Kitobni o'qish: «Плагиатор»

Name: Плагиатор
Author: Тамара Крюкова
ISBN: 978-5-04-250417-4

Shrift:

* * *

Глава 1

Пекло стояло как в преисподней. Павел сидел в свете софитов и чувствовал, как потеет. Солнца местечкового масштаба жарили на совесть. Черт его дернул послушать жену и надеть пиджак и галстук. Знал ведь, что в студии жара, как на экваторе. Надо было одеться неформально, во что-нибудь легкое. В конце концов, он писатель, а не государственный деятель.

Хорошо еще, что он наотрез отказался от грима. В такой парилке усилия гримерши, которая перед записью колдует над гостями передачи, придавая им цветущий вид, свелись бы к нулю. Тут никакой макияж не выдержит. Не хватало еще выглядеть как пожилая кокетка, пытающаяся под слоем штукатурки спрятать изрядно поношенный фасад. Зато лысина наверняка блестела, как начищенный самовар.

Бриться наголо Павла заставила жизнь. После двадцати пяти шевелюра начала стремительно редеть, и он встал перед выбором: либо раз и навсегда расстаться с остатками волос, либо позорно расстилать жиденькие прядки по макушке в тщетных попытках замаскировать проплешину. В подобном ухищрении было что-то жалкое, как в уловках стареющих дамочек, надеющихся, что пудра и румяна помогут им выглядеть моложе. Никого этим не обманешь.

Павел решил вопрос кардинально – побрился налысо, навсегда распрощавшись с остатками былых вихров. Удобно, гигиенично и современно. Нынешние секс-символы щеголяли голыми макушками.

Впрочем, Павел за модой не гнался и тем более не претендовал на роль секс-символа. Он реалистично оценивал свою внешность. В молодости ему хотелось быть чуточку выше и мускулистее. Он был среднего роста, но по иронии судьбы все его университетские друзья с легкостью прошли бы отбор в баскетбольную команду. На их фоне Павел комплексовал и робел перед девчонками. Позже он понял, что наружность – далеко не все, что нужно женщинам, но к тому времени девушки отошли на задний план его интересов.

К сорока трем у него наметился животик. Жена регулярно предлагала ему присоединиться к походам в спортзал и подкачать пресс, но в данном вопросе Павел был кремень. Настоящий мужик должен уметь настоять на своем. Чего ради вставать ни свет ни заря и потеть на тренажерах? Под пиджаком живот почти не заметен, а если втянуть, то и без пиджака ничего. К тому же он не звезда экрана, ему героев-любовников не играть. Он писатель, и ему позволено выглядеть как угодно. Вон Лукьяненко весит центнер, и на продажу его книг это никак не влияет.

Павел был философом по жизни и по образованию. Поступая на философский факультет, он не слишком задумывался о том, чем будет заниматься после окончания вуза. Он с упоением изучал труды Ницше и Шопенгауэра, штудировал трактаты мыслителей древности. Проблема всплыла ближе к концу обучения. В теоретиках нужды не было. Философия дает широкий спектр знаний и ни одной конкретной специальности. Кто пошустрее после вуза подсуетились. Одни подались в политику, другие – в бизнес.

Для Павла эти дорожки были заказаны. Он был из тех редких индивидуумов, кто не мнил, будто знает, как управлять государством. Власть его не привлекала. У него никогда не возникало желания быть среди тех, кто вершит судьбами людей и принимает важные решения. К тому же он не умел интриговать, а без этого таланта соваться во власть не следовало. Куда комфортнее находиться в зрительном зале и наблюдать за происходящим со стороны.

С бизнесом обстояло еще хуже. Деловая жилка у Павла напрочь отсутствовала. Еще в студенческие годы один родственник с Дальнего Востока предложил ему наварить на продаже черной икры, заверяя, что дело верное. В результате Павел едва не загремел на скамью подсудимых за сбыт контрафактного товара, сдал всю икру, а потом еще несколько месяцев расплачивался за нее с продавцом. После того случая любое упоминание о бизнесе вызывало у незадачливого перекупщика оторопь. Так что он навсегда зарекся пробовать себя в роли предпринимателя.

Единственное, что оставалось бедному выпускнику-гуманитарию, – уйти в науку. Павел числился среди лучших студентов, поэтому вопросов с аспирантурой не возникло. Проблема была в одном – за науку не платили. Научные изыскания были занятием безденежным и перспектив не сулящим, поэтому бывшие одногруппники смотрели на него как на лузера. Движимые желанием помочь убогому, ему предлагали работу менеджера по продажам или агента недвижимости, но Павел неизменно отказывался.

Во-первых, гордость мешала принимать подачки от тех, кто еще недавно стрелял у него конспекты и ждал подсказок. Во-вторых, единственным, что его по-настоящему увлекало, была наука. Он не хотел спускать жизнь в канализацию, занимаясь нелюбимым делом.

Павел из кожи вон лез, пытаясь оправдать цитату Конфуция: «Делай любимое дело – и тебе ни дня не придется работать». Но философ древности не уточнил, что прежде, чем поймаешь золотую рыбку, нужно тысячу раз забросить невод и вытащить его с тиной морскою. Павлу пришлось покрутиться на безденежье и хлебнуть унижения. Он брался за любой приработок: от репетиторства до написания курсовых. Тогда искусственный интеллект еще не отобрал эти скудные крохи заработка у деятелей науки. Унизительнее всего было сидеть иждивенцем на плечах у жены. В ожидании защиты Татьяна пахала на трех работах.

