Kitobni o'qish: «Чабрец на ветру»

Глава 1.

Я родилась там, где камни помнят тепло солнца даже зимой. Село Чох, прилепившееся к скале, как ласточкино гнездо, — оно не прощает слабости. Здесь каждый дом смотрит в пропасть, и каждый житель знает, что пропасть смотрит в ответ. Бабушка говорила: «Горянка должна знать цену молчанию». Я знала. Я умела молчать так, что в этой тишине слышался звон кувшинов и шепот сухих трав за пазухой. Мне 20 лет, меня зовут Асият, и я ношу имя, которое переводится как «утешение». Но кого я должна утешать? Может быть, себя, когда вечерами я смотрела на дорогу, уходящую вниз, в равнинный пыльный мир, откуда иногда доносился гул машин — чужих, быстрых, опасных. Я стояла на крыше нашей сакли, вдыхала дым от печи, и мне казалось, что я слышу, как где-то далеко море бьётся о скалы. Я никогда не видела моря. Только горы. Бесконечные, зубчатые, серые и зелёные в разное время года. Мой мир был замкнут в кольцо хребтов, и я любила это кольцо, но иногда оно сжималось слишком сильно. Я хотела знать, что там — за последним перевалом. Бабушка смеялась: «Там такая же земля, дочка. Только люди на ней другие — они не умеют ждать». Я не понимала тогда, что значит уметь ждать. Я научусь этому слишком скоро. Каждое утро я выходила на крышу и смотрела на восток. Там, за горами, вставало солнце. Там была другая жизнь. Я хотела вдохнуть её хотя бы раз.

В тот день пахло пересохшей глиной и чабрецом. Я спускалась к роднику за водой — тяжелые медные кувшины резали ладони, но боль была привычной. Я несла их на коромысле, как моя мать, как бабушка, как все женщины в нашем роду. Тропа была каменистой, осыпалась под ногами. Я знала каждый камень, каждую выбоину. И тут я увидела его. Он стоял у самого края обрыва, закинув голову к небу. Городской. Это было видно по всему: по слишком белой коже, не тронутой горным солнцем, по дорогой куртке, не приспособленной к нашим ветрам, и по фотоаппарату, висящему на шее. Он фотографировал облака. Он не видел меня, но я видела его. Мне показалось, что я вижу саму тоску по чему-то прекрасному. Его звали Тимур. Я узнала это позже. Он был русским, но в нем текла примесь горской крови — об этом говорила линия скул, этот хищный изгиб, который не купишь в городе. Я прошла мимо, опустив глаза, чтобы он не прочитал в них моего интереса. Но ветер донес до него запах чабреца, и он обернулся. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что где-то глубоко в ущелье прогремел камень. Это был первый толчок. Я прошла к роднику, набрала воды, чувствуя его взгляд на своей спине. Кувшины стали тяжелее. Я шла обратно в село и знала — он смотрит мне вслед. Я не обернулась. Но внутри меня что-то сдвинулось, как будто ледник тронулся после долгой зимы. Я вошла в дом и поставила кувшины так громко, что бабушка подняла бровь. «Ты сегодня слышишь что-то другое, дочка?» — спросила она. Я соврала: «Нет, просто ветер». Она промолчала. Старые глаза видят больше, чем молодые.

Через три дня он постучал в нашу калитку. Я увидела его в щель между досками, и сердце ухнуло куда-то вниз, к роднику. Стук был робким, неуверенным — городской стук. Горцы стучат коротко и громко. Бабушка нахмурилась, когда увидела «чужака», но горский закон гостеприимства был сильнее подозрений. Она сказала: «Заходи, путник. Вода есть, хлеб есть». Тимур переступил порог. Он снял ботинки у двери, как учили. Это было уважением. Бабушка налила ему айрана. Он пил кислое молоко, морщился, но пил до дна, как ритуал. Он смотрел на меня. Я прятала руки в складках платья, чтобы он не заметил, как они дрожат. Я подала ему чуду — тонкие лепёшки с зеленью. Он ел жадно, но аккуратно. Бабушка спросила: «Откуда ты, сынок?» Он ответил: «Из Москвы, но моя бабушка была из Кубачей». Бабушка усмехнулась. «Кубачинская кровь — она упрямая. Но ты слишком бледен для горца. Ты много сидишь в комнатах». Он кивнул. «Я пишу. Я журналист. Хочу написать книгу о горах». Бабушка посмотрела на меня. Я опустила глаза. Она сказала: «Горы любят тех, кто умеет слушать. Ты умеешь слушать, сынок?» Он кивнул. Она усмехнулась в платок и вышла из комнаты.

Когда бабушка вышла, Тимур посмотрел на меня. «Ты всегда такая тихая?» — спросил он. Я покачала головой. «Я говорю, когда есть что сказать. В горах болтовня — это пустая трата воздуха». Он улыбнулся. «А если мне просто хочется услышать твой голос?» Я покраснела. Я взяла тряпку и начала протирать стол. «Ты приехал смотреть горы, а не слушать меня». Он встал. Подошёл ближе. Я чувствовала его запах — городской одежды, дорогого мыла, табака. «Я приехал искать то, чего у меня нет, — сказал он. — Тишину. Истину. Может быть, тебя». Я подняла глаза. Я сказала: «Ты не ищешь меня. Ты ищешь приключение. Я не приключение, Тимур. Я — человек». Он замолчал. Он понял, что я не простая сельская девушка. Я видела это по его глазам. В них появилось уважение.

