часу утра. Там было тихо, девушка спала. Мужчина всматривался в выражение лица Анны-Марии несколько минут. Нельзя сказать, что оно было грустным, нет, оно было сродни задумчивому, будто девушка что-то долго высчитывала во сне: брови были немного нахмурены, но Алтын Геннадьевич не заметил разводов от высохших капель слез на помятых листах бумаги, которые покоились в руках дочери.

Выйдя из квартиры, он закрыл дверь на два замка. Сегодня предстоял многотрудный день. Большой успех грезился Алтыну Геннадьевичу, но почти незаметный страх крался за ним по пятам, что не давало мужчине полного спокойствия за будущее бизнеса.

8

Работа велась еще задолго до переезда Алтына Геннадьевича с дочерью в Питер: сначала была отремонтирована площадь под книжный магазин для Николая и Степана, затем бизнесмен постепенно выкупал и ремонтировал другие помещения. В то время мужчина часто бывал в Питере, чтобы отслеживать процесс вживую. Решение о переезде в город на Неве принималось долго и тяжело: дочь ни в какую не хотела уезжать от мамы, друзей и будущей карьеры, а самому Алтыну тоже было нелегко прощаться с любимым городом, где все родное и знакомое.

Сегодня Алтын Геннадьевич решил добраться до работы пешком. Кожаный портфель в сильной руке, приглаженные волосы с небольшой проседью, выглаженный черно-белый костюм – все эти детали придавали мужчине внешней серьезности и стати, несмотря на некоторое волнение, заметить которое постороннему человеку было непросто. Хотя мужчина и шел скорым шагом по оживленным улицам, он успевал разглядывать петербургскую архитектуру XIX и XX столетий. Остановившись на перекрестке, он огляделся: налево лежал его путь, а справа виднелись стеклянные витрины ломбарда, куда он собирался зайти вечером этого дня. С легкой грустью мужчина осмотрел витрины издалека, но все же повернул налево, предвкушая покупку портрета. Губы его едва заметно поджались в полуулыбке, но вскоре его лицо вновь приняло серьезный вид.

Алтыну Геннадьевичу потребовалось около четырех часов, чтобы тщательно осмотреть весь фронт проделанных работ. Он ходил по новым маленьким помещениям многоэтажных зданий, которые в прошлом веке были огромными общежитиями, скрупулезно рассматривал и обдумывал каждую мелочь новой отделки, говорил строителям и ремонтникам правдивые замечания, если что-то его смущало или было непонятным. Получалось, что на одном этаже одного из будущих торговых центров могло открыться не менее пятнадцати новых торговых точек. Эти современные помещения планировалось сдавать в аренду, и некоторые клиенты уже находились, что не могло не радовать Алтына.

С арендаторами помещения под книжный магазин Алтын Геннадьевич сегодня не связывался, но недавний теплый прием дарил мужчине уверенность в собственных действиях, поэтому он ни капли не волновался за будущий контракт, который был выгоден для обеих сторон.

Обратно мужчина тоже шел пешком. Шум улиц города на Неве в этот облачный день отчего-то очень нравился Алтыну Геннадьевичу. Успех заполонил весь его разум, он впервые за продолжительное время улыбался во весь рот. Со своей улыбкой мужчина ничего не мог поделать: настолько сильно он был рад, что дела здорово налаживаются.

В некой эйфории Алтын вышел к перекрестку. Виднеющийся вдали ломбард лишь только своим видом привлек внимание мужчины. Только сейчас бизнесмен вспомнил об утреннем желании зайти туда, дабы купить тот загадочный портрет, покупку которого обдумывал не первый день и не первую ночь.

Картина висела на прежнем месте: великолепие будто смущенной Аглаи на ней бросилось Алтыну Геннадьевичу в глаза сразу же после того, как он заметил взгляд ее темно-голубых грустных очей и робко поджатые бледные губы, поэтому он без всяких раздумий заплатил за портрет и золоченый багет, обрамляющий шедевр неизвестного художника.

Мужчина поднимался по лестнице крайне осторожно, поскольку боялся повредить портрет прелестной Аглаи, к которому его душа уже успела привязаться. Он старался не смотреть в глаза девушки: так сильно они ему нравились, что Алтын боялся уронить холст и раму, заглядевшись на них.

Дома Анны-Марии не было. Она, вероятно, снова пошла «проветриться», что значило бесцельно шататься туда-обратно по улицам Санкт-Петербурга довольно продолжительное время. В комнате дочери Алтына Геннадьевича удивил несвойственный девушке порядок: чисто было абсолютно везде, раскиданные одежда и книги покоились в аккуратных шкафчиках, приятно пахло благовониями, но удивление продлилось всего несколько секунд.