Светлый день пришел, и он с ужасом убедился, что кандидатская степень так же бесполезна, как кодовый замок в пещере аборигена. Павел от отчаяния занялся извозом. И тут в серой беспросветности блеснул луч удачи: Павлу заказали статью для глянцевого журнала. Дорогой имиджевый журнал имел легкий налет желтизны – куда же без скандалов, – но главред претендовал на нечто большее. Он хотел придать изданию солидности и вывести его на новый уровень. От Павла требовалось рассказать про пифагорейство так, чтобы это было интересно и понятно даже людям среднего интеллекта и без особой тяги к знаниям.

Приступив к работе, Павел понял, что нашел дело по душе. Статья получилась живая и остроумная. В редакцию посыпался шквал положительных откликов. После успешного дебюта ему сразу же предложили вести собственную рубрику «Философия с улыбкой».

Философия – странная наука: обо всем и ни о чем. Как выразился некто остроумный, заниматься философией – это все равно что в темной комнате ловить черную кошку и время от времени кричать: поймал!

Вопреки советам умных людей оставить это бесполезное занятие, Павел продолжал гоняться за черной кошкой, пока другие делали карьеру. Он не издавал победных кличей, понимая тщетность своих усилий, поэтому и сам не поверил, когда реально ухватил удачу за хвост.

Старт был дан. Кто бы мог подумать, что именно эти пустячные статейки вымостят ему дорогу в литературу.

Многие считали, что он мгновенно взлетел на литературный олимп. Чужой успех всегда кажется удачей, свалившейся с небес. На самом деле за любым успехом стоит титанический труд, который далеко не сразу приносит плоды.

Павла окрылила возможность наконец делать то, что ему действительно интересно. Он с головой погрузился в творчество. У него оказалось на редкость легкое перо. Он умел просто и занимательно писать о сложных вещах, переплавляя казуистику философских учений в истории, понятные каждому.

По совету редактора журнала Павел начал вести свой блог. Соцсети пожирали уйму времени, давая мизерную отдачу, но игнорировать их было бы ошибкой. Цифровое время внедряло новые правила. Реальный человек как бы подменялся электронным аналогом. Если тебя нет в сетях, ты исчезал с радаров.

Популярность Павла росла. Шутливые видео на философские темы набирали аудиторию. К тому времени, как к нему обратилось издательство, у него уже была внушительная аудитория поклонников. Для издателей Павел был находкой. Он не корчил из себя аристократа от литературы, из тех, кто при слове «самореклама» брезгливо морщит нос, как будто им навозом воняет. Он считал, что продвижение – это такая же работа, как и творчество.

В книжном деле существует негласный закон: популярность книги прямо пропорциональна усилиям автора по ее продвижению. Если писатель самоустранился, полностью переложив раскрутку на издательство, тираж легко может осесть на складе. Издание книги – это как первый полет птенца. Тебя выталкивают из гнезда, а дальше крутись как хочешь, и если тираж зависнет, то извини, дорогой, никто с тобой возиться не станет. Будь ты хоть Толстой или Чехов. Если книги не продаются – это приговор.

Павел считал себя не столько писателем, сколько просветителем. Он помогал широкому кругу людей познакомиться с трудами философов. Ради популяризации науки был готов проводить презентации в магазинах, ходить по библиотекам и читать лекции, даже если послушать его пришло всего пять человек.

Мечта любого автора – попасть на телевидение, но для пришельцев извне оно было недоступно, как хранилище Федерального резервного банка. Все двери в святая святых были не просто заперты, а задраены намертво, как люки подводной лодки. Однако пришло время, когда и «Останкино» заметило восходящую звезду российской литературы – Павла Казанцева.

Павла позвали в передачу «С добрым утром!». Она шла чудовищно рано, но жена заверила, что у программы немало поклонников. Многие смотрят ее перед уходом на работу. В любом случае это была первая ласточка. Почти сразу же Павла пригласили в качестве гостя на программу к Насте Коти «Неформальная беседа». Передача имела высокий рейтинг, и попасть на нее было большой удачей. Жаль, мать не дожила до этого момента. Вот кто был истинным адептом голубого экрана. Она бы искренне гордилась своим сыном.

Впрочем, Павел и сам был горд, потому что его пригласили не в качестве автора популярных книжек, а как писателя. Все философские книги, постоянно попадающие в списки бестселлеров, значили для него меньше, чем один художественный роман. Павел писал его для себя, не рассчитывая, что у него когда-либо появятся читатели. Ему нравилось мысленно разыгрывать сцены из чужой жизни, спорить с норовистыми героями, которые подчас выходили из-под контроля, сводя на нет могущество их создателя. Работая над романом, Павел испытывал эмоции, несопоставимые с теми, что он ощущал, когда писал журнальные статьи или научно-популярные книги. К его удивлению, «Алхимию счастья» опубликовали. Более того, роман вызвал широкий резонанс.

