Kitobni o'qish: «Тринадцатый сонет»

«Не изменяйся, будь самим собой.

Ты можешь быть собой, пока живешь.

Когда же смерть разрушит образ твой

Пусть будет кто- то на тебя похож.

О, пусть, когда наступит твой конец

Звучат слова: – Был у меня отец!»

Уильям Шекспир. Сонеты

Глава 1

«…НАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВРЕМЯ СТАЛО»

«Хоть ты меня ограбил, милый вор,

Но я делю твой грех и приговор».

«Сонеты», Шекспир.

Лифт за спиной профессора Нелинова шумно вздохнул, закрыл дверцы и, раздраженно дернувшись, сразу же поехал вниз. « Наездился за день», – неожиданно для себя сочувственно, как о живом существе, подумал о нем Алексей Иванович и тяжело вздохнул.

В прихожей все было так же, как девять дней назад. На вешалке рядом с беретом Вероники болталась Женькина красно- белая бейсболка со смайликом, неаккуратно нарисованным синим маркером. А внизу в ряд выстроились домашние туфли: изящные женские босоножки на пробковой платформе и три пары тапочек. Одна из них Нелинова, остальные Женькины: красные клетчатые с замятыми задниками и новые вельветовые, как у отца. У стены, напротив зеркала, сиротливо лежал грязноватый теннисный мячик, которым Жека обычно чеканил в коридоре. Нелинов, не раздеваясь, долго смотрел на него. Потом, коротко застонав, как от боли, он стянул с себя куртку, не глядя, набросил ее на крючок и, подхватив кейс, быстро пошел, почти побежал в кабинет.

Там и застала его Вероника, спустя полчаса. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Пиджак брошен на письменный стол, ворот рубахи расстегнут, галстук – на коленях. Вероника подошла, присела на поручень, провела рукой по его волосам. Алексей отозвался на ее движение легким поворотом головы.

– Леша…

Нелинов открыл глаза, улыбнулся печально.

– Вот…пришел пораньше…

Вынул себя из мягкого сиденья, подошел к окну. Руками оперся на подоконник. Посмотрел невидящими глазами через стекло куда- то вниз, где из белых снежных риз поднимались к небу черные руки деревьев.

– … пришел, и показалось, что чужую дверь по ошибке открыл, – продолжил Алексей Иванович, не оборачиваясь.

Вероника приблизилась к нему вплотную, положила руки на плечи, прижалась щекой к рубахе. Нелинов нащупал ее кисть, накрыл большой теплой ладонью. Потом повернулся, обнял Веронику, зарылся лицом в ее волосы. От одежды Нелинова остро пахло какими- то химикатами. Ника задержала дыхание, но не позволила себе отстраниться. А когда, наконец, сделала вдох, то не ощутила уже ничего, кроме той волны тепла и нежности, по которой с закрытыми глазами узнавала, что рядом Леша. Вероника никогда не признавалась Нелинову, что до сих пор в ночных кошмарах чудится ей, будто она, невидимая, стоит рядом с ним в густом тумане. Он мечется, зовет ее, а она не может ни крикнуть, ни пошевелиться. И Алексей уходит от нее все дальше и дальше, вытянув перед собой руки, как это делают слепые. И Веронику во сне охватывает леденящий сердце ужас одиночества. И такое счастье бывает вырваться, наконец, из этой оторопи, почувствовать Алешу рядом, прижаться к нему и сразу же оказаться в кольце его рук.

– Леша, – сказала Вероника, отстраняясь от Нелинова. Хотела продолжить и замолчала, потрясенная. В глазах Алексея стояли слезы.

– Лешка! – закричала она, наконец. – Не смей!

Он улыбнулся сухими, обметанными, как при болезни губами. Отошел от окна и погрузился в свое любимое кожаное кресло, какими в ретро фильмах обставляются казенные кабинеты советских начальников сороковых годов.

– Во второй раз… по ребенку, – сказал он с печальной иронией. – И я тот самый последний снайпер.

Сказал, наклонился и спрятал лицо в ладонях.

– Не смей! – опять крикнула Вероника, схватила его за плечи и попыталась встряхнуть. Но сил хватило только на то, чтобы слегка качнуть его податливое, но тяжелое тело. И тотчас ее спину молнией пронзила боль. Вероника застонала, и Нелинов едва успел подхватить ее, чтобы она не упала.

– Что?! Что?! – повторял он, как бы внезапно очнувшись ото сна. И повторял до тех пор, пока Вероника, заставив себя улыбнуться, и сказала:

– Все в порядке. Повернулась неловко. Дай я присяду.

Она побоялась сесть в мягкое кресло и осторожно устроилась на стуле.

– Леш, я передохну немного и приготовлю чай. А ты давай отправляйся в душ.

Когда заметно похудевший за последние дни Нелинов с мокрыми, но аккуратно причесанными на косой пробор волосами, и полотенцем через плечо появился в кухне, он напомнил Веронике себя самого в восьмом классе. В рубахе, ворот которой не сходился на шее, в брюках на ладонь короче, чем нужно, и какими- то прилизанными волосами Лешка был очень забавным. Представив это, Ника не выдержала и рассмеялась. Алексей недоуменно поднял брови.

– Лешка, прости, но это просто «дежа вю»! Я вспомнила, каким ты на математику явился. Ну, в восьмом… на экзамен.

– Каким?!

– Волосы чем- то напомажены, а на макушке хохолок.

– А- а! Это мамина работа. Укрощения вихров репейным маслом.

– Слушай, мы тут с Региной вспоминали школу и решили, что из всех наших ребят, пожалуй, ты один остался прежним.

– И как это понимать?! Доктор наук с трояком по черчению?!

– Да нет. Знаешь, некоторые говорят, что хотели бы опять детьми стать. А я нет. Особенно подростком. Мне кажется, что та Ника и я теперешняя – разные люди. Боже, сколько было надуманных обид и переживаний без причины. И несправедливая я была, особенно к папе. Может потому, именно я понимаю Женьку больше других. А тебе сразу же был дан характер «на вырост». Мы с Крюковой не припомнили ни одного случая, когда ты был бы, как другие мальчишки, «безбашенным».

– Ника, меня сейчас не волнует, что вспоминает обо мне фантазерка Крюкова. Что с Женькой творится, вот что я знать хочу. Он со мной говорить отказывается! Мы девять дней не виделись. Почти. Без двух часов. Мне кажется, как в твоих любимых стихах, «что время стало».

– Лешка, что ты, как «человек дождя», все молчишь и часы считаешь.

– А ты думаешь! Считаю! Дрянь эта… инспекторша… сказала: «В пубертатном периоде (выучила научное слово!) и родные дети удивляют, а у вас приемный ребенок». Вот спокойно так сказала: «при- ем- ный». И рога у нее не выросли, и хвост не появился, и в тартарары она не провалилась. А я как истукан стоял рядом с ней и ртом воздух хватал. Теперь вот часы считаю.

Вероника встала за его спиной, сняла с плеч Нелинова полотенце, стала вытирать им его мокрые волосы. Голова Алексея наклонялась то в одну, то в другую сторону, как у китайского болванчика – любимой игрушки маленького Жени.

– Представь, Ника, позвонил я сегодня Крюковой, – продолжил Алексей, принимая из рук Вероники полотенце. – Трубку подняли и молчат. Я говорю: «Жека, это ты?» Он подождал немного и «конец связи»! Тогда, накануне, я был ночью в детской, смотрел на него спящего и думал, что же там у него с этой девочкой произошло. И чего я ждал?! Надеялся, узнаю подробности, слова нужные найду. Лучше бы разбудил и выяснил все до «суда Линча». А утром он как всегда. То забыл, это… Ботинки ему маловаты. Он говорит, что нет, но я же вижу. Мне так захотелось задержать его, не выпускать из дому.

– Ох, Леша, мне кажется все еще сложнее, чем ты думаешь.

– Куда же сложнее, родная?! Знаешь, Ника, когда в больнице он меня за брюки ухватил и распорядился «Папа, на ючки!», я ничего такого не подумал. Просто поднял и стал разыскивать, кому бы его отдать. А тут меня к тебе в палату позвали. Помнишь, я так с ним к тебе и вошел. И он спал уже. Медсестра хотела его забрать, а я смотрю на тебя, его к себе прижимаю и вдруг чувствую, что- то нас связывает. Всех троих. Мы – одно. Вот прозрение какое- то меня посетило. «Божий промысел», как сказала бы тетя Глаша.

Нелинов печально улыбнулся.

– А потом так долго ничего у нас не склеивалось. Сто раз можно было руки опустить. Но я уже испытал это чувство и потому шел к нему сознательно. Я даже когда твой чемодан у дверей увидел и понял, что ты уезжать от нас собралась, ни в чем не разуверился. Я знал, что мы будем вместе. Это Судьба. А вот сейчас я будто в каком- то космосе. Одной рукой за тебя держусь, а другая в пустоте повисла. И я сознаю, что сам пальцы разжал. Только, как это случилось не пойму!

– За меня держишься? Тогда заканчивай молчать и заниматься самоедством! Поговори со мной!

Нелинов не ответил. Откинулся на спинку стула, голову опустил, уперся ладонями в край стола. Вероника придвинулась к столешнице, протянула

руки, сплела нежные свои пальцы с его крепкими и шершавыми, не раз обожженными кислотой.

– Знаешь, что мне Римма Николаевна сказала, когда позвонила? – начала Ника, пытаясь встретиться с Алексеем глазами. – «Немедленно приходите. Ваш сын сегодня совершенно невменяемый. Набросился на одноклассника прямо во время урока. Пришлось вызывать охранника. Представьте, молодой парень – бывший десантник – разнял ребят с большим трудом. Сейчас Женя у директора. А мальчик, с которым он дрался, у врача».

Твой телефон не отвечал, и я помчалась в школу сама не своя. Ворвалась в кабинет и вижу: директор утесом над своим столом нависает, рядом инспекторша. Перед ними ты стоишь и рядом мрачный господин в черной тройке. Оказалось, что это отец обиженной девочки. Женька, взъерошенный у стены и с ним классная дама вся в красных пятнах. И слышу от инспекторши: «Избил одноклассника… Фотографии девочки в Интернете… Подписи оскорбительные…».

Ты видел, как Женя выбежал из кабинета?

– Нет. Я увидел его только мельком, когда зашел к директору, – ответил Нелинов после продолжительной паузы. – Инспекторша не дала мне даже словом с ним перемолвиться. С места в карьер сообщила, что разбирается вопрос о том, чтобы поставить его на учет в детской комнате милиции.

Больше я не оглядывался. Мне одного хотелось: поскорей заткнуть рот этой даме.

– Да! Ты смотрел на нее, как бык на матадора. А я не спускала глаз с Жеки. Я чувствовала, какой ад у него в душе. Так вот, по- моему, ты проглядел главное. Когда его обвинили в драке и в том, что он «ославил девочку на весь свет», он просто дымился от злости. А вот когда до Женьки дошло, что мы, именно мы, пусть и с оговорками, но готовы предположить, что он действительно это сделал, тогда он и сорвался! Вылетел так, что едва дверь не вынес! То, что он приемный ребенок, Женька услышал на пороге. Но в тот момент он уже не помнил себя от обиды. Нет! От оскорбления.

– Зачем ты говоришь «мы»?! Это я «признавал»! Тебе же классная дама только о драке сообщила. О фотографиях в Интернете этой девочки, Лины Маневич, знали только классная дама, директор и мы с ее отцом. И мы договорились, что постараемся разобраться во всем спокойно.

Но вот хотелось этой стерве инспекторше проучить Женю. И добилась своего! Помнишь, на каникулах шофер депутатский безобразно приставал к Маше, а наши мальчишки поставили его на место и попали в милицию? Я тебе не говорил, но Женя тогда объявил этой инспекторше, что она нарушает закон, допрашивает несовершеннолетних без родных. Мне не понравилось, как она на него смотрела. Ну, когда я туда примчался. Правда, я не знал в то время, что депутат, который заступался за своего шофера и требовал ребят наказать «за хулиганство» – это отец Виктора Тужилина. И что с инспекторшей они… на короткой ноге или как там.

– Леша- Леша! Ну, почему в тот вечер ты обо всем мне не рассказал?! Я, когда фотографии увидела, сразу догадалась, где они были сделаны. И объяснила бы тебе, какое у Женьки было при этом настроение.

– И что бы это изменило?!

– Тогда бы ты произнес единственно возможную и нужную фразу: «Этот подлый поступок мой сын не совершал»!

– Но факты, Ника, факты! Я уже знал, что девочка видела его на концерте с мобильником в руке. И Женька признался директору, что фотографии действительно сделаны им, и он их никому не показывал. Пойми, я много лет учился относиться к фактам корректно! И потому единственным, что мне казалось правильным – это разделить со своим мальчиком ответственность за все, что произошло. Пойми, родная, я… он для меня…. мне кажется, нет ничего такого, что бы я ему не простил! И другого ответа я тебе дать не могу.

Ника отняла руки, положила их перед собой, замерла.

– Знаешь, – произнес Алексей сдавленным голосом, – на том сайте я прочитал что- то вроде манифеста современных подростков. «Мы подростки двадцать первого века. Мы боль, хрупкость и лживая уверенность. В душе слабые, нуждающиеся в ком- то». И цитируют Башлачева: «…и мне надоело протягивать вам свою открытую руку, чтоб снова пожать кулак». Я это дословно запомнил.

– И ты что, считаешь, что это относится к тебе и Женьке?! – вскинулась Вероника.

– Да нет, я думаю многое из этого набора – «хрупкости, лживой уверенности» и прочего – всегда было и будет в подростках. Не только в двадцать первом веке. И они всегда будут в ком- то нуждаться. Многое из этого было и во мне. Я ведь рос без отца. Я это помнил. Всегда. Мне не хотелось, чтобы в таком возрасте Женька от меня отдалился. И все- таки я пропустил тот момент, когда началось его настоящее отрочество. Как- то у него все не в том порядке как у меня происходит. Я в его возрасте на почте подрабатывал не для того, чтобы мороженое покупать. Мама все болела, и мы за квартиру задолжали. Но в остальном я был очень наивным пацаном. Кино и книжки любил только про войну и приключения. Про «любовь земную» и все такое – это после пятнадцати. А он летом в петанку играл, с водным пистолетом дурачился, как дошкольник, а потом эссе написал, которое ты мне осенью показала: « Как я открыл Небо».

И вот девочка эта красивая. Чтобы тайно фотографировать девочку?! В его возрасте я бы сгорел от стыда от одной мысли об этом. Впрочем, какие там фотографии. У меня зеркалка – «Старт»– только в Москве появилась, досталась по наследству от дяди. И смотри ты, об этой Лине он мне ни словом не проговорился. Это наш- то «господин Сердечкин»!

– Я о ней тоже не слышала, но о том, что он кем- то увлечен, догадывалась. Впрочем, ничего драматического в его поведении не замечала. Витал в облаках, женские портреты в «Истории искусств» рассматривал, сам кого- то пытался рисовать, весь альбом для черчения извел. Но ведь ему уже тринадцать. Возраст романтической влюбленности. И фотографии именно «из этой оперы».

– «Из этой», если только для себя. Но, чтобы на всеобщее обозрение?! Когда я просматривал форум на том сайте, мне с такими, ну, очень личными проблемами пришлось познакомиться, что в каких- то случаях я чувствовал, что краснею. Особенно, когда девочки откровенничают о своей физиологии. И я подумал, что я знаю нашего мальчика дома, в школе, в реальной то есть жизни. Но не в виртуальной. С кем, кроме школьных приятелей, он в Интернете общается, и общается ли, я не знаю. Он не говорил, а я никогда не интересовался, потому что сам в эти ЖЖ не ходок. Хотя почтовый ящик я Женьке еще в первом классе открыл. Он новости от прежних гимназических приятелей узнавал, школьные задания, когда болел.

То, что Ежик на что- то порочное способен, я не подумал. Но мне, грешным делом, пришло в голову, что может у них всех, и у Жеки в том числе, другое отношение к этой Паутине. Вот просто принято у них говорить о любой проблеме «всему свету по секрету». Мы же в этом возрасте зажаты были ужасно. Откровенничали только в очень узком кругу. Да и то, редко кто из пацанов говорил о чем- то личном, если не был уверен, что это придаст ему веса в глазах мужской компании. Но в поездах, заметь, сейчас только старшее поколение любит делиться подробностями личной жизни с незнакомыми людьми. Молодежь ненужным общением в реальной жизни себя не «грузит». Так, кажется, они говорят.

А о драке мне уже в школе сообщили. Вот я и сказал, что сказал, когда инспекторша стала грозить Жеке этим учетом дурацким…

– А сейчас… сейчас, что бы ты сказал? – осторожно спросила Ника.

– Ничего. Сейчас я своего Ежика обнять хочу, – ответил Алексей, печально улыбаясь.

Вероника промолчала. Нелинов отвернулся и стал смотреть в окно.

А в это время в квартире соседнего подъезда держали совет трое Женькиных одноклассников: Костя – «Коська», Боб – «Настоящий полковник» и Маша Розанова, в кругу друзей – «Мака».

– Ну, может, Женька все- таки показывал кому- нибудь фотки Маневич? – предположил Борька, пожимая плечами.

– Не гони туфту, Боб, – сердито оборвала его Мака. – Кому?!

– Ну, че ты заводишься?! К нему парень из его прежней школы приходил. Может ему. Имя у него еще чудное. Ермолай, что ли.

– Пафнутий!

– Да нет, правда! Я Жеке позвонил, а он говорит «ко мне…» Ну как там слугу у Пушкина звали?

– Может няню? – ехидно переспросил Костя.

– «Ручку поцелуй злодею», кто говорил?

– Савельич?

– Вот- вот. Савелий, говорит, ко мне пришел.

– А- а, знаю, – раздосадовано протянула Машка. – Это Савва. Толстый такой, прикольный. В гости к Женьке приходит один раз в четверть. В пиджаке с их гимназической эмблемой и при галстуке. Женька говорит, для него эта школьная форма, как раковина для краба- отшельника. Меньше в глаза бросается, что он чудик. Солдаты же все на одно лицо. Только он и в форме ни на кого не похож. Нет, Савва тут ни при чем. Он Жеке подлости не сделает.

– А кто, по- твоему, при чем?

– Не сечешь?

Борька пожал плечами:

– Думаешь Тужилин?

– Уверена. С чего это он всю первую четверть к Маневич приставал, прохода ей не давал, а потом вдруг сдулся. Стал гадости всякие о Линке говорить и Женьку ни с того, ни с чего задирать. Что- то там между ним и Маневич произошло. Вот он и отомстил. И ей, и заодно Жеке. Вот только понять бы, как Витька это сделал.

– В седьмом «А» совершено «Идеальное преступление»! Тужилин – гений преступного мира!

– Заткнись. Если Витька действительно это сделал, не может быть, чтобы он где- нибудь не прокололся.

– Но Тужилин к Жеке никогда не приходил и мобильником его не пользовался, – прокомментировал Борис. – У них с Женькой только и было общего, что оба запали на Маневич. Ты, Машка, просто зависла.

– Не скажи! Даром что ли Женька свою трубу разбил и прессовал Витьку?! – возразил Костя. – Он ведь сразу ему сказал: «Это твоих подлых рук дело, и ты за это ответишь». И подпись под фотками как раз в стиле Витьки: «Лолита Маневич ищет «папика». Без нецензурной лексики. Дерьмо, но на тарелочке. А плечо свое Витька на тренировке повредил. Женька только что вцепился в него и тряс, как грушу. Ну, по фэйсу дал раза.

– Я тоже считаю, что это Витька фотки с Женькиной трубы как- то скачал, – убежденно сказала Мака. – Только когда? Жека никому мобильник не давал. Один только раз его телефон к Вере Павловне попал.

– И русичка срочно окончила интернет- курсы для чайников и слила фотки Маневич на сайт «Без родителей». Страшная месть Женьке за орфографические ошибки в изложении, – засмеялся «Настоящий полковник».

– Борька, если тебе лениво слушать, можешь убираться. Без тебя обойдемся.

– Машка, ты прямо как следачка. «Тайны следствия – седьмой «А»!

– Нужны мне твои «Тайны»! Я «Морскую полицию» смотрю. И Женька тоже.

– Это, где криминалистка в ошейнике с шипами и на роликах?

– Да. Там вся команда классная.

– Ну, так что ты там говорила о русичке? – напомнил Костя. – Как у нее Женькин телефон оказался?

– Жека эсэмэску читал, а она решила, что он говорить с кем- то собрался и пошла отбирать у него телефон. Женька сразу же мне его сунул, а я – Борьке.

– Нашли крайнего! Я после урока сразу мобильник Женьке на стол положил. Только он его, наверное, не заметил. Он после урока выскочил из класса, как угорелый. Ну, и мы за ним. Наверное, русичка тогда трубу и забрала, – продолжил Борис.

– А кто в классе тогда задержался?

– Ну, ты даешь! – фыркнул Борис. – Это только в кино все помнят, что было в пятницу месяц назад в два часа сорок минут. Лично у меня в голове все дни за это время перепутались.

Коська молча пожал плечами.

– Ладно, – сказала Мака, – но, может, все- таки кто- то Витьку застукал. Я ребят расспрошу, а потом будем решать, что дальше делать.

– Да брось ты ерундой заниматься, Розанова! Эта Маневич уже давно никого не интересует. Скинуть ее фотки себе на трубу, а потом в Интернет мог не только Витька. Многие девицы из нашего вагона. Они же ее на дух не переносят, – раздраженно прокомментировал Борька. – Факт, Жека не из- за этого сорвался.

– Ну, из- за чего же, по- твоему?

– А то ты не догадываешься!

Машка вздернула голову, отвела глаза, промолчала.

– Что он приемный? – спросила она после паузы.

Боб не ответил.

– Мне бы такого «фазэра», – резко сказала Машка. – Чихать бы я тогда хотела, кто и что обо мне подумает. Только Женька – не я. Он конкретно хочет доказать всем, что его подставили. А дяде Алексею и себе, уроду, неприятностей на голову найти!

Регина выключила газ под сковородкой, вышла в двухметровую прихожую и приоткрыла дверь в комнату. Женя, поджав ноги, спал на маленьком «икеевском» диванчике в той части однокомнатной квартиры, которая условно называлась «гостиной». Ниша, куда помещалась кровать Рины, была отгорожена ширмой и называлась «спальней». « Мальчишку нужно будить, а то ночью не заснет», – подумала она. Но в комнату не вошла, а направилась в совмещенный санузел, поставила в ванну железный тазик с половой тряпкой и открыла кран. Вода водопадом обрушилась вниз, тазик зашатался и, пытаясь сохранить равновесие, стал сердито толкаться о чугунные стенки, покрытые пожелтелой эмалью. Регина облокотилась на раковину и стала разглядывать себя в зеркало, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. На нее устало смотрела серыми деликатно подкрашенными глазами пепельная блондинка, блестящие волосы которой в тщательно продуманном беспорядке спускались до плеч. «Двадцать лет уже не дашь, но и больше тридцать пяти не получишь!» – с удовлетворением подумала она и тут же увидела рядом со своим лицом отражение заспанной Женькиной физиономии.

– Изволили проснуться, Жоржик. Ужинать пошли, – иронично сказала она, глядя в зеркало. – Я сочинила фантастический омлет. Если «стрямкаем» и не «подудонимся», возьмем рецепт на вооружение.

Женька рассмеялся.

– Пьеро, – игриво проговорила Регина, оборачиваясь к нему и плотнее запахивая полы длинного махрового халата цвета морской волны, – а Вы становитесь похожим на человека.

– Да?!! – удивился Жека. – А кого же я напоминал тебе до этого?

– Тряпичную куклу для битья из театра Карабаса Барабаса!

Женька не обиделся, только головой покачал. Рядом с Региной он никогда не чувствовал себя ребенком, и всегда относился к ее шуткам и капризам со снисходительностью взрослого хорошо воспитанного мужчины. Он даже позволял ей называть себя дурацким именем «Жоржик». Впрочем, нечасто.

– Я согласна с этим, как его – Рассмусеном, Амундсеном… Кто там еще? – сказала Регина, усаживаясь в кресло перед телевизором.

– Нансеном? – поднял брови Жека. – Ты путешественников имеешь в виду?

– «В виду» я имею наше РЭУ! А со всеми этими «– сенами» я согласна в том, что привыкнуть к холоду нельзя. К жаре можно, а к холоду нет. Вероника тебе завтра свитер привезет.

– Зачем! Будет в часы пик добираться сюда с тремя пересадками! Я и в джемпере не мерзну.

– Пожалел маму, добрый мальчик! Так съездил бы домой сам.

Женька резко повернулся и вышел. Через несколько минуту он вернулся.

– Рина, – сказал он очень спокойно и серьезно. – Я очень тебе мешаю?

Регина не ответила.

Помолчали.

– Что, и во мне хочешь разочароваться? – спросила Регина иронично и в то же время сочувственно. – Не выйдет. Я тетка стервозная и, в отличие от деликатного твоего отца, попрошу тебя объясниться. С чего это ты Чайльд Гарольдом на пустом месте заделался?

Женька набычился и покраснел.

– Какая- то мерзавка захотела потешить себя сериальными страстями, и ты ей подыгрываешь?

– Рина!!!

– Ну, узнал, что у тебя приемные родители. И что изменилось? Лешка превратился в злобного отчима, а Ника в коварную мачеху? К Веронике ты еще как- то по- человечески отнесся, но Алексей- то из- за чего страдает?! Мало он твоих соплей и прочего утер?!!

– Замолчи! Ты ничего не понимаешь! – закричал Женька, играя желваками.

Регина немного повременила, потом вышла в переднюю и очень осторожно сняла с гвоздя и положила в карман халата две пары ключей. Когда она возвратилась, Женька лежал, уткнувшись лицом в спинку дивана. Услышав, что в комнате появилась Регина, он повернулся и сел, ухватившись руками край сиденья.

– А ты можешь мне объяснить, почему… – почти закричал он, – почему о том, что меня усыновили, я узнал позже этой инспекторши? Отец так разоткровенничался перед ней, чтобы легче было объяснить общественности, отчего ни с того, ни с чего я совершил подлый поступок? Гены, наследственность и все такое? Он же биологический профессор!

– Избаловали вы с отцом друг друга, вот что я тебе скажу!

– ???!

– Ну, как же! Алексей еще совсем недавно все твои синяки и царапины «в лицо знал», и обиды твои переживал, как свои личные! Удивляюсь, когда он только наукой успевал заниматься! А теперь ты, как я понимаю, далеко не все ему рассказываешь, но почему- то уверен, что отец по какому- то наитию должен все знать и на все смотреть твоими глазами.

Женька озадаченно взглянул на Регину.

– А я его? Чем я его избаловал?!

– Да тем же самым! Отец был уверен, что у тебя от него секретов нет. А тут вдруг открылось! В декорациях седьмого класса средней школы двадцать первого века ожил средневековый рыцарский роман с поединком на рюкзаках. И ты – главный герой.

– Рина! Это запрещенный прием!

– Запрещенный прием – за глаза обвинять отца в откровенности с инспекторшей! Ты- то сам, кому первому рассказал о фотографиях своей девочки? Маме и папе? Или директору?!

– Но меня резко спросили! Я не мог не ответить!

– А его «резко» обвинили в том, что его сын ославил хорошую девочку на весь это ваш Интернет… или, как ее… Сеть!

– И потому отец сразу согласился с тем, что я способен на такую подлую подставу?!

