Kitobni o'qish: «Мой реаниматолог. Чистая кровь»

Мой реаниматолог. Чистая кровь

Екатерина Свет и Таня Белкова

Глава 1

Вечер над промзоной химкомбината «Северный азот» пах сырой глиной, ржавым железом и едкой, приторной кислинкой, от которой на языке мгновенно оседал металлический налет. Солнце, багровое и тяжелое, садилось за глухой бетонный забор цеха номер четыре, разрезая технологическую дорогу длинными косыми тенями. В трех шагах за моей спиной глухо и привычно урчал на холостых оборотах служебный уазик.

Я опустилась на колено перед раскладным штативом аспиратора, проверяя калибровку кварцевых сорбционных трубок. Пальцы в тонких нитриловых перчатках подрагивали от вечерней сырости и изнуряющей усталости: двенадцать часов непрерывных замеров, циничные отписки заводского руководства и липкое предчувствие беды, сгущавшееся над территорией последние трое суток. У моих ног стоял опломбированный титановый кейс с лазерной гравировкой: «Сорб-Тета. Опытная партия №3. Институт биоорганической химии». Три картриджа. Три поликарбонатных цилиндра с мезопористым активированным углеродом — итог пяти лет моей жизни, бессонных ночей у ультрацентрифуг и сотен сложнейших расчетов. Мое детище. Моя единственная надежда.

Глухой, утробный хлопок разорвал вечерний воздух внезапно, словно где-то в глубине заводских корпусов лопнул гигантский паровой котел. Бетон под моими коленями ощутимо дрогнул.

Я вскинула голову. На высоте третьего этажа реакторного блока из фланцевого соединения вырвалась свистящая, бешеная струя бурого газа. Она не поднималась в небо: тяжелый, маслянистый аэрозоль клубился плотным, удушливым туманом, лавиной сползая по металлоконструкциям прямо к моему посту.

— Аварийный выброс! — вырвалось у меня вслух.

Инстинкт инспектора сработал мгновенно: защелкнуть штатив с контрольными трубками, упаковать пробоотборники. Я рванула замки титанового кейса, забивая ампулы внутрь, и одним движением натянула панорамную маску респиратора РПГ-67, затягивая резиновые ремни на затылке. Резина впилась в кожу, клапан привычно щелкнул на первом вдохе.

Но уже через секунду ядовитый бурый пар накрыл меня с головой. Вокруг померк свет, видимость упала до полуметра. И тут же раздался тонкий, сухой треск: агрессивный фтористый агент за секунду разъел силиконовый лепесток клапана выдоха. Воздух с омерзительным привкусом горелого сахара и жгучего фтора прорвался под маску, ледяным пламенем полоснув по носоглотке.

Завыла заводская сирена — истошно, надрывно, захлебываясь в низких частотах. Сквозь клубы тумана я увидела, как двое охранников в армейских противогазах выскочили на бетонную площадку второй проходной и с грохотом захлопнули тяжелые стальные створки ворот, заперев их на ригели изнутри. Они спасали себя, отрезая цех от мира.

А прямо перед воротами, на мокром щебне, бился в судорогах человек.

Серая роба старшего аппаратчика, испачканная графитовой смазкой. Дядя Миша — коренастый, седой бригадир, который всего два часа назад тайком выносил мне за периметр кружку горячего чая и предупреждал: «Не лезь ты к ним, дочка, у Ветлугина все куплено...». Сейчас он скреб скрюченными пальцами бетон, сдирая ногти в кровь. Изо рта толчками шла густая белая пена, лицо стремительно наливалось синевой, а пульс на сонной артерии срывался в бешеном, нитевидном галопе.

— Дядя Миша! — закричала я, срывая с лица поврежденный респиратор.