Всплеск популярности был приятен, но не это побудило Павла сесть за второй роман. Признание – ничто по сравнению с моментами творческого экстаза. Тот, кто хоть раз пережил его, будет вновь и вновь искать вдохновения. Если первый роман писался легко, то второй вынашивался в муках. Его рождение потребовало столько сил и боли, что звание «писатель» перестало быть для Павла обозначением профессии и обрело глубокий, сакральный смысл.

Павел буквально на днях завершил работу над «Усталостью ангела». Рукопись ждали в издательстве, но он не спешил ее отсылать. Хотел пройтись еще одной редактурой, в последний раз насладиться общением один на один с героями, ставшими родными, прежде чем отдавать роман на суд людей.

Перед интервью Павел не волновался. Преподавание в университете и поездки с лекциями по стране позволили приобрести хорошую закалку. От приглашений не было отбоя. Философия – тема благодатная: она позволяет охватить самый широкий круг интересов. Можно, не углубляясь в суть, создать у слушателей иллюзию, что они стали умнее и научились разбираться в принципах бытия. Несмотря на то что лекторская деятельность приносила неплохой доход, в последнее время Павлу приходилось часто отказываться от выступлений. Философско-просветительская деятельность отошла на второй план, потому что работать над романом в дороге не получалось.

Настя Коти была уже в студии. Павла удивляла нынешняя тенденция к упрощению имен. Сплошь были Насти, Саши, Маши. Впрочем, стриженной под мальчика мускулистой девице мало подходило женственное имя Анастасия. Судя по накачанным мышцам, в спортзал она ходила регулярно, причем не только на беговую дорожку.

Журналистка отсканировала взглядом не слишком спортивную фигуру Павла, отметила, что в студии, прогретой софитами и электроникой, он чувствует себя некомфортно, но тем не менее не решается сбросить пиджак. Ему легче терпеть неудобства, чем взбунтоваться. Такого ничего не стоит подмять под себя.

Говорят, человеку достаточно семнадцати секунд, чтобы оценить собеседника. На сей раз потребовалось даже меньше, чтобы эти двое почувствовали взаимную антипатию. Впрочем, Павел и не рассчитывал на теплый прием. Перед тем как идти на эфир, он посмотрел несколько передач и знал, что для Коти важнее не познакомить зрителей с достоинствами гостя, а размазать его, при этом подчеркнув собственную значимость и эрудицию. В отличие от Востока, где самым страшным грехом считается позволить человеку «потерять лицо», для некоторых наших телевизионщиков это средство поднять рейтинг передачи.

Настя Коти сразу же дала понять, что легко не будет. Вместо привычной практики перед интервью ознакомить гостя с вопросами она заявила, что спонтанный разговор выглядит более естественным и непринужденным.

Софиты высветили пару низких кресел и журнальный столик, на котором лежали книги приглашенного автора. Камеры, связанные пуповиной змеящихся по полу кабелей, и вся закадровая команда отступили в полумрак.

– У нас в студии Павел Казанцев. Писатель, автор популярных книг по философии. Или все-таки автор романа «Алхимия счастья»? С кем мы познакомимся сегодня?

– Я не знаю. У вас в сценарии должно быть отмечено, кого из двоих вы пригласили, – парировал Павел.

– А между этими двумя есть разница?

– Огромная. У Кена Кизи есть книга «Удивительная жизнь Билли Миллигана», где он, как дипломированный психолог, описывает клинический случай человека, внутри которого уживались двадцать две различные личности: маленькой девочки, вора-домушника, подающего надежды художника, врача англичанина, сербского боевика… Когда проявлялась одна личность (Билли называл это «вставала на пятно»), в нем открывались необычные таланты и знания, менялись даже манера говорить и акцент. Так вот, когда у меня «встает на пятно» писатель, ученый молчит.

– А каков настоящий Павел Казанцев?

– Неинтересная, тусклая личность. Хорошо, что сегодня не он ваш гость. Он бы испортил вам все интервью.

Начало было неплохим. Прогулка по минному полю беседы обещала быть интересной. Павел любил импровизировать, и пикировка острыми репликами доставляла ему удовольствие. Если бы только не жара!

– А у вас не диагностировали биполярное расстройство? Надеюсь, вас не пугают неудобные вопросы?

– Что вы! Какое может быть неудобство! История знала безумцев среди писателей: Гоголь, Эдгар По, Франц Кафка. И это далеко не весь список. Да и среди философов их было немало: Ницше, Кьеркегор, Шопенгауэр… Так что чуточка сумасшествия делу не повредит.

– Раньше ваши книги выходили чаще. Это проявление экзистенциальности¹ или банально неудобно сидеть на двух стульях?

Павел про себя улыбнулся. Девочка решила продемонстрировать, что знает умные слова? В данном случае она ступила не на свою территорию. Он не стал щелкать ее по носу за неверное употребление термина. Опускать людей и давить на них своей эрудицией было не в его натуре. Вместо этого он просто бросил:

– Это козетка.

Увидев недоумение, промелькнувшее на лице журналистки, он понял, что у нынешних акул пера не хватает словарного запаса, и пояснил:

– Маленький диванчик для двоих, похожий на соединенные друг с другом кресла. Собеседники сидят под небольшим углом друг к другу, что делает беседу более интимной. Такое изобретение могло появиться только во Франции. Главное, как бы ни сел, все равно удобно.

