Kitobni o'qish: «Альнитак»

Глава 1. Три дорожки одного парка

Максим стоит на краю рампы, одна нога на деке, другая отбивает ритм по бетону. Утреннее солнце ещё не разогрелось толком, но асфальт возле скейт-площадки уже пахнет пылью. Третий подход за десять минут — и третий раз мозг говорит одно, а тело делает другое.

Он разгоняется. Три толчка ногой, доска под кроссовками набирает скорость, впереди — ровный бетонный спуск, где можно уйти в кикфлип без риска воткнуться в бордюр. Максим чувствует момент — тот самый, когда нога должна щёлкнуть по краю деки резко, но не грубо, и доска провернётся под ним в воздухе ровно один раз, не больше. Он прыгает.

Нога щёлкает чуть раньше, чем надо.

Доска прокручивается слишком быстро, обгоняет его собственные ноги, и вместо того чтобы поймать её сверху, Максим ловит только воздух. Доска улетает в сторону, стучит колёсами по бетону и едет дальше одна, будто обиделась и решила прогуляться без хозяина. Сам он валится на бок, успевает подставить локоть, и плечо вместе с локтем хлопается об асфальт с сухим звуком, похожим на то, как бьют ладонью по столу.

— А-а, блин, — выдыхает он сквозь зубы, не вставая сразу.

Локоть горит. Не до крови, кожа держится, но под ней уже наверняка расцветает синяк размером с мандарин. Максим лежит ещё секунду, глядя в светлое небо, где одно-единственное облако плывёт медленно, будто ему некуда торопиться — в отличие от Максима, которому до вечера надо выучить кикфлип назло самому себе.

Он садится, морщится, растирает локоть через рукав футболки. Доска укатилась метров на пять и упирается в ограду рампы, колёса ещё крутятся вхолостую. Максим поднимается, отряхивает шорты — ладонью, резко, будто стряхивает не пыль, а саму неудачу — и идёт за доской вразвалочку, слегка прихрамывая не по делу, просто чтобы дать организму время прийти в себя.

Поднимает доску, зажимает подмышкой, стоит так пару секунд. Потом начинает бубнить себе под нос — не песню, а просто ритм, чередуя губами и языком: «тц-па-тц, бум-тц, па-бум-тц». Он даже сам не замечает, когда это началось — то ли ещё в детстве, когда отец включал в машине что-то старое и Максим подпевал без слов, одними звуками, то ли позже, когда на уроках фортепиано в «OSnove» преподавательница сказала, что у него хорошее чувство ритма, просто руки отстают от головы. С тех пор, когда внутри что-то сжимается — не злость, а раздражение на самого себя, — он битбоксит. Негромко, почти не разжимая губ, будто разговаривает сам с собой на другом языке.

«Тц-па-тц-бум. Тц-па-тц-бум».

Раздражение отпускает чуть-чуть. Он снова чувствует себя человеком, а не куском мяса, который только что познакомился с асфальтом.

Максим ставит доску на бетон, катает её туда-сюда под ногой, не решаясь пока снова разгоняться. Взгляд скользит по рампе, по ограде с облупленной зелёной краской, по кустам за ней — и цепляется за яркое пятно на стене чуть дальше, у края скейт-зоны, там, где бетонный забор отделяет площадку от аллеи.

Вчера там ещё не было ничего, кроме старых выцветших тегов и чьей-то надписи маркером «тут был Коля 2019». А сейчас на стене расползается фиолетовое пятно, свежее настолько, что даже с десяти метров видно, как оно ещё блестит, не до конца высохшее на солнце. Рядом — чёрный контур, пока только набросок, но уже понятно, что будет что-то крупное: то ли буква, то ли фигура, выведенная уверенной рукой, без дрожи и исправлений.

Максим прищуривается. Баллончик краски, звук распыления он слышал ещё минуту назад, краем уха, пока падал и сидел на асфальте — просто не связал звук с картинкой. Теперь связывает. У стены, спиной к рампе, стоит парень примерно его возраста, в надвинутом капюшоне, несмотря на жару, с баллончиком в руке, и что-то бормочет себе под нос — не ритм, как у Максима, а слова, обрывками, будто подбирает рифму и сразу её проверяет на звук.

Максиму становится любопытно до покалывания в затылке. Он берёт доску под мышку и делает несколько шагов в сторону стены, ещё не решив, подойдёт он ближе или просто постоит в стороне, разглядывая рисунок. Локоть всё ещё ноет, но это уже неважно — кикфлип подождёт, думает он, сейчас интереснее то оранжевое пятно и голос, который доносится оттуда отрывками, слишком похожими на рэп, чтобы пройти мимо равнодушно.

* * *

Давид встряхивает баллончик, и шарик внутри гремит, как будто кто-то трясёт консервную банку с гвоздями. Он ведёт рукой вдоль стены, выдавливая тонкую фиолетовую линию, и контур буквы начинает закругляться именно так, как он задумал ещё вчера вечером, когда рисовал её мелом на асфальте во дворе, лёжа на животе.

— Ещё чуть-чуть, и будет огонь, — бормочет он сам себе, прищуриваясь на линию. Капюшон сползает на лоб, он поправляет его плечом, не отрывая руки от стены.

Под нос он гонит строчку, которая крутится в голове уже минут десять, застряла где-то между «город» и «подвиг», и никак не хочет находить третью рифму.

— Этот город мне не дом, а подиум, — шепчет Давид, пробуя слово на вкус. — Каждый день тут бой, но я не… не…

Он морщится. «Не» что? «Не робок» — слабо. «Не продан» — слишком пафосно для баллончика краски на районной стене. Он качает головой, снова трясёт баллон, и тот гремит ему в ответ, будто подначивает: давай, давай, думай быстрее.

Что-то стучит по бетону рядом, глухо и с размаху, и прежде чем Давид успевает понять, что это, доска подкатывается прямо ему под ноги и утыкается колёсами в носок кроссовка.

Он опускает взгляд. Доска лежит смирно, как собака, которая набедокурила и теперь делает вид, что тут вообще ни при чём.

— О, — говорит Давид, не оборачиваясь сразу. — У неё что, крылья выросли?

Он поворачивается, всё ещё держа баллончик на весу, палец на распылителе. Перед ним стоит парень на пару сантиметров выше, с волосами до плеч, которые сейчас растрёпаны так, будто их только что использовали вместо тряпки для асфальта. На локте красноватая ссадина, шорты в белой пыли.

— Доска теперь летает, — тянет Давид, окидывая его взглядом с головы до ног. — Круто. А ты сам как, тоже умеешь, или только она?

— Она от меня немного оторвалась, — отвечает парень, наклоняясь за доской. Поднимает её одной рукой, прижимает к боку. — Кикфлип не пошёл.

— Кикфлип не пошёл, — повторяет Давид, растягивая слова, будто пробует их на рифму. — А у меня тут линия не пошла, так что мы в расчёте.

Он снова поворачивается к стене, вскидывает баллончик, но краем глаза видит, что парень не уходит, а стоит, разглядывая контур.

— Это буква или что? — спрашивает тот.

— Пока буква, — говорит Давид, не оборачиваясь. — Потом разберёшься, когда закончу.

— А я тут вообще-то рядом катаюсь, между прочим, — говорит парень, и в голосе у него не обида, а скорее любопытство, будто он проверяет, можно ли подначить в ответ. — Может, доска твою стену решила подвинуть, раз она тебе не нравится.

Давид фыркает, и у него почти получается сдержать улыбку, но не до конца.

— Моя стена её не звала, — отвечает он. — У неё своя программа, видно. Летать без разрешения.

— Она у меня своевольная, — говорит парень, и теперь уже сам улыбается, опускает доску на асфальт и ставит ногу сверху, покачивая её туда-сюда, как качели. — То приземляется нормально, то решает прогуляться без меня.

— Ты её воспитывай, — советует Давид, снова нанося линию краской, уверенно, одним движением, без дрожи в руке. — А то она так и будет об стены колотиться, пока моя работа не пострадает.

— Так я ж не специально, — говорит парень, и в голосе у него слышится что-то вроде лёгкой обиды, но не настоящей, а такой, с которой тут же хочется спорить дальше. — У неё траектория была чистая. Это твоя стена слишком близко стоит.

Давид на секунду отрывается от рисунка и смотрит на него искоса.

— Стена тут всю жизнь стоит, — говорит он. — А твоя доска только сегодня решила, что хочет в граффити.

Парень смеётся, коротко, через нос, и это получается у него почти как хрюканье, отчего смешным кажется уже не подкол, а сам смех.

— Ладно, — говорит он, поднимая доску и зажимая под мышкой. — Красиво получается, кстати. Буква.

— Пока не закончил, — отвечает Давид, но внутри что-то теплеет от этого «красиво», хотя вслух он виду не подаёт. Он делает ещё один росчерк, оранжевая линия замыкается в петлю, и контур начинает наконец напоминать то, что он видел в голове ещё вчера.

Строчка про город и подвиг так и не находит своей третьей рифмы, но сейчас это почему-то уже не так важно.

* * *

Денис подкатывает к бордюру, крутит педаль подножкой, выталкивает самокат на задних колёсиках и спрыгивает — но раньше, чем надо, ещё в воздухе, так что приземляется на две ноги сразу, а самокат отдельно, с грохотом, катится дальше без хозяина.

— Да и ладно, — говорит Денис в пустоту, подбирая его за руль. — Всё равно красиво было, пока летел.

Он уже собирается разогнаться по второму кругу, но тут со стороны рампы долетает смех — громкий, двухголосый, с хрюканьем. Денис замирает, как собака, услышавшая слово «гулять», и, забыв про трюк, катит туда, где у стены стоят парень с доской и другой парень с баллончиком в руке.

— Чё смешного? — спрашивает он, подъезжая вплотную и упираясь носком кроссовка в асфальт, чтобы затормозить. Самокат чуть не влетает Максиму в колено, и тот успевает отшагнуть.

— Да вот, стену не поделили, — говорит Максим, кивая на граффити.

Денис смотрит на стену, потом на баллончик в руке у Давида, потом снова на стену.

— О, краска «Монтана»? — спрашивает он, хотя никто его не спрашивал. — У меня у соседа кента такая же, он ей весь гараж разрисовал, мать его потом орала так, что на весь двор слышно было.

Давид приподнимает бровь, но ничего не успевает ответить, потому что Денис уже переключился: заметил наушники, висящие на шее у Максима, и тут же тычет в них пальцем.

— А ты что слушаешь? Дай послушать.

— Да ничего особенного, — пожимает плечами Максим.

— Не, ну правда, что? — Денис подпрыгивает на месте, перекидывает вес с ноги на ногу, самокат под ним покачивается. — Я вот вчера весь вечер один трек гонял, не могу вспомнить название, там такой бас, прямо как будто стену сносит, вообще огонь.

— Ты стоять вообще можешь спокойно? — спрашивает Давид, глядя на него с прищуром, в котором больше любопытства, чем раздражения.

— Не особо, — честно признаётся Денис и тут же, не дожидаясь ответа на свой вопрос, снова скачет к своему: — Так что у тебя в наушниках?

Максим наконец вытаскивает телефон, вертит его в руках, будто решая, стоит ли показывать.

— Да я сам кое-что пишу, — говорит он, и в голосе у него слышится та особая осторожность, с которой признаются в чём-то, что для тебя важнее, чем кажется со стороны.

— Пишешь? — Денис аж присвистывает, крутанувшись на месте вместе с самокатом. — В смысле, музыку сам? На чём?

— Да, сейчас есть куча приложений с ИИ. Так балуюсь.