9

Мужчина зашел в свой кабинет и закрыл дверь на ключ. Ему предстояла большая работа: не так давно на его электронную почту пришло заманчивое предложение, и он собирался заняться этим делом как следует, игнорируя дикую усталость во всем теле. В письме сообщалось о том, что близ Сенной, не так далеко от центра, есть довольно дешевые помещения на продажу и что автор письма хочет сотрудничать с Алтыном Геннадьевичем по этому вопросу.

Но работа, связанная с муторным поиском достоверной информации о деле, шла донельзя медленно. Вскоре Алтын откинулся на спинку кресла, но быстро встал и скорыми шагами направился к запакованной картине, о существовании которой почему-то забыл на некоторое время. Достав картину из пленки, бизнесмен долго держал ее в руках, его глаза наслаждались тонкой фигурой девушки в черном, ее золотистыми кудрявыми волосами, а главное – аквамарином ее больших хрустальных глаз, обрамленных светлыми ресницами.

Картина была поставлена на центр бурого бархатного дивана. В стакане покоился дорогой скотч со льдом. Рождественский неподвижно сидел на кожаном кресле, внимательно всматриваясь в черты лица Аглаи. В этом внимательном взгляде можно было угадать одновременно и восхищение, и серьезность, и даже непонятный самому Алтыну Геннадьевичу легкий испуг. Дымка сна постепенно окутывала сознание мужчины: глаза медленно закрывались, руки и ноги теряли былую силу, которая обыкновенно бывает в теле бодрствующего человека. Алтын Геннадьевич уснул.

На заре мужчина проснулся от звонкого смеха за стенкой, который принадлежал Анне-Марии. Постепенно приходя в себя, Алтын Геннадьевич заметил, что сидит в рубашке и брюках с уже потеплевшим виски подле себя. Слипшимися от сна глазами он оглядывал комнату, его внимание снова привлек портрет Аглаи. Робкий вид дворянки снова заворожил разум Алтына Геннадьевича.

– И отчего же она такая красивая, ума не приложу! – вдруг прозвучал баритон Алтына Геннадьевича.

– Сердечно благодарю, сер. – вдруг услышал мужчина.

Алтын Геннадьевич подумал, что до сих пор спит, поэтому принялся хлопать глазами в попытке пробудиться.

– Но Вы не спите, сер! Я тут, прямо перед Вами, – вновь смущенно изрек женский голос, – Вы так долго глядели на меня, что уснули, а теперь Вы не спите.

Взгляд Алтына Геннадьевича был направлен прямиком на портрет. Мужчина готов был поклясться, что уловил еле заметное шевеление губ Аглаи. В соседней комнате все еще разговаривали, но голос Анны-Марии совсем не походил на то, что Алтын дважды услышал сейчас. Нет, не страх овладел бизнесменом, напротив, он ощутил бесстрашие и сильное любопытство, которое во что бы то ни стало должно было быть успокоенным. Мужчина понимал, что не был до конца трезв, но и выпил он не так уж и много, чтобы слышать незнакомые женские голоса, поэтому, внимательно вглядываясь в черты лица девушки, он спросил вслух:

– Почему ты называешь меня сером?

Не имея ни малейшего понятия, что спрашивать, Алтын Геннадьевич задал картине первый вопрос, что пришел в голову. Рот девушки снова немного искривился в улыбке, мужчина услышал ответ:

– В наше время так было принято, но, если Вы того желаете, я буду называть Вас по имени.

Легкое опьянение все же действовало на Алтына Геннадьевича должным образом: ни капли страха не ощущал бизнесмен во время разговора. Будь он трезв, картина, может быть, навсегда бы покинула Невский, но этого не произошло. В соседней комнате до сих пор болтала Анна-Мария, причем почти без умолку, что не было свойственно девушке. «Возможно, с матерью разговаривает», – думал Алтын и был почти прав: на самом деле дочь разговаривала с родственницей из Новосиба, у которой, согласно местному времени, уже было утро.

– Аглая, расскажи мне, пожалуйста, как так получилось, что я тебя сейчас слышу, – произнес немного пьяный Алтын в ожидании интересного разговора.