– То есть вы можете одновременно писать и роман и статьи? Вам это не мешает?

– Нисколько. В какой-то мере это даже помогает. Психологи рекомендуют время от времени переключаться на другую деятельность. Это своеобразный отдых.

– Ваши коллеги считают, что вы потеряли профессионализм, занявшись научно-популярной литературой. Вас называют – простите – шарлатаном, шутом от науки. Как вы к этому относитесь?

Если журналистка ожидала, что этой репликой выбьет Павла из седла, то просчиталась. Когда вышли его первые книги по популярной философии, на Павла обрушился такой поток пасквильных комментариев со стороны коллег по науке, что теперь вопрос показался ему затертым, как лоснящиеся штаны бомжа.

– Скажу словами Шопенгауэра: «Восклицать: “честь выше жизни” – значит, в сущности, утверждать: “наша жизнь – ничто, суть в том, что думают о нас другие”».

– То есть честь, по-вашему, ничего не стоит?

– Боюсь, вы истолковали Шопенгауэра неверно. Он говорил о чужом мнении. Почему оно должно меня волновать? Мне кажется, что нести знания людям – это более почетная миссия, чем писать сухие статьи в закрытые издания, которые читают единицы. Большинство академических брошюр и монографий пылятся на полках, так и не найдя своего читателя.

– Вы считаете себя выше других? Деятельность ваших коллег не важна?

– Я этого не говорил. Просто каждый должен быть на своем месте. Кто-то делает открытия, а кто-то доносит их до масс. Кому-то интересно двигать науку, а для меня важно сделать ее близкой и понятной людям.

– Прежде философия считалась царицей наук. А сейчас век цифры. Ей на смену пришла математика. Кому нужна философия?

– Если читатель голосует за мои книги рублем, значит, моя работа небесполезна. Кстати, кто, по-вашему, стоял у истоков цифровой эры?

– Эйнштейн, – без запинки выпалила журналистка.

– Отнюдь. Пифагор… который был не только математиком, но и философом. Пифагор создал общество пифагорейцев, которые считали, что в основе мироустройства лежат числа. Мы не изобрели ничего нового. Просто вернулись к идеям великого грека. Кстати, об этом вы можете прочесть в моих книгах.

– Если вы уверены, что выполняете важную миссию, зачем уходить от псевдонауки в беллетристику?

– «Псевдонаука» в переводе с греческого означает «ложная наука», а в моих популярных книгах нет ничего ложного. Сложные концепты они излагают простым языком, понятным даже ребенку, но это не делает их псевдонаучными. Все факты в них выверены и соответствуют действительности.

– И все же вы не ответили на вопрос. Почему вдруг художественная проза? Вам не давала покоя слава писателей-романистов?

– То, что делается ради славы, редко приводит к успеху. Это удалось разве что Герострату. Но сожжение храма вряд ли можно назвать успехом. Меня подтолкнул к этому инстинкт ученого. Было интересно исследовать область, которую я еще не знал.

– За последние два года вышло две научно-популярные книги и ни одной художественной. В чем причина?

– В философии я на своей территории. Что до художественного романа, там приходится пробираться ощупью.

– А может, причина в том, что в одном случае вы можете паразитировать на чужих мыслях, а в другом приходится искать собственные?

– По-вашему, выходит, что сценаристы и режиссеры, снимающие экранизации, паразитируют на первоисточнике? – спросил Павел.

– Это другое.

– Отчего же? И они и я первоисточников не скрываем.

– Но ведь в художественном произведении можно сделать то же самое. Надергать мыслей из разных романов. Остин Клеон прямо советует: «Кради как художник».

– Вы обвиняете меня в плагиате? За клевету я могу подать на вас в суд. – Павел усмехнулся.

– Я не думала вас обвинять. Просто интересно, неужели у человека с вашим опытом не возникает желания почерпнуть что-то из чужих произведений?

Павлу претила формула, по которой строились успешные интервью: чем ниже опустил собеседника, тем выше рейтинг. Но если оказался на чужом поле, нужно играть по здешним правилам.

– Это вопрос не опыта, а порядочности. Один ничего не возьмет в супермаркете, даже если там отключат все камеры наблюдения, а другой постарается утащить даже под носом у охранника. Кроме того, вы правильно заметили, что в научно-популярных книгах я транслирую чужие мысли, а художественные пишу, чтобы поделиться своими. Кстати, если вы внимательно прочтете Клеона, он советует не заниматься плагиатом, а учиться на чужих произведениях, брать из них лучшее. «Кради как художник» – всего лишь яркий слоган, призванный привлечь внимание. Его книга расходится миллионными тиражами. Кто бы клюнул на нравоучительное «Учись у художников»?

– И все же, почему вы работаете так медленно? Два года на написание романа. Собственных мыслей мало? Не боитесь, что читатель устанет ждать?

– Мой читатель никуда не денется. Вот если я подсуну ему наспех слепленную скороспелку, тогда он уйдет. Эйнштейн сказал: «Тот, кто хочет видеть результаты своего труда немедленно, должен идти в сапожники».

– А как насчет авторов самиздата? Они пишут много, и у них гигантская аудитория.