— Прикольно, — говорит Денис уважительно, хотя тут же добавляет: — А я вот танцую. Хип-хоп. Меня тренер так и зовёт — «тот, который не стоит на месте».

Он хмыкает собственной шутке, прыгает чуть выше, чем нужно, спрыгивая с бордюра, и этим движением чуть не роняет самокат во второй раз за минуту.

— А тебя как звать вообще? — спрашивает Максим.

— Денис. — Он на секунду задумывается, будто взвешивает, стоит ли говорить дальше, и всё-таки добавляет, бросая это легко, вскользь, как будто и не важно совсем: — Ну, то есть Дэн Серр, если по сцене. Я для хип-хопа себе так придумал.

— Дэн чего? — переспрашивает Давид, но Денис уже не слушает, он снова смотрит на телефон в руках у Максима.

— Так включи, что у тебя там, — требует он, забыв и про имя своё, и про всё остальное. — Ну давай, не томи, а то я сейчас лопну от любопытства, честно.

Максим смотрит на него, потом на Давида, который как раз убирает баллончик в рюкзак и явно тоже навостряет уши, и, кажется, решается. Палец нажимает на экран.

* * *

Доска влетает на площадку раньше хозяйки — Лиза уже успела разогнаться вдоль бордюра и в последний момент гасит скорость резким разворотом, доска скрипит по асфальту, кеды разворачиваются на пятках так ровно, будто она весь день это репетировала. Рыжая кудряшка подпрыгивает на затылке, широкие джинсы хлопают на ветру.

— Видали? — говорит она в пустоту, хотя рядом нет никого, кто бы смотрел, кроме Даши.

Даша катится следом секундой позже, и у неё всё получается не так гладко. Доска вихляет, переднее колесо наезжает на трещину в асфальте, и Даша, взмахнув руками, как будто пытается взлететь, хватается за Лизино плечо.

— Ай, стой, стой!

— Да стою я, стою, — Лиза перехватывает подругу под локоть и держит, пока та не находит равновесие заново. — Ты так и не научилась тормозить нормально.

— Я учусь, — обиженно тянет Даша, спрыгивая с доски на обе ноги, подальше от бордюра, где уже безопасно.

Лиза хмыкает и только тут замечает, что у стены, за рампой, что-то изменилось: яркое пятно свежей краски, парень с баллончиком, ещё один с доской под мышкой, третий — верхом на самокате, который не стоит на месте ни секунды.

— О, краска новая, — говорит она, подкатывая ближе вместе с доской под мышкой. — Кто рисовал?

— Я рисовал, — отзывается Давид, не оборачиваясь, продолжая выводить последний штрих.

— Неплохо, — признаёт Лиза, разглядывая букву, потом переводит взгляд на Максима, и в глазах у неё мелькает что-то весёлое, узнающее. — Так-так. А это не ты сейчас с рампы кубарем летел?

Максим чувствует, как щёки теплеют, но держит лицо спокойным.

— Я не летел. Я тактически спускался.

— Ага, — тянет Лиза, — тактически. Прямо на локоть.

— Видела, что ли? — спрашивает он, уже понимая ответ по её лицу.

— Да весь парк видел, ты же орал не хуже чайки.

— Я не орал.

— Орал-орал, — встревает Денис, подпрыгивая на месте рядом с самокатом. — Я тоже слышал, честно. Такой звук — ХА! — и потом тишина, как будто ты думал, вставать или не вставать.

Даша прыскает в кулак, Лиза хохочет в голос, и даже Давид, оторвавшись наконец от стены, оборачивается с кривой ухмылкой.

— Во народ, — говорит он, — только познакомились, а уже разбор полётов.

— В прямом смысле, — добавляет Денис и сам же смеётся собственной шутке больше всех.

Максим вздыхает, признавая поражение, и поднимает руки.

— Ладно, ладно. Было дело. Падал. Но встал же.

— Встал он, — передразнивает Лиза, но уже без яда, скорее с одобрением, как будто зачёт поставила. — Ты вообще часто сюда ходишь? Что-то раньше не видела.

— Через день где-то, — говорит Максим. — Пытаюсь кикфлип довести до ума.

— А я пытаюсь хотя бы не падать, — честно признаётся Даша, искоса глядя на свою доску так, будто та в любой момент может предать.

— Научишься, — говорит Лиза уверенно, как будто сама давно всё решила за подругу. — Я тоже сначала падала через раз.

— Через раз — это ещё хорошо, — вставляет Денис, который за эти секунды успел один раз подпрыгнуть на бордюре и один раз чуть не упасть с самоката обратно. — Я вот первую неделю самоката только и делал, что в кусты улетал.

— Фу, прямо в кусты? — Даша морщится, но уже с интересом, без прежнего испуга.

— Прямо в кусты. Один раз с веткой в волосах домой пришёл, мать чуть не умерла.

Лиза облокачивается на свою доску, оглядывая всю компанию разом — парня с баллончиком, парня с доской, парня на самокате, который всё равно не может стоять спокойно, даже когда просто разговаривает.

— Ну вы тут прямо компания, — говорит она. — Краска, доска, самокат. Цирк дю Солей отдыхает.

— А что, добавь ещё двух с досками, — отзывается Давид, пряча баллончик в рюкзак, — и будет полный набор.

— Можем, — говорит Лиза, не раздумывая, и первой подкатывает ближе к стене, туда, где Максим всё ещё держит доску под мышкой, будто прячась за ней от насмешек. — Только учти, я лучше тебя катаюсь.

— Это мы ещё посмотрим, — отвечает Максим, и на этот раз в голосе у него уже не смущение, а что-то похожее на азарт.

— Смотри-смотри, — подмигивает Лиза и, развернувшись на доске так же ровно, как минутой раньше, отъезжает чуть в сторону, явно довольная произведённым эффектом, пока Даша неловко семенит следом, стараясь не отставать и не упасть во второй раз за минуту.

* * *

Девчонки отъезжают чуть дальше по дорожке, но не совсем, катаются взад-вперёд у соседней скамейки, и Максим успевает заметить, что Лиза краем глаза всё равно поглядывает в их сторону.

— А колонка у тебя есть? — спрашивает Денис, вклиниваясь без предупреждения. Он уже сидит на бортике рампы, болтая ногами, хотя секунду назад вроде бы стоял у самоката. — Или только наушники?

— Колонка дома, — говорит Максим. — Маленькая, на зарядке вечно садится.

— У меня в рюкзаке, — Давид кивает на рюкзак, прислонённый к стене рядом с баллончиками, и достаёт оттуда квадратную колонку в потёртом чехле. Нажимает кнопку, та пиликает, мигает синим. — Погнали, что там у тебя было вчера ночью, пока я эту букву три часа выводил.

Он включает трек прямо с телефона, не спрашивая никого, и тут же, не дожидаясь, пока бит разгонится, начинает подпевать себе под нос, слегка покачивая головой, будто вспоминает собственные слова, которые писал под эту музыку вчера у стены при фонаре.

— Вот это место я сто раз переслушал, пока рисовал, — говорит он и напевает строчку, негромко, но чисто, явно не в первый раз это делая. — Там бас такой, что рука сама баллон трясёт.

— Серьёзно рисовал всю ночь? — спрашивает Максим.

— Ну не всю. До часу где-то. Брат Эмин прибежал, сказал — спать иди, завтра на смену в шесть.

Денис тем временем уже не сидит на месте, он спрыгивает с бортика и начинает отбивать ритм ногами прямо по асфальту, сначала просто в такт, потом добавляет что-то своё, сбивчивое, будто пробует на вкус.

— А у меня дома мама в стену стучит, — говорит он, не переставая двигаться. — Серьёзно. Включаю плейлист на полную — и через пять минут тук-тук-тук, Дэн, сделай потише. А я такой, мам, это же музыка, не шум. А она — шум, шум, Дэн, у тебя уже соседка снизу жаловалась.

— И что, делаешь потише? — спрашивает Давид, ухмыляясь.

— Делаю. Минут на десять. Потом опять выкручиваю.

Максим смеётся, но как-то коротко, потому что внутри уже что-то ворочается, будто давно хотел сказать, да случая не было. Он мнётся секунду, перекладывает доску из-под одной руки под другую.

А у меня дома электрогитара, — говорит он наконец, и звучит это глупее, чем он хотел. — Я учился в музыкальной школе «OSnova» — получил диплом, освоил фортепиано, гитару и эстрадный вокал.

— Пианино? — Денис перестаёт дёргаться ровно на секунду, что для него почти подвиг. — Настоящее, с клавишами и педалями?

— Ну да, с клавишами, — Максим пожимает плечами, будто это ничего особенного, хотя щёки у него чуть горят. — Отец купил, для учебы.

— И ты прямо сам сочиняешь? — переспрашивает Давид, уже с интересом, без всякого подкола в голосе.

— Ну как сочиняю. Так, балуюсь. Моя гордость, это электрогитара, привезенная отцом из Англии. Вот с ней мы уже много интнресного записали.

Он хочет добавить что-то ещё, объяснить, что это не просто баловство, что вчера он полночи сидел над одним куплетом, подбирая, чтобы бас заходил ровно под конец строчки, но слова почему-то застревают, и он просто смотрит на свою доску, вертя её колесом туда-сюда.

Со стороны скамейки долетает голос Лизы:

— Эй, вы там что, концерт устраиваете?

— Типа того, — отзывается Денис, не оборачиваясь, продолжая отбивать ритм.

Лиза переглядывается с Дашей, та что-то шепчет на ухо, и обе хихикают, но без ехидства, скорее с лёгким разочарованием, что разговор ушёл куда-то в сторону, где им особо делать нечего.

— Ну мы покатаемся тогда дальше, — говорит Лиза, уже отталкиваясь ногой от асфальта. — А то вы тут сейчас начнёте про ноты спорить, нам неинтересно.

— Приходите потом, покажете трюк, — бросает Максим ей вслед, скорее из вежливости, но Лиза вроде бы довольна ответом, потому что улыбается через плечо.

— Покажу, не переживай.

Доски девчонок стучат по асфальту, удаляясь по дорожке в сторону фонтанов, и голоса их ещё долетают обрывками, но уже не разобрать слов. Максим смотрит им вслед секунду, потом снова поворачивается к Давиду и Денису, и в этот момент замечает, что оба смотрят на него так, будто ждут продолжения про пианино, про биты, про то самое, что он не договорил.

* * *

Максим молчит секунду, потом как будто решается на что-то. Вытаскивает телефон из кармана шорт, листает экран большим пальцем, находит нужную папку.

— Хочешь, включу? — говорит он, и голос звучит немного не своим, будто прыгнул на октаву выше, чем надо. — Записал вчера. Ну, то есть не вчера целиком, я давно это придумывал, просто вчера доделал.

Он не дожидается ответа, потому что боится, что кто-то скажет «не надо» или просто кивнёт из вежливости. Берет колонку, подключает по блютузу, и пока телефон думает, Максим стоит, перекатывая доску носком кроссовка туда-сюда по асфальту.

Колонка пищит, соединяется, и над площадкой разливается простая мелодия, сыгранная на гитаре дома, в комнате с закрытой дверью, чтобы мама не услышала.Аккорды несложные, три-четыре, но они цепляются один за другой так, что получается что-то вроде качающейся лодки: вверх, вниз, вверх. Чередуются мажорные и минорные гаммы.

Давид перестаёт трясти баллончик. Поворачивает голову, слушает пару тактов молча, потом вдруг начинает бормотать, сперва тихо, будто сам себе, потом громче:

— Город дышит асфальтом, я дышу этим городом...

Он останавливается, морщится, ищет рифму, щёлкает пальцами в воздухе.

— ...краска на пальцах, но я не художник, я просто... блин, просто что?