10

– Хорошо, – улыбнулась Аглая, – только учтите, что добрая часть моей истории, которую Вы знаете, на самом деле – выдумка. Итак, мое детство в Тверской губернии пролетело сказочно и незаметно, с матерью, сестрами и отцом всегда была в хороших отношениях, дома никто меня не унижал, все любили и лелеяли. В год моего шестнадцатилетия наступил жуткий неурожай: все культуры погибли, пришло безденежье. Поскольку из дочерей семейства я была старшей, было решено выдать меня замуж. Я не противилась, нет, у меня в сердце цвели розовые сады, я витала в несбыточных грезах о добром и честном муже, о таких же красивых дочерях, как мои милые сестры, о том, что все будет хорошо, как в сказке, как в родном доме все предыдущие пятнадцать лет. Но, увы, такому никогда не было суждено случиться. Выдали меня за молодого черствого аристократа, любящего только себя и деньги. Сначала он просто много пил, чему я никак не могла препятствовать, затем – начал приводить в дом картежников, таких же, как он, пьяниц и девок по желтому билету. Эта часть истории, действительно, не выдумка. Но самое страшное началось на второй год совместной жизни: первый раз он ударил меня по лицу, будучи пьяным, затем это повторялось все чаще и чаще. У меня не было абсолютно никакой возможности написать родителям или сказать кому-нибудь другому, я боялась, что он убьет меня. Я терпела еще около года, но в очередной раз, избитая, выбежала на улицу. Я бежала, куда глядели глаза, ведь совсем не знала Санкт-Петербурга. Всю окоченевшую, меня подобрала незнакомая бабушка. Я осталась у нее. Наутро весь город знал о том, что я повесилась в саду, но я была жива еще около недели. Сильнейшая хворь от долгого пребывания на ветру, увы, сильно подкосила мое здоровье. Я скончалась в бедно обставленной комнате под плач старой женщины. Нимало не жалею о прожитой жизни, но душа моя, мечты которой о счастье не сбылись, привязалась к портрету уличного художника, на котором Вы сейчас меня можете видеть.

Вдруг хрупкое тело девушки фантомом отделилось от портрета, стало осязаемым и теплым, Алтын чувствовал робкое рукопожатие и видел перед собой улыбку тонких губ Аглаи. Дворянка отошла от мужчины, села на бархатный диван.

Проснулся Алтын Геннадьевич достаточно поздно для своего обычного графика: на часах было десять утра. Утренние разговоры он помнил смутно, но свое обещание слушаться ее предупреждений запомнил ясно: она знала явно больше его, поэтому глупо было бы игнорировать их, тем более она, кажется, не представляла ему никакой опасности и зла не желала.

Собираться на работу было тяжело: болела голова, будто он сильно ею ударился, сильный недосып тоже давал о себе знать. Кое-как затянув галстук, Алтын вышел из комнаты. На кухне сидела Анна-Мария.

– Пап, доброе утро, а что ты делал вчера всю ночь и с кем ты разговаривал? На твой обыкновенный режим это совсем не похоже. – Услышал сопрано дочери Алтын Геннадьевич.

– Анюта, – пытаясь не выдать свое похмелье и растерянность, – проговорил мужчина, – Я фильм смотрел интересный.

Утренний разговор с портретом в мельчайших подробностях вспомнился ему, только когда он спускался по лестничной клетке. Алтын восстановил в собственной памяти нежное рукопожатие дворянки, улыбнулся и отправился по делам в надежде на скорое приближение вечера, а значит – и следующего разговора с прекрасной Аглаей, который обещал быть только интереснее.

11

Около недели прошло с того дня, когда Алтын Геннадьевич купил картину. Дела с бизнесом стремительно шли в гору, настроение заметно улучшалось. По этому поводу мужчина каждый вечер открывал новую бутылку скотча, не испытывая при этом никаких угрызений совести или каких-нибудь других негативных эмоций, связанных с частым употреблением алкоголя. Анна-Мария заметила, что отец стал подолгу оставаться в закрытой комнате один, но не придала этому особо никакого значения: поведение папы всегда казалось девушке странноватым, поэтому она допускала, что Алтын Геннадьевич с головой погружен в бизнес и принял решение работать в полную силу. Сама девушка уже давно хотела посетить Лиговский проспект, в надежде полюбить хотя бы часть огромного Санкт-Петербурга, дабы на сердце стало легче. С Ниной и друзьями девушка разговаривала по телефону каждый день, сначала – в тайне от отца, затем она просто закрывала дверь в комнате, поскольку поняла, что Алтыну, который с головой погружен в работу, скорее всего, уже безразличны ее разговоры.

Девушка шла по вечернему летнему Петербургу в длинном красном платье, стройные плечи и шея были открыты, на губах виднелся след от помады, длинные рыжие волосы были заплетены в аккуратную косу. Анне-Марии было холодно: если бы она оделась так на прогулку по Москве, ей, безусловно, было бы тепло, но географическое положение Питера обещало отличную от столицы погоду, и этот факт девушка, собираясь на прогулку, не учла.

Лиговский проспект предстал перед ней во время кровавого заката над городом на Неве. Светлые стройные здания становились розоватыми под безоблачными небесами. Подростки пели песни под гитару тут и там: юные девчонки и мальчишки группировались в кучки и делились своей и чужой музыкой с миром. Их лица сияли восторгом, пальцы быстро перебирали струны, а внешний вид был иногда крайне необычным.