– Да не согласился он! Он тебе, дураку, давал понять, не бойся, дескать, что бы ты ни сделал, я от тебя никогда не отступлюсь! Ну, почему ты не хочешь поговорить с отцом?! Я, например, уверена, что инспекторша узнала обо всем от кого- то другого.

– Тебе отец об этом сказал?

– Он ни с кем, кроме тебя, говорить не хочет. Но я же знаю Алексея со школы. Между прочим, в твоем возрасте, я была в него влюблена. Целых две четверти. У него прическа была, как у Битлов и рост… Но главное, Лешка был, как тебе сказать, надежный.

– Вот! – сказал Жека злорадно. – Ты веришь своему школьному товарищу безо всяких объяснений! А он сразу же допустил, что я могу быть подонком, хотя тоже знает меня с первого класса. Это настоящая подстава. Потому что я ему никогда не врал. Ну, если только по мелочи. Сосиски в карман маминой шубы прятал, а говорил, что съел. И еще что- то вроде этого. Так может он так плотно меня опекал просто из страха, что в моей ДЭ- ЭН- КА сидит какой- нибудь не такой ген? Ну, чтобы пресечь это на корню. И, как видишь, не напрасно: инспекторша обнаружила во мне ген подлости!

Регина слушала с Женьку с каменным лицом и твердила про себя: «Это только ребенок! Это просто обиженный мальчишка! Надо молчать! Нет, не могу больше слушать! Так и треснула бы его, чтобы пришел в себя! Но что- то же надо сказать! Господи, как отец Михаил учил: «…просто, правильно, разумно… чтобы никого не осудить и всем принести пользу…» Нет! «Содействовать ко благу…». Не память, а дырка от бублика! Вот возьму и заору не по христиански: «Щас как дам больно!».

Но, когда Женька, наконец, замолчал, произнесла вовсе не это:

– Жека, – сказала она томно, – ты же знаешь, что я натуральная блондинка. Эти твои гены и то, что ты на три буквы называл вроде «Кода Да Винчи», – до моего сознания все равно не доходит. И, вообще, мне пора маску питательную делать и спать укладываться. Тут еще прыщ какой- то под глазом наметился. Такой неухоженной мордой я завтра всех клиенток распугаю. А между прочим, на моей репутации весь наш салон держится. Выпусти пар и идем ужинать.

Женька, распаленный своими откровениями, от неожиданности широко раскрыл глаза, потом хмыкнул и покачал головой. Точь- в- точь, как это обычно делал Нелинов, если Регина в середине разговора неожиданной репликой обнаруживала, что мысли ее уже далеки от предмета обсуждения. Рина отметила это сходство и похвалила себя за находчивость.

Спать оба легли в одно время, но долго не засыпали. Регина спокойно лежала, стараясь не поворачивать голову на небольшой ортопедической подушке. Женька весь извертелся на коротком диванчике, не столько от неудобной позы, сколько от неприятных мыслей. И Крюкова пожалела, что не нашла способа впихнуть в него какое- нибудь успокоительное. Сама она вытрясла в фужер для шампанского пол флакона валокордина, но это не помогало. И она начинала думать, что первая фаза сна застанет ее на рабочем месте. Но, когда старинные настенные часы пробили два раза, оба уже спали.

Регина лежала на спине, как жертвенные японки, не позволяющие исказить свои черты ни улыбкой, ни гримасой горя даже под покровом ночи. И лицо ее, днем такое подвижное и полное очаровательного лукавства, вдруг стало маской печали и усталости, которая накапливается в одиноких женщинах, когда им уже за сорок.

Женька даже во сне ворочался, что- то бессвязно бормотал, размахивал руками и задел книгу с экзотичным названием «Алхимик», забытую Региной на стуле рядом с диваном. Книга упала на пол, ворчливо шелестя листами. Зябкий свет неонового фонаря, дотянувшийся до второго этажа безликой блочной коробки спального района, отразился от латунного маятника старинных настенных часов и осветил на книжной странице несколько строк:

«В конце всё обязательно должно быть хорошо. Если что– то плохо – значит это ещё не конец».

В этот же час на другом конце Большого Города задремал, наконец, и Нелинов, уткнувшись лицом в подушку. И Вероника, по- детски подложив под щеку ладошки, несколько раз коротко вздохнула в тревожном забытьи.

И хотя сны у всех были разные, и Женька, и Алексей Иванович, и Вероника устремлялись в них по звездовороту времени назад, к тем дням, когда чувство, которое «долго терпит, не ищет своего, все переносит и всего надеется», прочно скрепляло нити их судеб. И не было у них причин для тревог за общее будущее.

Глава 2

« Назад ПО РЕКЕ ВРЕМЕНИ…»

« …Не веря переменчивой судьбе,

А только часу, что еще не прожит,

Я говорил: «Любовь моя к тебе

Так велика, что больше быть не может!»

Сонеты. Уильям Шекспир.

Вероника услышала, как недовольно проскрипела свое приветствие хозяину дома новая железная дверь и обрадовано распахнулась старая – с полуслепым глазком и истертой мягкой обивкой. Услышала, но не сдвинулась с места, только рука с томиком стихов безвольно опустилась на диван.

Алексей Иванович Нелинов поставил кейс на крышку шкафчика для обуви, аккуратно повесил на плечики замшевую куртку, снял недавно приобретенные в Праге добротные полуботинки, вынул из внутреннего кармана расческу и стал приводить в порядок намокшие под дождем и потому потемневшие густые русые волосы.

Большое зеркало, разделяющее старинную вешалку из темного дерева на два крыла, было мутным с радужными разводами и сколами по краям, напоминающим створки раскрытых мидий. Но Вероника просила не заменять его новым. Зеркало нравилось ей именно таким, безразличным к настоящему, но хранящим в своей многослойной глубине отражение безымянного прошлого, следы чьих- то улыбок, слез и раздумий. В серебряных отражениях больших новых зеркал она боялась не узнать себя прежнюю. Вероника всегда храбро сражалась с физической болью, но с той, от которой страдала ее душа, справлялась с трудом. И все- таки она отважно стремилась к выздоровлению. Нелинов понимал это и ждал. Он был счастлив, когда видел в глазах Вероники любое желание, устремленное в будущее. Потому что многие ее желания десять лет назад улетели в теплые края прошлого стаей перелетных птиц, а возвращались медленно, поодиночке.

Алексей Иванович вздохнул, нагнулся за тапочками, еще раз взглянул на себя в зеркало и, не опуская головы, а сверяясь с отражением, взялся за ручку кейса. По дороге в кабинет заглянул в детскую. Жека сидел за компьютером. На экране монитора лучники в средневековых доспехах дружно осыпали стрелами со стен замка каких- то монстров. Нелинов поднял руку, чтобы коснуться его плеча, но мальчик оглянулся сам.

– Папа!

Вскочил с кресла, уткнулся лицом в безрукавку отца. Алексей Иванович руку с кейсом приподнял, а другой прижал голову сына к груди и прижался губами к спутанным прядям давно не стриженных темных волос. Полы распахнутого пиджака крыльями охватили хрупкую мальчишескую фигуру.

«Уже не посылает эсэмэски « Па ты где», «Па ты скоро». Не сторожит в коридоре», – подумал Нелинов с легкой печалью. Но увидел на лице сына привычную радостную улыбку, и ему стало неловко.

– Отнеси в кабинет, – протянул кейс сыну и направился в спальню переодеться.

– Добрый вечер, детка, – сказал он, склоняясь над Вероникой для того, чтобы поцеловать ее в подставленную щеку. – Ужинали?

– Ужинали, – ответила она после недолгого молчания, не меняя позы.

– Опять спина?

Вероника не ответила, только прикрыла на секунду свои фиалковые глаза.

– Сейчас приведу себя в порядок и займусь тобой.

– Нет! Потом, перед сном. Иди, поешь. Я только- только удобно пристроилась. Передохну.

Нелинов быстро переоделся и в серых домашних брюках и голубой рубахе навыпуск с широкими редкими полосками в тон брюк вышел из комнаты. Вероника еще немного помедлила и опять принялась за чтение. Иногда она отрывалась от страницы и прислушивалась к голосам, доносившимся из кухни. Жека, разумеется, не упускал возможности лишний раз поужинать. Его аппетит в последнее время не давал о себе знать весь день, но зато разыгрывался вечером.

«Ты с ногами сидишь на тахте,

Под себя их поджав по- турецки.

Все равно, на свету, в темноте,

Ты всегда рассуждаешь по- детски»…

Из кухни перезвоном бубенчиков донесся детский смех. https://selfpub.ru/books/763218/ Вероника оторвалась от страницы. Улыбнулась. У Жеки был особый талант: если он смеялся – у всех расплывался рот до ушей, а кто- нибудь обязательно начинал фыркать или хохотать, безо всякой казалось бы причины.

Вероника перевернула страницу.

«…слишком грустен твой вид, чересчур

Разговор твой прямой безыскусен.

Пошло слово «любовь», ты права.

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую…»

Последнюю строфу она читать не стала. Перевернула несколько страниц:

«Дождь дороги заболотил.

Ветер режет их стекло.

Он платок срывает с ветел

И стрижет их наголо…»

Вероника посмотрела на окно, которое умывалось холодными слезами темных туч. Она любила позднюю осень. Короткие серые дни, похожие на сумерки, печальный вид темных от дождя деревьев, которые еще помнили свои яркие одежды, помогали ей прятать собственную грусть, которую могла излечить разве что утрата памяти прошлого.

После ужина, осторожно укрыв растертую лечебной мазью и освобожденную от приступа боли Веронику, Нелинов отправился в детскую. На темном экране монитора крутились цифры 22:15:15. Женька лежал животом на полу и целился из детского пневматического пистолетика в погнутую жестяную мишень с тигриной пастью.

– Ба- бах! – воскликнул он, нажимая на курок, и стрела с присоской сбила с полки пластмассовую подделку под нэцке.

– Спать, Жека! – сказал Алексей Иванович. – Не добудишься тебя завтра! Тоже мне, впал в детство! Давай поднимайся и убирай учебники в рюкзак. Устроил на столе бардак! Ты что, всеми предметами занимаешься одновременно?! И, кстати, дневник покажи.

Женька нехотя поднялся с джутового покрытия, которое сеточкой отпечаталось на его левом локте.

– Представляешь, па, – сказал он, небрежно бросая пистолетик на кровать, – мы с Коськой в прошлом году всю комнату обшарили, искали стрелы, а они преспокойно лежали на полке за Киплингом.

– Ну, и зачем же они вам понадобилась?

– Мы хотели на физре в девчонок пострелять. Знаешь, как они визжат?! Пару раз стрельнешь, и урока, как не бывало.

Нелинов тотчас же наклонился за пистолетом и сунул его в карман.

Женька только плечами пожал.

– Так это же в прошлом году было. Они сейчас такие дылды здоровые, с ними связываться себе дороже.

– Занимайся рюкзаком! И про дневник не забудь.

Жека пристроил свой видавший виды «бэг» на стуле (от нового он в этом году категорически отказался) и стал швырять в него все, что лежало на столе. Алексей Иванович стоял рядом, ждал, когда дело дойдет до дневника, но он так и не появился.

– Ну! – требовательно сказал Нелинов. – В чем дело?

– Не знаю я, куда он делся! Кажется, Римма …Николаевна их собирала. И ничего интересного там нет. Ты же знаешь нашу классную. Если что, она телефон оборвет. Нормально все!

– Этого еще не хватало! Дожидаться, пока позвонит классный руководитель.

Завтра же, чтобы был дневник!

– Па, а как ты узнаешь, что твои научные сотрудники в институте хорошо работают?

Брови Нелинова взлетели вверх.

– Зачем это тебе?

– Ну, у них же дневников нет.

– Есть письменные годовые отчеты, конференции.

– Они тебе отчитываются, да?

– Они отчитываются перед Ученым советом, в состав которого входит директор и я, как его заместитель.

– А тебя директор обсуждает, да? А директора кто?

– Директор докладывает о работе института в Президиуме Академии Наук…

– А Президиум…

– Общему собранию действительных членов академии. Академикам и членам корреспондентам.

– А общее собрание?

– Президенту Академии Наук! Все! Не заговаривай мне зубы, Ежик. Ты лично завтра будешь отчитываться передо мной и мамой отметками в дневнике.

Женька тяжело вздохнул.

Нелинов улыбнулся:

– Что так печально?

– Ну, как же, па. У тебя столько сотрудников, отделов всяких, и еще мои отметки. Давай в этом году дневник мама будет подписывать.

– В душ, братец Лис, и спать.

– А ты посидишь немного со мной?

– Посижу, посижу.

Женька помчался в ванную, на ходу стаскивая с себя футболку.

Алексей Иванович снял с кровати плед, заменяющий покрывало, достал из- под подушки скомканную Женькину пижаму, аккуратно расправил ее и понес в ванную. По дороге заглянул в спальню. Вероника лежала, закрыв глаза: не то отдыхала от боли, не то уже спала. Нелинов прикрыл дверь и, стараясь ступать как можно тише, направился к Жеке.

– Держи, торопыга.

Сколько помнил себя Женька, если отец не возвращался с работы за полночь, то всегда приходил к нему в комнату, когда наступало нелюбимое время укладываться спать. Даже, когда мама хорошо себя чувствовала и еще жива была тетя «Гаша». Что бы ни было днем, как бы Жека ни проказничал и сердил взрослых, и как бы сам ни злился на них за какое- нибудь наказание – он никогда не ложился спать обиженным. Отец умел сделать так, чтобы «примирение сторон» всегда происходило до того, как буйная Женькина голова касалась подушки.

Сейчас, когда ему было тринадцать, он далеко не всем мог поделиться с родителями. Но все равно ничто не могло заменить Жеке те минуты, когда папа укрывал его одеялом и присаживался на край кровати.

Выйдя из детской, Нелинов отправился в кухню, заварил себе крепкого чая и с чашкой в руке отправился работать с документами. В последнее время он оставлял для сна не более четырех- пяти часов. Время годовых отчетов совпало с «перестройкой» в системе Академии. Государство решило «отделить научную деятельность от хозяйственной». «Кит», как называли за глаза директора института Никиту Гордеевича Богуславского, реформаторов не поддерживал, демонстративно устранился от участия в выполнении принятых ими решений, а аббревиатуру федерального агенства научных организаций – «ФАНО» – приравнивал к нецензурной брани. Еще год назад он собирался отойти от всяких дел, но его уговорили остаться «на время перемен», чтобы институт – один из флагманов науки – не потерял остойчивости или не превратился в паром для перевозки бесконечных отчетов и планов на месяц, квартал, год или пять лет от каждого сотрудника, лабораторий, отделов и всех вместе. И вот теперь Нелинов и заведующие отделами пытались без него справиться с головоломкой, похожей на Женькину задачку для начальной школы о перевозчике: как и кого оставить в лодке, чтобы и волкам угодить, и козлят не обидеть. Но на «Кита» никто не обижался. Его любили. Он был умница и в восемьдесят с гаком генерировал идеи, как атомный котел. Если бы не два инфаркта… То, что он согласился возглавлять институт в этом году, было с его стороны подвигом. Приди на его место Николай Тужилин, тот бы не задавал им задачки на дом. Сам бы все решил, особенно проблему с увольнениями.

Вероника на следующий день осталась дома. Нелинов поднял себя за два часа до рассвета, принял ледяной душ и до ухода на работу успел приготовить всем завтрак и вовремя отправить Жеку в школу. Возвратился он сравнительно рано и застал своих домочадцев у телевизора. Смотрели…вернее слушали в «Ночном полете» «две головы». Вероника полулежала на диване, Женька по самурайски сидел на полу. О дневнике, к великому сожалению Жеки, Алексей Иванович не забыл.

Получив в руки красочное, но весьма потрепанное издание «Дневника московского школьника», Нелинов просмотрел его и, глубоко вздохнув, аккуратно положил на стол.

– Кто из твоих приятелей аккуратно ведет записи? Костя?

Женька не ответил, только плечами повел и голову в сторону повернул.

– Попросишь на субботний вечер и заполнишь все пустые строчки. Ненужное сотрешь или заклеишь. Потом принесешь, и я подпишу.

– Зачем?!! Это же все уже прошло!

Алексей Иванович молча смотрел на него в упор.

– Ну, па! Я теперь буду нормально все записывать!

Пауза затягивалась.

– Пап! Ну, как я объясню какой- нибудь Ирке Сафроновой, зачем мне ее дневник понадобился?!

Нелинов поднялся со стула.

– Это твои трудности.

Сказал и, не добавив ни слова, вышел из комнаты.

Жека виновато посмотрел ему вслед, потом подошел к столу и сам стал просматривать свой «кондуит», на котором была наклейка «Родителей не беспокоить». Хорошо хоть оценки были приличными. Двоек еще не было. Троек было две – по ОБЖ и географии. Первую он получил, потому что дрался с Коськой из- за обладание «Обитаемым островом», растерялся и ответил с места невпопад. Вторая была поставлена справедливо. Урока не знал, выехал исключительно благодаря смутным воспоминаниям о передаче по телевизору. Записи внизу страниц тоже были, на взгляд Жеки, лишь с легким криминальным уклоном: «Забыл…», «Не сдал…», «Разговаривал…». С «ненужным» было сложнее. В графе каникулы было написано «осенние 1 сентября – 30 ноября», «зимние 30 ноября – 30 февраля». Первая запись – Женькиным почерком, вторая – Костиным. Традициями и праздниками класса и школы назначались дни рождения всей Женькиной компании в правильном порядке: Боба, Жеки, Коськи и майские Машки.

То, что отец не высказался по поводу этих записей, не значило, что «вопрос закрыт». Отец лишних слов никогда не говорил, но то, что скажет, мимо ушей не пропустишь. Придется заклеивать!

Расстроенный Женька с горя привел в порядок свой письменный стол и сложил в рюкзак учебники точно по расписанию. Отец, как обычно, позвал его ужинать вместе с собой. Мама чувствовала себя еще не совсем хорошо и вышла в кухню ненадолго. Налила себе воды на ночь и напомнила Жеке, чтобы не забыл надеть утром чистую футболку.

Потом до десяти вечера Женька не знал, чем себя занять. По кабельным каналам шли повторы передач, а по остальным – отечественная «бытовуха», упакованная в сериалы.

Мама, как всегда, лежала на диване с книгой, попросила принести ей плед. Принес. Сел на корточки, прочитал название толстого тома: «Сталин и писатели».

– «Он» что, любил читать?!

– Особенно о себе…между строк…

Пока Вероника возилась с пледом, заглянул в оглавление.

– Горький, Маяковский. О! Пастернак! Демьян Бедный? «Кто такой, почему не знаю»?

– Жека! Откуда в твоем лексиконе это изречение?

– Передачу о фильме «Чапаев» смотрел, с папой. А что?

– Папа уже забыл, наверное, но он в школе часто повторял эту фразу. И еще однажды сценку разыграл, в которой Чапаев объясняет, где место командира в бою. Только вместо картошки каштаны в строй выстроил. Среди них один был смешной, как человечек. Наверное, два вместе срослись – большой и маленький. Наш физик засмеялся и сказал Леше: «Пародистом станешь или большим начальником».

– А папа не стал.

– А ты бы хотел? – иронично улыбнулась Вероника.

– Да нет, – Жека рассеянно пролистал несколько страниц. Потом поднял голову, неожиданно спросил:

– Ма, а папа «большой ученый»?

– Тебе недостаточно, что он «ученый»?! Можно ведь всю жизнь быть научным сотрудником, но ученым так и не стать.

Женька пожал плечами и не ответил. Эта проблема его, в сущности, не волновала. «Большой начальник», «большой ученый» – какая разница.

У себя в комнате Женька вставил в дисковод «Тайную комнату», взятую у Боба, но заходить в Хогвартс передумал, выключил компьютер и остался сидеть лицом к экрану.

Ровно в 22:00:00 пришел папа, спросил, шутливо:

– «Ваши дети дома?» – и развернул кресло.

– Па, – задумчиво сказал Женька, – я вот думаю, почему вы так поздно с мамой поженились. Вы ведь в школе вместе учились.

– Ну, очевидно, именно из- за этого. Надоели друг другу, вот и ждали, когда соскучимся.

– Я серьезно, а ты…

– Ладно, сколько времени отпускаешь для исповеди? Пять минут «до

отбоя»?

Жека разочарованно вздохнул и отправился в душ.

К концу недели Веронике стало лучше, и в четверг вечером она объявила, что завтра выйдет на работу.

– Никуша, – забеспокоился Нелинов, – давай подождем до понедельника. Ну, обойдутся как- нибудь без тебя еще денек!

– В понедельник зарплата, Алеша. Надо помочь девочкам. Им без меня и так от нового главбуха достается.

– «Бухгалтер, милый мой бухгалтер…» – печально пропел Алексей Иванович, – ты в первый день хотя бы домой приди пораньше. Рановато тебе восемь часов подряд спину держать, как сторожевому суслику.

Женька фыркнул и получил от отца легкий подзатыльник.

– Па, – сказал он, уже уютно устроившись с книгой в постели, – почему ты не заберешь маму с работы? Или ты не смог бы прокормить нас на свою зарплату?

– «Прокормить» мог, – улыбнулся Нелинов. – И даже карманных денег давал бы. Только, как ты это представляешь себе – «забрать»? Мы же не о «предмете» говорим.

– Но до пятого класса вы с мамой всегда вечером договаривались, кто будет «забирать» меня из школы. Значит, до десяти лет я был для вас «предмет»?

– Вот болтун! Ты же прекрасно понимаешь, в чем разница!

– Маме не нравится ее работа. И ты об этом знаешь. Вот, что я понимаю, – ответил Женька обидчиво. И вдруг растерялся, увидев, каким серьезным и даже чуточку чужим стало лицо отца.

– Не читай долго, сынок, – сказал Нелинов, как- то очень механически потрепав Жэку по волосам. – И завтра утром помоги маме сапоги надеть.

Вероника, разумеется, домой пришла позже, чем обычно, есть не стала и из ванной направилась в спальню.

Женька подождал немного, потом пошел посмотреть, как там она. Вероника в легинсах и свободной блузе лежала на специальном коврике у кровати. Жека лег рядом на живот.

– Болит? – спросил сочувственно.

– Не очень, – ответила мама, повернув к нему голову. – Это я так, для профилактики. Ты папе не говори, что я поздно пришла.

– Не скажу, – вздохнул Женька. – Ма, я по телику передачу смотрел. Ну, не смотрел, а так, глазами немного зацепился. Там одному мужику, бизнесмену,

стилист Зайцев и компания подбирали одежду для дома. Просто …ц!

– Женька!

– Ладно- ладно! Хотя это теперь «нормативная» лексика. Есть даже фильм с таким названием. Но давай о другом. Представляешь, этой важной персоне какие- то спортивные брюки выбрали и обычную куртку на молнии. Вот посмотрели бы они, какую ты для папы одежду шьешь! Помнишь, к нам в воскресенье соседка зашла. Увидела папу и сказала: «Ваш муж даже дома одевается, как на подиум».

Вот я и подумал. Может, ты не будешь ходить на работу, а станешь шить всякую одежду не только нам с папой, но и другим людям. Кому тебе захочется, только за деньги.

– Женька, тебе что, «средним классом» захотелось стать?!

– Вот еще, – надулся Жека. – Я просто не хочу, чтобы ты на работу ходила и с больной спиной целый день за компьютером сидела! Я люблю, когда ты меня дома из школы ждешь!

Вероника повернулась на бок и прижала к себе его вихрастую голову, потом услышала шорох, посмотрела на дверь и увидала Нелинова .

– Что это вы за «полежалки» на полу устроили, а? – спросил он шутливо, поднимая жену за протянутые ему руки.

– Твой сын решил поддержать развитие малого бизнеса. Предлагает устроить в нашем доме пошивочный цех.

– Вовсе и не цех! – возмутился Жека.

Сел, охватил руками худые острые коленки.

– Я предложил маме не ходить в свою бухгалтерию, а заниматься дома тем, что ей нравится и когда захочется. Ей ведь нравится шить всякие красивые вещи.

– Ну, что же, Ника, если ты поддерживаешь идею молодого человека, то я готов сию минуту сесть за написание бизнес- плана! – сказал Нелинов, помогая Веронике подняться и прижимая ее к себе.

– Я серьезно, а вы…– Женька прыжком вскочил на ноги и ужом проскользнул в коридор мимо родителей.

– Я, между прочим, тоже серьезно, – после паузы сказал Нелинов, вздохнув и выпуская Веронику из объятий. – Но жаль, не нам с Жекой решать.

Днем в субботу Женька отпросился во двор к своей компании, которая сложилась еще в те времена, когда они все вместе играли в одной песочнице. Теперь, когда Женька стал учиться не в гимназии, а в своей родной районной школе, все друзья оказались в одном классе: Коська, Боб и Мария Розанова.

Погода была отвратительной. Мелко игольчатый косой дождь доставал даже в куртках с поднятыми капюшонами. Посидели на детской площадке под грибком спина к спине, позлословили о завуче, который девчонок с черным маникюром потащил к директору, как запрещенных в школе «готов», потрепались о последнем альбоме Бибера и начали перемывать косточки новой «русичке».

– Откуда ее директор выкопал, из каких исторических пластов? – простонал Коська. – Компьютер, мобильник, плейер – все у нее «от дьявола»!

– Может она и «крэйзи», но стихи классно читает, – возразила Маша.

– Ну, да: «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос…»

– Я вообще- то не против того, что русичка в конце урока нам «Онегина» наизусть читает. Я только этих ее моралей терпеть не могу. По- христиански – не по- христиански. Надоело, – покачал головой Костя. – Это уже перебор. Она бы еще посоветовала Александру Сергеевичу перед дуэлью записаться к психологу на прием.

– А я вот не понимаю, как можно подставлять себя под пулю только из- за того, что на твою подругу кто- то не так посмотрел. Или, как в «Онегине», твоя девушка с кем- то, кроме тебя, танцевать согласилась, – пожал плечами «Настоящий полковник». – Но Онегин тоже тот еще гад. Мог бы в воздух выстрелить.

– Взгляды, Василевский, бывают разные, – ехидно сказала Мака. – Вот наш Женечка и Витька Тужилин на новенькую и друг на друга вчера та- ак смотрели, что двести лет назад точно бы стрелялись на берегу какой- нибудь речки «Поганки».

– Ладно, ребята, – сказал Жека, вставая. – Давайте Пушкина не трогать. Мама говорит, что Онегин согласился на дуэль с Ленским на автомате. Его уже совесть заела, и он не хотел стреляться. Если бы Зарецкий предложил – факт согласился бы помириться. Но тот же домой торопился. Ну, а раз слово сорвалось – все. Обратной дороги не было, «время улетело». Вот он и стал «мячиком предрассуждений». А выстрел в воздух – это позор для обоих. И потом, кто его знает, как поведешь себя, когда на тебя с десяти шагов дуло пистолета глядит. Палец на курке сам дернется. Мама говорит, что судить людей нужно по законам того времени, в которое они жили, и еще, что Онегин и Ленский были очень молодыми. Отсюда и все эти безумства. Ленскому в Америке не продали бы и бутылки пива. Он же был несовершеннолетним. А вообще, я предлагаю обмен колкостями перенести на территорию моей гасиенды. Эта морось меня уже достала.

– А у тебя все дома? – простодушно спросил Коська.

– В каком смысле? – фыркнул Боб.