— Просто тут, — подсказывает Максим, не думая, слова сами выскакивают.

— Просто тут, — повторяет Давид, пробуя на вкус, и кивает. — О, норм. Погнали дальше.

Денис уже не сидит на бордюре. Вскакивает так резко, что самокат падает набок со стуком, и начинает отбивать ритм ладонями по парапету рампы, а потом ещё и ногами, какой-то рваный, но попадающий точно в такт шаффл, будто у него внутри давно стоял метроном и только ждал повода включиться.

— Вот это да, — говорит он, не переставая стучать. — Вот это вот прямо... ещё раз сначала, ещё раз!

Максим смотрит на них двоих, на Давида, который уже не подбирает рифму, а почти поёт её, прикрыв глаза, на Дениса, который перепрыгивает с ноги на ногу у парапета, и чувствует, как что-то внутри груди становится тёплым и большим одновременно, будто туда налили горячего чая. Он никому раньше это не включал. Даже родителям, разве что папа один раз услышал через дверь и сказал «круто, сынок», но как-то мимоходом, уже доставая телефон, чтобы кому-то написать. А тут два пацана, которых он знает минут двадцать, вдруг цепляются за его мелодию так, будто она для них с самого начала и была написана.

Мелодия доигрывает до конца и обрывается тишиной, короткой, в которую вклинивается только скрип тормозов скейтеров где-то дальше по рампе да далёкий лай собаки у фонтанов. Все трое замирают на секунду. Давид стоит с открытым ртом, будто хотел сказать следующую строчку, но она куда-то делась. Денис перестаёт стучать и смотрит то на Максима, то на колонку, то снова на Максима, широко раскрыв глаза.

— Это что было, — говорит он, не вопросом, а утверждением, и тут же сам себе отвечает: — Это было круто, вот что было.

Максим чувствует, как краснеют уши, и быстро отводит взгляд на экран телефона, будто там что-то важное.

— Ну, я не думал, что прямо так, — бормочет он. — Я просто...

— Братан, — перебивает Давид, подходя ближе и упирая руки в бока, — у тебя там внутри целый куплет спрятан был, ты в курсе? Я только зацепился, а оно само пошло.

— Я тоже, — Денис подпрыгивает на месте, не может стоять ровно даже сейчас. — Я вообще не планировал, у меня руки сами, вот честно, сами!

Повисает пауза, но не неловкая, а такая, которая бывает, когда все трое понимают одно и то же одновременно, только не знают, кто скажет первым. Максим смотрит на свой телефон, на иконку плейлиста, потом на Давида, у которого баллончик с краской так и остался висеть в опущенной руке, забытый.

— Ещё раз, — говорит кто-то, и Максим не сразу понимает, что это он сам, его собственный голос, дрогнувший от нетерпения.

Давид уже кивает, Денис уже приседает, готовясь снова включиться в ритм, и Максим тычет пальцем в экран, запуская трек заново, с самого начала, с той же качающейся мелодии, вверх, вниз, вверх, только теперь они все трое знают, что будет дальше, и ждут этого момента, как будто он уже стал общим.

* * *

Трек заканчивается в четвёртый раз, и только тогда Максим замечает, что солнце уже цепляется за крыши домов за Пушкинской набережной, а тени от рампы вытянулись через весь асфальт, длинные и тонкие, как будто парк тоже устал стоять.

— Опа, — говорит Денис, глядя куда-то поверх его плеча. — Мне домой пора, меня мама убьёт.

— Меня тоже заждались, — Давид убирает баллончик в рюкзак, щёлкает крышкой. — Эмин со смены придёт, а меня дома нет.

Максим кивает, хотя ему не хочется никуда идти. Он бы ещё раз пять поставил этот трек, просто чтобы снова увидеть, как у Давида сами собой шевелятся губы, подбирая рифму, а Денис подпрыгивает так, будто под ним пружины вместо ног. Но солнце садится по-честному, без разговоров, и мама наверняка уже написала два сообщения с вопросом, где он.

— Ладно, — говорит он. — Но завтра продолжим, да?

— Естественно, братан, — Давид уже достаёт телефон. — Диктуй номер, запишу тебя.

Они сбиваются в кучку у парапета, три телефона, три экрана, светящиеся в сгущающихся сумерках. Максим называет цифры, Давид тыкает пальцем, повторяет вслух последние две, чтобы не ошибиться. Потом Денис суёт свой телефон Максиму в руки, не дожидаясь, пока тот попросит.

— На, сам вбей, у меня руки трясутся, — тараторит он, спрыгивая с бордюра и тут же запрыгивая обратно.

Максим вбивает цифры, которые Денис выкрикивает по одной, путаясь и повторяя кусками, и возвращает телефон.

Давид тем временем набирает себя в контакты Максима, подносит экран к лицу, скептически щурится.

— Не, подожди, — он быстро стирает что-то и печатает заново. — Вот так нормально будет.

Максим заглядывает через его плечо. В списке контактов появляется запись: «Вейс».

— Это кто? — спрашивает он.

— Я, — Давид пожимает плечами, будто это очевидно. — Погоняло такое. Веисов же я, Давид Веисов, вот и Вейс. Вейс означает волк. Покороче, посолиднее.

— А, понял, — Максим кивает и думает, что звучит неплохо, с характером, не как в школьном журнале.

Денис в этот момент уже вбивает себя в телефон Давида, высунув кончик языка от сосредоточенности, хотя сам при этом умудряется ещё и покачиваться с пятки на носок.

— Готово, — он показывает экран. — Вот, смотри.

Максим наклоняется и видит надпись: «Дэн Серр».

Он хочет спросить — а Серр это что, фамилия такая, или тоже погоняло, как у Давида, — но Денис уже убирает телефон в карман и начинает говорить о чём-то совсем другом, про самокат, который у него в прошлом месяце сломался на этом же самом бордюре, да так быстро, что вопрос сам собой куда-то испаряется. Максим только мельком отмечает, что фамилия незнакомая, не русская вроде, а переспрашивать как-то неловко, будто влезешь не в своё дело в первый же день знакомства. Он промолчит, и мысль эта тихо оседает где-то на дне головы, как монетка на дно фонтана.

— Короче, — Давид закидывает рюкзак на плечо, — завтра здесь же?

— В это же время, — добавляет Максим.

— Солнце ещё высоко чтоб было, — Денис делает неопределённый жест рукой в сторону неба, — а то я в темноте на самокате через весь парк не поеду, мама не разрешает.

— Договорились, — говорит Давид и протягивает кулак сначала Максиму, потом Денису, они стукаются костяшками по очереди, неловко, как будто только учатся это делать, но от этого даже смешнее.

Они расходятся в разные стороны: Давид — к выходу со стороны Крымского вала, Денис — к самокатной стоянке, подпрыгивая через каждые два шага, Максим — через центральную аллею, мимо фонтанов, где вода подсвечена снизу жёлтым и кажется тёплой, хотя на самом деле наверняка холодная.

Он идёт мимо скамеек, мимо парочек с мороженым, мимо старика с собакой, и в голове у него всё ещё крутится та мелодия, только теперь с голосом Давида поверх неё и стуком ладоней Дениса где-то внизу, под мелодией, как будто она всегда так и звучала, втроём.

В кармане шорт вибрирует телефон. Максим вытаскивает его, не останавливаясь, щурится на яркий экран в сгущающейся темноте аллеи.

Сообщение от Вейса: «братан завтра захвачу баллон запасной покажу тебе кой чё».

Следом сразу второе, от Дэна Серра, без знаков препинания и с кучей восклицательных: «ЗАВТРА ОФИЦИАЛЬНО КОНЕЦ ВСЕМУ ЧТО БЫЛО ДО ЭТОГО!!!»

Максим фыркает вслух, один, в пустой аллее, и быстро печатает что-то в ответ обоим, толком не подбирая слов, просто чтобы они знали — он тоже здесь, тоже ждёт завтра. Убирает телефон в карман и идёт дальше, через тёмную уже часть парка, где фонари ещё не включились, и улыбается так, что если бы кто-то сейчас на него посмотрел, решил бы, что он просто дурак, который улыбается в темноте без всякой причины.

Причина, впрочем, есть, и она лежит в кармане, в телефоне, в двух новых именах среди контактов.

Глава 2. Звезда в поясе Ориона

Дома тихо, и из-под приоткрытой двери кабинета на паркет падает полоса света. Максим слышит это ещё с порога, пока ищет ключи в кармане шорт: отец сидит за столом и ждёт сына.

— Явился, — говорит Андрей Николаевич, не поднимая взгляд от компьютера на столе. Он в пижаме, рукава закатаны до локтя, и выглядит почти не похожим на себя в костюме, в котором уезжает по утрам. — Ужин уже остыл.

— Прости, пап, заигрался.

— Вижу. — Отец выключает компьютер и только теперь поворачивается, смотрит на сына внимательным взглядом, который Максим про себя называет «инспекцией». — Это что у тебя?

Максим опускает глаза на локоть. Ссадина уже подсохла по краю, но вокруг разлился синевато-жёлтый отпечаток, как будто кто-то приложил к коже печать.

— Упал с рампы.

— Сильно?

— Не, нормально. Там Давид ещё зелёнкой мазал, у него с собой была.

— Давид это кто?

Он проходят на кухню, Максим садится за стол, двигает тарелку к себе, тянется за вилкой, и только потом понимает, что отец ждёт ответа, а не просто спросил для порядка.

— Ну, парень. Я с ним сегодня познакомился. Граффити рисует, вот прям реально рисует, не каляки-маляки, а по делу, с баллончиками, стены все в парке его.

— Разрешённые стены, я надеюсь.

— Пап, там специальная зона, — закатывает глаза Максим и тут же улыбается, потому что отец и сам это знает, просто любит спросить таким голосом, будто уже всё понял и теперь проверяет сына на честность. — И ещё Денис. Денис на самокате катается, только он реально ни секунды спокойно стоять не может, вообще. Даже когда разговаривает, подпрыгивает всё время, как пружина.

— Беспокойный мальчик, — произносит отец, садясь напротив со своей тарелкой, и в этом коротком замечании Максиму слышится не осуждение, а что-то вроде одобрения.

— Он не беспокойный, он просто... — Максим ищет слово, не находит и машет рукой, — он такой, ему двигаться надо, иначе он вообще не может.

Они едят немного молча, только вилки стучат по тарелкам, и за окном где-то внизу гудит машина, которая не может выехать со двора. Максим думает, стоит ли рассказывать дальше, и решает, что да, потому что иначе зачем вообще начинал.

— А ещё они любят музыку, — говорит он, стараясь, чтобы голос прозвучал обычно, как будто речь о каком-то малозначительном факте вроде того, что в парке сегодня было много народу.

Отец не поднимает глаз от тарелки сразу, но вилка его замирает на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он снова начинает есть.

— Любят, значит, это как, — говорит он.

— Ну да. Давид рэп читает, прямо под нос себе бормочет, пока рисует, у него реально неплохо получается. А я ему чуть-чуть помог с мелодией, на телефоне накидал.

— На телефоне?

— Ну да, там приложение есть, я тебе показывал.

— Показывал, — кивает отец, и Максим не может понять, помнит он на самом деле или просто соглашается, чтобы не прерывать рассказ.

Максим замолкает, крутит вилку в руках, потом всё-таки добавляет, уже тише:

— Мы, короче, договорились завтра снова встретиться. В то же время.

— Это хорошо, — говорит отец и встаёт из-за стола. Максим провожает его глазами, думая, что разговор на этом окончен, и уже тянется за добавкой, но отец вместо того, чтобы отнести тарелку в раковину, лезет рукой в карман пиджака, висящего на спинке стула.