Метнувшись к открытому багажнику уазика, я выхватила двухлитровый баллон экстренного кислорода и упала на колени рядом с бригадиром. Наглухо прижав силиконовую маску к его синеющим губам, я выкрутила вентиль редуктора на десять литров в минуту. Мужчина захрипел, жадно втягивая чистый газ. Обхватив его под мышки, сдирая кожу на локтях и напрягая все жилы, я поволокла грузного, стокилограммового рабочего по земле к машине. Затащив его на заднее сиденье и захлопнув дверцу, я не удержалась и сделала глубокий, невольный вдох.

Воздух промзоны обжег бронхи. Мои обонятельные рецепторы мгновенно выхватили этот страшный букет: приторно-миндальная сладость, удушливая гарь и ледяной укол фтора. Биохимическая память сработала быстрее рассудка: «Фосфорокс-7»! Фторметилфосфонатный олигомер, экспериментальный промышленный яд необратимого действия. В легких вспыхнул пожар, перед глазами поплыли радужные круги, а трахею сдавило железным обручем токсического спазма.

Кейс с наносорбентом стоял в ногах пассажирского сиденья. Я запрыгнула за руль, повернула ключ зажигания — старый мотор взревел.

В зеркале заднего вида дядя Миша хрипел, заваливаясь набок. Впереди, в ста метрах, медленно опускалась полосатая балка тяжелого шлагбаума главного КПП. Двое чоповцев комбината в бронежилетах выбежали наперерез, вскидывая резиновые дубинки. Они получили команду блокировать периметр любой ценой, чтобы скрыть масштабы катастрофы.

У меня оставалось от силы пятнадцать минут до того, как яд полностью парализует дыхательный центр.

— Не выйдет, — прошептала я сквозь зубы.

Сжав челюсти так, что хрустнула эмаль, я вогнала вторую передачу и вдавила педаль газа в пол. Уазик взвыл и рванул вперед. Охранники в последний миг шарахнулись в стороны, бросаясь в грязь. Стальной трубчатый бампер на полной скорости впечатался в чугунную тумбу поворотного механизма.

Удар, оглушительный скрежет металла, сноп брызнувших искр — и сорванная балка отлетела в придорожный кювет. Машина вылетела на загородное шоссе.

И в эту секунду токсин нанес свой первый системный удар.

Пальцы на баранке свело тонической судорогой — они одеревенели, побелели и превратились в неподвижные когти. Зрение сжалось: периферическое поле исчезло, превратившись в узкий черный туннель размером с монету. В горле встал каменный ком, гортань сомкнулась, лишая меня возможности сделать даже глоток слюны. Слюна пеной пузырилась на губах. Нога на педали потеряла чувствительность. Я вела машину вслепую, по памяти, удерживая фары на разделительной полосе, пока за спиной дядя Миша отчаянно колотил ногами в перегородку салона.

Через двенадцать бесконечных минут впереди взметнулись стеклянные корпуса НИИ скорой помощи.

Бетонный пандус приемного покоя уходил вверх. На спидометре было шестьдесят. Стеклянные раздвижные двери шлюза были наглухо заперты: над ними горел красный фонарь санитарного режима. Двое охранников пятились, видя несущийся по мокрому асфальту разбитый фургон.

Тормоза не отвечали одеревеневшей ступне. Собрав последние крохи угасающего сознания, я навалилась всем корпусом на руль, выворачивая его вправо, и боком впечатала уазик в массивный стальной отбойник пандуса, одновременно прижимаясь подбородком к кнопке клаксона.

Лязг, визг сминаемого крыла — и машина замерла в полуметре от стекла. Клаксон ревел на одной протяжной, бешеной ноте. На моем запястье надрывно запищал портативный дозиметр-спектрометр: красные цифры мигали, фиксируя запредельные 4,2 мг/л фосфонатов в салоне.

Дверь машины снаружи рванули с силой. Санитары в брезентовых фартуках заглянули внутрь и в ужасе отпрянули:

— Химическая тревога! Здесь боевая органика!