Завороженная Анна-Мария медленно ходила вдоль проспекта, слушала то одних, то других. Но вскоре ее глаза начали слезиться: в ее грудной клетке смешалось слишком много чувств.

Она шла по вечернему Петербургу будто под гипнозом. От нахлынувшей бури эмоций, а главное, от стыда за эту нахлынувшую бурю девушка закрыла лицо холодными ладонями. Только тут, только на Лиговском она поняла, что дом (то есть – Москву) она не забудет никогда. Они счастливы да, но они петербуржцы, а Анна-Мария москвичка. У них тут все: родители, дела, друзья, учеба, а у нее тут ничего нет. Они радуются каждому дню, они любят встречать рассветы и провожать закаты на крышах домов с облезлыми стенами, любят музыку, историю и мосты, тут поселилось их сердце, тут живет их душа…

Твердая уверенность в том, что скоро она увидит маму и друзей поселилась в ней, но она продолжала рыдать. Вскоре Анна-Мария открыла дверь квартиры вся заплаканная, но ее никто не встретил. Девушка зашла в свою комнату, сразу набрала номер Нины:

– Мам, я тебя очень люблю, скоро мы обязательно встретимся. Скоро не будет этого удушливого расстояния, скоро я продолжу ходить на актерские курсы, а мы с тобой продолжим писать картины, все будет как раньше, как раньше! Я еще не говорила никому из универа, что переехала в Питер, что было правильным решением. Папа весь в работе, он подолгу сидит в закрытом кабинете, но, надеюсь, это ненадолго. Скоро мы уедем из этого огромного города. Скоро я обниму тебя, мама!

12

Аппетита у Алтына Геннадьевича не было уже долго, но этот факт совсем не тревожил мужчину. Он пил всего одну чашку кофе утром, а весь остальной день никто не замечал его за трапезой. Несмотря на скудный аппетит, мотивацией Рождественский отличался бешеной, а рабочие дела продвигались семимильными шагами. Авторитет молодой компании рос, а имя Алтына Геннадьевича с каждым днем узнавало все больше жителей мегаполиса.

Приходя домой, бизнесмен обыкновенно закрывался в кабинете до самого утра. Там он открывал сейф, доставал портрет Аглаи, наливал рюмку скотча со льдом, а затем долго и, кажется, пристально вглядывался в черты лица девушки. Да, этими тонкими чертами лица, этими по-морскому голубыми глазами, этими гладкими светлыми кудрями был до помешательства очарован теперь Алтын Геннадьевич. Отделяясь от картины, Аглая обычно клала свою белокурую голову на плечо рассеянного мужчины, каждый раз сомневающегося в реальности происходящего, нежно рассказывала ему о том, как и что надо делать с бизнесом. Так и проходили их многочасовые разговоры. Иногда легкие рукопожатия ощущал Алтын Геннадьевич, иногда тонкие трели серебряного смеха долетали до его уха, но ответить на них мужчина не мог: когда рядом была Аглая, ум его будто затуманивало, и поделать с этим герой, к его искреннему счастью, ничего не мог.

Общение с Аглаей, самозабвенная влюбленность в ее образ отчего-то дарили Алтыну Геннадьевичу странную мотивацию, которая позволяла мужчине принимать правильные, точные решения о судьбе бизнеса. Иногда девушка являлась ему во время бизнес-встреч (видел ее исключительно Алтын), помогая с ответами на каверзные вопросы. Сон и пища постепенно становились Алтыну Геннадьевичу безразличными, он будто жил за счет своей зависимости от портрета дворянки.

Сегодня у мужчины был первый выходной за две недели, чему он особенно не радовался. Рано утром Алтын пришел к дому, где жила и откуда сбежала Аглая, там он гулял по саду довольно продолжительное время, рассматривал цветы и деревья. Его сердце, кажется, на мгновение заполнила странная светлая грусть. Тело начала бить мелкая студеная дрожь, а щеки, наоборот, воспылали жаром румянца. В таком состоянии Алтын Геннадьевич не был давно: все за этой оградой поменялось, все было другим. Мимолетная мысль о дочери, которая приходила в последний раз к мужчине более недели назад, стала бередить его сердце острым ножом. Как он мог так с ней поступать? Игнорировать, не замечать… В ужасном стыде за свою невнимательность сильно похудевший Алтын машинально бросил взгляд на зеркальную поверхность, на черные витражи самого дома, массив которого занимал добрую часть земли, отведенной под постройку и сад. Из черных витражей на успешного бизнесмена глядело собственное лицо, обезображенное сильной худобой, ужасным недосыпом и полным отсутствием эмоций. Алтын Геннадьевич впервые видел себя таким. Зрачки его карих глаз расширились в испуге, он даже хотел выругаться, но шок не позволил ему этого сделать.