Максим смотрит, как отец достаёт что-то плоское, прямоугольное, и кладёт на стол рядом с его тарелкой, не говоря ни слова. Три билета. Максим наклоняется, щурится на мелкий шрифт.

— Планетарий? — он берёт один билет в руки, вертит. — Это что, на субботу?

— На субботу, — подтверждает отец, уже направляясь к раковине. — Три штуки взял, думал, может, с Лёшкой пойдёшь, но раз у тебя теперь компания образовалась, зови своих.

— Пап, а чего вдруг?

Андрей Николаевич открывает холодильник, достает от туда бутылку прохладной воды, наливает в стакан.

— Чтобы не только по рампам кости бить, — говорит он, не оборачиваясь, и в голосе у него проскальзывает что-то похожее на улыбку, хотя лица не видно. — Голова тоже пригодится.

Максим хочет сказать спасибо, уже открывает рот, но отец не поворачивается, словно разговор для него уже закончился, и благодарность повисает в воздухе, не находя адресата. Максим пожимает плечами и переводит взгляд обратно на билеты, на три одинаковых прямоугольника, тёмно-синих, с силуэтом какого-то созвездия в углу.

Он вертит их в руках ещё секунду, потом тянется за телефоном, который лежит рядом с хлебницей, и открывает чат с Давидом, набирает быстро, не задумываясь особо над словами: «братан отец три билета в планетарий дал. суббота. погнали?»

Следом сразу же пишет Денису то же самое, слово в слово, только меняет «братан» на «эй», и откладывает телефон на стол экраном вверх, чтобы видеть, когда придёт ответ.

Отец за его спиной домывает последнюю тарелку, ставит её в сушилку, и звук этот почему-то кажется Максиму сейчас особенно домашним, особенно спокойным, будто весь сегодняшний день, со ссадиной на локте и новыми именами в телефоне, наконец укладывается на своё место.

* * *

Максим выходит из дома с билетами в заднем кармане и чувствует, как они сгибаются при каждом шаге, упираясь уголком в бедро. На парк уже легла вечерняя тень от деревьев, но у скейт-зоны ещё светло, и Денис нарезает круги на самокате вдоль бордюра, то и дело подскакивая на бордюрном камне просто так, без всякой причины, будто ему физически необходимо держать тело в движении. Давид сидит на корточках у стены, где вчера рисовал, и подправляет контур буквы баллончиком, встряхивая его между мазками, шарик внутри глухо стучит о металл.

— Эй! — кричит Максим ещё издалека и машет рукой, в которой зажаты билеты, так что они хлопают по воздуху, как маленький веер.

Денис тут же тормозит, самокат проезжает ещё с полметра юзом, и он соскакивает на ходу, оставляя технику падать самой по себе где придётся.

— Чего машешь? Деньги выиграл?

— Почти, — Максим подходит и суёт билеты прямо под нос сначала Денису, потом Давиду, который нехотя отрывается от буквы и щурится, держа баллончик на весу.

— Это чего? — Давид берёт один билет двумя пальцами, как будто боится испачкать его краской, хотя руки у него и так уже все в синем и чёрном. Он вертит прямоугольник, читает мелкий шрифт, хмурится. — Планетарий. Это розыгрыш, что ли? Типа ты нас сейчас в школу какую записал?

— Нет, нормально, отец дал. Три штуки. Я вчера писал, не читали что ли, — Максим пожимает плечами, стараясь сказать это как можно будничнее, хотя внутри у него всё ещё сидит то самое ощущение из-за кухонного стола, когда билеты легли рядом с тарелкой без единого объяснения. — Говорит, чтобы не только по рампам кости бить.

Давид смотрит на билет ещё секунду, потом переводит взгляд на Максима, пытаясь, видимо, понять, не прикалывается ли он. Не находит ничего такого в лице и хмыкает, крутит билет в пальцах, как карту.

— Я подумал, что это шутка. Планетарий, значит. А чего там, звёзды нарисованные, что ли? Не был там ни разу.

— Там купол такой, — встревает Денис, не дожидаясь, пока Максим вообще начнёт объяснять. — Огромный, прямо над головой, и туда проектор светит, и получается будто ты прямо в космосе сидишь. Я был, в третьем классе, нас всем классом возили!

Он уже не стоит на месте, подпрыгивает на носках, потом вдруг заскакивает на бордюр одной ногой, балансирует там, раскинув руки, и продолжает говорить уже оттуда, сверху:

— Там свет гасят вообще полностью, темно, как будто в кино, только вместо экрана весь потолок! И голос такой, ну, диктор, рассказывает про созвездия, и они прямо загораются одно за другим, я аж обалдел тогда!

— Ты сейчас сам обалдеешь и с бордюра навернёшься, — замечает Давид, не отрываясь от билета.

— Не навернусь, — Денис спрыгивает, демонстративно приземляясь мягко, на полусогнутых, как будто доказывает что-то. — Я вообще хочу туда. Когда?

— Суббота, — говорит Максим и чувствует, как внутри что-то слегка подпрыгивает от того, с какой лёгкостью всё складывается, без уговоров, без «ну я не знаю».

— Суббота у меня свободна, — Денис уже снова на самокате, делает короткий круг и возвращается. — Только давайте не рано, я по субботам сплю долго.

— В двенадцать нормально? — Максим смотрит на Давида, который всё ещё держит билет, но теперь уже не с подозрением, а скорее с каким-то прищуром, будто прикидывает что-то своё.

— В двенадцать нормально, — повторяет Давид, и в его голосе Максиму слышится уже знакомая манера подбирать слова под ритм, хотя он сейчас не читает рэп, просто говорит. — Чё, серьёзно отец вот так взял и дал три билета? Он чё, прямо вот знал, что нас трое?

— Ну вообще-то, это совпадение, — Максим пожимает плечами, стараясь не выдать, что сам до сих пор немного удивлён этим фактом. — И раз уж так совпало, то точно нужно идти.

— Согласен, — коротко кидает Давид и наконец убирает билет в карман худи, аккуратно, двумя пальцами, будто это не бумажка, а что-то, что легко помять.

— У входа встречаемся, да? — Денис уже снова крутится на месте, проверяя, никуда ли не укатился самокат сам по себе. — У главного входа, где касса?

— Ну да, у входа, — кивает Максим.

— Я тогда напишу в чат ещё раз напоминалку, — Денис тыкает пальцем в воздух, как будто уже набирает сообщение прямо сейчас. — А то вдруг кто проспит. Я, может, и сам просплю, если честно, но тогда вы мне напишите.

— Ты же сказал, что хочешь первым прийти, — усмехается Давид, снова поворачиваясь к стене, поднимая баллончик.

— Я хочу первым прийти, но ещё я хочу поспать подольше, это разные желания, — отвечает Денис совершенно серьёзно, будто объясняет очевидную вещь, и от этого Максим невольно фыркает.

Давид встряхивает баллончик, делает ещё один короткий штрих вдоль буквы, которую подновлял до этого, и отступает на шаг, оценивая линию прищуренным взглядом.

— Ладно, — говорит он, не оборачиваясь. — В субботу значит в космос. Хоть какое-то разнообразие, а то я тут уже стены все исписал.

Максим смотрит на них обоих, на Дениса, который снова вскакивает на бордюр, теперь уже обеими ногами, и на Давида, сосредоточенного на своей линии, и убирает в карман оставшиеся два билета, прижимая их ладонью через ткань, как будто боится, что они куда-то денутся по дороге домой.

* * *

Три кресла проваливаются назад одновременно, с одинаковым тихим щелчком, и Максим успевает только ухватиться за подлокотники.

— О, круто, — Денис тут же начинает дёргать рычажок сбоку, проверяя, насколько можно откинуться дальше. Кресло скрипит, спинка уходит почти в горизонталь, и он довольно хрюкает. — Смотрите, я вообще лежу!

— Ты сейчас навернёшься, — говорит Давид, не глядя, сам устраиваясь поудобнее, по-хозяйски закидывая руку за соседнее пустое кресло.

— Не навернусь, тут спинка держит.

— Ну-ну.

Денис толкается ещё раз, кресло отъезжает назад на полный ход, и он на секунду правда теряет равновесие, хватается за подлокотники с коротким «оп», но удерживается. Довольно скалится, будто это всё было по плану.

— Видал? Профессионал.

Максим фыркает и тоже откидывается, аккуратнее, проверяя сначала на треть хода. Вокруг рассаживается ещё человек десять, в основном с детьми, кто-то шуршит пакетом с попкорном, кто-то шепчет «тише», хотя никто ещё толком и не шумел.

Свет гаснет разом, без предупреждения, и зал одновременно выдыхает — короткое общее «ах», будто все сговорились заранее. Денис от неожиданности дёргается, Максим слышит, как скрипит его кресло.

— Вот это декорация, — тихо говорит Давид откуда-то справа, из темноты. — Не то что моя стена. У меня баллончик и три цвета, а тут сразу весь потолок погасили.

— Ты сравнил, — шепчет Максим, но в темноте улыбается — так, что никто не видит.

— Я не сравниваю, я завидую, — отвечает Давид, и в его голосе слышна та же манера, с какой он обычно подбирает слова под ритм, хотя сейчас он просто шепчет в темноту.

Максим вжимается затылком в мягкий подголовник и запрокидывает голову. Купол над ними сперва совсем чёрный, без единого пятнышка, только где-то у края едва заметно мерцает технический огонёк. Потом темнота начинает наливаться цветом — медленно, будто кто-то невидимой кистью проводит по куполу густую синь, сначала у горизонта, потом выше, выше. Проступают первые звёзды, сначала редкие, бледные, потом всё гуще, будто кто-то рассыпает по синему холсту соль.

Максим невольно задерживает дыхание. Он был здесь в классе втором, помнит смутно, какие-то жёлтые планеты на палочках в фойе, но вот этого — чтобы прямо над головой разворачивалось целое небо, — такого не помнит совсем.

Денис толкает его локтем в бок, не больно, но ощутимо.

— Это чё, прямо настоящее небо показывают? — шепчет он, и тут же сам себе отвечает, не дожидаясь ответа Максима: — Ну да, тупой вопрос, конечно настоящее, а чё ещё.

— Ты сам спросил, сам ответил, — тихо смеётся Максим. — Зачем меня дёргал тогда?

— Чтоб ты тоже посмотрел наверх, а не в телефон, — Денис тычет пальцем куда-то в темноту рядом с собой, где у Максима действительно лежит в кармане телефон, который он, честно говоря, пока ни разу не доставал. — О, смотри, вон ещё звёзды. Их тут что, реально по-настоящему расставили, как на небе?

— Наверное, — пожимает плечами Максим, хотя в темноте этого никто не видит. — Проектор какой-то.

— Красиво, — вдруг серьёзно, без своей обычной подначки, говорит Давид, и Максим слышит, как он откидывает голову ещё дальше назад, устраивается поудобнее, будто собирается смотреть долго и никуда не торопиться.

Купол наливается всё гуще, звёзды множатся, и где-то в глубине зала раздаётся лёгкий гул — заработала система, голос лектора пробует микрофон коротким «раз, два», прежде чем заговорить по-настоящему. Денис наконец перестаёт дёргать рычажок кресла и затихает, застыв в полулежачем положении, запрокинув голову так далеко, что видно только подбородок.

— Добрый день, — разносится по залу негромкий, спокойный голос, идущий будто сразу отовсюду. — Сегодня мы поговорим о том небе, которое видели ещё древние греки, и начнём с одного из самых узнаваемых созвездий на нашем небосклоне — созвездия Орион.

Купол дрожит легчайшим бликом, и где-то в самом центре, чуть выше и левее, зажигаются три звезды подряд, ровно, одна за другой, будто кто-то невидимой рукой проводит пунктир.