Глава 2

Он приезжал каждый день. Ему нужен был гид, говорил он. Я водила его по террасам, где растет картофель, и по старым башням, где ветер поет на своем языке. Он делал фотографии, но я видела, что объектив часто смотрит не на горы, а на меня. Однажды мы сидели в сакле, и я ткала ковер. Он смотрел на мои пальцы, которые бегали по основе, завязывая узелки. «Это похоже на магию», — сказал он. Я улыбнулась. Каждый узел в моем ковре был словом. В тот день я плела фразу: «Я боюсь тебя полюбить». Он не знал этого языка. Он просто смотрел на мои руки, и мне казалось, что он гладит меня через эту шерсть. Я чувствовала его взгляд кожей, как чувствуют приближение бури старые кости. Мы молчали. В горах не говорят много — здесь каждое слово потомство. Он взял в руки моток красной шерсти и сказал: «Это цвет твоих губ». Я покраснела до корней волос и отобрала нить. «Это цвет крови наших предков. Не шути с этим». Он не понял, но замолчал. Я вязала узел за узлом, и каждый из них был вопросом: зачем ты здесь? Но я не спрашивала. Я ждала. Ковер рос под моими руками, и я вплетала в него свою тревогу и надежду.

Я решила показать ему самые тайные места. Мы поднялись к старой башне, где в детстве я играла с соседскими детьми. Башня была полуразрушенной, но стены держались. Тимур прикоснулся к камням. «Сколько им лет?» — спросил он. Я ответила: «Тысяча. Может, больше. Здесь воевали, здесь прятались женщины и дети, здесь ждали». Он обернулся. «Чего ждали?» — «Спасения. Или смерти. В горах ждут всего». Мы сели на камни. Он снял фотоаппарат. Впервые за всё время он не фотографировал. Он просто сидел и смотрел. Он слушал. Бабушка была права — он умел слушать. Он спросил: «А чего ждёшь ты, Асият?» Я задумалась. «Я жду, когда пойму, зачем живу. Сейчас я живу для бабушки, для дома, для ковров. Но я хочу жить для себя. Хотя это запрещено». Он нахмурился. «Запрещено? Кем?» — «Горами. Традициями. Судьбой». Он взял камень и бросил его в пропасть. Мы не слышали, когда он упал. «Тысячи лет, — сказал он, — а камни до сих пор падают. Ты тоже можешь упасть, Асият. Или полететь». Я посмотрела на него. В его глазах я увидела отражение своих собственных желаний.

Патимат жила через две улицы. Она была старше меня на десять лет. Её муж уехал в город и не вернулся. Она ждала его семь лет, потом перестала. Она стала злой. Она приходила к нам и говорила бабушке: «Твоя внучка позорит нас. Она водится с чужим». Я слышала это из другой комнаты. Бабушка отвечала: «Моя внучка умеет выбирать. Если она выбрала его, значит, так надо». Патимат фыркала. «Она погубит себя. Он уедет, и она останется. Как я». Бабушка замолкала. Я выходила на крышу и смотрела на дорогу. Я боялась, что Патимат права. Вечером я пришла к Патимат. Я принесла ей хлеб и молоко. «Зачем ты пришла?» — спросила она. Я села на порог. «Я хочу понять, что ты чувствовала. Когда он ушёл». Она засмеялась, но смех был горьким. «Ты хочешь понять? Ты не поймёшь, пока не почувствуешь. Но я тебе скажу — сердце становится камнем. Ты перестаёшь плакать. Ты перестаёшь ждать. Ты превращаешься в скалу». Она дала мне чай. Мы пили молча. Я поняла, что не хочу стать скалой. Но я уже становилась.

Ночью, когда село засыпало, я выходила на крышу. Он жил внизу, в гостевом доме, который снял у старого Магомеда. Мы переписывались сообщениями, хотя находились в ста метрах друг от друга. Я смотрела на свет в его окне и знала, что он смотрит на меня. «Посмотри на небо», — написал он. Я подняла голову. Падала звезда. «Загадай желание», — попросила я. «Я загадал, чтобы ты вышла за меня», — ответил он. Сердце сжалось. Я написала: «Ты не знаешь наших обычаев. Горянку не отдают за того, кто не жил в горах. Ты для нас — ветер. Ветер приходит и уходит». Он ответил: «Тогда я стану скалой». Это были красивые слова. Но я знала, что слова, как вода, — они текут. Я боялась, что он высохнет в моей душе, оставив лишь соль. Я лежала на крыше, смотрела на звёзды, и мне казалось, что каждая из них — это чья-то судьба. Моя судьба сейчас падала вниз, к этому человеку. Я закрыла глаза и прошептала: «Аллах, если это ошибка — останови меня». Звезда уже погасла. Ответа не было. Я пролежала до рассвета. В груди росло что-то тёплое и страшное.