– К сожалению, большинство вещей на самиздатовских платформах не выдерживает критики, но они, увы, оттягивают на себя читателя. При этом читательский уровень падает. Человеку, выросшему на подобной литературе, трудно воспринимать что-то сложнее комикса.

– Я правильно поняла: вы против самиздата?

– Я против дилетантства. Еще Пушкин говорил: «Лишь то читается легко, что написано с трудом, что в час написано, то в час и позабыто». Среди самиздатовских авторов есть талантливые, но стоит им клюнуть на наживку «кради» и положиться на искусственный интеллект, как божий дар исчезает. Пока ожидаешь подачки от ИИ, мозги отключаются. Мозг, как радио, работает либо на прием, либо на передачу.

– Два года молчания истекают. Значит ли это, что ваш новый роман уже на подходе?

Павел не любил делать прогнозы. Обычно, если он рассказывал о своей работе, она почему-то стопорилась. Как будто свыше на него накладывали обет молчания. Но в данном случае бояться было нечего. Роман был дописан. Он поставил точку. Оставалась чистовая считка, и можно отправлять роман в издательство.

– Надеюсь, – обтекаемо сказал Павел.

– О чем он? Если вы не боитесь, что идею украдут.

– Там нечего красть. Идея стара как мир и обыграна тысячу раз. Ложь, даже самая безобидная, способна разрушить жизнь. А если подробнее, то лучше читать книгу.

– То есть вы против любой лжи?

– А вы нет?

– Часто бывает ложь во благо.

– Так ли уж часто? Такое благо – иллюзия. Ложь всегда выходит наружу, и тогда остается голая, неприкрытая правда, чудовищная в своей наготе.

– Неужели вы никогда не лгали?

– Если я отвечу вам «нет», то это будет ложью. Конечно, каждый из нас время от времени лжет. Если я скажу соседке, что она выглядит как старая толстая корова, кому от этого будет лучше? Но в творчестве писатель обязан говорить правду. Ложь просвечивает сквозь строки. Фальшь всегда бывает очевидна.

– А Леонид Андреев говорил, что «каждый писатель в душе лжец».

– Это про другое. Чтобы донести до читателя идею, автору не обязательно с достоверностью описывать то, что произошло на самом деле. Художественный вымысел часто бывает гораздо реалистичнее правды. Заставить читателя поверить в выдумку – не значит солгать.

– Вы скользкий тип. – Настя делано засмеялась. – С одной стороны, вы против заимствований, с другой – беззастенчиво пользуетесь трудами философов. Так где же ложь, а где правда?

Павел с улыбкой посмотрел на журналистку.

– Вы хотите знать правду? Она в том, что вам во что бы то ни стало хочется посадить меня в лужу. А еще в том, что в студии чудовищная жара и мне осточертел пиджак, под которым я плавлюсь. Такая правда вас устроит?

Настя Коти, не ожидавшая такой прямоты, на мгновение опешила, а потом рассмеялась:

– Один – ноль. Что ж, спасибо за интересный разговор. С нами был ученый, писатель и правдолюб Павел Казанцев.

Глава 2

Пытка жарой подошла к концу. Наконец-то можно было выйти из-под палящего света софитов. Помощница режиссера попросила у Павла автограф. Он мог объяснить желание людей получить подпись автора на книге, но их тяга разжиться корявым росчерком на обрывке бумаги была выше его понимания. Объяснение «я потом вклею в книгу» вызывало обоснованный скепсис. Тот, кто хочет иметь дома книгу, может найти ее на любом маркетплейсе. С большой долей вероятности листок с автографом затеряется среди бумаг, а после очередной уборки отправится в мусорное ведро.

Однако отказывать читателю – дурной тон. Павел черкнул безликое «от автора» и поставил размашистую подпись. Хотелось скорее добраться до дома, скинуть пиджак и принять душ.

Помреж предложила проводить его до гримерки, но он отказался. Заблудиться тут было невозможно, а после словесной дуэли с Настей Коти оказаться в темноте и тишине казалось роскошью.

Погруженная в полумрак студия представляла собой огромный ангар, обтянутый черной тканью, поглощающей ненужные блики и отсветы. Все пространство было поделено на отдельные секции, где снимались разные телевизионные программы. Перегородок между ними не было. Их отделяла только задняя стенка с фоном. Перед ней дремали узнаваемые предметы антуража в ожидании, когда вспыхнет свет и начнется съемка. Подобно трудовым пчелам, режиссеры, редакторы и операторы создавали в этих сотах жвачку для ума, которую скармливали миллионам зрителей.

На первый взгляд студии были разбросаны бессистемно, но на самом деле все имело четкую планировку. На полу клубками лежали провода, иногда прямо на рельсах, по которым ездили телевизионные камеры, чтобы операторам было легко взять нужный ракурс. Расписание съемок строго регламентировалось, чтобы они не накладывались и не мешали друг другу. В назначенный час в определенном закутке загорались софиты и начиналась жизнь. Когда снималась одна программа, все остальные секции были погружены в темноту.