— Вот оно, — тихо говорит Давид, и Максим чувствует, как он подаётся вперёд в кресле, насколько это вообще возможно в полулежачем положении. — Три штуки в ряд. Как по линейке.

— Погоди, не мешай слушать, — шёпотом одёргивает его Денис, хотя сам ещё секунду назад болтал громче всех, и теперь затихает первым, глядя наверх так, будто боится моргнуть и что-то пропустить.

* * *

Зелёная точка лазерной указки скользит по куполу, останавливается на первой звезде из трёх, подрагивает, как от нетерпения, и ползёт дальше — к второй, к третьей.

— Это пояс Ориона, — говорит лектор, и голос его становится чуть теплее, будто он подходит к любимому месту в рассказе. — Три звезды: Минтака, Альнилам и Альнитак. Казалось бы, стоят в ряд, как по линейке, а на самом деле они совершенно разные. Минтака светит слабее остальных. Альнилам — самая яркая из троих, настоящий голубой гигант. А вот Альнитак — она дальше всех от нас, но свою строчку в этом ряду держит крепко.

Точка на куполе замирает на третьей звезде, чуть дрожит.

— И знаете, что интересно, — продолжает лектор, — между ними нет никакой настоящей связи. Они не вращаются друг вокруг друга, не притянуты одна к другой. Просто с Земли кажется, что они идут строго рядом. Будто их что-то держит вместе.

Максим смотрит наверх и чувствует, как внутри что-то тихо обрывается, как бывает, когда долго ищешь слово и вдруг оно само находится.

Три звезды. Разные по яркости, разные по размеру, одна ближе, другая дальше — а стоят в ряд, и с земли не отличить, что между ними ничего нет, кроме того, что они просто идут вместе.

Он не смотрит на небо. Он смотрит будто в зеркало, только оно почему-то под куполом планетария, и в нём вместо одного отражения — три. Себя он узнаёт сразу, без труда, даже не разбирая в какой звезде. Дальше — Давид, резкий, яркий, говорящий рэпом про себя даже когда молчит. И Денис, который даже сейчас, в темноте зала, умудряется ёрзать в кресле так, будто ему тесно в собственном теле.

— Слышь, — шепчет Максим, толкая Давида плечом, и голос у него садится, будто он только что пробежал этаж бегом. — Это прямо как мы.

Давид молчит секунду, и в этой тишине слышно, как лектор там, внизу, продолжает говорить что-то про расстояние в световых годах, но Максиму уже всё равно. Давид медленно поворачивает голову, смотрит на него в полутьме, где видны только блики от купола на лице, и в глазах у него что-то вспыхивает, быстро, как спичка.

Потом он молча поднимает кулак.

Максим стукается об него своим, без слов, в темноте, тихо, чтобы никто вокруг не услышал, но этого хватает, и Максим чувствует, как в груди разливается тепло, вроде того, что бывает, когда наконец заходит трюк, который сто раз не получался.

— Три звезды, — бормочет Давид еле слышно, уже не Максиму, а скорее себе, — три разных, идут рядом. Как мы, бро. Погнали дальше.

Денис, который до этого молчал непривычно долго для себя, вдруг начинает шевелить губами, беззвучно сначала, потом чуть слышнее, подбирая слова, как подбирают шаг под музыку.

— Альнитак, — шепчет он, щурясь на купол, — Альнитак — ты не просто звезда…

Он замолкает, хмурится, снова шепчет, уже увереннее:

— Альнитак — ты не просто звезда, ты как мы, кто не тонет никогда.

И сам тут же фыркает, зажимая себе рот рукой, потому что получилось так себе, криво, в лоб, как будто рифму нашёл не он, а она сама на него свалилась и попросила, чтобы её произнесли вслух хоть раз.

— Чё за бред, — шипит он сквозь смех, но глаза у него горят, и видно, что ему нравится, даже если он делает вид, что нет.

— Не бред, — тихо возражает Максим, и сам удивляется, как серьёзно это звучит в его собственных ушах. — В тему вообще.

Давид качает головой, то ли соглашаясь, то ли просто от избытка чего-то, что не помещается в слова, и снова утыкается взглядом в купол, где лазерная точка уже уходит с пояса Ориона дальше, к соседней группе звёзд, которую лектор называет туманностью, но для Максима в этот момент не существует ни туманности, ни голоса лектора, ни остального зала с десятком других семей в соседних рядах.

Есть только три звезды в ряд, разные, не связанные ничем, кроме того, что идут по одному небу рядом.

И есть они трое, в креслах, запрокинувших головы, в темноте, которая внезапно перестаёт быть просто темнотой кинозала и становится чем-то похожим на начало.

Лектор переходит к Большой Медведице, рассказывает что-то про ковш и про то, как по двум крайним звёздам находят Полярную, но Максим слушает уже вполуха, думая только об одном слове, которое застряло у него в голове и не собирается уходить.

* * *

Снаружи свет бьёт в глаза так, что Денис на пару секунд зажмуривается, и купол, звёзды, лектор с указкой — всё это разом сворачивается и прячется где-то в затылке, как сон, который ещё помнишь, но уже не можешь толком пересказать. Максим идёт первым, щурится, трёт глаза кулаками, и не успевают они дойти до скамейки у фонтана, как он уже выпаливает:

— У меня идея. Нам нужно создать музыкальную группу. А что, я на гитаре, пишу музыку, Давид сочиняет песни, у Дениса неплохо получится отбивать ритм на барабанах, осталось придумать только название. Всегда мечтал об этом.

— Погоди, — говорит Максим, садясь на край скамейки, — мы вообще-то ещё даже не репетировали ни разу.

— Да какая разница, — машет рукой Денис и запрыгивает на спинку скамейки, балансируя пятками на деревянной планке, — я за, кстати, на барабанах я умею играть, ходил в «не школу барабанов». Над названием нужно подумать. Без названия нас в интернете искать не будут.

Давид садится рядом, достаёт телефон, открывает заметки.

— Интересная идея. Ладно, кидаем варианты, — говорит он, — я записываю.

— «Три дорожки», — предлагает Максим первым, просто потому что в голове крутятся скейт, самокат и стена с граффити.

— Слабо, — тут же режет Денис, — звучит как название автобусного маршрута.

— «Бит и краска», — говорит Давид, не отрываясь от телефона.

— А я тогда кто? — обижается Денис, спрыгивая со спинки на сиденье. — Я чё, не вхожу?

— Ты бит, — пожимает плечами Давид.

— Я не бит, я вообще-то ещё и танцую, — отрезает Денис и тут же, без перехода, подкидывает своё: — «Рампа»!

— Рампа — это у тебя, скейт, — говорит Максим, — я тоже как бы.

— Ну и что, зато красиво.

— Коротко слишком, — качает головой Давид, — как будто недоговорили.

— «Город дышит», — пробует Максим, уже скорее для порядка, чем всерьёз.

Повисает пауза. Денис морщится, будто унюхал что-то не то.

— Это как будто название для документалки про бездомных котов, — говорит он серьёзно.

— Сам ты документалка, — беззлобно отвечает Максим, и все трое прыскают, потому что звучит это действительно нелепо.

Давид листает заметки в телефоне, хмурится, а потом вдруг выпрямляется, будто его осенило, и начинает говорить с нажимом, нараспев, явно пробуя слова на вкус:

— «Волчья стая, идущая против рассвета, рвущая цепи немого запрета».

Он замолкает, смотрит на них с ожиданием, довольный собой.

Денис держит паузу ровно секунду, а потом запрокидывает голову и воет, протяжно, почти правдоподобно, так что пара человек на соседней скамейке оборачиваются.

— А-у-у-у, — тянет он, прижав ладони ко рту рупором, — немого запрета-а-а!

— Да ладно тебе, — отбивается Давид, но и сам уже смеётся, — я думал, зайдёт.

— Волчья стая, — повторяет Денис, вытирая выступившие от смеха слёзы, — бро, у нас трое человек, а не стая. Стая — это десять волков минимум.

— Ну, стая из трёх волков, — не сдаётся Давид, но уже без прежнего напора, и сам стирает фразу из заметок одним движением пальца.

Максим молчит. Он смотрит на носки своих кед, потом на фонтан, из которого бьёт тонкая струйка воды, подсвеченная снизу жёлтым, и ему вдруг снова, ярко, вспоминается купол, темнота, лазерная точка, которая медленно ползёт от одной звезды к другой.

— Альнитак, — говорит он тихо, почти не рассчитывая, что его услышат за спором.

Но Денис слышит, замирает на середине движения, будто кто-то поставил его на паузу.

— Чё ты сказал?

— Альнитак, — повторяет Максим чуть громче, — ну, звезда та самая. Которая с двумя другими в поясе этом, у Ориона. Нам подходит.

— Та, которая рядом идёт, — говорит Давид медленно, глядя на него уже без улыбки, серьёзно.

— Ага, — кивает Максим, — она не самая яркая и не самая большая. Но без неё пояс не пояс, три звезды в ряд — и всё, остальные две как бы рядом с ней держатся.

Денис слезает со скамейки, встаёт прямо перед ними и несколько раз подряд произносит слово вслух, каждый раз чуть иначе, будто примеряет разную обувь.

— Альнитак. Альнитак. Аль-ни-так.

Потом он резко подскакивает на месте, без всякой видимой причины, просто потому что не может не прыгнуть, когда взволнован.

— О, звучит вообще, — говорит он, — коротко, но не как автобус. И не как документалка про котов.

Давид молчит дольше обычного, катает слово во рту одними губами, не произнося вслух, смотрит куда-то мимо фонтана, в сторону дороги, где шуршат машины.

— Три звезды, — говорит он наконец, медленно кивая, — разные, но рядом. Нормально.

Максим чувствует, как в груди снова разливается то самое тепло, то же самое, что было под куполом, когда Давид молча стукнулся с ним кулаком, не говоря ни слова.

— Значит, Альнитак, — говорит он, пробуя произнести это уже как название, не как слово из лекции.

Денис снова подпрыгивает, на этот раз выше, будто хочет достать до неба прямо здесь, во дворе планетария, среди фонтана и скамеек.

* * *

Денис вскакивает со скамейки так резко, что фонтан за спиной выплёскивает брызги на асфальт.

— Альнитак, — произносит он, разводя руки, будто представляет невидимую афишу. — Слушайте, это звучит так, будто мы уже на сцене стоим. Будто конферансье выходит и говорит такое: «Встречайте — группа Альнитак!» И зал такой — а-а-а!

Он сам изображает этот зал, вопит коротко и тонко, прикрывая рот ладонью, чтобы не привлекать слишком много внимания, хотя двое с соседней скамейки уже и так косятся в их сторону.

— Тебе бы в театр, а не в хип-хоп, — говорит Давид, но без ехидства, скорее с одобрением.

— А что, — не сдаётся Денис, — артист должен уметь всё. Моя бабушка говорит, талант не делится по полочкам.

Максим слушает и чувствует, как внутри ещё не улеглось то самое тепло из-под купола, когда лазерная точка ползла от звезды к звезде, а он вдруг увидел в этом не небо, а что-то своё. Он смотрит на Давида, тот смотрит на него, и без всякого сигнала, без слова оба одновременно поднимают кулаки.

Стук выходит глухим, негромким, будто печать ставят на бумагу.

— Значит, решено, — говорит Давид.

Денис тут же подставляет свой кулак, снизу вверх, нетерпеливо, как будто боится, что про него забудут.

— А я чё, не в деле?

Давид стукается и с ним, чуть сильнее, почти шутя.

— Все в деле, — говорит он. — Печать стоит.

