Kitobni o'qish: «Ровно в семь»

Ровно в семь

16:40

Человек в красной куртке бежал не так, как бегут от погони.

Воронов отметил это на втором заборе, когда сам уже хватал ртом воздух. Было минус двадцать два, и воздух драл горло, как наждак. От погони бегут зигзагами, оглядываются, ныряют в первый открытый подъезд, бросают на ходу всё лишнее. Этот не обернулся ни разу и тяжёлый квадратный рюкзак не бросил. Он бежал так, как бегут к уходящей электричке, — не от кого-то, а куда-то.

Воронову было всё равно куда. Три недели он шёл за этой курткой: сначала по чужим показаниям, потом по записям камер, последние три дня — своими ногами.

Три недели назад в Северном районе умерла Анна Фёдоровна, девяносто один год. Через пять дней — Семёнов с Заводской, восемьдесят четыре. В прошлый четверг — Лидия Марковна, восемьдесят один, и вместе с ней из серванта исчезли триста сорок тысяч, которые она двадцать лет откладывала «на похороны и внукам». Никаких следов насилия. Двое из троих — диабетики. И у всех троих соседи видели одного и того же гостя: молодой, в красной куртке, с большим рюкзаком. Открывал своим ключом.

Воронов знал, как это делается. Для того, кто ходит к одиноким диабетикам, инсулин — идеальное оружие: укол, сахар падает, человек засыпает и не просыпается. Через сутки в крови толком ничего не найдёшь, а врач, который подписывает справку о смерти девяностолетней старухи, и искать не станет. Ключи старики отдают сами. Сервант открывают сами. И благодарят — тоже сами.

Сегодня куртка обошла шесть подъездов в трёх домах и в каждый вошла со своим ключом. Без двадцати пять, выйдя из последнего, парень глянул на телефон — так смотрят на вокзальное табло, — поддёрнул лямки рюкзака и почти побежал. Воронов вышел из машины ему наперерез.

— Стоять! — крикнул он.

И парень рванул.

Дворы, арка, детская площадка. Крыши гаражей, по которым грохотали четыре ноги. Дорога — перед самым носом у автобуса, который загудел им обоим вслед. Сетчатый забор, ещё один. Воронов был старше лет на двадцать и тяжелее килограммов на пятнадцать, но три недели злости — тоже топливо.

Он догнал его у хоккейной коробки. Парень поскользнулся на раскатанном детьми льду, устоял, но потерял полсекунды, и этого хватило. Воронов сбил его плечом, они вместе влетели в сугроб у борта, рюкзак лопнул по шву, и на снег посыпалось: конверты, перетянутые резинками, связка ключей — много ключей, на каждом бумажная бирка, — блистеры с таблетками, пачка квитанций, толстая тетрадь в клеёнчатой обложке.

И шприц-ручки. Четыре штуки.

На шприц-ручки Воронов смотрел дольше, чем на всё остальное.

Он завернул парню руку за спину, прижал его щекой к снегу и только тогда расслышал, что тот говорит. Не «отпусти», не «я ничего не сделал». Он спрашивал:

— Который час?

— Тебе теперь без разницы, — сказал Воронов.

— Мне не без разницы, — сказал парень в снег. — Мне в семь надо быть в одном месте.