Несмотря на осознание того, что с ним происходит, Алтын не мог отказать себе в ежедневном удовольствии слышать сладкий голос Аглаи и видеть скромное черное платье, хорошо сидевшее на хрупкой фигуре вечно молодой дворянки. Он был влюблен и глубоко зависим, он был уже не в силах сопротивляться желанию поговорить с Аглаей еще раз. Еще, еще и еще…

13

В рабочей суматохе Алтын Геннадьевич не забыл о письме, где предлагалось дешево купить площадь близ Сенной. Это предложение было крайне заманчивым и интересным, но Аглая отвергала его, говоря о мошенничестве и о возможных многочисленных «подводных камнях». Алтын никак не мог понять, какая неудача может подстерегать его, потому что девушка до последнего не раскрывала суть мошенничества, но, когда он понял свою ошибку, которая могла стать роковой, его осунувшееся лицо приняло вид благодарный и признательный. За решение дилеммы с помещениями на Сенной Алтын Геннадьевич сильнее прежнего полюбил портрет очень бледной, но прекрасной Аглаи, его новой путеводной звезды, чье мнение было чем-то вроде аксиомы, пытаться опровергнуть которую – глупость.

В чем заключалось дело? Помещения действительно были, и были не так дороги, как остальная площадь на продажу в этом районе. Они были светлыми, уютными, проблем с электричеством и водоснабжением никаких не возникало, только низкая цена и предупреждение Аглаи смущали Алтына Геннадьевича. Но на встречу мужчина все же пришел. Его встретили аккуратно одетые люди, провели в кабинет директора. Бизнесмены остались наедине. Разговор тянулся добрых два часа, и все это время Алтын Геннадьевич не мог понять, в чем ошибается и где его промах.

Несмотря на то, что портрет прекрасной дворянки мужчина с собой не носил, дух девушки помог ему и тут. Иногда Алтын чувствовал, что говорит не сам, что им управляют, а он ничего сделать с этим не может, да и не хочет, а иногда видел саму Аглаю в ее обычном черном одеянии. Девушка будто по-настоящему сидела с бизнесменами, но видел и слышал ее только Алтын Геннадьевич.

– Так, понял, хорошо. Давайте поговорим детальнее о собственниках. Для начала, сколько их? – Следуя совету Аглаи, спросил Алтын у директора. Рождественский понятия не имел, зачем это уточнять, ведь бумага – есть бумага, и прописанный в документах пункт должен быть фактом.

Поначалу он немного испугался, ведь лицо собеседника приняло весьма странное выражение. Алтын услышал сладкий голос своей спутницы:

– Заметь, он стушевался.

Параллельно заговорил сам директор.

– Вы, должно быть, не читали бумаги, которые я Вам отправил, Алтын Геннадьевич. Двое нас, – доносился до слуха Рождественского звук смущенного голоса директора.

Затем прозвучал громкий голос Аглаи, который заставил Алтына прервать встречу:

– Подожди! Он скрывает суть!

Весь вечер этого дня Алтын Геннадьевич пытался разгадать загадку, которая оказалось нелегкой. Но Аглая была абсолютно права: дело в собственниках. На самом деле их числилось восемь. Два известных Алтыну собственника собирались хорошенько нажиться на возможной невнимательности приезжего из Москвы бизнесмена.

Но Рождественский решил во что бы то ни стало купить эту площадь близ Сенной, поэтому уже ночью он начал искать контакты остальных собственников, игнорируя сильнейший недосып.

Анна-Мария лежала под одеялом в темноте. Девушка долго не могла уснуть. Она скучала по маме и по прежнему внимательному папе, по временам, когда она была совсем маленькой, а семья еще не развалилась. Тяжелые мысли окутали ее разум, а с щеки тихо стекала теплая слеза. Она не знала, как изменить его привычки и приоритеты, но знала, что любит и никогда не оставит.

14

Этой ночью Алтын Геннадьевич совсем не спал: предупреждение Аглаи сильно взволновало сознание мужчины. Его статная фигура долго высилась над дорогим убранством комнаты, но мысли бизнесмена волновало совсем не убранство. Алый как кровь фон картины казался герою еще более загадочным, чем раньше. Подолгу всматриваясь в краску, Алтын думал о прошлом, будущем и настоящем, об их магической связи, которую разум человека, к счастью или сожалению, не мог окончательно понять и постичь. Глаза прекрасной дворянки были прикрыты, будто она спала. Вид спящей красавицы внушал мужчине в одно время и спокойствие, и тревогу, и странный сплин, эмоцию, которую Алтын Геннадьевич в последнее время замечал в себе все чаще и чаще.