Денис довольно трясёт кистью, будто стукнулся не кулаком, а чем-то горячим.

— Ладно, — говорит он, снова усаживаясь на край скамейки, хотя долго усидеть явно не собирается, — а теперь самое главное. Название — это не просто слово. Это как… ну как заклинание. Перед важным делом его говорить надо. Для удачи.

— Заклинание, — повторяет Максим, пробуя слово на вкус.

— Ну да, — Денис уже снова на ногах, расхаживает перед ними туда-сюда, — у спортсменов есть ритуалы. Один обязательно левой ногой на корт заходит, другой мизинцем о штангу стучит. А у нас будет: сказали «Альнитак» — и всё, можно начинать.

Давид медленно кивает, глядя куда-то на фонтан, будто примеряет эту мысль со всех сторон.

— Присказка, — говорит он, — перед битвой. Перед выходом. Как будто звёзды подтверждают, что мы на месте.

Максим чувствует, что сейчас самый момент сказать то, что весь вечер вертелось у него в голове с того самого мгновения, когда лазерная точка остановилась на средней звезде пояса.

— Три звезды, — говорит он, и голос у него звучит тише, чем он рассчитывал, — которые идут рядом.

Он произносит это и сам удивляется, насколько простая получается фраза, но именно от простоты она садится куда-то глубоко, будто там всегда и было место для неё.

Денис замирает на середине шага, одна нога ещё в воздухе.

— Повтори, — просит он.

— Три звезды, которые идут рядом, — говорит Максим снова, чуть увереннее.

Денис тут же подхватывает, и получается не хором вовсе, а вразнобой, каждый вступает со своим темпом: Денис тараторит быстро, Давид тянет слова медленно, нараспев, будто читает речитатив, а Максим застревает где-то посередине, и всё вместе звучит нескладно, смешно, как три разных радиостанции одновременно.

— Три звезды… — начинает Денис.

— …которые идут… — догоняет его Давид.

— …рядом, — заканчивает Максим, когда остальные уже замолчали.

Все трое смотрят друг на друга и хохочут, не над словами даже, а над тем, как криво это вышло, и Денис тут же предлагает повторить ещё раз, с чувством, с толком, с расстановкой, изображая дирижёра, который взмахивает воображаемой палочкой. Вторая попытка выходит немногим лучше первой, но теперь они хотя бы начинают одновременно, и этого достаточно, чтобы почувствовать себя чем-то вроде команды, у которой уже есть свой пароль.

— Завтра, — говорит Давид, отдышавшись от смеха, — надо Лизе рассказать. И этой, с косичками.

— Даше, — подсказывает Максим быстрее, чем успевает подумать, зачем вообще помнит её имя так точно.

— Ну да, Даше, — соглашается Давид, — если они опять в парке окажутся. Расскажем, что у нас теперь не просто компания, а название есть.

— И заклинание, — добавляет Денис, снова подпрыгивая на месте, будто сидеть спокойно физически выше его сил. — Самое главное не забудь, заклинание.

Максим смотрит на фонтан, потом на часы на экране телефона, и вспоминает, что отец обещал заехать после ужина, значит, пора двигаться к выходу, но уходить отсюда почему-то не хочется. Хочется ещё немного постоять втроём во дворе планетария, где воздух пахнет мокрым асфальтом и где слово «Альнитак» только что перестало быть просто названием звезды.

* * *

Машина отца стоит у самого бордюра, фары выключены, но мотор ещё гудит тихонько, будто дышит. Максим узнаёт её сразу — серебристая, с царапиной на бампере сзади, которую отец так и не собрался закрасить. Андрей Николаевич опускает стекло со стороны пассажира.

— Садись, звездочёт, — говорит он, и Максим не сразу понимает, шутит отец или уже успел что-то узнать от него самого, когда писал в чат «еду, буду у планетария».

Максим плюхается на переднее сиденье, пристёгивается на автомате, и ремень ещё не щёлкает, а у него уже вырывается:

— Пап, там купол, представляешь, прямо настоящее небо, и звёзды все на месте, и созвездия, и этот, лектор, он про пояс Ориона рассказывал, там три звезды, вот прямо в ряд, разные совсем, одна больше, другая меньше… Ты знаешь, мы с ребятами решили создать музыкальную группу.

Он сам слышит, что слова обгоняют друг друга, выходят не в том порядке, но остановиться не получается. Внутри до сих пор что-то гудит, как после хорошего баса из колонки, когда грудная клетка ещё немного вибрирует.

Андрей Николаевич включает поворотник, выруливает на дорогу, посматривает в зеркало заднего вида, и только потом коротко кивает.

— Пояс Ориона, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус. — Минтака, Альнилам, Альнитак. Красиво звучит, да?

Максим замирает на секунду.

— Ты знаешь?

— Было дело, увлекался в школе, — говорит отец, не отрывая глаз от дороги, и в голосе у него проскальзывает что-то, чего Максим раньше не замечал, какая-то лёгкость, будто отец сейчас не за рулём сидит, а сам немного там, под куполом.

Машина притормаживает на светофоре. За окном проплывают качели парка, фонари зажигаются один за другим, будто кто-то невидимый включает их по очереди.

— А название придумали? — спрашивает отец, глядя на светофор, который всё никак не переключается на зелёный.

Максим набирает воздуха, как перед нырком, и произносит это слово так, будто оно весит больше, чем звучит:

— Альнитак.

Он смотрит на отца сбоку, ждёт реакции, и ему важно, чтобы отец понял — не просто красивое слово выбрали, а что-то настоящее, что теперь принадлежит им троим и больше никому.

— Это звезда, которая рядом с двумя другими, — добавляет он быстрее, чем нужно. — Она не самая яркая даже, но она всегда там, где остальные две. Понимаешь? Три разные звезды, а идут вместе.

Светофор наконец мигает зелёным, отец трогается с места плавно, без рывка, и улыбается — не широко, а так, одним уголком рта, будто вспомнил что-то своё, не связанное с дорогой вовсе.

— Знаешь, — говорит он, — я одно место знаю. Там тоже есть история про три нити, которые сплетают вместе так крепко, что ни одна не рвётся без остальных. Старая совсем история, ещё прабабушкина, можно сказать.

Максим ждёт продолжения, но отец молчит, только пальцы постукивают по рулю в такт радио, которое играет на малой громкости где-то на фоне.

— Какая история? — спрашивает Максим, подаваясь чуть вперёд.

— Не сегодня, — отвечает отец и качает головой, но не так, будто отмахивается, а так, будто бережёт что-то на потом, как подарок, который рано разворачивать. — Съездим как-нибудь, сам всё увидишь. Лучше один раз посмотреть, чем сто раз от меня послушать.

Максим хочет переспросить, куда именно, но вместо этого просто откидывается на спинку сиденья и смотрит в окно. Огни парка Горького уплывают назад, превращаются в размытые жёлтые пятна, потом исчезают совсем, когда машина сворачивает на проспект. Он думает о том, что отец всегда казался ему человеком из одной породы вопросов и ответов: домашнее задание — сделал, тренировка — не пропустил, звонок — ответил вовремя. А тут вдруг — пояс Ориона, прабабушкина история, три нити, которые не рвутся порознь. Будто за обычным лицом отца, которое он видит каждый день за столом, пряталось что-то ещё, какая-то комната, в которую раньше не было повода заглядывать.

— Слуш, — говорит Максим, сам не зная зачем, просто чтобы заполнить паузу, — а ты вообще в детстве тоже хотел кем-то таким быть? Ну, звёзды там, космос?

— Хотел лётчиком, — говорит отец после короткого молчания. — Не вышло. Другим стал.

Он говорит это ровно, без сожаления в голосе, но Максим всё равно чувствует, что за этой короткой фразой прячется что-то длиннее, чем она сама, что-то, о чём он никогда не спрашивал, потому что не приходило в голову, что спрашивать вообще можно.

Машина сворачивает во двор, фары выхватывают знакомый подъезд, мокрый асфальт блестит после недавнего дождя, которого Максим даже не заметил, пока сидел под куполом. Отец глушит мотор, но не торопится выходить, сидит ещё секунду, глядя куда-то перед собой.

— Ладно, звездочёт, — говорит он наконец, расстёгивая ремень. — Пошли ужинать. Расскажешь ещё про своих, как их там, Давид и Денис.

Максим кивает, толкает дверцу, и выходя, вполголоса, почти без мысли, выбивает языком короткий ритм — тыц-тыц-пау — просто потому что настроение такое, что молчать не получается. Отец косится на него, но ничего не говорит, только качает головой с той самой полуулыбкой, и Максим впервые за вечер думает, что совсем не знает этого человека так хорошо, как ему казалось ещё утром.

Глава 3. Конкурс, о котором никто не знал

Диван давно просел посередине, так что Давид лежит будто в яме, ноги закинуты на подлокотник, телефон завис над лицом. Палец сам листает вниз — канал парка Горького сыплет всякую всячину: расписание йоги на газоне, фото заката с подписью «красотища», объявление про потерянную собаку породы той-терьер.

— Скукота, — бормочет он себе под нос и чуть не пролистывает мимо пост с жёлтой картинкой наверху.

Он возвращает палец назад. «ДАР» — крупными буквами, а под ними помельче: конкурс молодых музыкальных коллективов, часть форума «Территория будущего. Москва 2030». Давид приподнимается на локте, диван скрипит, пружина отдаёт в бок.

— Йо, — говорит он тихо, уже сам себе, и читает дальше.

Первое место — Денежный грант, студийная запись трека и возможность выступить на большой сцене. Настоящая запись, с нормальным звуком, не то что голосовое в телефон записал и радуешься. Давид повторяет — «денежный грант», «студийная», «большая сцена», — будто оно может исчезнуть, если моргнуть.

Голова у него уже крутит рифму, само собой, без разрешения: «запись трека, запись века, не нужна аптека, если есть беседа», — мусор, конечно, но так всегда, сначала мусор, потом по нему можно что-то слепить.

В замке скрежещет ключ, и Давид замирает, телефон опускается ему на грудь экраном вниз. Дверь открывается, впускает полоску света из подъезда, и в неё входит Эмин — медленно, боком, будто несёт что-то тяжёлое, хотя в руках у него только сумка с формой.

— Свет не включай, — говорит Эмин сразу, не глядя на брата, и сам тянется к выключателю, но передумывает на полпути.

Он садится в кресло у двери, не снимая куртку, и начинает стягивать кроссовки — сначала один, потом другой, роняет их на пол с глухим стуком. Давид смотрит на него через комнату, в сумерках лицо брата кажется серым, под глазами тени, которые даже не тени, а просто усталость, въевшаяся так, что не смывается сном.

— Как смена? — спрашивает Давид, хотя знает ответ заранее.

— Нормально, — говорит Эмин и откидывает голову на спинку кресла, закрывает глаза.

Он не рассказывает подробности, никогда не рассказывает, а Давид не спрашивает, потому что один раз спросил, в самом начале, и Эмин долго молчал, а потом сказал только — «бывает тяжело, бывает не очень», — и Давид понял, что дальше лучше не лезть.

Он смотрит на брата и думает про то, что раньше Эмин хотел быть хирургом. Это не секрет, просто факт, который лежит где-то в семье, как старая фотография в ящике — все знают, что она там, но не достают без повода. Эмин учился, готовился, у него были грамоты с олимпиад по биологии, Давид видел их, в ящике у Эмина. А потом отец пропал без вести на СВО, потом мама погибла, и Давида чуть не забрали в детский дом. Чтобы оформить опеку, Эмину пришлось срочно устроиться на работу, и он пошёл фельдшером, потому что на хирурга надо было учиться ещё шесть лет, а опеку так долго ждать было нельзя.