Они поволокли хрипящего дядю Мишу наружу, а меня и тяжелый титановый кейс санитар с перекошенным лицом отшвырнул сапогом в сторону:

— Назад, зараженная! Не подходи к дверям!

Я выпала из кабины прямо на ледяной, мокрый кафель пандуса. Мир уходил из-под меня. Легкие словно залили жидким свинцом: диафрагма застыла. Воздуха не было. Черный туннель перед глазами затягивался абсолютной тьмой. Но я знала: если кейс останется на асфальте, дядя Миша погибнет через двадцать минут.

Превозмогая ледяную тяжесть паралича, я выбросила сведенную руку вперед и мертвой хваткой вцепилась в подол синего хирургического халата высокого, широкоплечего мужчины, выскочившего из шлюза без защитного костюма. Другой рукой я подтянула кейс и толкнула его вперед, прямо к его ботинкам.

Врач не отстранился. Не сделал даже шага назад.

Он мгновенно опустился на одно колено прямо в грязную пенную жижу на полу. Его широкие, сухие и невероятно горячие ладони легли на мои ледяные запястья, пальцы четко зафиксировали пульс.

Сквозь пену на губах я вытолкнула наружу последние, хриплые обрывки слов:

— Сорб-Тета... мезопоры... пятнадцать нанометров... не оксимы... только не оксимы...

Его лицо было прямо передо мной: резкие черты, упрямый подбородок и темные, пронзительные глаза, в которых мгновенно отразился диагноз. Он увидел мои точечные зрачки-иглы, профузный холодный пот и пепельно-синий оттенок губ.

— Фосфорорганический олигомер, — его низкий голос прорезал шум сирены. — Тотальная блокада холинэстеразы. Я держу тебя. Слышишь? Я тебя держу!

Подхватив меня под лопатки, он легко поднял мое обмякшее тело на каталку, ногой подцепив ручку кейса:

— В шлюз дезактивации! Быстро! Статус ноль!

Глава 2

Белые лампы потолка понеслись перед глазами безумной чередой. Мы летели по коридору. Рядом бежал он, на ходу срывая зубами упаковку воздуховода.

— Сатурация шестьдесят два! — кричала фельдшер сбоку. — Платон Андреевич, дыхания нет, ларингоспазм!

Платон попытался ввести трубку мне в рот, но челюсти сковал железный тризм. Мешок Амбу в его руках сопротивлялся, словно накачанная шина: воздух не проходил сквозь спазмированную голосовую щель.

— Релаксанты короткого действия в вену! Лично проведу интубацию!

Каталку вкатили под форсунки дезактивационного душа. С потолка ударили тугие струи теплой воды с мылом. На мне срезали одежду, и в ту же секунду дежурный токсиколог Колычев схватил десятилитровый баллон:

— Лей спирт! Изопропил свяжет углеводородный радикал!

— Стой! — рявкнул Платон, перехватывая его руку так, что пластик затрещал. — Изопропил увеличит трансдермальное всасывание втрое! Сожжем кожу и добьем почки! Только двухпроцентный гидрокарбонат натрия!

Вода со щелочью коснулась моей шеи и плеч — и кожа мгновенно закипела густой белесой пеной с шипением, подтверждая распад фторэфирных связей. Платон сам направлял струю, смывая яд с моих волос и плеч, не обращая внимания на брызги, летевшие на его собственный халат.

Нас вкатили в зал токсикореанимации номер один. Меня перебросили на функциональную койку; на соседней уже хрипел дядя Миша. Вслед за нами санитары подкатили еще одного аппаратчика, привезенного скорой с комбината. Его уложили на третью койку. Кривая кардиомонитора дяди Миши падала: тридцать два... двадцать восемь ударов в минуту.

— Атропин не держит! — крикнула старшая медсестра Рита. — Холинорецепторы залиты ядом!

Платон схватил со столика ампулу дипироксима — стандартного антидота. Десятикубовый шприц наполнился прозрачным раствором.