– Ну, я про родителей спросил.

– И они дома, и у меня все дома, – скаламбурил Женька. – Пошли, они рады будут, что мы не стали мокнуть под дождем.

– Не скажи, не скажи, – вдруг выпела Мака. – Может твоей маме наше нашествие не понравится.

– Почему именно маме? – удивился Жека.

– Ну, потому что она у тебя, как это сказать, себе на уме.

– Еще чего! Она разве когда- нибудь сердилась, если мы у нас собирались?

С чего этот базар?

– А я всегда ее побаивалась, даже в детстве. Никогда не понимала, рада она нашему приходу или недовольна. У нее взгляд как бы со стороны. Она даже на тебя Жека так смотрит, как будто удивляется, откуда ты у нее появился.

– Во «зависла»! – возмутился Костя. – У Тужилина «взгляд» какой- то не такой, у Женьки – тоже, теперь до тети Ники очередь дошла! Давай, Мака, «перезагружайся» и пошли к Нелинову.

На шум в коридоре вышел отец. Поздоровался радушно, помог Маке раздеться и все куртки развесил так, чтобы они поскорее просохли.

Спросил Женьку: «Чай на кухне будете пить или у тебя в комнате организовать?»

– У меня, па. Я тебе сейчас помогу, только музыку включу.

Пока Женька с Костей возились с компьютером, Мака и Боб сняли с полки настольный хоккей, пристроили его на письменном столе и принялись азартно дергать ручки.

Алексей Иванович заварил чай в большом прозрачном чайнике, и сам разлил его по разноцветным чашкам, доставленным Жекой. Затем принес плетеную корзинку с овсяным печеньем. Поставил все на журнальный столик и с удовольствием стал наблюдать, как замерзшая детвора накинулась на нехитрое угощение. Потом тихо вышел.

– Ой, – воскликнула Мака, обнаружив, что Нелинова уже нет в детской, – а мы даже спасибо не сказали! Обожаю твоего отца, Жекинс. Просто «Капитан Америка»! Ничего общего с тобой!

– «Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца!» – не к месту сказал Боб и получил от Жеки пинка.

Нелинов вернулся за рабочий стол.

– Все «мушкетеры» в сборе? – спросила Вероника, которая, уютно устроившись в кабинетном кресле, вязала Женьке свитер с высоким воротом. Зима была не за горами. И Маша пришла?

– Да…и Маша…– рассеянно ответил Нелинов, внося какие- то поправки в только что набранный на компьютере текст.

– Как все- таки по- разному растут ребята. Мальчишки все еще дети, а Маша меняется на глазах. Скоро заневестится.

– Маша? Да нет, по- моему. С прошлого года почти не изменилась. Ну, Жеку чуть- чуть переросла.

– И так же влюблена в тебя? – опуская на колени спицы с вязанием, с мягкой улыбкой спросила Вероника.

– В меня?! – изумился Нелинов.

– В тебя, в тебя, Лешенька. С младенческих ногтей, можно сказать, со старшей группы детского сада. И на Женьку все время дуется, оттого что ревнует. И меня не жалует по той же причине.

Алексей Иванович от души расхохотался.

– Вот уж эти женские фантазии! Я – такой «зубр» с седыми висками – могу нравиться девочке, которой едва тринадцать исполнилось?!

– Представь, милый. Именно такой! Думаю, она и доброго волшебника в тебе видела, и Короля из Средиземья, да и отца наверняка.

– Отца?! – больше всего поразился такому предположению Нелинов.

– А чему ты удивляешься? Она же своего ни разу не видела. Кто он, даже Машина бабушка не знает. А она, собственно, внучку и вырастила. Мама у Маши прелестная, но очень молодая. Я ее за Машину сестру долго принимала.

– И все- таки, откуда у тебя такое точное знание, что там Маша обо мне нафантазировала? Она что, делилась этим с кем- нибудь?

– Не делилась, конечно, и не собирается.

– Удивительно все же, почему я сам об этом не догадывался, родной мой экстрасенс?

– У тебя, Лешенька, очень тонкая «настройка» на Жеку. Все остальные у тебя «не в фокусе».

В это время в детской красно- белая команда Маки обыгрывала синеблузых хоккеистов Боба.

– Женька! Выключи свою японку! Твоя Origa у меня уже в печенках сидит! – закричала Машка, загоняя очередную шайбу в ворота противника. – Ты же говорил, что только для тети Ники ее записал.

– Ну и что! Она мне тоже нравится. И потом она не японка, а русская. «Ольга». Только в словах японского происхождения, этот звук отсутствует, и они его на «р» заменяют. Вместо Лондон говорят «Рондон»

Мака оставила игру и, оттолкнув Женьку от компьютера, нашла в «библиотеке» нарезку для хип- хопа. Потом подняла с кресла Костю, и они принялись бодро прыгать, махать руками и дергаться. Боб тоже присоединился к ним. Один Жека сидел на корточках у шведской стенки и наблюдал. Бесились так до тех пор, пока не зазвонили мобильники у Маки и Кости. Пришлось собираться домой.

– Па, – задумчиво спросил Жека у Нелинова, уже лежа в постели, – ты сразу понял, что мама красивая и полюбил ее или постепенно замечал в ней то, что тебе нравилось?

– Ты пытаешься разобраться в своих отношениях с Макой, да? – мягко спросил Нелинов, еще не пришедший в себя после откровений Вероники.

– Вот еще! – возмутился Женька. – Какие такие могут у меня быть отношения с Машкой!

– С чего это такая реакция?! – с едва заметной обидой в голосе возразил Алексей Иванович. Неожиданно для себя он вдруг почувствовал некую ответственность за девочку, которая, возможно, действительно проявляла к нему особый интерес.

– У нее, между прочим, прекрасная улыбка, волосы… – продолжил он.

– Да, да! И два уха не на затылке! Кстати, как ты разглядел ее волосы?! Они у нее короче, чем у меня!

– Жека! Мне не хотелось бы продолжать разговор в таком тоне. И потом, уже поздно.

– Вот- вот, ты теперь всегда уходишь от серьезных разговоров! Насчет тона я согласен. Но Машка постоянно меня доводит. Мы можем хотя бы сейчас о ней не говорить?! А что касается того, что уже поздно, то я не младенец, могу хоть целую ночь не спать. К тому же завтра воскресенье. Сейчас скажешь, что тебе нужно работать. Но когда я могу с тобой поговорить, если ты в этом году все время занят какими- то неотложными делами?

– Женька, это несправедливо, – возмутился Алексей Иванович. – Мы с тобой весь июль были вместе. Могли говорить о чем угодно хоть ночи напролет. Но ты весь день проводил в море или на песочке. И серьезных разговоров не заводил.

– Па, ну это когда было!

– Три месяца назад, сынок!! Всего три!

– Целую вечность!

Нелинов вздохнул. Он вспомнил, как медленно тянулось в детстве время школьных занятий, каким долгим был день. Сейчас по ощущениям, в такой день вмещается вся рабочая неделя.

– Па, понимаешь, сколько я себя помню, меня всегда кто- то цеплял. Но ненадолго. Может, я вообще не способен на более глубокие чувства?

Нелинов тихонько откашлялся, маскируя улыбку, которая невольно раздвигала его губы в ответ на спутанную Женькину речь.

– Пап, вот за то время, когда ты ждал маму, у тебя были другие женщины?

Нелинов вздохнул, поднял брови и в некотором смятении чувств потер колени руками. Женькино доверие он ценил очень высоко и ни в коем случае не хотел его потерять. Но и серьезно говорить на такую тему с мальчиком, который совсем недавно превратился в подростка, не мог.

– Как ты понимаешь, сынок, в монастырь я не уходил, – ответил он после паузы, – но мама была моей первой любовью и всегда занимала в моем сердце особое место. Такой ответ тебя устраивает?

Помолчали.

– Мне хотелось бы, – сказал Жека с некоторой торжественностью, – чтобы и у меня так было.

Нелинов грустно улыбнулся и встал.

Веронике о Женькиных откровениях он не рассказал. То ли Веронику берег от воспоминаний, то ли сына ограждал от излишней женской проницательности.

А Жека лежал в наушниках и под музыку Энио Морриконе думал, что еще целый воскресный день не увидит Элю… Эвелину. Почему она позволяет называть себя «Линой»?! Это ей совсем не подходит. «Эля» – гораздо лучше. В этом было что- то эльфийское. «О, Элберет!»

Появление новенькой осталось в памяти Женьки, как стоп- кадр, который продлился в ритме замедленной съемки. Физик пропустил ее вперед и на какое- то время задержался в дверях. А она, совершенно не смущаясь, остановилась у доски лицом к затихающему классу, потом улыбнулась и оглянулась на учителя. Длинные пряди золотых волос, подобранные по бокам заколками, спускались сзади ниже плеч. На ней была темно серая юбка до колен и простая белая блуза с расстегнутой верхней пуговицей, а на узких ступнях … нет! не ужасные кроссовки, а маленькие черные туфельки. Тогда у Женьки промелькнула мысль, что, наконец, в классе появилась ДЕВОЧКА! Потому что и Мака, и многие другие девчонки были одеты и вели себя так же, как пацаны. Их джинсы едва удерживались на бедрах, и у всех поголовно, когда они садились и наклонялись к столу, открывалась голая поясница. Была еще, правда, компания подружек с какими- то цветными пятнами вокруг глаз. Но они были чем- то вроде островка саргассовых водорослей, который, шелестя, покачивался во время занятий за последними столами, а на переменах и после уроков уносился невидимыми течениями в какие- то другие пространства.

Все остальное – большие зеленые глаза новенькой с длинными ресницами, длинные полукружья темных бровей, высокий открытый лоб и насмешливо приподнятые уголки четко очерченных губ – все это он разглядел, пожалуй, только в конце занятий. Эвелина Маневич, как назло, на всех уроках оказывалась за его спиной, к тому же в одном с ним ряду.

Первый раз они разговорились спустя неделю, когда получили освобождение от физкультуры. Жека из- за того, что потянул связки на ноге, неудачно спрыгнув с турника. А Маневич из- за какой- то травмы плеча. Обрадованная географичка использовала их как даровую рабочую силу и заставила наводить порядок в шкафу с наглядными пособиями.

К удивлению Женьки Эвелина оказалась отнюдь не белоручкой. Предложила ему освободить шкаф от всех атласов и пособий, а сама выпросила у уборщицы чистый лоскут какой- то мягкой ткани и разорвала его на две половины. Одну протянула Жеке, чтобы он протирал покрытые пылью учебные экспонаты, а другую намочила и тщательно протерла все полки и сам шкаф. Несколько раз их руки соприкасались. Женька при этом краснел и еле сдерживался, чтобы отстраниться не слишком быстро. А Маневич держалась абсолютно естественно. Все выглядело так, как будто это она училась в этой школе не один год, а Женька был новичком. Когда работа была закончена, до звонка оставалась еще уйма времени. Ребята заглянули в учительскую, но географички там не было.

– Послушай, Женя, – сказала Эля, – давай не будем ее разыскивать. Оставим здесь рюкзаки и побродим по школе. Мне нравится, что она не кажется собранной из детского конструктора, как сейчас строят. Она давно построена?

– Старушка пенсионного возраста. Просто наш директор хозяйственный дядечка. Все время что- то ремонтирует, полы перестилает. Актовый зал у нас со сценой и колоннами в дорическом стиле, кресла шикарные. Хочешь посмотреть?

– А его не закрывают?

– Закрывают. Но может нам повезет.

Им и вправду повезло. Уборщица Надя Петровна, как она себя называла, на их глазах вынесла из зала ведро с водой, и, прислонив к стене швабру, понесла его в туалет. Женька и Эвелина укрылись за раскидистым кустом китайской розы, дождались, когда Надя Петровна повернет за угол, и проскользнули в зал.

– Послушай, а здесь классно, почти как в Малом зале нашего училища, – сказала Эля, направляясь к сцене и по дороге лаская рукой отлакированные спинки настоящих театральных кресел.

Женька обогнал ее, запрыгнул на сцену и протянул руку. Но Эвелина улыбнулась, отрицательно покачала головой и направилась к ступенькам, ведущим на возвышение. Жека слегка смутился. Он, конечно, должен был догадаться, что девочка не будет карабкаться на сцену, как скалолаз. Хотя Мака сделала бы именно так. И еще посчитала бы оскорблением предложение помощи. Забралась бы наверх безо всякой лестницы, не хуже мальчишки.

Эвелина, между тем, подошла к пианино, погладила его рукой и откинула крышку.

– Да- а, – протянула она разочарованно. – «Красный Октябрь». Жалко, что у такого хозяйственного директора не хватило вкуса приобрести для зала хороший инструмент.

– А ты послушай, как этот звучит, – обиделся Жека, – не хуже немецкого. Это редкий экземпляр из первой партии, которую выпускала эта фабрика. Кстати, она и сейчас на высоте.

Эвелина осторожно взяла аккорд, потом левой рукой проиграла хроматическую гамму.

– Смотри ты, и настроен довольно хорошо.

– Не «довольно хорошо», а отлично настроен, – опять возразил Жека.

– А ты что, занимаешься музыкой?

– Занимался.

– И слух хороший?

– Можешь проверить.

– Отвернись.

Эвелина нажала одновременно четыре клавиши.

– Тебе разрешение в си- бемоль мажоре пропеть или просто назвать звуки, – насмешливо сказал Жека.

Девочка отдернула руку от клавиш и медленно опустила крышку пианино.

– Прости.

– За что?

– За проявление снобизма, – ответила Эвелина с легкой усмешкой. – Я в спецшколе училась, при музыкальном училище. А мы же там все такие особенные, «профи».

Тут открылась дверь и в зале, гремя ключами, появилась Надя Петровна.

– А ну марш отсюда! Не успеешь убраться, как наследят!

– Что вы кричите?! Может у нас тут репетиция, – сказал Женька, как можно уверенней.

– Баловство у вас, а не репетиция! Щас охранника кликну!

– «Мышкой», что ли, – насмешливо сказал Жека, не собираясь сдаваться. Но Эвелина потянула его за рукав:

– Женя, пойдем!

И уборщице:

– Извините, мы не хотели вам мешать.

Они были уже далеко от зала, но Надя Петровна все не унималась.

– Не понимаю, почему она всегда и на всех злится? Не было же никакой причины так орать. Можно было по- человечески попросить нас выйти.

– Потому что работа у нее такая, тяжелая и неблагодарная. Мой папа следит, чтобы в его офисе с уборщицами все были очень вежливыми. И на праздники старается подарить им по коробке хороших конфет, – миролюбиво объяснила Эвелина.

– И на корпоративные вечеринки их приглашает? – язвительно спросил Жека, все еще не остыв от обиды за то, что хрупкое начало их взаимного понимания было бесцеремонно разрушено грубой женщиной.

– Не знаю. Но вряд ли они сами хотят участвовать в таких тусовках. Это же обычно в ресторанах устраивают. Там, как и на работе, дресс- код.

– И фэйс- контроль, – продолжил Женька с насмешкой.

– А ты максималист, – протянула в ответ Эвелина, и, как показалось Жеке, несколько подалась от него в сторону.

– Извини, – проговорил он после минутной паузы уже спокойно, – я действительно говорю, как замороченный. Просто мне кажется, уборщицы – это же не каста неприкасаемых. И относиться к ним нужно, как ко всем прочим людям. У нас еще тетя Поля работает. Так ее все любят. Особенно малыши. Она им вечно варежки зимой сушит, куртки зашивает. А зарплата и работа у нее с этой «Петровной» одинаковые.

– Но есть же еще личная судьба, характер.

– Как и у всех людей. Ладно. Проехали. Послушай, давай по боковой лестнице наверх поднимемся.

– Мы разве не на последнем этаже? – удивилась Эля.

– Ну да, только наверху перед дверью на чердак есть большая площадка. И скамейка стоит. Можно посидеть.

Эля постояла немного в раздумье, потом пожала плечами:

– Пойдем, покажешь. Только давай сменим тему.

Грубо сколоченная неказистая скамейка была забыта малярами после ремонта. Эля провела пальцами по засохшим белым разводам на плохо ошкуренной доске, и, хотя они не оставили на руках следов, садиться побоялась. Женька развязал рукава джемпера, скрученные узлом на поясе, и положил мамино изделие на скамью. Эвелина осторожно села.

– Ты в нашу школу из- за этого перевелась? – спросил Женька, показывая на свое плечо.

– Из- за этого.

– Но может все как- нибудь образуется? Бывают же исключения из правил. Я слышал, как Цискаридзе о своем колене рассказывал. То есть о травме в Париже. Никто не верил, что он сможет после нее танцевать. И еще балерина Васильева. Нет – это ее муж Васильев, а она Максимова. Так у нее что- то с позвоночником было. Очень серьезное. Но она тоже вернулась на сцену.

– Знаю, знаю. Я сама тебе еще десяток таких примеров приведу. Только эти люди такие травмы получили, когда были уже солистами или чемпионами. А я, похоже, до сих пор еще не определилась даже в своем призвании. То есть до того, как упала, была уверена, что хочу быть концертмейстером. Как моя бабушка. На солирующего пианиста я, конечно, не тянула.

Тут Эвелина вытянула перед собой руки. На Женькин взгляд у нее были небольшие и очень красивые узкие кисти с гибкими пальцами.

– Видишь, какие руки?

– О чем ты? Нормальные руки для девочки.

– Вот- вот! Для девочки! А для пианистки – маленькие. У бабушки были такие же. Она была любимой ученицей Файнберга. Но с сольными концертами не выступала. Всю жизнь занималась с вокалистами. Кстати, очень известными.

– Может и у тебя получится.

– Нет. Это очень большая физическая нагрузка. А врачи говорят, что движения правой руки в полном объеме у меня не восстановятся. Разве что произойдет чудо. А в это я не верю.

– И ты вот так просто бросаешь музыку?!

– Почему бросаю. Я играю дома, сколько могу, хожу на концерты. Может, у вас в школе буду выступать на той сцене, где мы с тобой стояли, и в университете, когда поступлю. На экономический.

– На экономический?!

– Почему ты удивляешься? Я математику люблю. Среди музыкантов, между прочим, есть много людей со способностями к точным наукам. И наоборот. Архимед был музыкантом. А в Праге, в одном из самых старых университетов Европы, математику и контрапункт преподавали на одном факультете.

Кстати, а ты что, музыкальную семилетку окончил? Почему ты молчишь?

Обиделся, что я собиралась проверить твой слух?

– Да нет, – отозвался Жека с неохотой. – Я тоже ушел из музыкалки «досрочно». Только по другой причине. Но ведь я никогда не собирался становиться музыкантом, как ты. Для меня в этом нет никакой трагедии.

– А я что, жаловалась тебе на судьбу?

– Нет. Но я же видел, ты погладила пианино. Совсем, как живое существо. И как со сцены в зал посмотрела.

Эвелина закусила губу и отвернулась.

– Надеюсь, не все в вашем классе такие наблюдательные, – сказала она тихо, как бы про себя.

Тут прозвенел звонок, и они побежали забирать свои рюкзаки из кабинета географии. Так началось их знакомство.

Когда Нелинов заглянул в детскую в первом часу ночи, Женька уже летал во сне. Алексей Иванович осторожно освободил от наушников вихрастую голову сына и переложил плеер на стол.

В воскресенье, несмотря на слезливую осеннюю непогоду, Нелинов вытащил сонного Жеку в бассейн. Собственно, плавать Женька любил, но шлепать по лужам до метро, толкаться в вагоне, а потом проделывать то же по дороге домой ему не нравилось. Впрочем, спорить с отцом не приходилось. Просто, как в рекламе: «Наш начальник такой внимательный, такой душка…» Если папа решил, что они по выходным будут ходить в бассейн, то, увы – «надо, так надо». Когда возвращались домой, Женька оступился и набрал полный ботинок воды. Нелинов подхватил его под руки, ворча: «Ты хоть изредка глядел бы под ноги, «Рассеянный с улицы Бассейной»!

– Па, – обратился к нему Жека немного погодя, – давай купим машину. Будем экономить. Я без велосипеда обойдусь. Ты гонорар получишь

за свой словарь биологических «терминов». Пап, ну как? Может мама согласится. Я ведь уже давно все забыл и перестал пугаться автомобилей. Вот только с твоих слов знаю, про аварию. Может и у мамы это пройдет?

– Насчет финансов ты, возможно, и прав, – с грустной иронией в голосе ответил Нелинов. – Особенно вдохновляет твоя готовность отказаться от велосипеда. Только с мамой на эту тему лучше не говори. Память чувств – это… Ну, не управляется это сознанием. А ты, конечно, забыл. Человек редко помнит о том, что с ним было в два года.

– Я помню, – почти обиженно возразил Жека, не заметив, что отец при этих его словах как- то странно напрягся, будто в ожидании какой- то опасности.

– Я, например, помню, что у мамы были длинные светлые волосы. Она брала меня на руки, и мы оба накрывались ими. Получался шалаш. И там было темно. А когда я руками разводил их в стороны, то солнце било прямо в глаза, и мне почему- то было весело. И маме. Вообще я помню, что она часто тогда смеялась.

Днем Жека в энный раз посмотрел по телику «Пятый элемент». Алексей Иванович, бросив мимоходом взгляд на экран, сказал: «Сколько можно!!»

Но переключать на другой канал не стал. Заметил только: «Через полчаса дашь маме Бэлзу послушать». Женька честно включил «Культуру» через полчаса, не дождавшись конца фильма, и позвал Веронику. А сам отправился к себе приводить в порядок дневник. Потому что отец был человек слова, и если забудешь вовремя сделать то, что он велел, то может и ночью поднять. Нравоучений читать не будет, а сядет рядом, и попробуй отвертись.

За образец Женька действительно взял дневник Сафроновой. Ирка была твердая хорошистка и самая организованная ученица седьмого «А». Хитрый Жека разрешения у нее не спрашивал, а незаметно стянул дневник со стола и, сунув под джемпер, благополучно донес до своего рюкзака. Не хватало еще, чтобы его уличили в девчоночьей старательности!

Отправляясь перед сном в душ, Жека порадовался тому, что Вероника приготовила ему на следующий день «кофейную» водолазку, о которой Эля сказала, что она ему очень идет. Какое счастье, что ему удалось «выстоять» в борьбе с родителями за право уйти из гимназии. Такую девочку, как Эвелина, он бы там никогда не встретил.

Плохо только то, что «мушкетеры», как называла Вероника трех Женькиных друзей, Эвелину в свою компанию не приняли. А Мака та вообще старалась выставить новенькую на посмешище по любому поводу. Ее бесило и то, что Эвелина никогда не надевала ни джинсы, ни брюки и то, что вместо рюкзака у нее была сумка, похожая на портфель. Поэтому Эля на переменах старалась не приближаться к Женьке, когда он стоял вместе со своей компанией. А если Жека сам к ней подходил, то им не удавалось поговорить и пяти минут: то Мака вмешается, то этот долговязый Тужилин привяжется.

Уже засыпая, Женька успел подумать, что хорошо бы ему в этом году подрасти сантиметров на пятнадцать. Тогда он был бы выше Эли, надень она туфли на любых каблуках. С этими мыслями он и уплыл в сон, еще чувствуя, как папа поправляет на нем сползшее с ног одеяло и осторожно кладет на лоб теплую ладонь.

Выйдя из детской, Нелинов тихо закрыл за собой дверь и направился в кухню, где Вероника курила тонкую женскую сигарету. Сам Алексей Иванович распрощался с этой привычкой, когда Жене было года четыре, и он часто болел бронхитом. Ему казалось, что в данном случае пример отца для мальчика, безусловно, важнее. И сын будет относиться к курению Ники как к женской слабости и подражать ей не станет. Во всяком случае, пока не минуют «грозовые подростковые годы». Похоже, пока все так и было.

– Знаешь, Никуша, – обратился он к жене, заваривая себе в чашке крепкий черный чай. – Жека вдруг сказал сегодня, что помнит, как у тебя были длинные светлые волосы.

– У меня? – удивленно вскинула брови Вероника, отводя от лица сигарету, зажатую длинными изящными пальцами. – Ну да…

Она стряхнула пепел, несколько раз затянулась, потом проговорила печально:

– Может все- таки лучше…

– Не лучше, – ответил Нелинов мягко. И в голосе его прозвучали просительные нотки. – Я сказал тебе об этом только для того, чтобы ты не растерялась, если он и с тобой поделится такими воспоминаниями.

– А ты сам себе подготовил «легенду», если он и тебя запомнил… кудрявым?

– Ну, если дойдет до этого, скажу, что носил парик, – невесело улыбнулся Алексей Иванович.

Последние десять дней до осенних каникул проходили в школе, как обычно. Разве что заучки спешили исправить четвертные отметки. Компания Жеки такой ерундой не занималась. У них были заботы покруче.

Знакомые парни из десятого одолжили у «Настоящего полковника» новую мобилу на один урок и вернули, как договаривались, но только… чужое старье. Боб полез на них с кулаками отвоевывать свою собственность, но ничего не добился и возвратился в кабинет истории с разбитым носом. Весь урок Женька с друзьями обсуждали, как разобраться с «дедами», которые наехали на Боба. Историчка то и дело призывала их к порядку, но репрессивных мер так и не приняла. Только один раз потребовала у Коськи дневник, но он стал канючить с плаксивой интонацией обиженного ребенка: «За что- о?!». И она отстала.

На перемене вся компания разыскала обидчиков «Настоящего полковника» и потребовала возвратить телефон. Мобилу вынес в коридор здоровенный под два метра парень Серега- Ходуля. Он поднял над Бобом руку с трубой и сказал дискантом: «Живая картина «А ну- ка отними!». Десятиклассники загоготали.

Борька на автомате подпрыгнул и промахнулся. Парней разобрало еще больше. Тогда Жека и Коська ринулись вперед, стараясь прижать Серегу к стене и заставить его опустить руку. Их стали оттаскивать. Пользуясь моментом, Мака зашла Ходуле сзади и изо всех сил ударила ему под коленку ногой. Он ойкнул, согнулся, и выпустил мобильник из рук. Мака схватила его и помчалась прочь. За ней не погнались, но мальчишкам досталось. Борьке ни за что, ни про что во второй раз расквасили нос. Костя здорово ударился плечом о косяк двери, а Жеке кто- то заехал локтем в зубы так, что до крови разбил губу. Но все- таки и среди десятиклассников нашлась справедливая личность и разрулила ситуацию. Так что в кабинет истории ребята вернулись «со щитом», но еще долго не могли успокоиться. Боб вытирал разбитый нос рукой, а потом выдирал из тетрадей листы и использовал их вместо салфеток. Брезгливая Ира Сафронова не выдержала и пожертвовала ему нераспечатанную пачку бумажных носовых платков. Борька вместо того, чтобы сказать «спасибо», протянул к ней окровавленную руку и завыл страшным голосом: «Крови жажду!». Ирка взвизгнула и отскочила. Мака театрально захохотала и, неловко повернувшись, сбросила на пол все, что лежало у Сафроновой на столе. Когда они с Иркой стали подбирать с пола разлетевшиеся тетради и какие- то листы с записями, Женьку осенило: вот он случай, вернуть дневник без неприятного объяснения! Жека быстро достал его из своего рюкзака и положил на сиденье стула. Увидев свой дневник, Сафронова остолбенела:

– Машка, – сказала она, взяв дневник в руки, – представляешь, я его с пятницы ищу! Неужели он в обществоведении лежал? Я там и не смотрела. Нам же на сегодня ничего не задавали.