Кино называют фабрикой иллюзий, но кинематограф создает иллюзии штучного производства, а телевидение штампует ширпотреб. Здесь обман поставлен на широкую ногу. С пришествием интернета на общество обрушилось такое количество информации, что люди, не задумываясь, проглатывают любую фальшь и просят добавки. Зрительским вирусом поражены все, даже те, кто высокомерно уверяет, что никогда не смотрит телевизор. Это всего лишь попытка показать, что они не в стаде, хотя, по сути, все смотрят те же сериалы, популярные передачи и программы, просто через интернет.

Когда Ахматова восклицала: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи!» – она еще не ведала про телевидение. Вот где из мусора создают иллюзии и штампуют кумиров. Отсюда информацию несут в массы. Хотелось бы сказать, что несут и культуру, но с этим все обстоит сложнее. Впрочем, с культурой во все времена было напряженно.

В кармане завибрировал телефон. Лишенный голоса, он жужжал, как пойманное насекомое. Павел снял бесшумный режим и принял вызов. Сейчас ему могла звонить только жена. Павел улыбнулся – беспокоится.

Татьяна была его первым критиком и цензором. Несмотря на занятость, она слушала все его интервью и онлайн-лекции. Павел никогда не страдал косноязычностью, но ее замечания помогли ему отточить речь до совершенства, избавиться от слов-паразитов и дурной привычки, не завершив фразу, перескакивать на другую, что было бедой его первых выступлений, когда хотелось сказать много, а время поджимало. Пройдя богатую школу встреч с читателями, Павел мог прочитать лекцию даже в полусонном состоянии, но по-прежнему дорожил мнением жены.

– Как все прошло? – спросила она.

– Я изжарился в этом пиджаке. Кто одевается с утра пораньше как на прием?

– Во-первых, для нормальных людей час дня – это уже не утро. А во-вторых, это ведь запись. Передача идет в самое рейтинговое время, в девять вечера, и пиджак вечером вполне уместен. К тому же все программы автоматически выкладывают в интернет.

– Таня, какой дурак будет смотреть это в Сети! Есть более интересные вещи, – для проформы возразил он и, как бы невзначай, задал вопрос: – А как там Динозавр? Ты ему говорила?

– Да, он просил предупредить, когда выйдет передача, – солгала Татьяна.

Не передавать же мужу слова отца, что Пашка вряд ли скажет что-то новое, а у него не тот возраст, чтобы тратить время попусту и слушать банальщину. Впрочем, Павел и сам не рассчитывал на внимание тестя.

– Так уж прямо и просил, – усомнился он. – «С добрым утром!» он не удосужился посмотреть, хотя мы предупреждали его заранее.

– Паша, ты так и будешь на этом зацикливаться? Он просто забыл, – защищала отца Татьяна.

Павел усмехнулся. Забыл! Где надо – у старого хрыча феноменальная память, а где нет – ее напрочь отшибает. Ладно бы еще был совой, а то встает ни свет ни заря. Неужели так трудно уделить четверть часа на то, чтобы посмотреть интервью с зятем?

Татьяна устала от перепалки двух мужчин, которые так много значили в ее жизни. Сначала она пыталась их примирить, но потом отчаялась и решила принимать обстоятельства как есть. Оба были солидными, неглупыми, а вели себя как дети, постоянно соперничая за ее внимание. На людях, правда, их отношения выглядели безупречно. Все знакомые были уверены, что тесть и зять живут душа в душу, но, оставшись наедине, ни один не упускал возможности пнуть другого. Ни дать ни взять петухи, а не ученые мужи со степенями.

Отец рано остался вдовцом. Он фактически один вырастил дочь и уже почти двадцать лет не мог смириться с тем, что у нее в жизни появился другой мужчина. Павел тоже ревновал Татьяну к отцу и к его заслугам. Возможно, он и сам не отдавал себе отчета, но основной целью, подбрасывающей жару в топку его амбиций, было переплюнуть достижения тестя. Успехи друг друга их не радовали, а распаляли и приводили к новому витку соперничества. Вот такая змея, кусающая свой хвост.

Противоборство имело глубокие корни и началось буквально с первой встречи. Павел не раз думал, что единственным недостатком Татьяны было то, что она не круглая сирота.

Они учились на разных факультетах МГУ и встретились случайно на кафедре философии. Павел всегда был блестящим студентом. Его единственного из всего потока приглашали выступать на конференциях вне стен родного вуза. Он ждал своего научного руководителя, чтобы обсудить детали предстоящего доклада.

К кабинету подошла худенькая девушка с волосами, стянутыми в тугой хвостик. В ее облике было что-то щемяще нежное. Лицо без намека на косметику выглядело так, будто его писали акварелью. На фоне других девчонок, предпочитающих яркий боевой раскрас, она казалась трепетно беззащитной. Будь Павел посмелее с женским полом, он бы непременно за ней приударил, но девчонок будущий философ сторонился. Он считал, что для женского интереса ему не хватает роста, а больше всего комплексовал по поводу раннего облысения.

Пашу Казанцева любили. Обладатель обаятельной, располагающей улыбки, он никогда не давил своим интеллектом, а, напротив, старался возвысить собеседника в его собственных глазах. Харизматичный эрудит был душой компании, но стоило ему оказаться наедине с девушкой, как все умные мысли вылетали из головы, оставляя одну-единственную: до чего же безобразно смотрятся его жиденькие волосенки и просвечивающая плешь.