Теплая, как казалось мужчине, петербургская ночь тянулась долго. В гробовой тишине он подошел к зеркалу. Впервые за продолжительное время мужчина разглядывал собственное лицо и руки. Алтын Геннадьевич признавался себе, что выглядит гораздо хуже, чем, например, до приезда в город на Неве. Оно и понятно: сильнейший недосып, злоупотребление алкоголем и отсутствие пищи в ранее здоровом организме давали о себе знать.

Сегодня Алтын завершил рабочие дела раньше, чем планировалось. Остальное время он бесцельно шатался вдоль кабинета, а затем вдоль Невского, но прогулка не помогла мужчине освободиться от неприятных навязчивых мыслей. Только сейчас, под дождем, ночью, Рождественский понял, что дальше так продолжаться не может. Образ Аглаи согревал сердце мужчины, но сильная вина перед Анютой, как любил называть дочь мужчина, давала о себе знать. Исхудавшая фигура Алтына еще долго бродила вдоль улиц и проспектов ночного города, а когда наступил рассвет, опустошенный Рождественский закрыл карие глаза, сидя на кожаном кресле в виски в руке. Засыпая, мужчина понимал: жуткое бессилие сковывало все его тело, а главное – волю и возможности.

Успех Алтына Геннадьевича был похвальным, но самого бизнесмена это совсем не радовало. Достаток и успех были попросту безразличны Рождественскому. Да, опасения Аглаи оправдались. Повозившись с огромными объемами документов, Алтын понял, в чем заключалась хитрость партнеров, связался с остальными собственниками, за короткие сроки выкупил все помещения и остался в хорошем «плюсе». Фирма, предпринявшая попытку обмануть внимательность мужчины, была вынуждена сделать приятную скидку в качестве извинений. Казалось, что все идет в гору, но Алтын меньше и меньше ощущал реальность происходящего, все казалось мужчине нереальным и странным, постоянная тревога не давала ему покоя, а отношения с дочерью были как никогда паршивыми. Анна-Мария почти не разговаривала с ним и много плакала, но Алтын не знал, что сказать ей, как утешить, как наверстать упущенное, как вернуть теплоту эти сложным отношениям. Он думал, думал много и долго. Силы покидали его постепенно, но каждый взгляд голубых глаз Аглаи будто лечил его душу на несколько минут.

Будучи одним из самых успешных предпринимателей Санкт-Петербурга, Алтын Геннадьевич угасал с каждым днем. Виски придавали мужчине мимолетную бодрость, но он совсем не знал, как ей распоряжаться. Разговоры с портретом белокурой девушки стали для него чем-то вроде наркотика, от которого было невозможно отказаться. Он был безумно влюблен в молодые черты лица и стана Аглаи, он даже уверился в том, что просыпается утром лишь для того, чтобы увидеть их еще раз поздним вечером.

Прежний Алтын Геннадьевич был бы на седьмом небе от счастья, ощутив подобный успех, причем успех огромный, но сейчас он чувствовал только зависимость и бессилие. И каждый раз, целуя нежное запястье Аглаи, он мысленно молил богов, что это не последний поцелуй, что он повторится, да, обязательно повторится!

В один из таких вечеров, которые не отличались друг от друга почти ничем, в дверь кабинета Алтына Геннадьевича тихо постучали. Анна-Мария услышала медленные шаги по направлению к двери. И оба сердца замерли в ожидании разговора.

15

– Папа, что происходит? – робко начала Анна-Мария.

Темные глаза Алтына Геннадьевича устремились на фигуру дочери, но мужчина молчал. Странная эмоция, чем-то похожая на чувство глубокой вины, зародилась в разуме Рождественского. Он не знал, что сказать дочери, как объяснить ей всю ту безысходность, которая долгие дни и ночи не давала ему покоя. Потупив взгляд, Алтын уже ожидал от Анны-Марии упреков, но в глубине души надеялся на то, что эта хрупкая молодая девушка сможет утешить его горе, заполнить щемящую пустоту внутри его груди своей любовью и заботой. Но как? Он не знал, но смутная надежда найти выход все еще теплилась его в сердце.

– Что тебя тревожит? – продолжала Рождественская-младшая. – Папа, расскажи мне об этом. Ты ничего не ешь уже четвертые сутки, жутко исхудал, у тебя мешки под глазами. Думаешь, я не вижу этого? Ты стал очень закрытым, и меня это пугает.

Да, для Анны-Марии все еще была важна Москва, но постоянная апатия отца теперь волновала девушку больше, нежели собственные карьера или творчество. Она видела, что на ее глазах угасает человек, дорогой человек, которого она любила. Обида на Алтына Геннадьевича постепенно уходила на второй план, девушке казалось, что сейчас решается вопрос жизни и здоровья мужчины. Анна-Мария не знала, что ей теперь нужно сказать, тревога нарастала, зеленые глаза начинали слезиться от ностальгии по прошлому. Руки опускались, но вера и надежда еще не угасли окончательно, поэтому смысл действовать был.