Женька отвернулся, стараясь не встречаться с Иркой глазами. Но получилось еще неприятней: он увидал, как Эля внимательно слушает Витьку Тужилина. Эвелина как будто почувствовала Женькин взгляд и повернула голову в его сторону. И тут Жеке стало совсем не по себе. Эля Маневич смотрела на него так, как смотрят взрослые люди на чужих плохо воспитанных детей. И совершенно в другом свете он увидел и потасовку со старшеклассниками, и нелепую выходку Боба, и кривляние Маки, и свою детскую хитрость с Иркиным дневником. Внутри у него вдруг стало так холодно, как будто он проглотил огромную мятную конфету.

Когда Вероника пришла домой, она была оглушена перекличкой африканских барабанов и поняла, что Женька не выйдет ей на помощь. Тогда она, не раздеваясь и с трудом балансируя на высоких каблуках, стала развешивать на крючки и дверные ручки пакеты с покупками.

Женька лежал на ковре лицом вверх. Руки раскинуты в стороны «самолетиком», ноги – на ширине плеч. Барабаны грохотали. По монитору метались багряные языки пламени, то скручиваясь в многоцветные спирали, то рассыпаясь алыми искрами по черному полотну.

– Давно страдаешь? – спросила Вероника, отодвигая «мышкой» влево регулятор громкости.

Жека, не меняя позы, приподнял на секунду голову:

– С четвертого урока. У нас физики не было.

– Имеешь право на перерыв, – усмехнулась Вероника. – Я сырки глазированные принесла.

– Ванильные или шоколадные? – заинтересованно спросил Жека, появляясь на пороге кухне в тот момент, когда она укладывала в ящик аккуратно сложенные пустые пакеты.

– И те, и другие. А скажи мне, бедный страдалец, отчего ты опять оставил себя без нормального обеда? Ты хотя бы поинтересовался, что в кастрюлях. Папа, между прочим, хоть и поздно, но горячее поест. А ты сейчас налопаешься сырков и на ночь будешь упиваться чаем. Для кого, спрашивается, я вчера борщ варила?!

– А сама? Ты сама на одном кофе живешь.

– Женя, я на работе вовремя обедаю. А ты, между прочим, растешь, и тебе нельзя целыми днями голодать, а потом на ночь наедаться не тем, что тебе полезно.

– Мам, а это правда, что девчонки растут не так, как мы? Или это старорежимный миф?

– Ты имеешь в виду «рост» как увеличение длины или как взросление?

– А что, это не связано?

– У некоторых не очень. Есть ведь невысокие женщины и долговязые мальчики, которых не назовешь еще мужчинами. А вообще девочки раньше прекращают расти, но и взрослеют быстрее.

– А как ты понимала, что взрослее, чем папа, когда вы в школе учились?

– Я?! Никак. Я над этим не задумывалась. Тем более по отношению к папе. Это он меня везде «высматривал». Вот у нас все происходило как раз наоборот. Папа уже был серьезным и взрослым, а я все еще оставалась наивным ребенком и к тому же «полуросликом». Мне для выпускного вечера туфли на каблуке достали с бо- ольшим трудом. Тридцать третьего размера, как у Золушки. Но то, что папа очень красивый и умный, я понимала. Просто мальчики в то время меня не интересовали.

– А твои подруги?

– Ой, Жека! Я себя в том возрасте плохо помню, а ты о подругах. Кстати, уроки ты уже приготовил? Папа сегодня пораньше придет, и не до барабанов тебе будет. Он ведь с большим трудом согласился, чтобы ты ушел из гимназии, а потом из музыкальной школы. Не для того же, чтобы его сын превратился в лежебоку! Я уже не рада, что была на твоей стороне. Сама не знаю почему. Просто папу, наверное, пожалела. Не хотела, чтобы ваше «противостояние» затягивалось. «Барашеньки – крутороженьки». А ты, паршивец, так и не сказал мне правду.

– Ладно, ма, – уклоняясь от комментария по поводу музыкальной школы, ответил Жека, – успею я с уроками. No problem.

И действительно успел. Дописывал задание в рабочей тетради по химии, когда услышал, как поворачивается ключ в замке, и побежал встречать отца.

– Послушай, Леша, – сказала Нелинову Вероника, когда свет в Женькиной комнате погас, – похоже, у нашего Женьки появилось какое- то романтическое увлечение. Помнишь наш разговор о Маке? Так вот Жека расспрашивал меня сегодня, почему считается, что девочки взрослеют раньше мальчишек. С личной заинтересованностью спрашивал. А у тебя с ним такой разговор был?

– Нет как будто, – улыбнулся Нелинов и Жеку не выдал. У Вероники и Женьки были замечательные, доверительные отношения. И все- таки, по убеждению Алексея Ивановича, не все мужские секреты можно было поверять женщинам. Исключительно для их же спокойствия.

Женька хоть и погасил свет, но еще долго крутился в постели. В некотором роде, совесть его была нечиста. И в последнее время он чувствовал себя, как двойной агент. Ему недоставало общества Эли, но и без компании старых друзей он себя не представлял. Между тем, его тусовка по- прежнему относилась к Эле не просто равнодушно, а почти враждебно. Но доказать им, что она хороший человек, пусть даже «из монастыря с другим уставом», Жека не умел. К тому же Эвелине, чтобы не быть в изоляции, невольно приходилось общаться с одной стороны с заучкой Дашей Сытиной, а с другой – с таким отстоем, как Тужилин и его дружок Севка Хорев. А это воспринималось Макой, Бобом и Костей, как полный абзац.

За два месяца у Женьки с Элей было всего лишь несколько довольно продолжительных встреч наедине. Они быстро находили тему для разговора и неохотно расходились. Но на людях Эвелина вела себя так, будто они с Жекой не были знакомы. Это избавляло Женьку от насмешек друзей, в основном Маки. Но, к сожалению, только с Элей Жека мог говорить о том, почему Рахманинов в исполнение Луганского ему ближе того, которого он слышит при игре Мацуева. И обсуждать, можно ли считать музыку, написанную для электронного инструмента, классической? И соглашаться, что вся эта премудрость с постановкой руки – московской и питерской – настоящая блажь, Играет же Горовиц совершенно гениально, сидя на скамеечке так, что локти у него ниже клавиатуры да еще и прямыми пальцами. Ни с Коськой, ни с Бобом и тем более с Макой об этом не поговоришь.

Впрочем, от обсуждения Эминема и баек о том, как шифруются от школьного начальства и родительского комитета доморощенные « готы», Женьке тоже не хотелось отказываться. Об этом, конечно, невозможно было говорить с Элей. Но с ней замечательно было бы и просто вместе помолчать. Только где и когда?! Женька пробовал пригласить ее в кино, но она сказала, что в будние дни ее время расписано по часам, потому что она занимается с репетитором английским языком. А воскресные дни она проводит вместе с родителями у дедушки за городом.

– Но одну субботу или воскресенье ты можешь провести дома? – спросил Жека с недоумением.

– Пока нет. Для родителей поездка к дедушке Вацлаву – нерушимая традиция.

– Что же они сами в выходные тоже никуда не ходят? В театр, например, к друзьям.

– Мы вместе ходим.

– И в гости к друзьям?!

– И в гости. Кстати, я их друзей люблю. С ними очень интересно. Мама говорит, что это уже не друзья, а родственники.

Женька вспомнил свои обязательные походы в бассейн и ничего не сказал. И еще подумал, что Регина, с которой мама и папа учились в одном классе, тоже называет себя его теткой. Да и дядя Петя из Бийска – это не родственник, а папин друг детства по двору.

Он еще долго не мог уснуть и несколько раз выходил в кухню попить воды. Все думал, куда бы пригласить Элю, чтобы она не могла отказаться.

На следующий день Женьке с Элей удалось побывать в актовом зале на вполне законных основаниях. Завуч попросила нескольких ребят из класса перенести туда из коридора горшки с цветами, чтобы плотник мог подогнать створки окон. Предзимье уже стояло на пороге.

Особого желания никто не выразил, и тогда она сама отобрала «трудников». Жеку она просто схватила за плечо, а на остальных показала рукой. Среди них оказались Эля с Дашей, Сафронова и толстяк Мишка Жорников, который не успел вовремя свалить, потому что зацепился ногой за собственный рюкзак и рухнул на пол в проходе между столами.

Цветы расставили по краю сцены, и получилось так, как будто здесь ожидалось какое- то праздничное зрелище. Мишка сделал пару ходок и смылся раньше всех, а остальные добросовестно закончили эвакуацию всех бегоний, аспарагусов, гераней и неприхотливых «тещиных языков». Потом девчонки побежали мыть руки. Эля оглянулась в дверях, Женька понял, что она вернется, и укрылся за шторой, чтобы не попадаться никому на глаза. Эвелина и вправду скоро возвратилась. Они закрыли дверь на найденную Жекой швабру и, не сговариваясь, поднялись на сцену. Эля удобней устроилась на стуле, несколько раз попробовала ногой педаль, осторожно подняла крышку и опустила руки на клавиши. Инструмент доверчиво откликнулся задумчивой мелодией, полной нежной грусти.

– Узнал? – спросила она через минуту, продолжая играть.

Женька кивнул.

Несколько минут он слушал музыку и смотрел на Эвелину, не уставая удивляться тому, что такая удивительная девочка может существовать в обычных школьных буднях.

Наконец, Эля погрузила пальцы в последний глубокий, похожий на тихий вздох аккорд, подождала секунду и сняла руки с клавиатуры.

– Нравится Шуман?

– Да, – после небольшой паузы сказал Женька.

– А что сам играл?

– «Из альбома», разумеется: «Веселого крестьянина», «Всадника». До «Детских сцен» не дорос. «Грезы» первый раз слушал на концерте. Владимир Тропп исполнял. А у тебя Шуман хорошо звучал.

– Похоже ты очень музыкальный. Что же школу не окончил?

– Если бы там одно фоно было!

– Женя, а нам, пожалуй, нужно отсюда уходить.

– Уходить?! Почему?

– Ну, мало ли что подумают.

Жека посмотрел на нее с изумлением.

Эля покачала головой и взглянула на него так, как взрослые смотрят на наивных и недогадливых детей. Женьку осенило. Он ужасно покраснел, спрыгнул со сцены, с силой выдернул швабру и, не оглядываясь, вышел в коридор. Но далеко не ушел. Вскоре за его спиной застучали каблуки, и Эвелина тронула Женьку за плечо:

– Прости. Я не хотела тебя обидеть. Но не надо, чтобы тебе и мне портили жизнь всякими сплетнями.

Женька уклонился от ответа. Он не мог облечь в слова то, что чувствовал. Но уж конечно думал он не о пересудах. Просто Эвелина произнесла слова, которые прозвучали ужасным диссонансом к той волшебной музыке, которая, как ему только что казалось, была написана Шуманом именно для них. И как вернуться к консонансу он не знал.

– Женя!

Он отстранился, потом произнес скороговоркой:

– Послушай, ты, наверное, это…уже спешишь домой, а мне нужно немного задержаться. Пока. Увидимся завтра.

Сказал и быстро пошел, даже побежал по коридору.

Эвелина иронично посмотрела ему вслед, потом пожала плечами, возвратилась в зал за сумкой и спустилась на первый этаж в раздевалку. Если бы Женька четверть часа спустя посмотрел в окно, то увидел бы, как она вышла во двор, подняла капюшон пальто и, осмотревшись, стала переходить улицу. И еще он бы увидел, как вдоль школьной изгороди побежал ей вдогонку долговязый Тужилин, догнал, и они пошли вместе.

Дома, пока не пришла мама, Женька открыл крышку пианино, порылся на полке с нотами, поставил на пюпитр ноктюрны Шопена, потом «Времена года» Чайковского. Полистал сборники, проиграл правой рукой, не присев, по нескольку тактов из знакомых вещей, развернулся и ушел из гостиной к себе.

«Собственно говоря, – думал Женька, остывая от обиды, – чем я лучше Эли? Разве сам я не перестал ходить в музыкалку только из- за того, что побоялся неприятных разговоров?».

То, из- за чего он ушел из музыкальной школы, не было известно никому, кроме него. В один прекрасный день он без каких- либо объяснений отказался идти на занятия. И никакие уговоры учителей и «разговоры по душам» с мамой и даже отцом не заставили его рассказать о настоящей причине. А дело было в его редком по высоте и чистоте дисканте, который считали украшением хора. Женьке и самому нравилось петь, особенно солировать или противостоять партии, которую исполнял добрый десяток альтов. Но однажды в сентябре, когда хоровичка и Жека были одни, преподавательница восхищенно сказала:

– Нелинов, если мутация не испортит твоего голоса, ты сможешь стать вторым Каффарели. Я вообще удивляюсь, почему родители не записали тебя в хор мальчиков при консерватории.

Женька знал, кем был упомянутый итальянец, и порадовался, что никто, кроме него этих слов не слышит. Но не успел он прийти в себя от такого странного, на его взгляд, предположения, как в тот же день учитель сольфеджио после того, как Женька пропел упражнение, поставил ему отлично и спросил:

– Тебе уже исполнилось тринадцать, Нелинов?

– Да.

– Пора поберечь свои голосовые связки. Если после мутации сохранишь свой дискант, лет через семь станешь конкурентом Олега Безовских, – заявил он уже при всем классе.

– А кто это? – спросил кто- то из девчонок.

– Знаменитый контртенор.

– Кто?!

– Тот, кто поет мужские партии с пометкой «сопрано».

– В женском платье, что ли?

– Не всегда. Но очень высоким голосом. Впрочем, у легендарных контртеноров голосовой диапазон был такой, что им удавались и партии баритона. В наше время такие певцы большая редкость. В период взросления они приобретают баритональный регистр, но при этом сохраняют и свой детский голос.

– Почему именно в наше время?

– Я имею в виду с начала двадцатого века. А раньше, особенно во времена Генделя и Моцарта, мальчикам с очень высокими голосами просто не давали становиться мужчинами.

Кто- то засмеялся, с передних парт стали оглядываться на Женьку. Особенно развеселились девчонки. Жека знал, что бывает, если дашь слабину и покажешь, что тебя такое сравнение как- то задело. Потому, собрав всю волю в кулак, он заставил себя сидеть спокойно и даже снисходительно улыбаться. Ему вовсе не хотелось становиться долговременной мишенью для острот. Наверное, случись это год назад, он рассказал бы обо всем родителям. Папе уж наверняка. Но почему- то сейчас ему показалось это просто невозможным – обсуждать с кем бы то ни было такую тему. Женька посещал школу еще два дня, до конца недели, а в воскресенье твердо сказал Веронике:

– В музыкальную школу я больше ходить не буду.

И больше там не показывался.

Пока Вероника не пришла с работы, Женька бездельничал, даже рюкзак из передней к себе в комнату не перенес. Полазил по Сети, посидел у телевизора, два раза пил чай. Потом решился, приволок рюкзак и вынул мобильник. После четвертого сигнала решил отключиться, но в этот момент телефон откликнулся голосом Эвелины. Женька подождал секунду и выключил телефон. Сердце застучало так часто и сильно, что он сам его услышал. И тут же Жека сообразил, что его номер высветился у Эли. В панике он опять позвонил ей.

– Слушаю, – ответила девочка. – Кто говорит?

Теперь Жека понял, что она не знает его номера, но отступать было поздно.

– Это Женя Нелинов, – сказал он. – Я хотел узнать у тебя задание по биологии.

– А разве она не послезавтра? – спросила Эля, чуть помедлив. – Но если тебе нужно…

– Нет, нет! Значит, я перепутал! Извини! – и осекся.

Молчание затягивалось.

– Тогда до встречи завтра, – сказала Эвелина с едва уловимой насмешкой в голосе и отключила мобильник.

Женька швырнул трубу на диван и с досады на самого себя полез на… шведскую стенку. Впрочем, если бы он слышал объяснение Эли со своей бабушкой, последствия могли быть гораздо хуже.

– Кто звонил, Лина? – спросила она. – Мама?

– Нет, Ба. Мальчик из класса.

– Из новой школы? Тот, который иногда провожает тебя домой?

– Нет. Другой.

– Кавалер?

– Ба, там не может быть «кавалеров». Они оба просто мальчишки. Только один нормальный, а другой испорченный. Тот, что провожает, между прочим. Ужасно навязчивый!

– Так скажи Глебу. Он его быстро отвадит.

– Я сама это сделаю. Не хватало еще, чтобы Глеб выяснял отношения с каким- то семиклассником. Да еще перед конкурсом. Этот Виктор такой накачанный для своих лет. Тем более, ничего криминального не происходит. Просто волочится рядом со своим дружком, анекдоты пошлые рассказывает. «Прикалывается» одним словом.

– Что делает?!

– На туземном языке, бабуля, это обозначает что- то вроде кривляния и заигрывания одновременно.

В последнее воскресенье перед каникулами произошло событие, испортившее Жеке и его друзьям все каникулы. Они договорились пойти на очередную серию «Пиратов » с Джонни Деппом, и Мака ждала их всех у своего подъезда. Как назло опоздали не только Женька с Костей, но и «Настоящий полковник», обитающий с Машей на одном этаже. В ожидании ребят, Мака шлепала по лужам рядом с входной дверью. Скучающий в ожидании своего босса- депутата молодой шофер призывного возраста решил поразвлечься. Он открыл дверцу «мерса», припаркованного у подъезда, и позвал:

– Эй, не замерзла еще?

Мака взглянула на его помятую физиономию с многочисленными следами юношеских прыщей и ничего не ответила.

– Хочешь погреться? Музыку послушаем? А?

Мака не отвечала.

– Тебе говорю!

В это время дворник, подметавший тротуар, прислонил к стене рядом с дверью метлу и совок с длинной ручкой и отошел к мусорным бакам.

Шофер вылез из «мерса» и направился к девочке. Она попятилась. Но он успел схватить ее за рукав куртки и потянуть к машине.

– Чего «пупкуешься»!

И в эту минуту из подъезда вышел «Настоящий полковник».

– Борька! – закричала Машка. – Борька!

Василевский, ни минуты не колеблясь, схватил совок и плашмя огрел им шофера. Удар пришелся обидчику по плечу, но острый металлический край слегка зацепил и мочку уха. Шофер ойкнул, схватился свободной рукой за ухо, но Маку не выпустил. Тут одновременно рядом с ними оказались подбежавшие на крик Маши Женька с Костей и двое солидных мужчин, подошедших к подъезду со стороны детской площадки. Позже выяснилось, что это были депутат местного совета и его помощник. Один из «дядечек», как потом назвала их Мака, схватил «Настоящего полковника» за ворот куртки. Жека и Костя сразу же принялись освобождать друзей. Шофер, отпустив Маку, стал, ругаясь непристойными словами, вытирать платком кровь с уха и руки.

Шофер уже сам был не рад тому, что произошло, и стал просить босса, который догнал и ухватил Машу за плечо, «отпустить эту…». Тут он произнес такое слово, услыхав которое Женька изловчился и влепил ему пощечину. Депутат стал багровый, как вареная свекла, и приказал своему помощнику вызывать милицию.

Милицейский наряд отвез всю компанию в районное отделение, туда же прибыл и депутат с «пострадавшим» и помощником. Депутат кричал, что не допустит, чтобы «в его районе орудовала «Бригада- 2» из малолетних беспредельщиков». Пока его успокаивали в кабинете начальника, женщина в строгом черном костюме привела ребят в сопровождении рядового милиционера к себе в комнату и принялась заполнять анкеты на каждого «правонарушителя». Первым начал было отвечать Боб, но еще не остывший после баталии Женька, когда- то посмотревший несколько серий американского фильма «Человек и закон», резко сказал ему:

– Замолчи! Они не имеют права допрашивать нас без родителей!

– О! Какой законник, – насмешливо сказала женщина. – А причинять увечья взрослым в отсутствие родителей вам разрешается?

Женя вынул мобильник.

– Я лично звоню отцу, и пока он не приедет, ни на какие вопросы отвечать не буду!

– Мальчик! Я Анна Васильевна Дорохова, инспектор по делам несовершеннолетних. И поверь мне, в том, что я хочу узнать ваши имена и фамилии, нет ничего предосудительного. Я делаю это именно для того, чтобы связаться с вашими родными.

– Мы с ними сами свяжемся, – парировал Жека.

Дорохова немного подождала, а потом, поджав губы, удалилась, строгим голосом предупредив, что до прихода родителей с ними посидит сотрудник отдела.

Симпатичный молодой человек в обычной одежде, джинсах и толстовке, занял ее место за письменным столом. Убедившись, что на его шутки никто не реагирует, он принялся разгадывать кроссворд в газете «Комсомольская правда», то и дело переворачивая лист вверх ногами, чтобы сверить ответы.

Алексей Иванович появился в отделении через полчаса. Из принципа Жека не стал отвечать на вопросы отца при сотруднике. Мака тоже молчала.

– Ладно, – сказал молодой человек. – Я выйду. Пойду, скажу Анне Васильевне, что один «родитель» уже пришел.

Как только дверь за ним закрылась, ребята окружили Нелинова, пытаясь не только рассказать, но и показать в лицах, как все происходило. Алексей Иванович представление прекратил и попросил Маку рассказать обо всем, как можно точнее. И вскоре Нелинов уже обладал информацией в полном объеме.

Через четверть часа инспектор Дорохова появилась у себя в кабинете.

Анна Васильевна была дамой средних лет, Волосы ее, постриженные каре, были неестественного иссиня черного цвета, а на лице не наблюдалось никаких мимических морщин. «Официальность и искусственность», – так подумалось о ней Алексею Ивановичу.

Сразу же за Анной Васильевной в кабинет постучала мама Машки, родители Кости и дед Бориса. При них по предложению Нелинова Мака повторила свой рассказ. Теперь заполнение анкет уже выглядело, как оформление документов пострадавшей стороны. Но Алексею Ивановичу очень не понравилось что- то в глубине стальных инспекторских глаз. Особенно, когда она смотрела на Женю. Но он постарался отогнать от себя нехорошие предчувствия, поскольку если обсуждаемое событие для шофера и депутата могло иметь какие- то последствия, то инспекторши это не касалось.

Когда возвращались домой, ребята шли впереди, то и дело опережая родителей, а затем останавливаясь и поджидая их.

Дедушка Боба колобком катился рядом с Нелиновым. Он был похож на бессменного телеведущего «Поля чудес», только несколько ниже и размера на два полнее.

Машкина мама, очень высокая, в длинном пальто, полы которого, расходясь, обнажали стройные ноги, до колен укрытые узкой юбкой, походила на старшую сестру своей дочери Она все время пожимала плечами, разводила руками и повторяла: « Ну и де- пу- тат!

Индюк надутый! Притащил детей в милицию, обругал ни за что и после этого даже не извинился!»

После каждого такого восклицания ее сумка на длинном ремешке сползала с плеча, и она поправляла ее, задевая локтем Костиного отца. Тот вздрагивал и старался вместе с женой отойти подальше к кромке узкого тротуара. Костин папа работал в аптеке провизором. У него было худое неулыбчивое лицо и сухощавая фигура с длинными ногами и руками, движения которых были как- то по- особенному точны и экономны. Это казалось естественным для человека, который все время бережно взвешивает, растирает и растворяет обозначенные в рецептах вещества, потому что в этой аптеке торговали не только готовыми формами. Его жена работала там же кассиром.

У самого дома ребята окружили родителей:

– Можно мы немого погуляем во дворе.

– Нет, – твердо ответил Нелинов, опережая ответы других. – Все расходятся по домам.

– Па, – с обидой в голосе сказал ему Жека, когда они поднимались на лифте.– Ты не разрешил нам остаться во дворе таким тоном, как будто мы все- таки в чем- то виноваты. Почему?!

– Не виноваты. А почему всем нужно разойтись и успокоиться поймешь потом.

Не успел Алексей Иванович вставить ключ в замок, как дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника.

Еще не расстегнув куртку, Жека стал сбивчиво рассказывать ей о том, что произошло.

– Так, – прервал его Нелинов, – представь, что ты набрал полный рот воды, и остановись. Разденься, помой руки, переоденься, и потом мы поговорим с мамой.

Вечером все было, как обычно. Вместе смотрели по телевизору балет в постановке Нуриева. Женька изображал дона Базилио и едва не опрокинул торшер. Потом Алексей Иванович и Женька готовили на ужин сырники, пачкали друг другу носы мукой. Вероника наблюдала за их возней и улыбалась.

До того, как родители напомнили ему, что пора ложиться спать, Женька успел поиграть в компьютерную «стрелялку» и отослать очередное послание Коське. Потом Нелинов принес ему в постель стакан теплого молока и напомнил, что через полчаса придет проверить, выключен ли свет.

Да, все было вроде бы как обычно, но Вероника чувствовала, что Алексей неспокоен, хотя и очень старается это скрыть.

– Леша, – спросила она мягко, – что с тобой? Вы мне не все рассказали или еще что- то случилось?

– Ничего не случилось. Просто остался неприятный осадок в душе после сегодняшнего происшествия. Знаешь, на каникулах я, пожалуй, возьму Женьку с собой на работу. Пусть денек- другой побудет без своей команды. Возбуждены они очень. «Все за одного»! «Отстояли справедливость!» В таком состоянии опять попадут в какую- нибудь историю. Может, и ты оформишь себе несколько отгулов. Пойдете с Жекой куда- нибудь, развлечетесь.

Женька нечасто бывал у отца в институте. За все школьные годы несколько раз и то в младших классах. Кабинет у Нелинова был довольно большой. Центральное место в нем занимали два стола. Один – письменный, а к нему языком был приставлен другой, овальный, для заседаний, окруженный стульями. В углу у окна расположились персональный компьютер с принтером и ксерокс. Противоположную от окон стену занимали полки с книгами и толстыми одноцветными картонными папками, которые отличались друг от друга только надписями на корешках. В общем, обычное офисное помещение. А Жеке хотелось поскорее попасть в лабораторию, где папины сотрудники в белых халатах ставили свои опыты. Раньше, когда он бывал у отца, ему разрешали там смотреть в микроскоп и взвешивать на электронных весах разноцветные порошки в стеклянных стаканчиках. Умные весы показывали вес порошка, вычитывая вес тары до четвертого знака после запятой. Не то, что школьные – с коромыслом и двумя чашками. Их сто лет нужно было уравновешивать. Правда, возиться с гирьками было прикольно.

Женька долго скучал в ожидании, когда же отец закончит, наконец, с какими- то обязательными звонками по служебному телефону. Но тот все набирал номер за номером и то диктовал кому- то мудреные фразы из документов, лежащих на столе, то наоборот набирал что- то в своем ноутбуке. Несколько раз в кабинет заходили сотрудники, приносили на подпись бумаги, разговаривали с Нелиновым на каком- то своем тарабарском языке. И обязательно спрашивали: «Это Ваш сын, Алексей Иванович?» Женька здоровался и улыбался дежурной улыбкой. От скуки он листал толстый – в толщину ладони – журнал с картинками лабораторной посуды и забавными фотографиями белых мышей и морских свинок. Когда Алексей Иванович поднялся с кресла и уже совсем было собрался отвести Жеку в лабораторию, на пороге появился высокий грузный человек. Он не поздоровался с отцом, а с порога спросил:

– Заседание в два часа или в три?

– В два, Николай Виленович.

– Добро, – пробасил посетитель, а потом, уже повернувшись к двери, заметил Женьку.

– Тот мальчик?– спросил он, бесцеремонно разглядывая Жеку.