Чтобы скрыть свою робость перед прекрасным полом, Павел держался с девушками подчеркнуто отстраненно. В результате однокурсники решили, что он один из тех редких чудаков, которым наука заменяет секс. Никому и в голову не приходило, что симпатяга Пашка, который может обаять любого за десять минут, страдает от комплекса неполноценности.

Акварельную незнакомку звали Татьяной. Она по болезни пропустила много занятий и пришла на кафедру, чтобы получить допуск к зачету по философии. Оказалось, они ждут одного и того же преподавателя. Комплексы Павла молчали. Кто переживает по поводу своего имиджа перед случайной встречной, которую видишь первый и последний раз в жизни?

Час ожидания пролетел незаметно. Обоим показалось, что преподаватель появился слишком рано. Павла так и подмывало попросить у новой знакомой номер телефона, но комплекс вдруг напомнил о себе, и едва не вылетевшая просьба застыла на губах. Если бы он знал, что был первым, кто вызвал в душе Татьяны странное волнение. Ей хотелось встретиться с ним снова, и она надеялась, что он тоже пожелает продолжить знакомство, но парень просто попрощался, даже не попросив номер телефона.

Девушка едва не заплакала от огорчения, но у каждого свои комплексы. Она была уверена, что возле такого парня крутятся девчонки посимпатичнее.

Однако Амур уже пустил стрелы и решил, что не стоит пропадать добру зря. Следующая встреча произошла тоже случайно, но оказалась судьбоносной.

Павел не был знатоком живописи. Бог весть что подвигло его в тот день на поход в Пушкинский музей. Возможно, очерк Хайдеггера о картине Ван Гога «Башмаки». Так или иначе, посмотреть он успел немного. В толпе посетителей Павел увидел знакомое лицо, и полотна великого голландца перестали существовать.

В последнюю неделю он не раз вспоминал девчонку с иняза и корил себя за нерешительность. Что стоило спросить у нее номер телефона! Павел думал, что больше они не встретятся, и вдруг судьба дала второй шанс. На этот раз он намеревался его не упустить.

Павел видел, как Татьяна в толпе экскурсантов направилась в другой зал, и двинулся за ней. Когда группа остановилась перед очередным полотном, Павел решился. Пока слушатели внимали рассказу экскурсовода, он протиснулся сквозь толпу, подошел к девушке и, склонившись к ее уху, тихонько произнес:

– Привет.

Татьяна была так близко. От ее волос исходил тонкий запах фиалок. Павел отступил, испугавшись, что позволил себе лишнего. Девушка обернулась.

– Паша!

Глаза ее вспыхнули такой радостью, что чугунный панцирь робости, сковывающий Павла, разлетелся пылью и выпустил из плена обаятельную и обезоруживающую улыбку.

– Я так рада тебя видеть, – сказала Татьяна, все еще не веря в чудо.

После встречи на кафедре философии она постоянно думала об этом парне, и вот он здесь, перед ней. Может, мысли в самом деле материальны?

Павел ликовал. Хорошо, что у него хватило смелости не свалять дурака и воспользоваться подарком судьбы.

– Часто здесь бываешь? – спросила девушка.

– Если честно, не очень. А ты?

– Я тоже. Подруга любит музеи. Она позвала.

Встреча с подругой в планы Павла не входила. В такой знаменательный день он не хотел ни с кем делить Татьяну.

– А давай убежим, – неожиданно для себя предложил он.

– Давай, – легко согласилась Татьяна и с опозданием спохватилась: – А как же подруга?

– Ты ей потом позвонишь.

В тот день они долго гуляли по московским улицам. Замерзли. Зашли погреться в торговый центр. Выпили по чашке кофе. Снова до одурения бродили по зимней Москве.

Весь выпускной курс они встречались на бесплатных выставках и в дешевых кафешках. Обошли все скверы и парки, пару раз ходили в кино. У Павла с финансами было негусто, но Татьяну это не смущало. Судя по тому, что она училась на бюджете и одевалась довольно скромно, девушка не привыкла к роскоши. Она всегда уходила от расспросов о родителях. Павел знал, что ее мать умерла больше десяти лет назад и с тех пор они живут с отцом.

Друзья удивлялись, как девчонке с иняза удалось растопить сердце ученого сухаря, но Павел обходил эту тему стороной. Его бы засмеяли, узнай они, что их отношения не заходили дальше робких поцелуев. Видя, с какой легкостью сверстники заводят связи, он готов был сделать шаг к сближению и потерять девственность, но где? Татьяна к себе не приглашала – видимо, стеснялась затрапезной обстановки квартиры. А общежитие – не место для романтических свиданий.

По окончании вуза Павлу предстояло определиться, что делать дальше. Как лучшего студента его оставили в аспирантуре, но продолжать сидеть на шее у матери он не мог, а на заочном общежития не давали. Друзья недоумевали, почему он не сделает предложение своей девчонке. Она москвичка – вопрос с проживанием решился бы сам собой.

Павел отшучивался, что еще не созрел для женитьбы. На самом деле он влюбился в Татьяну без памяти и мечтал когда-нибудь назвать ее своей женой, но делать предложение в создавшейся ситуации казалось лицемерием. Это было похоже на брак по расчету. В вопросах любви Павел был старомодно щепетильным.