Я лежала на простыне, но мой мозг биохимика работал с беспощадной ясностью. Внутри взметнулась волна ужаса: я знала молекулярную формулу «Фосфорокс-7»! Оксимы вступят с ним в реакцию, образовав фосфорилированный оксим — токсин в двадцать раз более ядовитый, чем исходный яд!

Превозмогая окоченение, я вскинула руку и впилась ногтями в голое предплечье Платона:

— Стой... Не дипироксим!.. Это олигомер с третичным углеродом... Оксимы разорвут альвеолы... Отек легких начнется через три минуты!..

Платон застыл. Игла шприца замерла в миллиметре от инфузионного порта.

В ту же секунду с соседней койки, где интерн успел ввести дяде Мише пробный миллилитр дипироксима, раздался клокочущий хрип. Из интубационной трубки бригадира фонтаном ударила розовая пена.

— Отек легких! — вскрикнула Рита.

Лицо Платона окаменело. Одним движением он швырнул шприц в лоток для отходов:

— Отставить оксимы! Лазикс сорок внутривенно дяде Мише, санация трахеи на максимальном вакууме! Она права... Господи, она права!

Он повернулся ко мне. В канюле моя кровь имела жуткий, черно-вишневый лаковый оттенок. Массивный гемолиз. Токсин разрушал мембраны эритроцитов, выбрасывая свободный гемоглобин в плазму.

— Свободный гемоглобин забьет почечные канальцы через сорок минут, — чеканил Платон. — Рита, четыре дозы отмытых эритроцитов четвертой отрицательной! Срочно со станции переливания!

— Станция ответила: четвертой отрицательной нет ни дозы, — голос Риты дрожал. — Доставка с окружного склада — не раньше чем через три часа!

— Кровь не поможет... — я попыталась покачать головой, закусывая губу до солоноватой крови. — Свободный белок и фосфонаты вычистит только сорбция. В кейсе... «Сорб-Тета». Мезопористый углерод... пятнадцать нанометров. Они заберут молекулу целиком... вместе с гемоглобином...

Платон посмотрел на титановый чемодан:

— Рита! Вскрывай кейс! Собираем экстракорпоральный контур на «Мультифильтрате»!

Старшая медсестра застыла, заслоняя консоль аппарата спиной:

— Платон Андреевич, побойтесь Бога! На колонках номера нацарапаны гравером! Нет сертификата Росздравнадзора, нет клинического допуска! Если пациентка погибнет на экспериментальном сорбенте — это статья двести тридцать восьмая, до десяти лет лагерей! Я не подключу магистрали под свою подпись!

— Я подключаю под свою, — отрезал Платон, шагнув к ней вплотную. — Жизненные показания. Оформляю протокол личной ответственности.

Я вытянула из бокового кармана кейса синюю папку с гербовой печатью:

— Здесь... доклинические испытания на приматах. Сорбционная емкость триста миллиграммов на грамм... Но буфер... буфер защелачивать гидрокарбонатом строго до pH семь и шесть! Иначе кислая среда склеит поры...

Платон выхватил протокол, прочитал мое имя на первой странице, мазнул взглядом по графикам и повернулся к медсестре:

— Рита, гидрокарбонат в контур, pH семь и шесть. Выполнять!

В эту секунду тяжелые двери шлюза с грохотом распахнулись. В зал влетел заместитель начальника горздрава Салтыков в расстегнутом халате поверх костюма:

— Северьянов! Ты что здесь устроил?! Мне звонила служба безопасности комбината! Никаких опытов! Запереть кейс, больных перевести на стандартный физраствор, я вызываю следственную группу!

Платон шагнул навстречу, оттесняя чиновника за порог бокса.

— На заводе рванул неучтенный фосфорорганический олигомер, — голос Платона вибрировал ледяной силой. — Без этого сорбента через час у нас будет два трупа. Здесь режимная зона химического заражения. Вы нарушаете регламент биологической безопасности.