– Это мой сын, – ответил Нелинов после небольшой паузы каким- то осипшим голосом.

– Ну, ну. Здравствуй, молодой человек.

Женя ответил.

Собственно, в этом обмене репликами как будто не было ничего особенного. И все же вопрос этого последнего посетителя и ответ папы как- то не стыковались и потому ненадолго застряли в Женькиной памяти.

В комнате, куда отец привел Жеку, все было в странном беспорядке. На полу стояли пустые картонные коробки, стулья сидели друг на друге, а в углу большой медузой лежала запачканная известкой полиэтиленовая пленка.

– Вот, Вадим… Петрович, привел тебе помощника, – обратился Нелинов к высокому длинноногому человеку с веселыми глазами и шапкой кудрявых темных волос, покрытых яркой изморозью седины. – Когда к Вам мастера придут?

– Дня через три. А помощник – это очень кстати. Девочки мои что- то расхворались.

И потом Жене:

– Будем знакомы, доброволец. Я – Вадим Петрович Железнов. Химик по образованию и в некотором, так сказать, соответствии с фамилией. А Вас как величать?

– Жека, Евгений то есть. Очень приятно.

– А уж как мне…

Отец ушел, а Женька, приуныв, принялся помогать Вадиму Петровичу: выносил в коридор стулья и картонные коробки с бумагами и какие- то склянки. Одну из них взял в руки, показал «работодателю»:

– В каком- то сериале в такой носатой колбе алхимик яд растворял. Раскачивал из стороны в сторону и дно рассматривал.

Железнов рассмеялся.

– Хороший же у них был консультант! Смотри, какая колба толстостенная, что там рассмотришь. А ты интересуешься химией?

Жека пожал плечами.

– Лабораторные я люблю, а задачки решать мне не нравится.

– Отец помогает?

– Да, когда болею. А так – сразу получаю от ворот поворот. Он говорит, что на собственных ошибках учатся, а на присвоенном успехе далеко не уедешь.

– Волевой человек. А мои внучки, так те просто кладут передо мной учебники, и попробуй отвертись. Зацелуют! Так что я давно капитулировал. И дочка такая же была. Теперь вот театральный художник.

Перед обедом заглянул отец, попросил Вадима Петровича взять с собой в буфет и Женю. Там было многолюдно и похоже на школьную столовую. Только взрослые, как отец и старше, не держались отдельно от молодых сотрудников, а объединялись с ними по каким- то своим правилам. Жеке было приятно, что он по настоящему помогал Железнову и заслужил сегодня право обедать вместе со всеми. Это чувство было дороже удовольствия от взвешивания всякой ерунды. Правда, многие проявляли к нему особый интерес, особенно девушки, и это немного смущало.

На следующий день Женька так освоился, что даже стал давать Вадиму Петровичу советы, куда и что поставить в коридоре и как накрыть пленкой то, что нельзя было вынести из комнаты. Помимо обеда, они устроили себе в этот день дополнительное чаепитие. Вскипятили на лабораторной газовой горелке воду в железном чайнике с обгорелой ручкой и со стеклянных половинок чашек Петри ели клубничный конфитюр, приготовленный самим Железновым по всем правилам науки о вкусной и здоровой пище. Горелка была похожа на железную свечу, а пламя, если подвигать рычажок у ее основания, меняло окраску. Если из фиолетового становилось красно- оранжевым, значит, газ сгорал не полностью.

– Вадим Петрович, – спросил Жека, – а вы могли бы ДНК из одного волоса получить? Или в вашем институте этим не занимаются? Вообще – это правда, то, что в американских фильмах показывают? Мне в сериале «Морская полиция» криминалистка очень нравится. Она в своей лаборатории за один день состав любого вещества узнает и ДНК получает из слюны на зубной щетке.

– Ну, что же. И наши девочки так могут. Но, вообще- то, в нашем институте криминалистикой не занимаются. У нас определяют гены наследственных болезней, создают новые поколения лекарств. Этими работами Кит руководит. Я хочу сказать – директор наш, академик Богуславский Никита Гордеевич. Ну а ты- то сам знаешь, что такое ДНК?

– Мы в школе этого еще не проходили. У нас сейчас «Зоология», в восьмом будет «Человек», а генетика только в девятом. Но я недавно по телевизору фильм смотрел – «Белые одежды». О генетиках. Папа мне объяснил, что ДНК – это дли- и- инная такая молекула в виде лестницы, закрученной спиралью. Ступени в ней составлены из четырех более простых молекул. В разных сочетаниях. Это как бы четыре буквы. Ими в ДНК записаны слова – гены.

– А гены – это что? – спросил Железнов.

– Ну, это биологические слова, которые нужны, чтобы от людей рождались люди, от слонов – слоны, от картошки – картошка, – пожал плечами Женька. – И еще там записано, какого цвета будут у потомства глаза, волосы, у животных шерсть и все такое.

Вадим Петрович лукаво улыбнулся.

– А фильм- то тебе понравился?

– Очень. Но мне непонятно. Это же незадолго до папиного рождения происходило, не в средние века. Так как же в передовой советской стране, как нам на истории рассказывали, взрослые люди верили, что пшеница в рожь может превратиться, а от сосны елка вырасти. И как могли генетику в своей стране запретить и настоящих ученых за правду держать в тюрьме или убивать.

– Это, дружок, в любой стране, где диктатура хоть класса, хоть человека и в любом веке произойти может.

– Но у нас ведь такое никогда уже не повторится?!

Вадим Петрович потрогал чайник, решил, что вода в нем остыла, и зажег под ним газ в горелке.

– Никогда не говори никогда, – сказал он после паузы. – Разных людей могут выбрать во власть. А если в нее какие- нибудь психопаты вцепятся, то науке несдобровать. Заставят ученых любое непотребство поддерживать и оправдывать.

– Силой заставят? – Женькин голос от напряжения дал петуха.

Вадим Петрович ответил не сразу. Переложил со стола в коробку несколько старых затрепанных справочников, накрыл их новой газетой и только после этого сказал:

– Надеюсь, при моей жизни этого не произойдет, да и тебе с моими внучками повезет. Кстати, спроси у отца книгу «Геном человека». Там, между прочим, написано, как получить ДНК в домашних условиях

– Вадим, это кому же ты лекцию читаешь? – спросил чей- то голос. Женька оглянулся и увидел того человека, который вчера спрашивал у отца, когда начнется совещание.

– Здравствуйте, Николай Виленович, – ответил Железнов, поднимаясь со стула. – Вот с помощником «перекур» устроили. Знакомьтесь, это сын Алексея Ивановича.

Женька встал, поздоровался. Тот, кого Железнов назвал по имени и отчеству, кивнул в ответ головой.

– Знаю, виделись. Помогает, значит?

– Да, работает за двоих. Девочки мои разболелись некстати.

– Ну- ну! Идем, возьмешь у меня бумаги. Страницы две придется набрать заново, я там начеркал ручкой.

Когда Вадим Петрович вернулся, Женька спросил:

– Кто это был?

– Тужилин, член- корреспондент Академии наук.

– Тужилин? У нас в классе Витька Тужилин занимается.

– Однофамилец, наверное. Детей у Николая Виленовича нет, есть брат, депутат чего- то, – прокомментировал Железнов.

Он собрал со стола посуду, направился к глубокой фаянсовой раковине с диковинными латунными кранами, похожими на круто изогнутые лебединые шеи.

– Вадим Петрович, а правда, что есть ген, по которому можно узнать, что человек будет преступником?

– Так просто? – засмеялся Железнов. – Нет, дружок. Во- первых, за душевные качества отвечает не отдельный ген, а целая команда. И между ее членами очень сложные отношения. Во- вторых, воспитание и окружение для их формирования имеют такое же значение, как и гены. Кстати это еще древние греки знали, хотя, конечно, о генах представления не имели. Вот жил в Афинах мудрец Сократ. Увидел его один провидец, который славился умением определять характер по чертам лица, и сказал: «Этот человек жаден, развратен, гневлив, необуздан до бешенства».

Жители Афин назвали его обманщиком и хотели поколотить, потому что не было в городе человека более доброго, щедрого и спокойного, чем Сократ.

Но мудрец их остановил: «Не трогайте его, потому что он сказал вам правду. Я в молодости чувствовал в себе и гнев, и жадность, но сумел воспитать себя таким, каким вы меня знаете».

Домой Алексей Иванович и Женька вернулись поздно. Жека так устал, что даже компьютер свой не включил после ужина и в десять часов уже крепко спал.

– Хватит с него трудотерапии, Леша, – сказала с укоризной Вероника, когда они пили чай на кухне. – Не бери его завтра в институт. Пусть денек дома побудет.

– Я и не собирался. Но он молодец, помогал Железнову добросовестно. Вадим ему на радостях видала, сколько всего для школы подарил? А Тужилин в своем репертуаре. Пришел вчера ко мне в кабинет, уставился на Женьку и спрашивает: «Тот мальчик?» Нет, если он в кабинет Кита переберется, то понесет наш институт «без руля и без ветрил».

– И что, нет другой кандидатуры?

– У нас только два член- корреспондента. Второй – человек талантливый и порядочный, но «кабинетный ученый». Категорически отказывается занимать эту должность. Кстати, Никуша, Вадим сказал, что Женька интересовался генетикой и задавал ему весьма толковые вопросы. Может, увлечется Жека биологией?

– Ну, уж нет, – засмеялась Ника, – по твоим стопам Женька не пойдет. Он чистой воды гуманитарий.

– Такой уж чистой, – обидчиво возразил Нелиной. – Стихов, во всяком случае, он не пишет.

– Таких глупых, какими я исписывала свои тетради в школе, не пишет. Верно. Но ты погоди минутку, я сейчас что- то тебе покажу.

Вероника встала и направилась из кухни в кабинет, откуда через четверть часа возвратилась к Нелинову с ученической тетрадкой в руке.

– Прочти!

Алексей Иванович посмотрел на обложку. Раскрыл. Пролистал несколько страниц.

– Классная работа… Домашняя… Словарный диктант… Господи, «ПерЕспектива», «гостинНая»!! Да уж, гуманитарий!

– Дальше, дальше смотри! Вот: «Как я провел лето».

– «Этим летом я открыл для себя Небо», – начал было читать Нелинов сочинение сына вслух. Но вдруг замолчал и стал водить глазами по строкам с выражением крайнего изумления.

« Уже много лет самое жаркое время года мы с родителями проводим на Азовском море в тех местах, где были древние греческие поселения. И с тех пор, как я научился плавать, я проводил в воде большую часть дня. Я засыпал и просыпался с одной мыслью, как встретит меня море утром: пенными шлепками у берега, острой колючей зыбью или штормовыми валами. И также непредсказуемо и загадочно было погружение в морские глубины, то прозрачные, то в паутине из тонких лент водорослей.

В это лето я по- прежнему не вылезал из моря. Но появилось и нечто другое. Я поднял голову и увидел… небо! Наверное, открытие – это не обязательно встреча с чем- то незнакомым. Открытием может стать новый взгляд и на что- то привычное.

Так вот, как- то я проснулся незадолго до рассвета и вышел во двор. Рыбаки, в доме которых мы жили, тихо переговариваясь, загружали в старый проржавевший газик какие- то предметы. Они собирались идти в море «выбирать сетки». Я посмотрел вверх. Из- за знойного дня мы с вечера засиделись на скамейке под черешней, наслаждаясь вечерней прохладой, и легли спать за полночь. Тогда небо было похоже на накидку из темно синего бархата с нашитыми на нем желтыми звездами. Такое банальное сравнение пришло мне в голову, когда, крутя головой, я отыскивал на нем несколько известных мне созвездий. Теперь кто- то нам наверху менял декорации. Небо походило на лист акварельной бумаги, с которой осторожно смывали лишний «густой» тон. Оно светлело на глазах. И вдруг, оттолкнувшись от густых зарослей шиповника, наливаясь яркостью, быстро- быстро стало подниматься вверх Солнце. И кто- то торопливо принялся выстилать ему дорогу чистой лазурью.

Рыбаки оставили машину у самой кромки прибоя, столкнули в воду небольшую килевую лодку и вскоре скрылись из глаз. А я поплыл им вслед по золотистой солнечной дорожке, которую зыбь разрисовывала причудливыми узорами.

Этим днем я не лежал на берегу как всегда, уткнувшись носом в песок. Я наблюдал за жизнью неба. Солнце поднималось все выше, лазурь выцветала, а из- за горизонта стали появляться белые облака, издали похожие на шары из ваты. Но вот они поплыли прямо надо мной, и это были уже не облака, а суровые крепости, изящные замки и пирамиды. Нет, я и раньше видел в очертании облаков китов и крокодилов и забавлялся этим. Но сейчас небо не шутило со мной. В эти мгновения оно благосклонно откликалось на мое внимание к себе, одаривая феерией прекрасных видений. Как Океан в «Солярисе».

– И это написал Ежик?!!

– Это написал Евгений Алексеевич Нелинов собственной персоной. Правда, не без влияния Станислава Лемма и Афанасия Фета. Хотя я не припомню, чтобы Жека как- то особенно относился к его «Воздушному городу». А про зыбь, это от Николая Степановича Гумилева: «сравниться осмелится только Луна, дробясь и качаясь на водах широких озер». «Жираф» – это же его любовь с младенчества. Помнишь, как он просил: «Расскажи мне «веселые сказки таинственных стран».

Нелинов вздохнул.

– Смотри ты, держит свои литературные успехи от меня в строгой тайне.

– От меня тоже. Впрочем, он, по- видимому, ничего особенного в этом не увидел. Я об этом сочинении узнала, когда ты был в Пущино. Вера Павловна позвонила. Новая учительница. Попросила меня придти. Показала Женькину тетрадь и спросила, не помогал ли ему кто- нибудь из взрослых. Потом объяснила, что, если это его самостоятельная работа, то поставит пятерку и исправлять грамматические ошибки не будет, просто подчеркнет карандашом. Потому что это настоящее эссе. Вот такое «открытие» для нас с тобой.

– Не знаю, что и сказать. Дурачился, как обычно, умных разговоров не вел, а поди ж ты, каким размышлениям предавался.

– Да, Леша, – после небольшой паузы сказала Вероника, – я еще денек поработаю, а потом до конца каникул дома буду. Оформила отпуск за свой счет. Ты доволен?

– А ты как думаешь?! Я уже боялся спрашивать. Послушай, но я никак не приду в себя. Этим «эссе» Ежик меня сразил наповал. Вот уж действительно: необычное в обычном! Может, когда- нибудь прочитаем и о том, почему он музыкальную школу оставил? И это «тайное» станет «явным».

– Вот на это я бы не очень надеялась, – засмеялась Вероника.

Все каникулы погода была ненастная. По небу торопились куда- то дымные тучи, изредка проливаясь на землю злыми колючими дождями. Во многих окнах, за которыми прятались от непогоды люди, дни напролет горел свет. Женькина компания собиралась по очереди то у Маки, то у Нелиновых. Один раз ходили в кино. Смотрели «Любовь- морковь – 2». Мнения разделились. Жека сразу же захотел уйти. Борька ржал весь сеанс. Маке и Косте что- то понравилось, а что- то нет. Последние три дня не встречались, потому что Маша простыла, а к Борьке приехали в гости родственники с девчонкой, которую нужно было развлекать.

Женька поймал себя на мысли, что радуется этим спокойным дням, проведенным дома без друзей. Мама неслышно хозяйничала на кухне, затем, уютно устроившись в кресле, читала или вязала. А когда приходила звать его поесть, тонкий аромат ее духов наполнял Жеку каким- то невыразимо сладким предчувствием чего- то волшебного, что вот- вот должно с ним произойти. Несколько раз он пытался дозвониться до Эвелины, но «абонент был временно недоступен». Тогда он извел целую стопку бумаги, пытаясь нарисовать ее. Сначала всю фигуру в стиле анимэ Миядзаки, потом одно лицо. К своему удивлению, он убедился, что помнит ее черты весьма туманно. То есть он мог мысленно представить себе в общем ее лицо, но рисунок губ и носа ему совсем не удавался, не говоря уже об ушах. Их он не помнил совершенно, как будто ушей у нее не было вовсе. Что получалось более- менее правдоподобным, так это прическа и в какой- то мере брови. Он отправился в кабинет отца, нашел толстый том «Искусство в истории человека» и стал листать его, искать женские портреты.

Но там было так много интересного, что вскоре он позабыл, ради чего снял с полки эту книгу. Он рассматривал Египетские фрески, Фаюмские портреты, греческие скульптуры, потом увлекся искусством Возрождения, но, наконец, остановился. Решил унести книгу к себе в комнату, чтобы не только посмотреть картинки, но и прочитать текст. Задумавшись, Жека перевернул еще несколько страниц, увидел картины фламандца Рубенса, знакомые полотна Рембрандта и вдруг с одного из портретов «малых голландцев» на него отстраненно и чуть насмешливо взглянула Эля.

«Адриан Ханнеман. «Портрет дамы». 1653 » – прочитал он подпись под иллюстрацией. Собственно, у дамы были карие, а не голубые, как у Эли, глаза и слишком удлиненное лицо, но поворот головы на грациозной шее и взгляд были совершенно узнаваемы! И еще ему бросились в глаза изящные длинные пальцы правой руки, тщательно выписанные живописцем. Женька сразу же вспомнил тот разговор с Эвелиной, когда она призналась, что из- за маленьких рук не смогла бы стать солисткой.

Удивленная тишиной в его комнате, заглянула в детскую Вероника. Жека лежал на животе, подперев подбородок руками и уставившись в большую толстую книгу, раскрытую почти на середине.

– Ма, – сказал он. – Рубенс – фламандец, детектив Пуаро – бельгиец, а вообще- то это раньше была одна страна. Нидерланды. И Левенгук папин, который микробы открыл, тоже оттуда. Я раньше их знал как- то по отдельности, и только теперь они у меня в голове объединились. А в пятнадцатом веке там жил художник Ян Ван Эйк, который первым стал писать картины масляными красками. То есть, эти краски были известны еще в античности. Но Ван Эйк сделал так, что ими стало удобно пользоваться. И после него в этой технике стали писать и итальянцы, и французы, и испанцы – все. И еще. Ван Эйков была целая династия. Но старшие, братья Ян и Губерт – самые известные.

Сказал и захлопнул книгу, потому что рассматривал «Данаю» Рембрандта и не хотел, чтобы Вероника это заметила. Нужно сказать, что изображения обнаженных женщин он видел и на других картинах. Но сейчас он смутился так, как если бы кто- то застала его за неприличным подсматриванием.

– Ну, и что ты еще открыл?– спросила Вероника.

– Ма, а Нидерландские художники такие же известные, как итальянские? Кроме Ван Эйка, конечно. Ты знаешь такого живописца Ханнемана? Он в 1653 году жил.

– Этого живописца не знаю. Но «малых голландцев», это шестнадцатый век, я очень люблю. В то время многие нидерландские мастера действительно находились под влиянием художников итальянского Возрождения. Брейгель, например. Но учиться у великих мастеров – это еще не значит слепо им подражать. Питер Брейгель ни на кого не похож. И он великий художник. Ты когда- то любил рассматривать его альбом. Ну, помнишь «Детские игры». Рисованную энциклопедию всех детских забав тех времен.

– Помню. Мне папа лупу дал, и я эту картину до- о- лго рассматривал и человечков считал. Насчитал почти сотню и сбился.

– Там их не сотня, а больше двухсот.

– И еще папа где- то обруч достал, из проволоки держалку сделал, и мы с Коськой и Бобом бегали с ним по двору. Как на той картине. Папа сказал, что у него в детстве тоже был такой обруч. Мне в этом альбоме еще «Страна лентяев» нравилась. Где крыша из пирогов. И картина про каток. Я там тоже любил фигурки рассматривать через лупу. Оказывается, у них в Нидерландах уже тогда фигурное катание было.

– Эта картина называется «Охотники на снегу». А Брейгелей, как и Ван Эйков, тоже была целая династия: Питер- старший, его сыновья Питер- младший и Ян. И еще внук Ян- младший.

За день до начала занятий Веронике позвонила подруга и предложила два билета в Малый зал консерватории. В программе были произведения Шумана и Шопена, а за роялем их любимый пианист. Когда о нем говорили, то обязательно упоминали, что он «последний романтик» среди исполнителей.

Женька любил бывать с мамой на концертах. Она слушала музыку так, как будто играли для нее одной. И тогда казалась едва ли не ровесницей сына. Вероника была по- детски хрупкой, большеглазой, чаще всего носила темные брюки, блузы с широкими рукавами и короткие жилеты. Густые каштановые волосы ее были коротко подстрижены, и, если бы не серебристая прядь над правым виском, она была бы похожа на мальчика- подростка. Жека, который в свои тринадцать лет немного перерос Веронику, был тоже тонкокостный с правильными и тонкими чертами лица. Но когда они шли рядом, уже не походил, как в детстве, на девочку. Радуясь этому, он любовался Вероникой и думал, что наконец- то видно, где принц, а где «Том со Двора отбросов».

Они сидели на балконе в третьем ряду. Пока все рассаживались по местам, Женька развлекался с биноклем. Это был маленький, но не театральный, бинокль в твердом коричневом футляре на ремешке. Он давал приличное увеличение. Лет ему было почти столько же, сколько Алексею Ивановичу, который получил его в подарок от московского дяди- полковника.

Жека рассматривал трубы органа, похожие на свирель исполинского Пана, изящные светильники в виде композиции из лиры и изящных труб, балконные барельефы и складки тяжелых золотых портьер. И вдруг, направив бинокль на людей в партере, он увидел… Эвелину. Она стояла в правом проходе возле сцены рядом с молодым, но взрослым человеком, как будто поджидая кого- то. Блестящие волосы ее отливали золотом, белая блуза с россыпью мелких пуговиц была заправлена в то, что начитанный Женька определил как сарафан. Он был какого- то сложного серо- черного цвета и напоминал те странные платья, которые носили героини старого фильма «Война и мир».

Вскоре к девочке и ее спутнику подошли две дамы. Та, что была пониже, казалась совсем старой.

Вероника с удивлением наблюдала за Женькой, который продолжал стоять с биноклем у глаз даже в то время, когда все уже сели на свои места и на сцене появился ведущий. Она попыталась определить, кого или что он рассматривает в партере, но не смогла. Наконец, когда в зале стало совсем тихо, Жека опомнился и опустился в кресло.

Первые две из восьми фантастических пьес Шумана они слушали невнимательно. Во время исполнения третьей Вероника сосредоточилась, наконец, на том, что и как исполняет пианист. Сейчас за роялем сидел очень пожилой и элегантный человек в очках. А ей он помнился молодым, с длинными, до плеч, темными волосами и изящными движениями узких в запястьях рук.

К концу «Крейслерианы» понемногу стал приходить в себя и Женька, тем более что последние пьесы весьма соответствовали его эмоциям.

В антракте они спустились вниз. Вероника направилась в дамскую комнату, а Жека, подобно спецагенту, укрылся за дорической колонной, стараясь увидеть Эвелину, но остаться незамеченным. Кажется, это ему удалось.

Пожилые дамы, сидевшие в центральном секторе, встали и направились в фойе. Эля со спутником медленно двинулись за ними. На полпути к выходу к ним подошли и поздоровались два молодых человека, которые вели себя весьма непринужденно. А у самой колонны Эвелину окликнул еще кто- то. Жека разглядел в толпе поднятую руку. Рыжеволосая, кудрявая девчонка звала Элю в левый сектор. За ее спиной, вытянув шеи и улыбаясь, стояли еще две подруги. Эвелина что- то сказала молодым людям. Они согласно кивнули и пошли к выходу, а Эля попыталась пройти к своим знакомым. Но идти «против течения» было нелегко, и она в ожидании девочек остановилась у второй колонны. Постепенно в зале становилось просторней, и наступил момент, когда толпа, окружающая Эвелину, растаяла, и Жека смог увидеть ее всю, вплоть до туфелек с широкой перепонкой, которая оканчивалась большой пуговицей. «Просто «Алиса в стране чудес!» – подумал Жека с замиранием сердца. Он быстро вынул мобильник и стал лихорадочно делать снимок за снимком. На его счастье девочка все время меняла позу, стараясь не потерять из виду подруг, и потому ни одна из фотографий не повторяла предыдущую.

Женька вернулся на балкон, когда ведущий уже объявлял программу второго отделения. Вероника с первого взгляда поняла, что он пережил какое- то бурное приключение. Жека раскраснелся, темные глаза его ярко блестели, губы подергивались. И сел он на край кресла, не прислоняясь к спинке. Казалось, он вот- вот сорвется и убежит куда- то. Вероника положила руку на Женькино колено. Он вздрогнул, повернул к ней голову и посмотрел невидящими глазами. Вероника не стала тревожить его пустыми вопросами и убрала руку.

У нее не было иллюзий относительно детства, как периода абсолютно безмятежного и счастливого. Она на собственном опыте знала, что даже при жизни в достатке и при любящих родителях в нем могут жить никому не высказанные страхи, горькие обиды и ночные кошмары, особенно в тот период жизни, когда рост души и тела соперничают друг с другом. И память этих состояний может оставаться в человеке всю жизнь.

« Кого он увидел в партере и так разволновался? Девочку? – подумала Вероника. – Может быть, встретился с ней в антракте. И, похоже, он до сих пор еще с ней».

Вероника не ошиблась. Жека действительно был еще рядом с Элей. Он сидел, не шелохнувшись, боясь, что какое- нибудь мамино замечание помешает ему сохранять в себе ощущение праздника, которое подарила ему эта неожиданная встреча. Это было сродни страху проснуться, когда летишь во сне. Проснуться и упасть. Его радовало то, что Эвелина его так и не увидела. Здороваться с ней, знакомиться с ее подругами, говорить о чем угодно, пусть даже о музыке, казалось ему просто невозможным! Спустя какое- то время, когда его сердце перестало громко колотиться в груди, Жека посмотрел на Веронику. Она не ответила на его взгляд. Женька успокоено вздохнул и откинулся на спинку кресла. Теперь каждый из них слушал Шопена. Вероника с наслаждением и грустью, Женька – с восторгом.

Надо сказать, что после концерта восторженное настроение Жеки довольно скоро прошло. Нет, он был доволен собой и дома тайком от родителей то и дело включал мобильник, чтобы полюбоваться фотографиями. Но теперь его интересовали вполне прозаические вещи, например, кем был спутник Эли. Наверное, какой- то родственник. Ну, не товарищ же по музыкальной школе! Двадцатник ему точно исполнился. И еще ему хотелось узнать, почему фантастические пьесы Шумана названы «Крейслерианой». Поэтому перед сном Женька пристал к маме с просьбой найти ему Гофмана. Рассказ о «крошке Цахесе» он помнил хорошо, но что за персонаж маэстро Крейслер не знал. Вероника добросовестно пересмотрела содержимое всех шести книжных шкафов и только на второй день вручила Жеке маленький томик в ладонь величиной.

– Но ты же читала мне другую книгу, – разочарованно сказал Женька. – Нормальную. А эта такая тоненькая. Но в ней хотя бы есть про этого Крейслера?

– Ну, может, в какой- то из новелл упоминается его имя, – пожимая плечами, ответила Вероника. – Я вообще вижу эту книгу впервые. Не представляю, как она у нас появилась. А та – со «Щелкунчиком» и Циннобером – где- то затерялась. Но здесь есть повесть о состязании мейстерзингеров, придворных немецких певцов. На этот сюжет Вагнер оперу написал.