Тело Анны-Марии медленно приблизилось к исхудавшей фигуре Алтына. Они обнимались впервые за несколько лет. По смуглой щеки Рождественского текла теплая слеза, но он не стеснялся этого. До сих пор не зная, что сказать, как поведать дочери эту историю, произошедшую с ним, Алтын плакал молча. Рыжие волосы Анны-Марии сейчас казались бизнесмену такими густыми, что он невольно гордился красотой дочери, которую не замечал до этого момента никогда.

– Анюта, пожалуйста, иди, я чувствую себя паршиво. – Алтын Геннадьевич не хотел, чтобы дочь уходила, но мимолетная мысль о разговоре с Аглаей будто перекрыла всю ту любовь, которую только что ощутил мужчина в объятиях повзрослевшей дочери.

Заплаканная девушка вопросительно взглянула на отца, но послушалась его просьбы: она вышла в безмолвии, но, когда дверь закрылась, слух Алтына Геннадьевича уловил всхлипы и громкий прерывистый шепот. Чувство вины Рождественского было настолько сильным, что он без раздумий налил себе стакан скотча и выпил все залпом. Спокойствие разлилось по телу мужчины, но Алтын прекрасно понимал, что скоро оно закончится и опустошение наступит снова.

Доставая портрет прекрасной Аглаи, Алтын Геннадьевич думал только об одном:

– Последний раз, последний раз! Я расстанусь ней, только загляну в голубые глаза, которых мне так не хватало весь этот чертов день!

Бессонная ночь с пятницы на субботу длилась долго: Рождественскому казалось, что оживленный Невский не дает ему сна, но на самом деле жгучее желание видеть дворянку каждую минуту и секунду служило главной причиной недосыпа. Тяжелые мысли кружились в голове Алтына Геннадьевича. Осознание, что надо что-то делать со своей жизнью все прочнее укреплялось в больном рассудке Рождественского. А что именно делать? Он не знал.

16

Такие бессонные ночи тянулись одна за одной около месяца. Алтын Геннадьевич выглядел ужасно, все менее походя на здорового человека. Успех в бизнесе уже совсем не волновал мужчину. С дочерью он вел себя до крайности холодно и безучастно: Алтын едва держался на ногах, а зависимость от виски и портрета стала, кажется, единственным смыслом его жизни. Бизнес-встречи Рождественский не посещал давно, за него все делали другие, да и в целом мужчина выходил из дома только за алкоголем или на продолжительные прогулки до рассвета в полном одиночестве, но сегодня Алтын впервые вышел из парадной не один.

Теперь робкий голос Анны-Марии внимательно спрашивал бизнесмена о причинах такого состояния, но Алтын Геннадьевич опять не знал, что ответить. Мужчина внутренне удивлялся, что снова разговаривает со своей талантливой Анютой, что слышит ее сопрано, ощущает тепло родной руки, коснувшейся его запястья невзначай, ощущает запах приторных карамельных духов, видит ее шикарные темно-рыжие волосы. Как? Он снова гуляет с ней? Это же было так далеко, да, это было в далеком прошлом, которое не изменить. Но что происходит сейчас? Сейчас ему гораздо легче, сейчас он может дышать полной грудью в трезвом рассудке. Это же так хорошо!

Вдруг прозвучал дрожащий баритон Алтына Геннадьевича:

– Доченька, теперь мне почему-то ничего не страшно, теперь мне все-все ясно!

Две стройные фигуры долго бродили вдоль Невского, периодически останавливаясь, чтобы обняться. С их горящих щек стекали слезы, но уверенность в завтрашнем дне просыпалась в сердцах отца и дочери, а малиновый рассвет над Северной столицей, дарил обоим вдохновение, любовь, силы жить, творить и стремиться.

На следующий день Алтын Геннадьевич проспал около пятнадцати часов. Бодрый мужчина хорошенько позавтракал, но тревога его не отпускала. Конечно, она не отпустит его, пока два родных человека не покончат с жутким прошлым раз и навсегда.

17

Долго пылал огонь. Внимательные взгляды отца и дочери были устремлены в алое пламя, которое уносило прошлое, дарило настоящее и мечтало о будущем. Лишь золоченый багет мелькал вдалеке, его блеск ужасно слепил глаза и напоминал о страшной зависимости, но и это дарило героям радость.

Колоски чистых полей Ленинградской области имели свой особый приятный запах. Когда Анна-Мария и Алтын Геннадьевич (еще до сожжения картины) бродили вдоль лугов, их свежий аромат, который обыкновенно люди слышат после дождя, ласкал их обоняние, странно обнадеживая обоих.