Он вытолкнул чиновника за порог и повернул задвижку ригельного замка. Салтыков заколотил кулаками в бронированное стекло, но Платон даже не обернулся.

— Давление семьдесят на сорок! — крикнула Рита. — Периферические вены спались в жгут!

— Нужен центральный доступ. Двенадцать френчей во внутреннюю яремную, — Платон схватил датчик УЗИ и прижал его к моей шее.

Экран взорвался снежной рябью. Помехи от вентиляции дезактивационного бокса напрочь забили сигнал; сосудистый пучок расплывался серым пятном.

— Слепой экран, — пробормотал Платон, отбрасывая датчик.

— Нельзя вслепую! — ахнула Рита. — Сонную артерию прошьете, гематома шеи убьет ее за две минуты!

— У нее нет двух минут.

Его пальцы, пахнущие спиртом и йодопироном, легли на правую сторону моей шеи. Он нащупал край кивательной мышцы, осторожно отодвинул сонную артерию медиально, фиксируя ее пульсацию подушечками пальцев.

— Дина, не дыши. Секунду. Только не дергайся.

Игла 18G вошла в кожу под углом сорок пять градусов. Мягкое, плавное движение. Поршень шприца пошел на себя — и в прозрачный цилиндр густой струей хлынула темная, лаковая кровь.

— Есть вена, — выдохнул он.

Металлический проводник J-типа скользнул внутрь вены. Платон расширил канал дилататором, завел толстый двухпросветный катетер и зафиксировал его шелковыми швами к коже:

— Магистрали к катетеру! Пуск насоса!

Роликовый насос «Мультифильтрата» загудел. Бордовая кровь побежала по трубкам, заполняя цилиндр «Сорб-Тета», плотно набитый черными сверкающими микрогранулами.

— Скорость сто восемьдесят миллилитров в минуту.

Через тридцать секунд манометр артериальной магистрали взлетел вверх: стрелка скакнула до двухсот сорока миллиметров ртутного столба. Аппарат залился тревожным писком. Обломки эритроцитов забивали микросетку префильтра.

— Гепарин, пять тысяч единиц болюсом в артериальный порт! Промывка теплым физраствором! — Платон лично ввел раствор из шприца.

Давление плавно опустилось до ста сорока. Кровь ровной ламинарной волной пошла сквозь угольный слой. И на выходе из колонки, в венозной ловушке, произошло чудо: очищенная кровь возвращалась в мое тело прозрачной, алой, живой!

Но нанопоры связывали ядовитые молекулы с такой яростной силой, что поликарбонатный корпус картриджа начал стремительно разогреваться: на встроенном датчике загорелись цифры: 39... 41... 41,5 °C!

— Колонка греется! — крикнула Рита. — Экзотермический пик! Белки плазмы сейчас свернутся прямо в картридже!

Я приподняла отяжелевшую голову:

— Снижай скорость... до ста сорока... Обложите цилиндр льдом... Держите строго тридцать шесть и четыре!..

Платон и Рита сорвали из морозильника пакеты со льдом, обматывая горячий пластик стерильными салфетками с криогелем. Температура стабилизировалась. На мониторе спектрофотометра концентрация яда на выходе рухнула на семьдесят восемь процентов.

Мое дыхание выравнивалось. Воздух наконец-то проникал в альвеолы. Но на четырнадцатой минуте перфузии наступил кризис, которого я боялась больше всего на свете.

Вымывание токсина из мышечных депо вызвало катастрофический электролитный сдвиг. Калий в сыворотке обвалился.

Кардиомонитор надо мной взвыл пронзительным, смертным воем. Ровный синусовый ритм внезапно рассыпался на зубатые пики тахикардии с частотой двести сорок в минуту — и в следующую долю секунды перешел в мелкую, трепещущую зыбь фибрилляции желудочков.

Сердце перестало качать кровь. Свет в глазах погас, словно выключили рубильник. Наступила ледяная тишина клинической смерти.