Вероника ушла, а Жека устроился на диване и принялся рассматривать странный маленький томик в самодельном переплете. Корешок и уголки его обложки были из проклеенной ткани, выкрашенной в голубой цвет. Там, где корешок протерся от времени, обнажалась основа ткани, похожей на мешковину. Самодельная обложка была выкроена из листа толстого картона, оклеенного синей бумагой с едва заметным рельефом. Но все это бесхитростное оформление книги было выполнено необыкновенно аккуратно и как бы под старину. Первая же страница объяснила Жеке, почему прежний хозяин ее так старался, если, конечно, он переплетал книгу сам. Женька, разумеется, и раньше читал в учебниках отрывки текстов, написанные с «ятями» и твердыми знаками в конце слов. Но сейчас перед ним была целая книга из прошлого.

ФАНТАСТИЧЕСКIЯ

ПОВЪСТИ и СКАЗКИ

ГОФМАНА -

было напечатано на какой- то ломкой желтой бумаге, потемневшей по краям. И ниже:

С.– Петербургъ

издание А.С.Суворина

А на обороте той же страницы в овалах величиной с копейку был профиль высоколобого мужчины в очках и с длинной окладистой бородой, не совсем различимое изображение чего- то похожего на здание и адрес типографии. Года не было. Женька осторожно пролистал книгу. Нет. Когда она была издана, оставалось неясным. Жека почувствовал себя исследователем древнего манускрипта. Возможно, эти повести читали, когда жил сам Гофман или Шуман. Или Вагнер. О нем Жека точно знал, что он

«композитор середины девятнадцатого века». Вначале чтения Женьку отвлекали не только «ять» и лишние буквы, но и непривычное расположение знаков препинания, особенно в прямой речи. Поэтому первые страницы пришлось читать по два раза. Впрочем, он очень скоро справился с этим неудобством. Зато потом его стало смущать другое. Первая повесть – «Состязание певцов» – не была похожа ни на мамин пересказ истории о крошке Цахесе, ни на любимую им Новогоднюю сказку о Щелкунчике. И вообще удивительно было, что ее написал взрослый серьезный человек, и она была интересна таким же взрослым и даже необыкновенным людям. Вагнеру, например. В музыкалке они слушали отрывки из «Нюрнбергских мейстерзингеров». Когда в десять с минутами позвонила Мака, чтобы пригласить его к себе в гости на завтрашний вечер, Женька, не отдавая себе отчета, быстро захлопнул книгу. Как будто Машка могла каким- то непостижимым образом увидеть, что он читает, и поднять его на смех. Факт, она бы сказала, что это конкретное галимэ. Между тем, маленькая повесть Гофмана странно волновала Жеку, а фантастические картины ее удивительно переплетались в Женькином сознании с реальными событиями сегодняшнего вечера. Ведь Эля Маневич так естественно могла бы существовать рядом с рыцарем в княжеской мантии и графиней в окружении мейстерзингеров с лютнями и музыкантов, играющих на охотничьих рогах. Даже само имя ее было подстать этим героям: ландграф Герман Тюрингенский, графиня Матильда, Вольфрам фонъ- Эшинбах… Эвелина Маневич. А история безумного увлечения графини Генрихом под влиянием злых чар Демона? Разве не то же происходит и с Эвелиной, когда она позволяет Витьке Тужилину развлекать ее какими- то гнусными анекдотами!

Женька зачитался до полуночи. Алексей Иванович пришел и сам выключил свет. Жека выждал немного и опять принялся читать. Когда он посмотрел на будильник, был третий час. Спать не хотелось. Женька вышел на кухню. В доме было тихо, только добродушно ворчал холодильник. Он включил чайник и стал смотреть в окно. По серо- фиолетовому небу спешили куда- то призрачные дымчатые тучи. Сквозь ажурную вязь обнаженных кленовых ветвей проглядывало оранжевое тире уличных фонарей. Кирпичное здание на другой стороне узкой улицы спало, едва белея транспарантами балконных ограждений. Окна крайнего подъезда обозначались яркой светлой полосой, отчего дом казался похожим на денежную купюру, прошитую металлической лентой. Узкая улица была пустынна. И вдруг в окне кирпичного дома напротив зажегся свет. Из глубины комнаты вышел человек и сел за стол, держа в руке кружку. Женька разглядел за его спиной холодильник. Они сидели, как отражения друг друга, и у Жеки внезапно родилось ощущение странной близости с незнакомцем. Удивительно, но то, что их объединяло, не могло быть связанным с их возрастом, характером или общими интересами, а объяснялось просто тем, что они оба не спали в этот поздний час и, глядя в окно, видели одно и то же. Однако этого было достаточно, чтобы у Жеки на душе стало как- то тепло и спокойно. Наконец человек встал из- за стола и погасил в кухне свет. Ушел и Женька в свою комнату, унося в себе свое маленькое, но собственное открытие, и вскоре уснул.

– Ма, – спросил Женька у Вероники на следующий день, протягивая ей книгу, – я все повести, что ты мне вчера дала, перечитал, но там ничего о Крейслере нет.

– Жаль. На следующей неделе постараюсь достать тебе «Жизненные воззрения кота Мурра». Они написаны от лица капельмейстера Крейслера. Ну, а то, что прочитал, понравилось?

Жека слегка смутился.

– В общем, да.

– А в частности? Ты же допоздна читал.

– Сказку про какое- то там «дитя» я только пролистал. «Дож и догарессу» тоже прочитал по диагонали. А остальное – ничего.

– А вам в музыкальной школе рассказывали, что Гофман сам писал музыку?

– Как композитор?! – удивился Женька.

– Нет, чужую переписывал! – пожала плечами Вероника. – Гофман, между прочим, автор первой романтической национальной немецкой оперы «Ундина». Это история несчастной любви русалки к рыцарю. «Ундины» по древним легендам – «девы воды».

« Там девушка, песню распевая,

Сидит высоко над водой.

Одежда у ней золотая,

И гребень у ней – золотой…»

Сюжет оперы похож на сказку Андерсена «Русалочка». Либретто для Гофмана написал французский поэт Фуке по своему произведению. В России поэму этого француза перевел Жуковский. Можно сказать даже, не перевел, а создал собственное произведение по мотивам его поэмы. А твой ровесник тринадцатилетний Прокофьев прочитал стихи Жуковского, вдохновился и принялся писать оперу на этот сюжет.

– Написал?

– Да. На это ушло несколько лет. Но в семнадцать лет ко многому относишься иначе, чем в тринадцать. В общем, с постановкой что- то не сложилось.

– А Шуман был знаком с Гофманом?

– Нет. И Шуман, и Вагнер намного моложе Гофмана. Он был их литературным кумиром.

– Я еще об этой книге хотел спросить. Тут не написано, когда ее напечатали. Может быть, чтобы Гофмана в таком издании читал, например, Пушкин?

Вероника взяла из его рук уютный синий томик, раскрыла.

– Издание Суворина. Да, старушке лет сто, а то и больше. Но только, когда Пушкин погиб, Суворин, по- моему, еще не родился или был совершенным младенцем. Знаменитым книгоиздателем он стал в конце девятнадцатого века. А вот самодельный переплет сделан гораздо позже. И, судя по простой бумаге, не очень богатым человеком и, наверное, в нелегкое время. Смотри, изнутри переплет оклеен бумагой уже бывшей в употреблении. Тут что- то написано было, а потом вытерто.

– Может, просто кому- то подписали на память.

– Да нет. Надпись вверху обычно делают, а тут следы от букв посередине листа.

Вероника зажгла на столе у Жеки лампу и стала рассматривать бумагу, держа книгу под углом.

– По- моему, это счет какой- то. Вот тройка… или восьмерка. И буква «р». И еще заглавная «В». И «ять». Почерк, между прочим, каллиграфический. Образованный был человек, а вот лучшей бумаги, чем эта, у него в доме не нашлось. Может, это во время гражданской войны происходило.

Вот Женечка, сколько можно узнать, взяв книгу в руки. И о том, когда ее напечатали, и о том, чья она была и какие времена пережила. Ну, а если бы ты этот текст читал с экрана и в современном написании, как бы ты к нему отнесся? Только правду.

Женька пожал плечами.

– Я же все- таки знаю, кто такой Гофман. Хотя бы то, что он написал мою любимую сказку про «Щелкунчика». И потом мне «Крейслериана» Шумана понравилась. Но вот, если бы ничего этого не знал и нашел в Интернете, может, и не стал бы читать. Подумал бы, что кто- то там прикалывается.

Ма, значит, этот человек с бородой – Суворин?

Вероника отнесла книгу подальше от глаз.

– Наверное. То, что он носил бороду, я помню. Не знаю только, такой ли он был благообразный. Его ведь половина образованной России на чем свет ругала, а другая низко ему кланялась за то, что много хороших книг напечатал. И газету он выпускал самую большую и популярную. За что его ругали, я толком сейчас не помню, а вот, что с Чеховым он дружил – знаю. Значит, было за что его любить.

– Ма, и почему ты стала бухгалтером?! Ты же музыку так любишь, литературу, вообще все искусство. И рассказываешь интересней, чем в школе. Это правда, что ты в театре работала? Регина говорила.

– В самодеятельном театре. При клубе.

– Ну, все равно – это же гораздо интересней, чем какие- то ведомости составлять!

– Женя!

– Я понял. Из- за спины, да? Но за компьютером сидеть целыми днями разве легче?

– Женя, оставим эту тему. Читай своего Гофмана!

Первый день школьных занятий прошел у Женьки в радостном безделье. Повторяли пройденное, отвечали по желанию, к тому же вместо физики провели классный час, потому что физичка заболела. Пока ожидали Римму Николаевну в ее кабинете, развлекались, как могли. Жорникову на спину прицепили таблицу со схемой кровообращения. Девиц пугали здоровенным лангустом на подставке, который был даром какого- то бывшего ученика, заброшенного судьбой на Камчатку. В результате чуть не повредили ему усы, над которыми тут же принялась проливать слезы пополам с клеем БФ юная натуралистка Дарья Сытина. Севка Хорев, сняв кроссовки, демонстрировал желающим посмотреть позу лотоса. Одна нога никак не выворачивалась, и ее принялись вытягивать коллективно. Севка орал. Боб занимался армрестлингом с Тужилиным. Что же касается Женьки, то, поскольку Мака еще болела, он мог беспрепятственно наблюдать за Эвелиной, которая вместе с Иркой листали старый номер «Вокруг Света».

Девицы с галерки занимались макияжем, подводили друг другу глаза. Кто- то из них громко засмеялся. Женька оглянулся и подумал, что все это они делают для того, чтобы привлечь к себе внимание. Но получается как- то наоборот. И они со своими черными ногтями и измазанными глазами кажутся одним целым с душным кабинетом, пропахшим заношенными свитерами и «ароматом» немытых голов. Что- то такое чувствовали, возможно, и сами девчонки, и это их здорово бесило. Потому, вероятно, они очень агрессивно относились ко всем, кто не входил в их клан. В частности к Машке. И уж, конечно, к новенькой. Но Мака быстро ставила их на место, а Эля, та просто молчала. И это раздражало девчонок гораздо больше, чем Машкино сопротивление. Тем более, что мальчишки относились к Маневич вполне нормально. А некоторые в лице Витьки Тужилина и его приятеля Севки- «Хорька», по мнению Жеки, даже с излишним вниманием. В это время с того ряда, где сидели Ирка с Элей, раздался визг. Женька оглянулся и увидел, что Сафронова пытается вырвать журнал из рук Витьки, а сзади ее оттаскивает от Тужилина Мишка Жорников. Жека хотел вскочить и броситься Ирке на помощь, но споткнулся о равнодушный взгляд Эвелины и заставил себя отвернуться. Маневич всем своим видом показывала, что не имеет никакого отношения к этим детским забавам. Поскольку Витька устроил это развлечения ради внимания Эли, то ее вид и на него подействовал отрезвляюще. Он отдал Сафроновой журнал, а сам уселся на стул перед их столом и принялся развлекать Эвелину какими- то байками. Она слушала его если и не с интересом, то спокойно, что ужасно раздражало Женьку.

В конце последнего урока неожиданно подал голос его мобильник, и Женька понял, что получил эсэмэс. Перед каждым уроком «русичка» не забывала предупреждать всех, чтобы отключили телефоны. Жека не делал этого, потому что друзья, которые знали его номер, были рядом, а родители никогда бы не стали звонить по пустякам во время занятий. Правда сегодня кинуть эсэмэску могла Мака. На всякий случай Женька достал телефон и тут же был изобличен строгой учительницей.

– Нелинов! Сейчас же отдай мобильник! – потребовала Вера Павловна, направляясь к столу с протянутой рукой. Звука она не услышала, но своими дальнозоркими глазами разглядела телефон в руке Жеки и решила, что он собирается набрать чей- то номер. Вера Павловна была принципиальной и последовательной противницей и бескомпромиссным врагом всех без исключения электронных носителей информации

Женька быстро пробежал послание глазами, сунул трубу Косте и, вставая, заслонил собой друга. Вера Павловна не поленилась, осмотрела все на столе и подняла Коську, который с невинным лицом стал выразительно разводить руками на манер Амаяка Акопяна из вечерней передачи для детей. У Кости была замечательная способность даже застигнутым с поличным «строить морды» и выходить сухим из воды.

После звонка Женька быстро запихнул в рюкзак учебники и помчался в раздевалку. В эсэмэске отец написал: «Сынок, мама заболела. Я вызвал врача. Не задерживайся».

Когда папа учил Жеку пользоваться Гуглом, то объяснил ему, что, давая задания поисковику, нужно указывать главные, «ключевые», слова. Одним из таких слов, которые возникали в сознании Женьки рядом со словом «мама» было слово «больна». Маленького Женю приносили на руках или приводили к маме, лежащей в домашней постели или на больничной койке и говорили: «Вероника больна, пожалей ее». И он «жалел», то есть гладил маму пухлой ладошкой по лицу или руке. Когда тетя «Гаша», которая приходилась папе родной тетушкой, читала ему сказку о спящей царевне, Жека представлял на ее месте маму. Пожалуй, только лет с пяти он помнил Веронику, которая сидела в кресле с книгой или ходила с ним на прогулки. Но и тогда часто звучало тревожное папино «мама больна», и уже подросший Женя сам приходил к родителям в спальню и «жалел» ее. Он редко искал маминого участия, если ему случалось порезаться или упасть. В таких случаях он бежал к отцу и под его губы подставлял все свои царапины и синяки. Но когда его укладывали в постель простуды и детские болезни, которые пришлись на первые школьные годы, мама не отходила от его кровати. Она поила его клюквенными морсами на меду и кормила волшебными яблоками, которые казались целыми, но легко разнимались на две половины – верхнюю и нижнюю – края которых были похожи на зубцы крепостной стены. И, конечно, читала стихи. «Стихи» – это было второе ключевое слово, стоящее в его сознании за словом «мама». Может, потому Женька нередко заступался за Веру Павловну, «помешанную» на поэзии «Золотого века», из- за чего большинство в классе считали ее «чокнутой». Удивительно, но Машка была на Женькиной стороне, хотя заучивать стихи не любила и вечно переставляла в них слова.

Когда Жека примчался домой, у Вероники был врач. Он сказал, что у нее не грипп, но, безусловно, вирусная инфекция и записал на бумажке все свои рекомендации. Женька сбегал в аптеку, купил по маминой просьбе лимоны и до прихода отца каждые полчаса приоткрывал дверь в спальню – проверял, как там она. Вероника сердилась и отсылала его подальше от себя. О мобильнике Жека вспомнил только поздно вечером. На следующий день он позвонил Косте и узнал, что тот передал телефон Борьке. «Настоящий полковник» очень удивился и сказал, что положил трубу на стол перед самым Женькиным носом, когда тот застегивал рюкзак. Жека схватил свой «бэг» и вытрусил его содержимое на пол. Телефона не было. Женька занервничал. Мало того, что он по своей глупости лишился подарка родителей, так еще какой- то упырь разглядывает теперь фотографии Эвелины. И номера телефонов. Последним там записан номер Маневич. И ничего не изменишь. Была пятница. Впереди было сорок восемь часов ожидания.

Женькины переживания так явно читались на его лице, что отец забеспокоился, не заразился ли тот от Вероники. Даже температуру заставил его измерить и предложил в понедельник остаться дома. Жека, который торопил время, чтобы поскорей оказаться в школе и начать розыски телефона, ужасно испугался и стал энергично убеждать отца, что здоров. Спалось ему плохо.

В понедельник кабинет русского языка был закрыт до третьего урока. Когда прозвенел звонок на большую перемену, Женька ринулся туда и застал Веру Павловну уже в дверях. Поздоровался.

– Ну, что Нелинов, – ответив на приветствие, сказала учительница. – Так был у тебя телефон или нет?!

По выражению ее лица и тону было ясно, что она знает правильный ответ. И Женька обрадовано подумал: «Точно у нее!»

– Простите, Вера Павловна, – сказал он с искренним сожалением. – Да, был у меня мобильник, но только я не звонил. Мне папа эсэмэску прислал. Я ее просто читал. Мама заболела. Так телефон что, у Вас?

– А откуда мне знать, правду ли ты говоришь. И вообще, если даже он у меня, то получишь его не ты, а родители.

– Так можно же посмотреть «входящие».

– «Входящие», «переходящие»! Я в этих ваших мобильниках не разбираюсь.

– Вера Павловна, пожалуйста! Если он у Вас, то я Вам сам покажу!

– Ну, ладно, Нелинов, если правда мама заболела, то сделаю исключение, – она попыталась открыть большую потертую сумку, похожую на докторский саквояж времен молодого Чехова. Молнию заело. Вера Павловна наклонила сумку и, закусив губу, стала дергать «язычок» молнии. Он не сдвинулся с места, но застежка вдруг разошлась и сумка раскрыла свой щучий рот, из которого высыпалось на пол все ее содержимое. Первой, взмахнув картонными крыльями обложки, выпала книга с золотым теснением на корешке. На нем большими буквами было написано «БЕЗ СЕМЬИ». Жека нагнулся и поднял её. Потом стал торопливо подбирать с пола какие- то мелкие предметы. Мобильника среди них не было.

– Вот твой телефон, – расстроено сказала Вера Павловна, доставая его из какого- то потайного кармана сумки. – В целости и сохранности. Держи!

Женька одной рукой прижал к груди все, что поднял с пола, другой взял телефон и быстро сунул его в карман. Вера Павловна вытащила из- под его руки книгу, стала сокрушенно рассматривать помятые страницы.

– Надо же! Внучке ко дню рождения купила.

Потом вздохнула, положила книгу в сумку и, разведя в стороны ее края, сказала Жеке:

– Клади все сюда, я потом разберусь.

Женька потом долго вспоминал эту книгу, как предвестницу будущих событий.

Глава 3

«…миг МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ»

«Я, как подарком пользуюсь любовью.

Заслугами не куплена она».

Сонеты. Уильям Шекспир.

Жека проснулся оттого, что Регина взъерошила ему волосы. На пороге Нового года родился Новый День. Он был первым из Дней Солнцеворота, когда Солнце замирает в раздумье перед тем, как вернуть Земле свое расположение, отнимая у ночи хотя бы одну минуту.

Вероника пришла на квартиру к Регине почти одновременно с Жекой. Принесла свитер и теплые носки. Сели на кухне пить чай.

– Достается тебе в новой школе? – спросила она Жеку. Чуткое Женькино ухо не уловило в ее тоне нравоучительного упрека, хорошо замаскированного под сочувствие, а потому охотно и искренне ответил:

– Я, конечно, для них зверь непонятной породы, но только пробовать на мне свои зубки они даже не пытаются. Их директриса чуть ли не на каждом уроке наведывается к нам и лично проверяет, цел ли я, не слопали меня туземцы, как капитана Кука. Вот уж не думал, что у парикмахерши или кем там считается Регина, может быть такое влияние на директоров школ.

– Ну, Рина в этом спальном районе «мастер за все»! Она для местного начальства просто находка. Я дам имею в виду. И прически им делает, и макияж, и с одеждой помогает разобраться.

– Мам, а как Регина в Москве оказалась?

– Приехала из Бийска ухаживать за подругой своей мамы, и та ей квартиру в наследство оставила. Изумительная была женщина. Дина Ивановна. Работала когда- то костюмером в Большом театре. Побывала с театром на гастролях в Англии, во Франции и даже в Японии. Регина у нее многому научилась и очень любила. Называла «мама Дина».

– Ма, – после долгой паузы спросил Женя сдавленным голосом, – почему вы обо всем мне раньше не рассказали?

– Когда?! В три года, в пять лет, в первом классе или этим летом? И что? Что бы изменилось? Стал бы называть нас дядей и тетей? Попросился бы в детдом?

Жека покраснел, дернул головой, отвел глаза в сторону.

– Но ведь… этой… он нашел, когда сказать? – после долгой пауза сказал Женька с вызовом в голосе.

– Кто «ОН»? «Папа» не можешь выговорить? И отчего это ты решил, что инспекторша узнала обо всем от папы?!

– А от кого?!

– Я эту тему за спиной у папы обсуждать не собираюсь. Приезжай домой, и поговорим все вместе.

– Ну, хотя бы скажи, была ли авария или нет, и как я к тем людям попал?

– Авария была. И даже две. Почти в одно время. Я потеряла родителей и оказалась в больнице, а потом и ты там появился. А об остальном папу спросишь. Теперь все. Вечер вопросов и ответов окончен. Я Рину дожидаться не стану, поеду домой. Не хочу, чтобы папа после работы в пустую квартиру возвращался.

– Мам, а… – Женька запнулся.

– Борю и Костю не видела, а Маша вчера приходила, – не задумываясь, ответила Вероника.

– И что? – спросил Жека с тревогой, и его голос вдруг дал петуха.

– Чай пили.

– Просто так?!

– Не просто. С такими же конфетами, какие я вам с Региной привезла.

– А ты дала ей мой новый номер?

– Зачем? Папа на него сразу же деньги положил. Можешь сам позвонить.

Женька замялся. Вероника притянула его к себе, поцеловала где- то за ухом и, не оглядываясь, стала спускаться по лестнице.

Вечером следующего дня Регина и Вероника пили кофе в подсобном помещении Салона красоты «Медея».

– Слушай, Женька и Лёша что, долго еще будут Ивана Ивановича и этого… другого из себя разыгрывать? Кто там из них у Гоголя «Гусак»? – спросила Регина, старательно орудуя пилочкой, чтобы довести до совершенства форму длинных ногтей.

– Ринка, прекрати!

– Подруга! Должна же я знать, как долго мне придется еще лежать между ними Миргородской лужей. Я уже вторую неделю бегаю к Владу на свиданки как «ранетка». Обжимаемся в скоростном режиме на чужих квартирах.

– Рин, ну, ты же…

– Знаю, что «золотое сердце и Женьку люблю как родного». Но тебе давно уже пора раскрыть парню все эти тайны «Мадридского двора».

– Да не могу я! Ты что не помнишь, какой я была, когда Лешка меня в Москву забирал. А Женька уже тогда получил его всего без остатка и в вечное пользование. Нет, обо всем он должен узнать от Алексея.

– Женька опять ультиматум объявил Лешке?

– Опять. Поскольку Леша засомневался в его невиновности, Женька

не хочет с ним встречаться, пока не станет точно известно, как эти снимки попали в Интернет.

– И как это можно сделать? Отец что, частного детектива должен нанять?

Может, пусть Алексей сам сюда приедет? Как- то надо же им объясниться!

– А если Жека не станет с ним говорить, а сбежит неизвестно куда? С него станет. Ты же знаешь, что Женька безумно привязан к Лешке, не меньше, чем отец к нему. Случись что- то подобное год- два назад, он бы сразу же бросился к Алеше в объятия, и после они бы вместе во всем разбирались. А теперь вот устроил это … противостояние. Знаешь, тетя Глаша говорила мне, когда видела, что я измучилась от всяких душевных терзаний: «Потерпи, детка, Господь и не такие узлы распутывал». Вот я и терплю.

– Свихнутые вы все! Лешка какой- то материализм впереди себя поставил! «Не могут фотки выкладываться с мобильника сами по себе»! Идеалист фиговый! Да Женька свой телефон сто раз кому- то давал позвонить. И ты думаешь, он это запомнил? Это же у них каждый день:

« Жека, дай трубу – свою забыл» или «не зарядил», или еще что- нибудь. Ученый великий! Аналитический ум! Ты тоже хороша. До вас обоих еще не дошло, что парень не столько за себя, сколько за девчонку эту обиделся? Хотела бы знать, стоит ли эта девица таких страстей. Ты ее видела?

– Только фотографии те злополучные. Очень интересное лицо. Взгляд взрослый, с Машей не сравнить. И зовут необычно – Эвелина. То ли у семьи польские корни, то ли Короленко у них в чести. Помнишь фильм «Слепой музыкант»?

– Это, где молодой красавчик Шерлок Холмс играет?

– Ринка! Какой Холмс?! Василий Ливанов!

– Ладно. Хорошо хоть девица не Анжела! У нас в спальном районе они через одну. Вот «Регина» – это да! В детстве я думала – это мой крест. Теперь тоже считаю, что крест, но наградной. В девяностые наше заведение называлось просто «Парикмахерской». Маш у нас было трое, да еще и две Насти. На стрижку записывались к одной, а попадали к другой. Потом выясняли, кто у кого клиента увел. А меня наш директор Мисак Мартиросян знаешь, как называл? «Моя Альба Регина»!

– Романтично.

– Ну! Только лучше бы этот паразит «романтично» позвал меня с собой, когда в Канаду на ПМЖ уехал! А любовь крутил как арабский шейх!

– А ты?

– Я девушка строгая, провинциального воспитания. Дальше ресторанного столика с ним не ходила. Но кушала с аппетитом.

Кстати, ты- то, когда Лешку за мужика стала считать, чувственная моя? Столько лет «другом» его обзывала, а потом вдруг ланью трепетной обернулась.

– Считай, влюбилась по уши с одного взгляда.

– Это на двадцатом году знакомства?

– Представь! Я после больницы три года у них жила. И дошла до последней степени стервозности. Умом я понимала, что жизнью обязана тете Глаше и Лешке и должна быть безмерно благодарна. А чувства такие, как у бездомной собачонки, которая отъелась, отогрелась и опять на помойку хочет, лишь бы зависимой себя не чувствовать. А Лешка, как назло, вел себя абсолютно безукоризненно. И никакой назойливости. Когда обострения случались, и я неделями отлеживалась то дома, то в клинике, он все проблемы сам решал. Спокойно и без паники. Хоть бы раз сорвался! А я только что не кусалась. Особенно после того, как тетя Глаша попыталась уговорить меня оформить с Алешей фиктивный брак хотя бы на год. Это ему нужно было, чтобы Женьку усыновить. И стала потихоньку чемодан складывать. Знаешь, мне до сих пор стыдно об этом вспоминать. Но было!

– Господи, прямо как у этой твоей Остин, только наоборот!

– Ринка, ты же ни одного ее романа не читала!

– Я кино смотрела. С Колином Фертом. Там наглядней.

– Ну, конечно! Ничего общего с «Гордостью и предубеждением» в нашем с Лешкой «рОмане» не отмечалось.

– Ладно, факты давай! Я человек конкретный.