Давид всегда будет благодарен Эмину, за то что он оформил опеку и не отдал никому, за то что забыл про свою мечту и мечту мамы, стать хирургом, и посвятил свою жизнь воспитанию Давида.

Он смотрит на телефон у себя на груди, потом снова на брата, который сидит в кресле с закрытыми глазами, не раздеваясь дальше, будто сил хватило только на кроссы. И вдруг ему хочется, чтобы Эмин увидел что-то настоящее. Не баллончик с краской, не самокат под мышкой, а что-то, за что можно зацепиться взглядом и сказать — вот, смотри, брат не просто шатается.

Давид открывает чат «Альнитак» — там всего два собеседника, Максим и Денис, и переписка последняя — мем про звёзды, который прислал Денис ещё вчера. Давид копирует ссылку на пост, вставляет без единого слова, просто ссылку, и палец зависает над кнопкой отправки на секунду дольше, чем нужно.

— Да ладно, — шепчет он себе, — чё как не свой.

Отправляет. Экран гаснет сам, Давид суёт телефон под подушку, будто кто-то может его там застукать, хотя в комнате кроме Эмина никого.

Через минуту Эмин поднимается с кресла, не включая свет, идёт на кухню на ощупь, привычно огибая табуретку. Слышно, как открывается холодильник, звякает тарелка, потом гудит микроволновка.

— Что там у тебя светилось? — спрашивает он через плечо, не оборачиваясь, голос у него уже чуть бодрее, как будто запах разогретой гречки немного привёл его в чувство.

— Да так, — говорит Давид, садится на диване, подушку поправляет на телефоне на всякий случай. — Фигня всякая.

— Ну-ну, — говорит Эмин без всякого подозрения, просто устало, и достаёт тарелку, ставит на стол с коротким стуком.

Давид смотрит в темноту кухни, где брат молча ест стоя, не включая свет даже там, и думает, что через минуту-другую телефон под подушкой наверняка завибрирует — Денис такие вещи не пропускает, Денис на такое отвечает мгновенно, как будто сидит и ждёт уведомлений специально. Он улыбается этой мысли, впервые за вечер по-настоящему, и ждёт.

* * *

Утро пахнет мокрым асфальтом и ещё чем-то сладким — наверное, кто-то из кафе уже жарит блины. Давид бежит к рампе, в тех же шортах, в которых спал, телефон зажат в кулаке так, будто его можно выронить и потерять навсегда.

Максим уже там. Заходит на рампу, выкатывается, катится вверх по стенке, отрывается от доски на долю секунды — и снова приземляется, и снова вверх, по кругу, будто не может остановиться. Волосы у него прилипли ко лбу, футболка мокрая на спине.

— Макс! — кричит Давид ещё издалека, и голос срывается, потому что он бежал последние пятьдесят метров. — Макс, стоп, смотри!

Максим тормозит, спрыгивает с доски, та катится сама по себе и утыкается в бортик.

— Чего орёшь с утра, братан, — говорит он, отдышавшись, но Давид уже тычет телефон ему под нос, экран почти упирается в кончик носа.

— Читай. Давай, читай.

Максим щурится, берёт телефон в руки, читает молча, и по лицу видно, как до него доходит не сразу — сначала хмурится, потом брови ползут вверх.

Сзади раздаётся знакомый звон колёс по асфальту, и через секунду рядом тормозит Денис на самокате, не слезая с него, упираясь одной ногой в бортик рампы, чтобы не укатиться дальше.

— Чё там, чё смотрите, — говорит он и, не дожидаясь ответа, перегибается через плечо Максима, читает вслух, по складам, будто не верит собственным глазам. — «Конкурс молодых коллективов ДАР»… форум «Территория будущего»… ого.

И тут же, не закончив фразу, он соскакивает с самоката, роняет его на траву и начинает подпрыгивать на месте, как будто под ногами раскалённый асфальт.

— Это что, реально конкурс?! Настоящий?! Макс, это же не шутка, да? Давид, скажи, что это не шутка!

— Не шутка, — говорит Давид, и голос у него звенит так же, как у Дениса, только он пытается держать себя в руках, потому что у него есть ещё кое-что важное, и он тычет пальцем прямо в экран, туда, где написано мелким шрифтом про приз.

— Вот сюда смотрите. Приз — денежный грант, студийная запись трека и возможность выступить на большой сцене. Выиграем деньги, купим новые музыкальные инструменты. Запишемся в нормальной студии, не самопис на коленке. Это вам не фигня, это реально шанс.

Он произносит это с нажимом, будто от того, как он это скажет, зависит, поймут они или нет. Для него это не просто строчка в посте — это Эмин, сидящий в темноте на кухне с тарелкой гречки, это грамоты в коробке, которые никто никогда не достаёт. Но вслух он этого не говорит, просто смотрит, как Максим снова читает пост, теперь уже внимательнее.

— Погоди, — говорит Максим и чешет затылок, — а у нас вообще есть что показывать? Мы же ни разу ничего не сыграли целиком. У нас отдельные куски какие-то — ты читаешь свой кусок, Денис пляшет под биты в телефоне, я чего-то там наигрываю. А чтобы от начала до конца — такого не было.

Он произносит это не для того, чтобы отказаться, просто вслух прикидывает, и в этом весь Максим — сначала посчитать, потом прыгать.

Денис уже снова на самокате, крутит педаль одной ногой, делает полукруг и возвращается обратно, не в силах стоять на месте ни секунды.

— Вот именно поэтому надо прямо сегодня, — говорит он, и слова у него выскакивают быстрее, чем он успевает их обдумать. — Чё сидеть и думать, сыграется — не сыграется. Собрались и сыграли. Не получится — ну и что, хоть узнаем, с чем работать. А если сидеть и думать — так вообще никогда не соберёмся.

Давид смотрит на него и чувствует, как внутри что-то подтягивается, собирается в один узел — то самое чувство, с которым он вчера нажимал кнопку отправки под подушкой, боясь, что Эмин услышит.

— Дэн прав, — говорит он, убирая телефон в карман. — Куда идём? У меня брат сегодня спит перед сменой, не получится. Есть идеи?

— Можно у меня в гараже, — говорит Максим, уже нагибаясь за доской и цепляя её под мышку. — Папа разрешил там всё трогать. У него там старые инструменты с молодости стоят, он тоже когда-то играл, ещё до того, как стал заниматься своим бизнесом.

— Крутяк, и ты только сейчас об этом говоришь? Показывай дорогу, — говорит Денис и уже едет вперёд, не дожидаясь остальных, толкает ногой самокат так, будто от скорости зависит, успеют они или нет, хотя гараж в двадцати минутах ходьбы и никуда не денется.

Давид идёт следом, и асфальт под кедами тёплый уже, несмотря на раннее утро, и в голове у него крутится одна мысль, простая, как мелодия на два аккорда: сегодня. Не завтра, не на следующей неделе, когда получится собраться всем вместе — а прямо сегодня они сыграют что-то своё целиком в первый раз.

Максим нагоняет его, доска стучит о бордюр, когда он перепрыгивает через него на ходу.

— А если облажаемся? — спрашивает он, но без страха в голосе, скорее с любопытством, как человек, который уже решил, что пойдёт, и просто проверяет, готов ли к этому.

— Значит, облажаемся, — говорит Давид и улыбается впервые за всё утро по-настоящему широко. — Зато узнаем, с чего начинать.

Денис впереди уже разворачивается на самокате, едет к ним спиной вперёд, балансируя руками в воздухе.

— Три звезды, которые идут рядом, — кричит он, — ну, или которые сейчас разобьются об асфальт, потому что я еду задом наперёд!

Максим фыркает, срывается в смех, и смех этот подхватывает Давида, и они едут втроём дальше по парку, мимо ещё закрытых кафе, мимо дворников, поливающих дорожки, и где-то внутри у Давида уже звучит строчка, которую он хочет сегодня опробовать вслух — простая, но настоящая, как первая попытка сыграть что-то своё от начала и до конца.

* * *

Гараж встречает их прохладой и запахом бензина, въевшимся в бетон ещё с тех времён, когда здесь стояла машина Андрея Николаевича. Теперь вместо машины — всё их хозяйство: гитара Максима прислонена к верстаку, старые барабаны Дениса, которые он притащил из дома на тележке ещё в прошлые выходные, составлены в кривой полукруг на расстеленном картоне. Микрофон торчит на треноге, которая шатается от любого сквозняка, будто сама не верит, что её поставили сюда всерьёз.

— Это чё, вообще держится? — Давид тычет пальцем в треногу, и она тут же кренится градусов на пятнадцать.

— Держится, — отвечает Максим, подпирая её коробкой из-под обуви. — Главное, не дышать на неё.

Денис уже сидит за барабанами, крутит палочки в руках, пробует пару ударов — звук выходит гулкий, с дребезгом, будто тарелка сама не определилась, то ли она ещё жива, то ли пора на свалку.

— Окей, — говорит Давид, вытаскивая из кармана листок, исписанный с двух сторон мелким почерком. — У меня куплет готов. Ну, почти. Я его у стены бормотал раз сто, пока рисовал, но вслух при вас ещё не читал.

— Давай, — кивает Максим, пристраивая гитару на колено.

Давид прочищает горло, встаёт в центр гаража, как будто там разметка есть, хотя разметки никакой нет, просто пятно светлее на бетоне. Начинает читать — сперва тихо, чуть сбивчиво, но с каждой строчкой голос набирает уверенность, слова ложатся одно к другому, как кирпичи, которые он давно уже примерял в уме:

— Кто-то рвётся в спорт и ставит там рекорды, Кто-то пишет музыку, сплетая аккорды. Кто-то берет кисть и рисует портрет, А у кого-то хобби вовсе нет...

Максим кивает в такт, пальцы уже лежат на струнах, ищут аккорд. Денис отбивает ритм палочкой по ободу барабана, пока ещё несмело, будто пробует воду ногой перед нырком.

— Давай с начала, все вместе, — говорит Максим и берёт первый аккорд.

Денис вступает чуть позже, чем надо, рука дёргается резко, и тарелка отзывается длинным дребезжащим звоном, который явно не планировался. Давид начинает читать свою строчку заново, но на третьем слове Максим вдруг морщится и хватается не за тот лад, гитара издаёт звук, похожий на жалобу обиженной кошки. Давид сбивается, замолкает, пытается вспомнить, на чём остановился, и повисает пауза — та самая, неловкая, когда все трое смотрят друг на друга и никто не знает, кто первый должен начать заново.

— Стоп, стоп, — машет рукой Денис, но сам уже еле сдерживается, губы дёргаются.

— Я аккорд не тот взял, — признаётся Максим, глядя на гриф гитары так, будто она виновата лично.

— А я вообще забыл, что дальше, — разводит руками Давид. — Было же там чё-то про жарко, а потом… а потом я реально вспотел.

И тут все трое одновременно замолкают — и одновременно же срываются в хохот, такой, что Денис роняет одну палочку, и она со стуком катится под верстак, а Максим утыкается лбом в гитару, трясётся плечами, не в силах произнести ни слова.

— Это было… это было ужасно, — выдавливает Давид сквозь смех, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Как будто три разных человека играют три разные песни в одной комнате.

— Подождите, подождите, я щас покажу, как это звучало, — говорит Денис, вскакивая с места за барабанами. Он хватает воображаемую гитару, изображает руками корявые движения Максима, одновременно топает ногой, пародируя удар по бас-барабану, и при этом бубнит рэп-строчку нарочито вразнобой, растягивая слова так, что они расползаются в разные стороны, точно три отдельных трека, включённых одновременно и не в такт друг другу.