Перед тем, как поджечь портрет прекрасной Аглаи, Алтын несколько тяжелых минут вглядывался в хрустальные синие глаза молодой дворянки и никак не мог отпустить холст. Тут была его странная мотивация, странная и глупая, по его мнению, любовь. Но он поднял взор вверх. Небо. Бескрайнее серое небо, которое он давно не замечал. А дальше? Чуть вниз? Анюта, Анна-Мария Рождественская, его умная и добрая дочь. Взгляд живых зеленых глаз девушки раз и навсегда поставил точку в этом вопросе.

Да, Алтын Геннадьевич снова плакал, но это были слезы счастья. Полотно трещало и дымило в беспощадном пламени. Это было победой. Победой над зависимостью, победой над собственной обессилевшей волей и больным рассудком.

Отец и дочь стояли над угольками несколько часов. Когда Анна-Мари повернулась к папе, ей показалось, что свет в его карих глазах засиял снова, так, как это было раньше.

Postscript

Когда жизнь летит к чертям, у человека всегда остается капля надежды. Последнее убежище, последнее укрытие для него – это любовь, только любовь. Каждый может быть ужасно успешным, но при этом чувствовать постоянную пустоту в груди, которая не дает ему ничего светлого и положительного. Герои нашей истории справились с этой жуткой пустотой, отыскав свет в друг друге.

Прошло время. Сочельник в этом году был снежным и холодным. Сводчатую крышу маленького коттеджа на окраине Московской области всю занесло, а внутри стоял аромат яблочной шарлотки. Анна-Мария, уже двадцатилетняя студентка второго курса театрального университета, готовила это блюдо четвертый раз в жизни. Девушка исправно следовала рецепту из Интернета, она очень хотела, чтобы папе понравился пирог.

Алтын Геннадьевич сидел на кресле-качалке, в его руках покоился билет на премьеру спектакля по мотивам «Вишневого сада» Антона Павловича Чехова, в котором Анне-Марии досталась роль Вари. Спустя долгое время мужчина смог понять и принять, насколько театр важен для дочери, насколько Анюта горит этим занятием и насколько он сам был неправ, когда запрещал девушке посещать пары.

В феврале Алтын впервые пойдет на выступление своей дочери в театре… Как могла эта молодая девочка перевернуть его судьбу, спасти его от самого себя и страшной зависимости, заполонившей весь его разум? Если бы не Анна-Мария, возможно, он бы не увидел этот молочный, рассеянный по комнате, теплый свет, не увидел бы своего похорошевшего отражения в зеркале, а главное – свою мудрую талантливую дочь, отцовскую любовь к которой он сумел почувствовать в полной мере только недавно.

Деньги перестали волновать мужчину. Раньше его мысли строились исключительно вокруг обогащения и стремления получить как можно больше материальных благ. Сейчас Алтын считал подобное кредо чем-то вроде глупости. Теперь он старался заботиться об Анне-Марии, уважать ее как личность. Анна-Мария, в свою очередь, тоже проявляла заботу и любовь по отношению к нему.

То, что случилось в Санкт-Петербурге Рожественские, конечно, не забыли. Память о трагедии, которая могла случиться, до сих пор жила в сердцах обоих. Вскоре после уничтожения портрета Алтын стал постепенно набирать вес, отказался от употребления алкоголя. Жизнь пошла в гору. Теперь главной ценностью Алтына Геннадьевича стала его дочь и ее будущее. Наступила светлая полоса.

Когда шарлотка была готова, Анна-Мария поставила ее на стол, пригласила Алтына ужинать и включила телевизор. По телевизору ничего интересного не показывали, отец с улыбкой сказал:

– Анюта, я даже не ожидал такого от тебя… Это очень вкусно!

Смущенная девушка поблагодарила отца, немного покраснев. Она еще не привыкла к такой теплой атмосфере в семье, но эта атмосфера ей очень нравилась.

В полночь Алтын и Анна-Мария вышли из коттеджа посмотреть на январские звезды. Над ними возвышался безмолвный черный купол. Звезды шептались о чем-то, но Рождественские не могли понять, о чем. Россыпь точек серебрила чистоту бескрайнего неба, и казалось, что эта бездна знает все: прошлое, настоящее и будущее. Оба молчали. Оба поняли что-то очень важное, но озвучить это не могли. Это «важное» теперь хранилось у них в самом сердце, и они, кажется, были счастливы.

Рядом с домом послышались робкие шаги. Чуть только Анна-Мария повернула голову, из ее зеленых глаз покатились жаркие слезы. Не чувствуя ног, она побежала:

– Мама! Я просила подождать меня, и ты дождалась!..

Конец