– Потерпи. В тот день Алексей и Жека с дачи вернулись. У какого- то знакомого в гостях были. Женька за тетей Глашей в магазин увязался, а Лешка отправился душ принимать. А теперь слушай. Валяюсь я в спальне поперек кровати с книжкой у носа, и вдруг в дверях появляется Алексей. В белой майке. С полотенцем на плечах. «Извини, – говорит, – но можно я фен у тебя возьму?»

Я глаза на него поднимаю – и все!!

– Что «все»? – вскинулась Регина.

– Представь! Как будто первый раз вижу. Незнакомец! Подбородок к шее прижат. Плечи вниз оттянуты, мускулы буграми. По смуглой щеке капля воды медленно стекает. А глаза, как омуты…

Вероника смолкла.

– Дальше. Дальше рассказывай, – заторопила ее Регина.

Ника засмеялась.

– Все! Ты же у нас девушка незамужняя, «ранетка». Рано тебе подробности рассказывать. Да и знаешь ты, что потом. Впрочем, вначале случалось «один шаг вперед – два шага назад». И наоборот. Такой вот эксклюзивный семейный маршрут.

– Слушай, если бы не Петька Свешников, мы с тобой так бы и прожили всю жизнь в одном городе и не увиделись. И про Женьку я от Петьки услышала. Ну, что его родители в аварии погибли. Мне бы и в голову не пришло, что он не ваш с Лешкой.

– Ну, пусть и сейчас не приходит. Наш Женька. И мы его. Каждого из нас сначала в мертвой и живой водах искупали, а потом родными сделали.

– А откуда эта гадюка из милиции все узнала?

– Похоже, коллега Лешин проболтался. Или со злым умыслом сказал. Тужилин Николай Виленович. Оказывается, он тому мальчишке, с которым Жека подрался, дядей приходится. Этот же мальчик, вероятнее всего, и вывесил фотографии Эвелины на сайте для подростков.

Знаешь, мне очень понравилось, как директор себя повел. Во- первых, он сразу сказал: «Фотографии сделаны одним человеком, а подписи – другим. Тот, кто снимал, написал бы под ними: «Я помню чудное мгновенье…»

И инспекторше от него досталось. Она потом подписи у свидетелей собирала, что назвала Женьку приемным ребенком в его отсутствие. Тут ее отчитала учительница русского языка. Вера Павловна ей сказала: «Вас ничему не научили ни жизнь, ни учителя в школе, если Вы не поняли, «что есть слова, словно раны, есть слова, словно суд, и что словом можно убить, и продать, и купить»!

– Прямо стихи!

– Это и есть строчки из стихов, только не ее, конечно, а Вадима Шефнера.

Ладно, Рина, мне домой пора. А ты про сырки не забудь. Лешка когда- то Женьку обманывал: надевал их на палочку и говорил, что это эскимо. У Жеки горло часто болело. А потом все открылось, и была настоящая драма. Леша тогда очень переживал и дал себе зарок, ни в каких даже самых благих целях Ежика сказками не кормить. Потому, какими словами он Женьке обо всех его злоключениях станет рассказывать, ума не приложу.

Тут в дверях показалась молодая длинноногая коллега Регины с патронташем из парикмахерских принадлежностей на узких бедрах.

– Рина! Твоя мадам уже лишних полчаса за ширмой дрыхнет! Храпит так, что клиенты с кресел валятся!

– Так послала бы Стаса, чтобы разбудил ее поцелуем и…

– … превратить в настоящую жабу! – засмеялась девушка.

Регина вздохнула, встала и принялась споласкивать кофейные чашки.

– Представляешь, – обратилась она к Веронике, которая уже надевала пальто. – Жена хозяина какой- то «торговой точки». Не женщина, а борец сумо. Вручает мне три тысячи деревянных, капризничает на миллион и желает, чтобы из нее за пару часов сделали «блондинку в шоколаде». «Абзац», как говорит наша молодежь. Кстати, ты за весь вечер ни одной сигареты не выкурила? Забыла купить? Так я могу у девочек одолжить.

– Не надо. Я бросила.

– ?!

– Пусть у Лешки будет повод хотя бы чему- то порадоваться. Ладно, беги, я буду домой собираться.

Когда Регина выглянула в вестибюль, чтобы попрощаться с Никой, та уже была за стеклянной дверью. Надвинув на лоб капюшон короткой дубленки, она удалялась в темноту, закрываясь варежкой от снега, который сердито швыряла ей в лицо первая метель уходящего года.

Приближались любимые зимние праздники: Новый год, Рождество и между ними Женькин день рождения третьего января. Как у его любимого автора «Властелина колец» Толкиена. Вероника представила себе Жеку в Новогоднюю ночь одного в чужой квартире. Без обязательной двухметровой елки, которую они с Алексеем лет до семи наряжали ночью тайно от него. Потом – Лешку, с невидящими глазами и горькими складками у рта. Так ясно увидела их перед собой, печальных и одиноких, и… заплакала.

«А на улице вьюга

Все смешалось в одно,

И пробиться друг к другу

Никому не дано…»

Вспомнилось, что маленького Жеку всегда завораживала вьюга. Он забирался на подоконник и пятачком прижимал нос к стеклу. И сейчас, наверное, смотрит в снег. А сказку о Кае и Герде не любил. Сердился, не давал читать, захлопывал пухлыми ладошками книгу. Но ведь не мог же он помнить, что роковое событие в его маленькой жизни случилось в метель!

И опять услышала внутри себя:

«Будущего недостаточно,

Старого, нового мало.

Надо, чтоб елкою святочной

Вечность средь комнаты стала».

Идти было неудобно. Узкий тротуар, после того как прошли снегоуборочные машины, был похож на какой- нибудь гористый Сибирский водораздел. А по шоссе все время приходилось идти и оглядываться, уступая дорогу машинам. Потому мысли у Вероники все время путались и обрывались. Вспомнилась фотография над печальным холмиком. Строгие лица не очень молодых людей. А в Женькиной памяти остались длинные светлые волосы и смех

Резкий звук клаксона заставил Нику вздрогнуть, шагнуть в сторону прямо в сугроб. Стояла, пережидая, пока почти вплотную к ней не протиснется в потоке машин какой- то длинноносый служебный автобус.

«Леша сказал: «В одного ребенка два раза. И я тот самый последний снайпер!» Ника опять зашагала по проезжей части.

Сзади вновь посигналили. Какая- то подержанная «иностранка» хриплым вороньим карканьем торопила Нику уступить ей дорогу. Она повернулась лицом к машине, и передние колеса джипа объезжая Веронику, почти коснулись резиновыми волдырями шин ее сапог. Ощутив внезапный приступ страха, Ника, не раздумывая, попятилась в снег и перебралась на тротуар.

«Никакого второго раза! Ни- ка- кого !» – не переставая твердила она про себя то поскальзываясь на ледяных кочках, то проваливаясь в сугробы и не отдавая себе отчета, о чем это она собственно: о своем недавнем испуге на дороге или о Лешиных словах.

В метро Веронике удалось удобно устроиться на сиденье у боковых поручней. Было то вечернее время, когда спальные районы втягивали в себя бесконечное количество усталых, натрудившихся людей, а в центр устремлялись полупустые вагоны. Ника закрыла глаза и постаралась ни о чем не думать. Но вместо этого вдруг разволновалась от странной и неожиданной мысли, любил бы Алексей их собственных детей так же, как Женьку?

« Любил бы, еще как бы любил. Как там написал Фраерман: «Бывают разные виды любви». Лешка даже аспирантам отдает свое чувство в бессрочное пользование безо всяких гарантий и ничего взамен не требует. Слушать умеет. Слушать и слышать. И каждый для него «особенный». Как только терпения на всех хватает! Женька в четвертом классе не захотел учиться в гимназии. Ну и что бы ни заставить его остаться там родительской властью? Нет. Лешка обсуждал с Жекой все его проблемы целую четверть. И в результате сдался. Теперь ведь тоже мог бы схватить мальчишку за шиворот, возвратить домой! Нет! Ужас этот даже представить страшно! Но и ожидать, когда Ежик сам вернется, тоже сил нет».

А внутри нее в ритм движению все повторялось:

Тебе природой красота дана

На очень краткий срок, и потому

Пускай по праву перейдет она

К наследнику прямому твоему.

В заботливых руках прекрасный дом

Не дрогнет перед натиском зимы,

И никогда не воцарится в нем

Дыханье смерти, холода и тьмы.

О, пусть, когда настанет твой конец,

Звучат слова: "Был у меня отец!"

Вероника вздохнула так шумно, что на нее удивленно покосилась и отодвинулась в сторону полногрудая соседка, сидящая в обнимку с хозяйственной сумкой.

Потом Вероника стала думать, почему людям так трудно бывает смириться с тем, что они не знают, кто их кровные родные, даже если судьба их складывалась благополучно. И что значит даже для взрослого человека потеря родителей. Вспомнила, что чувствовала сама после аварии и гибели мамы и папы, когда отпустило острое физическое страдание и началась еще более страшная пытка чувством абсолютного одиночества и сознанием собственной вины, пусть и невольной. Вот ведь захотелось, ненормальной, чтобы они непременно стали свидетелями ее режиссерского успеха! А мама, как предчувствовала, говорила: «Давай мы с отцом на следующий спектакль пойдем. Ему же после инфаркта всякое волнение во вред, даже радостное. А тут премьера!» Так нет! Настояла! Сама такси вызвала!

Ощущение опустошенности после предательства Андрея, своей первой любви, за которым она, двадцатилетняя, поехала, если не на край света, то все же за Полярный круг, не шло ни в какое сравнение с этой космической пустотой внутри. Тогда за плечами были мама, папа и теплый родительский дом. Вот безо всего этого ей стало по- настоящему страшно. Что- то чуть дрогнуло в Нике лишь когда она увидала у своей постели тетю Глашу, мамину подругу. Вдруг яркой картинкой из детства увиделось: тетя Глаша и мама сидят у них дома на диване, а между ними яркой россыпью нитки мулине. Вот это воспоминание и стало тем, что удержало Нику над пропастью безвременья. Желание жить пришло после этого еще не сразу, но Ника уже не ощущала себя перекати- полем. Настоящее вот этими самыми «мулинэ» как корнями прорастало в прошлом и начинало тянуться в будущее. Тогда Вероника впервые заплакала не от боли, а теми слезами, которыми, как говорила когда- то бабушка, «душа умягчается». Теперь странно об этом вспоминать, но Глафира Тимофеевна, мамина подруга, в то время казалась Нике близкой, своей, а ее племянник Леша Нелинов – чужим.

Лешка и Ежик… Может, в какой- то другой жизни она их заслужила? Или в этой что- то для них должна сделать?

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция…

Вероника вскинулась, но, услыхав название следующей остановки, успокоилась и вновь закрыла глаза.

«Маленькой елочке холодно зимой.

Из лесу елочку взяли мы домой…» – послышалось ей вдруг в перестуке колес. Увидела маленького Женьку в белой шапочке с длинными заячьими ушами. Первый маскарадный костюм, который она ему сшила. А он сказал: « Не хочу быть зайцем. Сшей Волка!»

« То есть, почему «Волка»? Ну да, Волка! Но он еще что- то сказал… Мам… Он сказал просто «мам»… в первый раз… У Леши есть ямочка на подбородке… и у Ежика…есть. А у меня – нет. Я – приемная… Но зачем же вы меня отталкиваете! Мы вместе!!!»

– Девушка! – трясла Нику за плечо дежурная. В другой руке она держала длинную ручку с кружком на конце, на котором, как показалось Веронике, был нарисован круглый глаз со зрачком, сведенным от боли в черную точку. – Поезд дальше не идет! Вы слышите?! Вагон освободите!

В это время Женька сидел за кухонным столом, положив перед собой руки, как прилежный первоклассник. Вместо букваря перед ним лежал новый мобильник. Когда они с отцом покупали телефон, который Жека демонстративно разбил в день драки с Витькой, он долго выбирал между двумя образцами, потому что нравились оба. Новая труба была той, отложенной с сожалением. Сейчас, глядя на телефон, Женька невольно подумал: «Папа не забыл». И вдруг почувствовал, что краснеет. Та острая обида на отца, которая требовала своего разрешения в жестоких словах и поступках уже прошла. Теперь немыслимо было произнести слово «папа» даже про себя уже по какой- то другой, не совсем понятной ему причине.

С некоторых пор, прежде чем признать свою вину, Жеке часто приходилось перешагивать через какое- то внутреннее сопротивление и только потом соглашаться с отцом. Но тот порог, который предстояло ему преодолеть сейчас, казался просто неприступной Китайской стеной. И Женька все больше понимал, что выстроил ее сам. Но чем яснее Жека сознавал это, тем с большим упрямством он отказывался от объяснения с человеком, в котором нуждался больше всего.

Ужасные слова, сказанные им Регине, пугали его не только тем, что могли быть услышаны отцом. Страшно было сознавать, что человеком, который произнес эти слова, был он сам, Женька. Да, тогда в школе он на какое- то мгновение ощутил себя кем- то отдельным не только от отца, но вообще от всех. Просто, как будто оказался в открытом космосе без скафандра. Но потом это прошло. И слова «приемный ребенок» стали переживаться им как- то иначе. Они просто усиливали обиду на отца за то, что тот мог сомневаться в его невиновности. «Не поверил! Не понял! И вот даже «неродной»! История собственного рождения в то время интересовала его меньше, чем проблема, как доказать отцу и Эвелине, что он не совершал эту подлость.

В том, что именно Тужилин слил фотографии Эли в Интернет, Женька не сомневался. Но было еще нечто, в чем винить было некого. И это не давало ему покоя. Ведь по существу сам Жека поступил как папарацци. Он подумал об этом только после того, как услышал от Вероники: «Значит, перед этой девочкой виноваты все, кроме тебя? А фотографировать человека без его согласия – это порядочно?» Она сказала это спокойно, без всякой иронии. Но его сразу кинуло в жар. Теперь он понимал, в том, что ему предстояло сделать, чтобы оправдаться перед Эвелиной, самым простым было уличить Витьку. Признаться в собственной вине было гораздо сложнее. Гораздо. Тем более что для нее, как он уже знал, выглядеть безупречной в глазах других было очень важно. Женька не позволял себе оценивать это свойство ее характера, как сделал бы в любом другом случае. И подсознательно понимал, что именно это делает их отношения особенными: готовность принимать все в ней без обсуждения или осуждения.

В тот день, когда случилась разборка у директора, у Женьки было только одно желание: объясниться с Элей. Он должен был убедиться, что она догадалась: драка с Витькой – это не самозащита, это возмездие Её обидчику! Не о себе он думал! Потому, когда услыхал, что отец требует «не относить возможный проступок сына к разряду преступлений», Женька испытал шок. Папа! Папа! мог допустить, что он поступил как последний гад! И тут же услышал: «родные дети…, а у вас приемный ребенок»! Это был облом! Реальный облом! Ничего не хотелось: ни драться, ни кричать, ни слушать! Попытался выбежать из школы без куртки. Охранник затолкал в гардеробную. Потом его догнал Коська. Сидели у него на кухне. Несколько раз звонили родители. Женька передал через Костю, что если они придут, то сбежит. И тогда приехала Регина и забрала его к себе. Но не прошло еще и нескольких дней, как Женька уже не знал, чего в нем больше – переживаний по поводу Витькиной подставы или ощущение себя в каком- то антимире.

На глупые вопросы взрослых, любит ли он маму и папу, Жека никогда не отвечал даже в самом раннем детстве. Он просто не представлял своей жизни именно без них. Даже в последнее время он любил уединяться в своей комнате, но при этом знать, что они дома, рядом. Маме, которую он до школы называл, как отец, «Никой», посвящались все его детские подвиги. Папе – адресовались жалобы на дворовых обидчиков и предъявлялись сбитые колени и синяки. Похвала Вероники до сих пор ценилась им как высокая награда. А папа уже не во всех случаях жалел и заступался, но всегда спокойно, без паники помогал «не потерять лицо». Женька мог сказать, что любил тетю Гашу, любит Регину, приезды дяди Пети из Бийска, уроки литературы и истории, книги Толкиена, глазированные сырки, но родителей? Они всегда были с ним и в нем. Только теперь, отстранившись от них, Жека стал задумываться, почему отец жил только со своей мамой и каково ему было, когда он ее потерял и должен был уехать в другой город к тете Гаше. И что чувствовала мама… Ника, когда, как она считает, по ее вине погибли родители.

Женька никогда особенно не интересовался родословными отца и Вероники. Культа семейных фотоальбомов у них в семье не было. Единственным человеком, о котором он знал больше других со слов тети Глаши, был ее муж, полковник, профессор военно- инженерной академии. Снимок, сделанный в год их «золотой свадьбы» до сих пор стоял в книжном шкафу.

Маленькую карточку своей мамы отец всегда носил в старинном кожаном бумажнике вместе со снимками Женьки и Вероники. Об отце говорил, что он был геологом и погиб при крушении поезда, когда возвращался из экспедиции, торопился увидеть новорожденного сына.

Фотография родителей Вероники появлялась один раз в год в гостиной, и возле нее всегда горела церковная свеча. Но особых разговоров, воспоминаний о своем детстве и родных отец и Вероника при Жеке не вели. И теперь это стало предметом постоянных Женькиных размышлений. Почему так? Может из- за того, что он был для их родственников «чужим по крови»?! Но он не чувствовал себя… этим… «неродным», «приемным». Не чувствовал и все тут! Он, Жека, был папиным! И все, что было в прошлой папиной жизни, относилось и к нему, Жеке, тоже. Об этом он, конечно, ни с кем не говорил, но ведь все и так было ясно.

Отношения с Вероникой складывались иначе, чем с отцом. Он помнил, как только лет шести по собственному желанию стал называть ее мамой. И до последнего времени был уверен, что это произошло из- за её долгой и тяжелой болезни. В раннем детстве его пугали бесконечные визиты врачей в мамину спальню и посещение больниц, где противно пахло и мимо маминой кровати все время ходили туда- сюда чужие тетки в каких- то балахонах и совали ему в руки конфеты и яблоки. Их с Вероникой взаимная любовь была бесконечно надежным чувством, но все же предполагала существование между ними некой дистанции. В отношениях с мамой Жека был более строг к себе и справедлив к Нике, потому что в глубине души почему- то всегда боялся потерять ее расположение.

Неужели все это, вся обычная жизнь ушла от него безвозвратно? Он подумал именно так, потому что ему совершенно конкретно представилась дверь с пятном вытертой дерматиновой обивки вокруг замка и порог дома, в который он может уже не вернуться. Никогда.

Эти мысли так напугали Женьку, что захотелось тут же немедленно выговориться кому- нибудь, но кому? Коське? Бобу? Маке? Нет, только не им! Конечно, то, что случилось, для них не просто развлечение, как для остального класса. Но они никогда не примут его отношение к Эвелине всерьез, так о чем же еще говорить? Коська ведь сразу же сказал ему в тот день: «Ты – идиот, если не хочешь увидеться с родителями из- за какой- то девчонки».

Наконец, измученный Женька решил открыться бывшему однокласснику по гимназии Савве Рындину, с которым его связывали особые отношения.

Жеку и Савелия считали друзьями, но отношения, которые их связывали совсем не походили на те, которые объединяли его с Макой, Бобом и Костей. Савва был старше Женьки почти на два года. Он появился в гимназии во втором классе, пропустив из- за какой- то болезни целый год. На голову выше всех, крупный, с большой лобастой головой, в очках с толстыми линзами, невозмутимый и независимый, он, казалось, попал в начальные классы по ошибке. Когда классная руководительница проверила его знания, то посоветовала родителям перевести его сразу в среднюю школу. Но Савелий отказался. Он устраивался за последним столом и не то дремал, не то мечтал, но за письменные работы всегда получал отличные отметки. Рындина не задирали, как это бывает с новичками, не дразнили и не приставали. Когда Вероника увидела его в первый раз, она сказала: «Господи, маленький Пьер Безухов! Небывалый случай! «Реинкарнация» литературного героя!» Кто такой этот Пьер Женька не знал, но понял, что и Ника видит в Савве мальчика, не похожего на остальных учеников.

Жека тоже был чужим в той среде, где многих детей после занятий ждали личные водители в Лексусах и Мерсах. К тому времени, когда появился Савва, Женька уже научился отстаивать «свое место под солнцем» всеми способами, известными семилетнему мальчику не атлетического сложения, но к этой гимназии так и не привык. Он попал туда       после того, как детский сад посетила некая комиссия и предложила детям, как сказал Боб, «пройти тесто». Все обрадовались и решили, что их будут учить делать пирожки. Оказалось, ничего подобного! Ребят из старшей группы стали поодиночке приглашать в комнату, где они обычно занимались рисованием, показывать всякие картинки, задавать странные вопросы и предлагать для чтения скучные книжки без картинок. Женька прошел испытания успешней всех. Мака ни в чем ему не уступала до тех пор, пока толстая тетка с заметным темным пушком над верхней губой ни стала рассказывать ей странную историю про птичек. Эти птички то прилетали и садились на какую- то ветку, то улетали и возвращались. Но не все. Тетка все допытывалась, сколько их, в конце концов, там осталось. Машка сразу же спросила, какие, собственно, это были птички и на каком дереве они сидели. И была ли рядом кошка. Потом она подумала и сказала, что кошки, конечно, не было, потому что тогда бы улетели все птички. Тетка вздохнула, сказала противным голосом: «Хорошая девочка. Можешь идти». И повернулась к Маке спиной.

Знаний, которых Женька получил за четыре года обучения в элитной гимназии, ему хватило, чтобы без всяких усилий быть «хорошистом» почти до седьмого класса в обычной школе, куда Нелинов вынужден был перевести его после долгих и упорных уговоров и переговоров. Это радовало Жеку и расстраивало Нелинова. Он жаловался Веронике, что «из- за этого перевода у Ежика совершенно исчезла мотивация работать на результат, если это требует серьезных усилий». Ника подсмеивалась над ним, потому что у нее самой в школе такой мотивации не было никогда. Она занималась только тем, что ей было интересно, и, блестяще окончив Институт культуры, признавалась, что не могла бы вспомнить ни закона Ома, ни всех вместе, ни по отдельности законов термодинамики. Нелинов огорчался и просил при Жеке этим не хвалиться.

Савва Рындин, очень быстро разглядел в новом классе еще одного «другого», и первым предложил Женьке Нелинову некий вид общения. Вначале это предполагало беседы исключительно на интересующие его, Рындина, темы. Особое внимание со стороны Савелия Женьке безусловно льстило. Но довольно долго он платил за это душевным дискомфортом, потому что, выслушивая монологи умного приятеля, часто чувствовал себя абсолютным дебилом. Наконец, самолюбивый Жека нащупал слабую сторону Рындина, и это спасло их отношения от разрыва. Дело в том, что при «неплохом фонетическом слухе», отмеченном англичанкой, Савелий не имел представления о музыке вообще: ни классической, ни попсовой. Он рос в семье социологов, математиков, экономистов и философов, и каждому из нее известно какой медведь почему- то из поколения в поколение наступал на уши. Жека стал приглашать Савву к себе домой и давал прослушивать свои любимые записи. Савелий терпеливо выслушивал их с невозмутимым лицом. Но однажды Савелий сразил приятеля одной фразой. Выслушав ре- минорную токкату и фугу Баха в третий раз, он произнес: «Это похоже на дерево, которое растет вверх корнями». И попросил больше ничего не ставить. Только Баха. Жека пытался обмануть его, но Савелий быстро разоблачил приятеля. Он отверг Генделя и Гайдна, Бетховена и Вагнера и остановил запись «Арабесок» Шумана словами: «Ну, это уже совершенно несерьезно».

Вероника говорила ему «Вы», а за глаза, посмеиваясь, называла «господин философ». Нелинов здоровался за руку.

Савелий приехал на квартиру Регины на следующий день после звонка Жеки. Тот путано пересказал все, что случилось. Савва долго молчал, потом сказал:

– Насколько я понимаю, есть две проблемы. Первая – серьезная – заключается в попытке осознания, насколько важно тебе знание реальной родословной для идентификации себя как личности.

Вторая, прозаическая и вторичная. Ты хочешь оправдаться перед людьми, каким- то образом связанными с известными событиями. Это, надо полагать, девушка, родители и некое множество людей, связанных с тобой и перечисленными лицами.

Какая из проблем для тебя важней в данный момент?

В отношении первой должен тебе сказать, что здесь все зависит от твоего субъективного чувства.

– То есть?! – настороженно спросил Жека.

– Ну, насколько важно тебе знать, кто твои биологические родители.

У Женьки внутри все вдруг заледенело. Это заезженное в телевизионных программах словосочетание могло относиться к кому угодно, но только не к нему, папиному и маминому Женьке… Жеке… Ежику!!! Как бы он не злился на папу! Что бы там не говорил Регине сам! Но вот, когда Савка произнес эти слова, Женьке стало страшно! Так страшно, что захотелось вскочить и бежать из этого чужого дома… к себе.

– Рындин, – сказал он чужим голосом, – а для тебя, например, это важно?

Спросил и сжал прыгающие губы.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Савелий. – Ведь если принять за аксиому факт, что все человечество потомки маленького африканского племени, то это делает родственниками буквально всех людей. Кстати, и нас с тобой тоже. Лично для меня духовная близость гораздо важнее кровной.

– А для них? Вот если бы ты, такой как есть, не от них родился?

Савелий поднял брови, наклонил голову, вздохнул, потом сказал не к месту:

– Что же здесь и компьютера нет? Только телик? Тебе бы ноутбук не помешал.

– Если бы, да кабы! – огрызнулся Женька. – Ты все- таки ответь про родителей!

– Про родителей я не знаю, – виновато ответил Савва. – Они ко мне прилично относятся, хотя я, сам знаешь, не подарок. У меня брат финансовую академию заканчивает, мастер спорта по теннису, черный пояс по тхэквондо, красный еще по чему- то, помолвлен с девушкой из приличной семьи и на Бэкхэма похож. Но они ни разу не поставили мне его в пример. Я в детстве даже страдал от этого. Думал, просто махнули на меня рукой, как на инвалида. Оказывается, нет. Реально признают право на индивидуальность. Мне же диагноз поставили аутизм в какой- то там степени. Не «Человек дождя», конечно, но все- таки. А ты что же, не догадывался?

– Не- е… – сказал Женька, ошарашенный таким поворотом разговора. – Ничего такого! Я просто знаю, что ты умный. Ты самый умный из всех ребят, которых я знаю.

– Ну, это есть, – вздохнув, отозвался Рындин. – IQ у меня выше, чем у брата. Но со всем моим умом я в магазин не могу пойти. Паникую. До конвульсий. Фобии у меня.

– Так и меня тошнит от этих «Ашанов»!

– Тебя в переносном смысле «тошнит», а меня – в прямом. Не переношу толпы этой, муравейника.

– А в метро как же?

– А когда ты меня в метро видел? Меня отец или брат на машине возят.

Помолчали.

– Вероника, наоборот, машин не переносит, – вздохнул Женька. У нее это после аварии. Она уговорила родителей поехать в Дом культуры на премьеру ее спектакля. Все погибли. Она одна осталась.

– Это травматическое. После какого- нибудь нового стресса может пройти. Есть надежда. Со мной сложнее. Хромосомная аномалия у меня. Но я работаю над собой. Отказался от домашнего образования. Хорошо, что коммуникабельность вполне приличная.

Умные слова Саввы о том, что все люди произошли от одной африканской пра…пра..пра…бабушки, Жека пропустил мимо ушей. Но фобии!