— Мы — группа-а-а Альнитак, созвезди-е-е-е Ориона-бдыщ-бдыщ, — тянет он, дёргая плечом, прыгая на месте, и получается настолько похоже и настолько криво одновременно, что Давид сползает по стене, держась за живот, а Максим мотает головой, не в силах выдохнуть от смеха.

— Дэн, ты — чистый позор нашей группы, — стонет Давид, — и в то же время лучшее, что в ней есть.

— Спасибо, принимаю как комплимент, — кланяется Денис, подбирая упавшую палочку.

Когда смех наконец отпускает, в гараже на секунду становится тихо, только где-то за стеной жужжит холодильник да доносится приглушённый гул улицы. Давид смотрит на свой листок, на буквы, которые только что разлетелись в разные стороны вместе с музыкой, и чувствует, что несмотря на весь этот бардак, что-то в этом было настоящее — не идеальное, но живое.

— Давайте ещё раз, — говорит он, складывая листок пополам. — Только медленнее. И по счёту, чтоб Дэн не улетал, а я не тормозил.

— На счёт четыре, — подхватывает Максим, перебирая струны, настраивая ухо заново. — Раз, два, три, четыре — и начали, спокойно, без геройства.

Денис садится обратно за барабаны, уже без прежней прыти в движениях, но с той же готовностью в глазах, и отбивает четыре такта медленно, нарочито ровно, будто сдерживая себя за шиворот.

* * *

Денис держит счёт зубами, бормоча «раз-два-три-четыре» себе под нос, и на этот раз палочки падают на самодельную установку ровно, без рывков. Максим берёт первый аккорд, второй — и попадает, попадает чисто, без того скрежета, что был минуту назад. Давид чувствует, как у него внутри что-то выравнивается вместе с ними, будто все трое наконец встали на одну дорожку и пошли в ногу.

Он вступает на своей строчке вовремя, без заминки, и слышит собственный голос как будто со стороны — чуть хриплый, но держит ритм, не торопится вперёд барабанов и не отстаёт от гитары.

На припеве Денис вдруг открывает рот и вместо их общих слов выдаёт что-то совсем другое — короткую фразу, мягкую, тягучую, с прононсом, которого у него никогда не было в обычной речи.

— Что это было? — Максим не бросает гитару, но смотрит на Дениса, вскинув бровь.

— Сам не знаю, — Денис пожимает плечами, не переставая отбивать ритм, — само выскочило. «Tous différents, mais unis pour toujours!», типа. Красиво же?

— Чё это значит вообще? — Давид вытирает лоб рукавом, но уже улыбается.

— «Все разные, но объединены навсегда». Мамка на французском иногда напевает, вот и прилипло, — Денис морщится, будто сам удивлён. — Не нравится — уберём.

— Нет, стой, — Давид мотает головой, — оставь. Звучит как будто мы не из гаража, а из клипа какого-то.

Никто больше не спрашивает, откуда взялась эта строчка и почему именно сейчас она вылетела из Дениса, будто сидела там давно и ждала своего такта. Она просто ложится в песню, как последний кусок мозаики, который не должен был подойти, но подошёл.

Доходят до инструментального перехода, и тут Максим, вместо того чтобы тянуть гитарное соло, которого у них всё равно нет, зажимает струны ладонью и начинает выдавать ртом короткие, дробные звуки — «чк-чк-пщщ-дум» — вплетая их прямо в паузу между куплетами. Давид сначала теряется, потом вдруг подхватывает этот ритм голосом, не словами уже, а просто бормотанием в тон, будто подыгрывает Максиму на им одним понятном инструменте.

— О, вот это тема, — выдыхает Денис, не переставая стучать, и усмехается во весь рот, — у нас тут что, три инструмента на двоих ртов?

— Каждый уникален, каждый светит ярко, забыл? — Давид подмигивает и тут же снова встревает в свою строчку, уже без запинки, на этот раз вслед за битбоксом Максима, который падает точно между ударами барабанов.

Когда куплет заканчивается и все трое, не сговариваясь, замолкают на одном и том же такте, в гараже повисает такая тишина, что слышно, как где-то во дворе лает собака.

— Стоп. Вот щас, — Давид вскидывает руку, — вот щас это было ровно. Надо записать, пока не растеряли.

Максим тянется к верстаку, где среди инструментов и старых банок с краской лежит его телефон, и ставит его на перевёрнутую картонную коробку из-под каких-то запчастей, экраном вниз, микрофоном вверх, как будто выстраивает маленький алтарь.

— Так, с начала и до конца, не тормозим, не смеёмся, — говорит он, тыкая пальцем в красный кружок записи.

— Ты сейчас сам первый засмеёшься, — Давид прячет усмешку, но берёт листок с текстом и выравнивает дыхание.

Денис отбивает четыре такта — точно так же, как в прошлый раз, только теперь в его плечах уже нет того нервного напряжения, одна только готовность. Максим вступает с аккорда, Давид подхватывает свою строчку на нужном месте, и песня идёт — спотыкаясь иногда, чуть съезжая то в одну, то в другую сторону, но ни разу не разваливаясь до конца, как в первый раз. Французская фраза Дениса в финале звучит так же неожиданно, но теперь уже привычно, будто была в песне с самого начала. Битбокс Максима цепляется за паузу ровно там, где нужно, и Давид снова подхватывает его голосом, и так они доезжают до последнего куплета, до последнего удара, и Денис резко обрывает ритм, вскинув обе палочки вверх, будто ставит точку.

— Всё, — выдыхает Максим, останавливая запись дрожащим пальцем. — Мы это сделали. Целиком.

Он включает воспроизведение, и из динамика телефона льётся что-то немного сиплое, зажатое, с металлическим привкусом от плохого звука, но это их голоса, их трое, и сначала все молчат, вслушиваясь, а потом Давид фыркает первым.

— Я правда так звучу? — он морщится, слушая свою строчку. — Как будто мне в нос зажали.

— А я вообще не узнаю себя, — Денис крутит головой, — по-моему, это не я, это кто-то меня спародировал, причём хуже, чем я сам обычно пародирую.

— Зато ровно, — говорит Максим, не отрывая глаз от экрана, будто всё ещё не до конца верит, — зато от начала до конца, без провалов. Первый раз.

Давид смотрит на телефон, на крошечную дорожку записи, бегущую по экрану, и чувствует, что где-то глубоко внутри что-то щёлкает — тихо, без пафоса, но твёрдо: вот оно, получилось, не идеально, но целиком, и это уже не баловство с баллончиками, это что-то, что можно показать кому угодно, даже Эмину.

— Ладно, — он убирает листок в карман, — теперь с этим можно идти куда угодно.

* * *

За окном гаража небо сереет, переходя в тот цвет, когда ещё не темно, но фонари уже включили зря. Денис первым плюхается на бетонный пол, скрестив ноги, Максим садится напротив него, прислонившись спиной к колесу старого велосипеда, и Давиду ничего не остаётся, кроме как опуститься третьим — так и выходит кружок, кривой, неровный, но всё-таки кружок.

— Ну давай, открывай, — говорит Давид, глядя, как Максим тычет пальцем в экран, находит ссылку и форма конкурса разворачивается во весь телефон.

— «Название коллектива», — читает вслух Максим и сам же вписывает буквы, — «Альнитак». С большой?

— С большой, это ж звезда, — Денис подпрыгивает на месте, хотя сидит, и от этого весь кружок немного качается, — звёзды всегда с большой.

Максим вбивает название, потом тянется палец к следующей графе и прикрепляет файл — тот самый черновик, записанный на картонную коробку десять минут назад. Давид смотрит, как крутится крошечный кружок загрузки, и у него в груди что-то сжимается, будто сейчас решится, годится их хриплая, зажатая запись хоть на что-то или нет.

— Возраст давайте, — говорит Максим, — мне шестнадцать, Дэн, тебе четырнадцать, Вейс, тебе пятнадцать, да?

— Да, — Давид кивает, — записывай.

Поля заполняются одно за другим, и каждое кажется Давиду отдельным шагом, будто они не форму на телефоне набирают, а идут по камням через ручей, и каждый камень надо нащупать ногой, прежде чем перенести вес.

— Так, — Максим поднимает голову, палец завис над синей кнопкой внизу экрана, — тут кнопка «отправить». Жмём?

— Погоди, — Денис вскакивает, делает два шага туда-обратно по гаражу и снова садится, — а если мы нажмём и там всё, обратно не отменить?

— Ну да, — говорит Максим, — заявка уйдёт.

— Тогда давайте по одному, — предлагает Давид, сам не зная толком зачем, просто кажется неправильным, чтобы кто-то один ткнул пальцем за всех троих, — сначала я, потом Дэн, потом ты, Макс.

— Почему ты первый? — Денис уже снова на ногах, хотя секунду назад сидел.

— Потому что я этот пост нашёл, — отвечает Давид, и в этом есть своя логика, как в рифме: кто начал строчку, тот её и закрывает.

Максим протягивает телефон, и в тот момент, когда экран оказывается у Давида в руках, он вдруг думает про Эмина — как тот сидит сейчас дома в кресле в темноте, не включая свет, потому что после смены режет глаза, и как было бы хорошо показать ему не ссылку в телефоне, а что-то настоящее, бумажку с финалом, медаль, да хоть что угодно, что можно подержать в руках и сказать: вот, смотри, я не зря с баллончиками по стенам лазаю. Мысль проходит быстро, как машина по соседней улице, и Давид ничего не говорит вслух, просто смотрит на синюю кнопку ещё секунду дольше, чем нужно, а потом жмёт.

Экран на мгновение белеет, потом снова загорается.

— Готово, — говорит Давид, и голос у него звучит ровнее, чем он сам ожидал.

Он передаёт телефон Денису, тот хватает его обеими руками, будто боится уронить что-то живое, зажмуривается на секунду — непонятно зачем, может, для драматизма, может, и правда волнуется — и тоже давит на кнопку.

— Моя очередь загрузилась, — объявляет он и тут же вскакивает, обходит кружок по кругу и снова садится рядом с Максимом, как будто иначе энергия из него выльется на пол гаража.

Телефон переходит к Максиму последним. Он смотрит на экран дольше всех, будто хочет убедиться, что ничего не сломалось от того, что форму заполняли трое вместо одного, потом нажимает пальцем, и в гараже на секунду становится так тихо, что слышно, как где-то во дворе всё та же собака тявкает лениво, уже без прежнего запала.

На экране выскакивает надпись: «Заявка принята». Под ней мелкими буквами строка про дату финала — 2 сентября, Музеон, сцена «Капля» — и Давид читает её дважды, прежде чем до него доходит, что это не завтра и не через неделю, а где-то там, за целым летом, таким далёким, что кажется, будто за это время можно вырасти ещё на голову.

— Второе сентября, — повторяет он вслух, и сам слышит, как голос делается тише, — это ж сколько ещё ждать.

— Успеем, — Максим опускает телефон на колено, и в его голосе нет ни капли сомнения, — у нас всё лето.

Денис снова не усидел, вскакивает на ноги, стоит посреди гаража, раскинув руки, будто собирается взлететь прямо в бетонный потолок.

— Три звезды, которые идут рядом, — говорит он громко, с нажимом, явно рассчитывая, что остальные подхватят.

Три звезды, — привычно подхватывает Максим, с усмешкой в голосе, будто иначе и быть не могло.

— Которые идут рядом, — заканчивает Давид, последним, вразнобой, невпопад по ритму, но в этой неслаженности есть что-то настоящее, похожее на то, как они только что спели свой первый куплет от начала до конца — криво, съезжая, но не разваливаясь.

За приоткрытой дверью гаража уже совсем темнеет, и где-то вдалеке вспыхивает первый фонарь.