– Жесть! – выдохнул он после длинной паузы. – Только я не понял. Лизка Мысина моли и всего такого боится. Визжит как резаная. Это что, тоже фобия?

– Нет, – вздохнул Савелий. – Это так. Неврастения. Мысина за дружбу с Саньком таракана проглотит. А я…

Замолчал. Дернул головой. Потом спросил:

– Ты тонул?

– Нет.

– Брат мой тонул. Он лучше врачей меня понимает. А словами я объяснить не могу.

Вздохнул, сложил руки на груди, как Наполеон, и голову опустил.

– Слушай, Савка, – нарушил молчание Женька, – вот ты сказал об «идентификации», «субъективном чувстве». Но оно у меня как бы еще не родилось. Мне все, что случилось, кажется ночным кошмаром. Хочется проснуться, и чтобы все было как раньше. Я сейчас не могу разобраться в своих чувствах. Я все время думаю об Эле. И мне очень хочется, чтобы она меня поняла и простила. Ну, и доказать, конечно, отцу и всем.

– Читай “If” Киплинга. Или хотя бы отечественное: «хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца». Представь, сколько душевных мук пришлось бы мне перенести, если бы я стал доказывать Наточке Чухиной, почему я не в состоянии купить в магазине пакет молока. В лучшем случае она покрутила бы пальцем у виска.

– Наточка не такой человек, как тот, перед которым я виноват. И ему… в смысле ей… труднее, чем мне. Она же вообще ни в чем не виновата!

– Почему ты думаешь, что эта девушка переживает больше всех?

– Ну что ты умничаешь! Представь, везде треплются о ней, рассматривают ее фотографии с подлыми подписями. Она в школу теперь не ходит. У кого еще столько неприятностей из- за моей дурости? Знаешь, я набрался наглости и позвонил ей. Мобила, разумеется, в отключке, а по домашнему ответили, что она по этому адресу не проживает.

Помолчали. Женька сидел, опустив голову, уставившись на носки затейливых шлепанцев, купленных Региной в Турции.

– Если будешь решать первую проблему, – наконец сказал Савва, – у меня есть некоторые соображения.

Женька поднял голову и посмотрел на друга с надеждой.

Регина в тот день работала допоздна. Потому весь долгий вечер после ухода Саввы Жека провел в одиночестве. Лежал ничком на диване, обняв подушку. И в голове его, как тучи в грозу, кружили, наползая друг на друга,

тоскливые мысли.

Стали притупляться в его душе и жгучий стыд перед Эвелиной, и злость на подлого Витьку, и обида на отца за ненужное заступничество. Зато мысль о том, что он теперь не Женька Нелинов, а неизвестный мальчик, пугала до леденящего холода внутри. А память вновь услужливо вытащила из каких- то потаенных уголков истории о младенцах, найденных в мусорных баках. Стало совсем не по себе.

Когда Регина возвратилась домой, Жека спал на диване в одежде. Она заставила его раздеться и приготовила постель. Женька молча выполнил все, что она требовала, и опять упал на диван ничком.

Среди ночи он проснулся оттого, что кто- то тормошил его за плечо. Тяжело дыша, Женька оторвал голову от подушки и увидел Регину в шелковом китайском халате, накинутом поверх ночной рубашки.

– Господи, Жека, у тебя что- нибудь болит или сон страшный приснился?

Все мычишь и мычишь!

Женька сел на постели в мокрой от пота футболке, посмотрел перед собой невидящими глазами.

– Если что- то страшное привиделось, скажи «куда ночь – туда и сон», – стала упрашивать его Рина.

Женька не отвечал. Его била дрожь. Это внутри его еще детского тела билось, как бабочка о стекло фонаря, сердце, испытавшее какой- то смертельный страх. « Тонул! Я тонул! Тонул!!!»

Регина побежала на кухню, принесла горячего чая, как маленького переодела его в сухую майку. Женька не сопротивлялся.

Допив чай, он улегся лицом к диванной спинке, позволив Регине накрыть себя двумя теплыми одеялами.

Рина долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к Женькиному дыханию. И только, когда оно стало спокойным и ровным, перекрестилась и вскоре задремала.

Тем же вечером, который Жека провел с Савелием, Вероника у дверей своей квартиры столкнулась с Макой. Поздоровались.

– Проходи, – сказала Ника, открыв дверь и пропуская Машу впереди себя в прихожую. – Раздевайся.

– Нет- нет! – торопливо ответила Мака.– Я только хотела сказать, что Женька мне позвонил. Но ни о чем таком мы не говорили. Вот и все.

Замолчала. Облизала пересохшие губы:

– Так я пойду, а то Алексей Иванович скоро придет.

– Оставайся. Он тебе рад будет.

Мака покачала головой.

– Переживаешь за него?

Мака отвела глаза.

– За Алексея Ивановича, – уточнила Вероника.

Мака покраснела, потом вскинула голову, посмотрела Веронике прямо в глаза.

– А вы?!

– За обоих.

Машка повернулась к двери.

Вероника догнала ее на пороге, повернула к себе.

– Им нельзя друг без друга.

– Маша? Розанова? – удивилась Эвелина, услышав в трубке голос Маки. – А мне сказали…

– Привет, Маневич, – отозвалась Маша. – Твой мобильник не отвечает. А бабушке или кто там трубку поднял, я сказала, что из твоего училища. Боялась, что не позовут тебя. Слушай, ты можешь сегодня со мной встретиться? Это важно.

– Могу, наверное, – после паузы ответила Эвелина. – А где и когда?

– Давай на Чистых прудах у памятника. Там недалеко, в Доме Творчества, выставка детской фотостудии. Есть работы из нашей школы. Можно посмотреть и пообщаться. А когда – решай сама.

Встретились в пятом часу. Уже темнело.

Мака была в джинсах, короткой темной куртке и вязаной шапке, натянутой до бровей. От мальчишки отличишь разве что по размеру ботинок.

Эвелина в серой беличьей шубке ниже колен, сапогах на каблуках и берете казалась совсем взрослой.

Выставку смотреть не стали, а с номерками из гардероба устроились на втором этаже перед концертным залом.

– Слушай, Маневич, – сказала Мака, убедившись, что юный творческий народ из различных кружков снует где- то внизу и вверх по лестнице не поднимается. – Я сама от себя пришла. Ты не думай! Математик очень жалеет, что ты ушла, говорит, теперь ему новую тему в нашем классе объяснять, все равно, что пианисту перед пустым залом выступать. Никто не слушает. А я считаю, тебе вообще не нужно было у нас появляться. Столько неприятностей из- за тебя!

Эвелина неожиданно рассмеялась:

– С тобой, Розанова, нужно общаться только в присутствии адвоката. Но, ты ведь не для того меня сюда позвала, чтобы ссориться?

– Ладно, – ответила Мака более миролюбиво. – Забей! Я просто хочу, чтобы ты знала: Женька живет у маминой подруги. Говорит, домой не вернется, пока тебе и отцу не докажет, что он к этой подставе с Интернетом не имеет никакого отношения. Мне его, дурака, не жалко. Мне за Алексея Ивановича обидно.

– Не надо мне ничего доказывать! – перебила ее Эвелина. – Детский сад какой- то! Это все мой папа! Никак не может понять, что в эпоху Интернета «честь с молоду» даже монашкам не сохранить. Типичный «шестидесятник». Хотя я в какой- то степени его понимаю. Во мне тоже снобизма хватает. А вот мама у меня человек независимый. И в тебе, Маша, мне нравится то, что ты живешь без оглядки на то, что о тебе подумают.

Знаешь, я даже рада этому нелепому скандалу с фотографиями. И не стала доказывать папе, что моя репутация в полной безопасности. На этот подростковый сайт никто из людей нашего круга никогда не зайдет. В результате папа безо всяких уговоров согласился отпустить меня с Глебом в Англию. Я там английским языком буду заниматься и готовиться к поступлению в Оксфорд.

– Глеб – это кто? – спросила озадаченная Маша.

– Мой кузен. Пианист. У него контракт на три года с Лондонским симфоническим оркестром. Мы с ним не кровные родственники. Если решим пожениться, то церковного разрешения на брак нам просить не придется.

– На брак? – изумилась Мака. – А сколько ему лет?!

– Двадцать три. А мне – шестнадцатый, – улыбнулась Эвелина. – Так что на героев Набокова мы не похожи.

– А… это… ты его любишь?!

– Отвечать «да» или «нет»? – засмеялась Маневич. – Он меня давно опекает. И мне с ним интересно. А потом «жизнь покажет», как моя бабушка говорит.

Рахманинов, между прочим, был женат на кузине. Счастливо.

Ты передай Жене, что я никогда плохо о нем не думала. А доказывать мне, что Виктор Тужилин мелкий пакостник, не надо. Это и так ясно.

Мака не ответила.

– Послушай, Маша, – сказала Эвелина, поднимаясь со скамейки и давая понять, что разговор окончен. – Зачем ты все время задираешь Женю? Он интересный человек. И живет сердцем. Мама говорит, это сейчас редкость. Вам с ним идет дружить.

Свояченица Кита, Клара Борисовна, которую он называл «мадам», проводила Алексея Нелинова в кабинет. Никита Гордеевич уже восемь лет был одиноким вдовцом, и сестра жены вела его хозяйство.

После инфаркта академик превратил кабинет в место своего постоянного пребывания. Громадный стол Кита был вплотную придвинут к широкой тахте, покрытой ковром. Яркий орнамент на нем то тут, то там прерывался проплешинами, и становилось ясно, что любимый ковер был выткан в незапамятные времена

Кит сидел, опустив ноги на пол в просвет между двумя тумбами. Столешница была завалена беспорядочной россыпью разнообразных предметов: книг, журналов, картонных папок с не завязанными тесемками, листами бумаги формата А- 4, исписанными угловатым почерком и обрывками миллиметровки с истаявшими от времени кривыми графиков. На середине ее, под грудой дисков, тихо ворча, возвышался «ящик» компьютера, и вплотную к нему расположился спящий монитор с затертой клавиатурой. На вершине гряды из дисков, подобно летающей тарелке, стояло блюдце из тонкого японского фарфора с остатками чего- то, похожего на кошачий корм.

Рядом со столом, налезая одна на другую, устроились безразмерные клетчатые тапочки без задников. Нелинова так и подмывало заглянуть под стол, чтобы убедиться, что на по- детски пухлых ступнях Кита, как всегда, надеты дырявые носки разного цвета.

Поздоровались, и Алексей осторожно присел на вертушку от пианино. Вертушка имела характер норовистый и неожиданно кренилась в разные стороны, стараясь сбросить с себя неопытного седока. И потому Нелинов во время долгого сидения полагался в основном на собственные ноги, а не на ее трехпалую лапу. Сесть на продавленное кресло он не решался, поскольку темный чехол на нем был серым от кошачьей шерсти.

Как всегда, неторопливо и обстоятельно академик обсудил со своим заместителем все проблемы, которые не могли быть решены без его участия. В середине разговора в комнату величественной походкой вошел огромный кот с интеллигентной мордой. Темно- серый с белой манишкой и полосатым, как зебра, хвостом. Он легко запрыгнул на тахту, но не стал ластиться к хозяину, а важно разлегся на потертой бархатной подушке и взыскательно уставился на Нелинова широко расставленными желтыми глазами. Богуславский глянул на него поверх очков, но ничего не сказал.

Коту по имени Мурр Никитич шел одиннадцатый год. Нелинов был почти уверен, что в отсутствии посторонних они ведут с Китом долгие неспешные беседы, как два приятеля, похожих друг на друга темпераментом и внешностью.

Когда все завизированные документы были аккуратно сложены в кейс, Алексей попрощался и направился к двери.

– Сынок, – остановил его на пороге рыкающий бас Кита. – Ты какой рукой ему «хук» сделал?

– Левой! – не задумываясь, откликнулся Нелинов, оглядываясь на академика, и покраснел.

– Правильно! – произнес академик одобрительно и поспешил добавить. – Иди, иди с Богом!

Ученики Никиты Гордеевича давно окрестили его «провидцем». Объясняя какие- нибудь артефакты, академик часто вводил в доказательную базу очень смелые предположения, которые, к изумлению оппонентов, очень быстро подтверждались экспериментами в собственном отечестве или за рубежом.

Однако Нелинов был совершенно сбит с толку тем, что академик оказался в курсе события, о котором, по его мнению, знали только три человека: сам Алексей, член- корреспондент Николай Виленович Тужилин и Железнов. Вадим исключался сразу. И невозможно было предположить, что Николай при всем своем подлом характере мог рассказать кому- нибудь об ударе в лицо, который он получил от Алексея. Однако то, что этот факт стал известен Киту, сомнению не подлежало. Алексей, «переученный левша» рефлекторно применил к Тужилину именно этот боксерский прием.

Когда Алексей был аспирантом Богуславского, Николай Тужилин пришел в институт кандидатом наук, но очень скоро стал руководить новой лабораторией уже в звании доктора. В преддверии миллениума ушел на пенсию заместитель Кита и, неожиданно для многих, на эту должность был назначен Нелинов. Доктор Тужилин, который мысленно уже расставлял в кабинете заместителя новую мебель с учетом своих личных дизайнерских пристрастий, долго не мог прийти в себя. Он считал Алексея тугодумом и провинциалом. К тому же тот был младше его на десять лет и только- только защитил докторскую диссертацию. Но большинство сотрудников института были за Нелинова. Тужилина не любили за высокомерие, неумение признавать свои промахи и бестактные остроты.

Все десять лет самоотверженного служения Нелинова Киту и в его лице институту Тужилин не упускал случая съязвить в адрес Алексея, поставить его в неловкое положение из- за пустячного недоразумения и, что особенно возмущало всех – злобно и несправедливо критиковать работы его аспирантов во время переаттестаций. Алексей никогда не позволял себе никаких ответных выходок. Казалось, что его невозможно было вывести из себя при любых обстоятельствах.

Нелинов всегда с должным уважением относился к исследовательскому таланту Тужилина. Собственные научные успехи Алексей оценивал как весьма скромные. Но трудно было достичь большего при той административной нагрузке, с которой ему приходилось справляться в должности заместителя директора большого академического института. Впрочем, так скромно оценивал свои труды только он. Коллеги любили его не только за порядочность и толерантность. С ним советовались как с учеником и последователем Богуславского, достойным уважения и любви своего именитого учителя.

И все- таки за два дня до встречи с Китом Алексей сорвался.

Он сидел за компьютером, когда к нему в кабинет без стука вошел Николай Тужилин и, не здороваясь, уселся в кресло у двери.

– Послушай, Алексей, оказывается, твой приемыш моего племянника чуть калекой не сделал! Ты же не всегда был чиновником. Как ни как, биолог, доктор наук даже! Мог бы прежде, чем усыновлять мальчишку, посмотреть, как там у него с предрасположенностью к агрессии. Может, судьба у него была такая: расти в воспитательном заведении. А ты против природы попер. Он же Виктору плечо чуть не выбил! И брат этого не спустит.

Алексей откинулся на спинку кресла, руки невольно сжались в кулаки. Замер.

– Вон! – сказал он секунд через десять чуть осипшим голосом. – Выйди вон, Николай!

Тужилин усмехнулся, передернул плечами.

– Ну- ну! Не шуми! Место Кита все равно не займешь, да и в этом кресле не усидишь! Кит ведь долго не протянет. А я тебя в замах не оставлю.

Как они оказались стоящими лицом к лицу, Алексей не помнил. Но через мгновение на правую скулу Тужилина обрушился крепкий Нелиновский кулак, и тот осел в кресло уже не по своей воле.

Алексей Иванович вышел из кабинета, хлопнув дверью и не оглянувшись.

– Вадим! – обратился он к другу, неожиданно появляясь в комнате Железнова. – Вот! Сорвался с катушек, друже! Хук левой применил!

– Тужилин?! – вскинулся Вадим Петрович.

Нелинов хотел было сразу ответить и вдруг споткнулся об это простое «да».

– Если бы только ему, – сдавленным голосом сказал он, наконец.

– Хочешь побыть один? – спросил Железнов после паузы.

Алексей Иванович кивнул.

Вадим Петрович молча вскипятил воду, поставил перед другом кружку с крепким чаем и вышел из комнаты, повесив на двери табличку: «Идет эксперимент. Не входить».

Нелинов пробыл в комнате Вадима Петровича до обеденного перерыва.

Как и в каком состоянии Тужилин выбрался из его кабинета, Алексей Иванович не знал и в ближайшие два дня с ним не пересекался.

После объяснения с Эвелиной Машка ходила мрачная, сама на себя не похожая. Получалась так, что судьба Женьки не волновала никого, кроме нее.

В первые дни после его драки с Витькой и истории с фотками все только и обсуждали эти события. Особенно «Дом- 3» – девицы с галерки. Но вот прошла неделя и никто уже не то, что о Маневич не вспоминал. О Женьке забыли! Даже Ирка! Даже Дашка Сытина, которая дождевых червяков жалеет, с асфальта на траву переносит!

Да что девчонки! Коська и тот молчит!

Костя между тем молча страдал, потому что из- за Женьки впервые поссорился с отцом. Осторожный провизор посоветовал сыну встреч с Жекой не искать.

– Мало ли, какое у него сейчас настроение. Что- нибудь сделает, а ты виноват будешь, – сказал он назидательно. – Парень- то он оказался непредсказуемый. Недаром, значит, в хорошей школе не удержался, в районную перевелся. Наверное, что- то там не так было.

Костя с пеной у рта доказывал, что перевелся Женька в их класс лично из- за него, Коськи. Из- за их дружбы. И никакой он не «непредсказуемый», а накостылял Витьке, потому что тот подлый тип. И что, если Костя поступит, как советует ему отец, то будет самым настоящим предателем. Отец изумился такой отповеди, сказал «ах ты, прыщ такой» и перестал с Костей разговаривать. Это было неприятно, но Коська собой гордился и в тайне хотел, чтобы Жека узнал, какой он ему верный друг.

Что касается Борьки, то, по мнению Маки, он с самого начала относился ко всему происшедшему с возмутительным равнодушием.

– Значит тебе в кайф, что Витька у нас в классе остался, а Женька из дома ушел?

Но «Настоящий полковник» был невозмутим.

– Мог не уходить. Обидчивый какой! Маневич все равно надолго у нас не задержалась бы. И по фигу ей было и Витькино кривляние, и Женькин интерес. Это и слепому видно было. А если Жека ушел из- за того, что о родителях узнал, то он еще дурее. Мамку мою отчим вырастил. Я только в пятом узнал, что он мне не родной дед. Так что, мне от него в бега податься надо было, да? А я его как «родного», так и «неродного» люблю. Оттого, что я узнал, ничего же в нем не переменилось.

– А если бы я… если бы это не с Маневич, а со мной случилось, – неожиданно севшим голосом вдруг спросила Мака, – вы бы что сделали?

– С тобой?! – изумился Костя, который даже в мыслях не мог представить себе Машку безответной жертвой приставаний какого- нибудь Витьки.

– Брось! Мы что, разве не дали прикурить тому шоферюге, что к тебе приставал? – поставил точку в разговоре «Настоящий полковник».

Маша отвела глаза.

Ночью, лежа в постели, Маша размышляла над словами Боба. Но представить, как изменилось бы ее отношение к бабушке или маме, если бы оказалось, что они «неродные», так и не смогла.

Мака выросла на руках у бабушки, которую называла «мама- Феня». Дед был «дедуля», а мама – «Катя». К Кате Маша относилась покровительственно, почти как к младшей сестре, и заступалась за нее перед бабушкой. Об отце, который не оставил ей даже отчества, она никогда не вспоминала. Года в четыре, когда в детском саду появился Жека, она тайно назначила себе отцом его папу, дядю Алешу. Он часто забирал их из детского сада вместе. Жека обычно шел по левую руку Алексея Ивановича, а она – по правую. Потому правую руку Алексея Ивановича она считала своей и отгоняла от нее Женьку, которому было все равно, с какой стороны идти. Ведь папа Леша принадлежал ему целиком.

С Жекой у Машки были странные отношения. Она то подлизывалась к нему, то дралась и царапалась, как дикая кошка. Когда его отдали в другую школу, Мака плакала. Не из- за него, разумеется. И в том, что Женька стал учиться в их с Костей и Бобом классе, была, прежде всего, ее заслуга. Она не давала своим дошкольным приятелям забыть друг друга. Так она хотя бы изредка могла бывать у Жеки дома и встречаться с дядей Алешей. С Ним (Женькой, Коськой и Бобом) пить горячий сладкий чай за кухонным столом. Рассказывать Ему (вместе с Женькой, Коськой и Бобом) школьные новости. И даже ходить с Ним (Женькой, Коськой и Бобом) на каток в парк «Сокольники».

Никому и никогда не открывалась она в этом чувстве, но знала человека, который обо всем догадывался. И человеком этим была Вероника. Загадочная женщина с фиалковыми глазами, которой Маша всегда дичилась и к которой теперь тянулась, признавая в ней единственную союзницу.

И еще… еще она подумала, что есть, конечно есть разница между тем, как вели себя мальчишки, когда к ней приставал шофер, и как поступил Женька, когда задели Маневич. И взрослеющее сердце ее вдруг тоскливо сжалось при мысли, что нет еще на свете человека, для которого ее, Маши, обида была бы личной бедой.

Подумала, всхлипнула и натянула одеяло на голову.

– Она в Лондон скоро уезжает, – на следующий день сообщила Мака Женьке, который в ожидании ее два часа провел у окна, из которого мог видеть вход в подъезд.

– Зачем?! – спросил он, пораженный известием.

– Учиться и жениться!

– Машка! Ну, я же просил тебя серьезно с ней поговорить! А мой новый номер ты ей дала?

– Забей! Она не стала его записывать. Нужен он ей очень! Я конкретно тебе говорю. Маневич уезжает в Англию. Будет на банкиршу учиться. С кузеном уезжает. Он же и жених. Два в одном флаконе.

Женька наклонил голову, зажал коленками сложенные ладошки, стал молча раскачиваться, сидя на диване. Мака встала со стула, села рядом, положила руку ему на плечо.

– Понятно, – вдруг сказал Жека, вскинув голову и поворачиваясь к Маше. – Это его я видел на концерте. Но он же это… ты сказала… брат двоюродный. И двадцатник ему наверняка уже стукнул.

– Ему двадцать три, а брат он не кровный. Да и она не «Лолита». Это ее слова. Мне, говорит, скоро шестнадцать, так что мы на героев Набокова не тянем. Этот ее Глеб – пианист. Выступать будет с каким- то оркестром.

– Жесть! – нарочито грубо сказал Женька и отвернулся.

– Но одно, – сказала Мака, внезапно воодушевляясь, – я точно теперь знаю! Помнишь, детективы говорят: «Ищите мотив». Так вот тебе Витькин мотив. Он часто Маневич домой провожал. И Хорев с ним. Сначала просто анекдоты травили, а потом Витька стал руки распускать.

Женька стал пунцовым, закусил губу, но ничего не сказал.

– Она рассказала обо всем этому Глебу, – продолжила Машка, – и тот со своим другом Витьку отловили и надрали уши. При Маневич. А Севка сделал ноги. После этого Витька к Маневич резко так переменился. То кривлялся, заигрывал, а то стал грубить. Мы же все это заметили. А подстава с фотками ей фиолетово. Если бы то письмо она, а не папаша открыл, не было бы никакого шума. Нашла бы, как родителей уговорить и перейти на экстернат. Вообще, ей идет быть банкиршей. Все по полочкам раскладывает. Это люди ее круга, а это не ее! Говорит, их семейные знакомые на тот сайт не заходят, и потому ей без разницы, кто и что там о ней напишет.

Женька не выдержал, вздохнул глубоко и коротко.

– А дядя Алеша, – продолжала Мака, – после работы идет – головы не поднимает. Я поздоровалась, а он посмотрел так, как будто не узнал меня или не увидел. Потом говорит: «А, Маша. Приходи чай пить. Я печенье купил. Женькино любимое». Урод ты, Жека! Как можно такого человека обижать?!

– А может я и вправду урод! – ответил Женька зло. – Что ты обо мне знаешь, если я сам не знаю, кто я! Откуда взялся!

Встал, поднял с пола туго набитый рюкзак, закинул на плечо.

– Тетя Ника! Это я Маша! – захлебывался в телефоне детский голос. – Вы приезжайте сейчас на Ярославский. Женька по Савкиному паспорту билет в Бийск покупает. Хочет через какого- то дядю Петю о себе узнать. Поезд через два часа. Я Женьку в зал ожидания затащу, скажу что замерзла.

Вероника замерла с трубкой в руке. Короткие гудки звучали набатом. И в ритме с ними забилось сердце. Потом она вздрогнула, выронила трубку, бросилась на кухню и стала что- то судорожно искать в пакете с продуктами. Достала кошелек. Открыла. Одна мелочь! Метнулась в кабинет, рывком выдвинула верхний ящик письменного стола, схватила узкий красный конверт. Зажала его в кулаке, помчалась в прихожую, сорвала с крючка дубленку, накинула, не застегивая, и захлопнув дверь, ринулась вниз по лестнице.

Алексей Иванович, подойдя к дому, поднял голову, посмотрел вверх. Четыре крайних окна на пятом этаже глядели в ночь желтыми лунными глазами. Значит, Ника уже дома. Темное окно детской выходило во двор.

Нелинов вздохнул, сунул руку в карман, нащупал ключи.

– Алексей Иванович! – окликнул его сосед, выгуливающий огромного, как теленок, и такого же ласкового пса Сэма. – Добрый вечер! Вы с Вероникой Николаевной не встретились? Она сию минуту в такси садилась. Так спешила, что даже с Сэмиком не поздоровалась. Слышите, как он скулит? Обиделся.

– Такси?! – переспросил Нелинов растерянно. – Ника?! В такси?!

И, не ответив соседу, невежливо повернулся к нему спиной и побежал к подъезду. Ошибаясь и ругаясь в полголоса, набрал код и ворвался внутрь. Лифт вызывать не стал, а побежал вверх по лестнице, спотыкаясь о ступени.

Ключ повернулся один раз. Значит, Ника так торопилась, что просто захлопнула дверь. Не раздеваясь, с кейсом в сжатых добела пальцах Алексей обежал все комнаты.

В кухне на столе стоял пакет с продуктами и валялся открытый кошелек с какой- то мелочью. На длинном ремешке свешивалась со спинки стула дамская сумка. Возвратился в прихожую. То, что дубленки Вероники на вешалке не было, Нелинов заметил сразу же, как только вошел. Но теперь он разглядел у порога ее мокрые от снега сапоги.

Не зная, что и думать, Алексей Иванович направился в кабинет, расстегивая на ходу куртку. Уселся в кресло рядом с письменным столом, проверил, как лежит телефонная трубка. Опустил на пол кейс. Достал из кармана мобильник и набрал номер Вероники. Из кухни зазвучала затейливая мелодия. Алексей Иванович вздохнул, положил руку с телефоном на край стола и тут заметил, что верхний ящик выдвинут. Заглянул внутрь. Красного конверта с зарплатой не было.

Сонно тикали настенные часы. Минутная стрелка неторопливо завершала свой круг. Но время для Нелинова остановилось.

И вдруг резкий телефонный звонок запустил его вновь.

Алексей Иванович схватил трубку.

– Да! Да! Слушаю!

– Па… – мальчишеский голос в трубке «дал петуха» – Папа! Мы на Ярославском. Приезжай! Поскорее! И сапоги мамины возьми. У нее ноги мокрые!

– – – – – – – – – – -

Все!