Экзамены и защита остались позади. Он так и не смог поговорить с Татьяной на щекотливую тему. Во время очередной встречи Павел объявил, что через неделю уезжает домой.

– На сколько? – поинтересовалась Татьяна.

– До декабря. Вернусь к промежуточной аттестации. Я перевелся на заочный.

– Что?! Как ты мог! Почему ничего мне не сказал? Значит, я для тебя ничего не значу?

– Ты знаешь, что это не так. Но я не могу на тебе жениться. – Павел произнес это тихо, почти неслышно.

– Почему? Я чего-то не знаю? Ты женат?

– Ты что?!

– Тогда не понимаю, почему мы не можем быть вместе.

– Потому что все будут думать, что я женюсь по расчету.

– Паша, ты дурак? Какое тебе дело до всех? Ты же сам цитировал Гегеля или Канта: независимость от чужого мнения и так далее… – распалилась Татьяна.

– «…Есть первое условие совершения чего-либо великого и разумного». Это Гегель, – спокойно закончил Павел.

– Вот именно. А тебя волнует, что скажут люди? – Татьяна чуть не сорвалась на крик и вдруг осеклась и поникла. – Я поняла. У тебя появилась другая девушка.

– Таня, ты с ума сошла? Ты для меня единственная на всем свете. Я тебя люблю.

Слова вылетели сами собой. Татьяна застыла. Между ними повисло молчание. Оно разрасталось, заполняя все пространство, но так и не решилось разродиться радостью.

– Повтори, – наконец попросила она.

– Я тебя люблю.

Татьяна взвизгнула и бросилась Павлу на шею:

– Тогда, как честный человек, ты просто обязан на мне жениться.

Павел целовал ее, одурманенный тонким цветочным ароматом волос.

– Танюша, милая моя, любимая моя. Значит, ты согласна?

– Неужели ты думал, что я тебя отпущу? Пашенька, ты мой. Я хочу, чтобы ты всегда был со мной.

На следующий день Татьяна впервые пригласила Павла домой, познакомиться с отцом. Она волновалась, как будто они собирались спуститься в пещеру Минотавра.

– Паша, только ничему не удивляйся. Папа человек непростой. Иногда на него находит.

– Пьет? – коротко спросил Павел.

– Сам увидишь. Ты ведь меня не бросишь? Обещай.

Трогательная и беспомощная, она нуждалась в его защите. Павла накрыла нежность к этой хрупкой девушке, и в нем проснулся инстинкт всех самцов – обязанность оберегать свою женщину. Павел не стал настаивать, чтобы она ему обо всем рассказала заранее, зачем лишний раз давить на больное место? Он был готов увидеть трущобу и отца-алкаша, однако действительность оказалась куда более садистски изобретательной.

Глава 3

К означенному времени Павел явился по указанному адресу и решил, что произошла ошибка. Таня никак не могла жить в высотке на Котельнической набережной. Озадаченный, он вошел в подъезд и попал во дворец. Мраморный пол имитировал дорогой ковер. Над лифтами тянулись барельефы в бело-голубых тонах, рассказывающие о жизни простых советских людей. Круговой орнамент на потолке символизировал небо в облаках. За полукруглой стойкой немолодая вахтерша следила за тем, чтобы в дом не проникли злоумышленники. Увидев незнакомого парня, она строго окликнула:

– Молодой человек, вы к кому?

Павел стушевался. Он никогда не бывал в таких домах и чувствовал себя мелким воришкой, пробравшимся в чужой сад за яблоками. В это время двери лифта открылись. Из них выпорхнула Татьяна.

– Это ко мне, – сказала она, подбежала к Павлу, столбом стоявшему посреди холла, и за руку увлекла его к лифту.

Павел едва узнал Таню. В легком голубом платье и с распущенными волосами она была именно той барышней, при виде которой он глупел и немел. Несмотря на то что они встречались больше года, на него напал ступор.

– Почему ты так на меня смотришь? Тебе не нравится? – Татьяна критически оглядела себя в зеркале холла.

– Нет, ты очень красивая. Просто другая. Не такая, как в универе, – выдохнул Павел.

– Не люблю выделяться, – улыбнулась Татьяна.

Двери лифта сомкнулись у них за спиной. Павел хотел спросить, что это за дом и почему они здесь оказались, но Татьяна привстала на цыпочки и поцеловала его в губы, запечатав все вопросы. У Павла голова шла кругом. Его целовала самая красивая девушка в мире. Такое не могло происходить наяву. Что это? Сон? Мистификация? Ответы он получил довольно скоро.

Отец Татьяны был членкором Академии наук, светилом науки, лингвистом с мировым именем. Нестор Петрович Переверзин жил с дочерью в просторной четырехкомнатной квартире, но с детства приучил Татьяну не кичиться ни достатком, ни чужими достижениями. Она безо всякой протекции поступила на бюджет, и сокурсники понятия не имели, что у нее такой именитый отец.

Павел чувствовал, как женитьба на Татьяне переходит в разряд несбыточной мечты. Разве мог он посвататься к ней при таком раскладе? Мать твердо вдолбила в него правило: всяк сверчок знай свой шесток. Этот шесток был явно великоват для лысеющего провинциального умника.

Академик, статный седовласый муж в элегантном твидовом пиджаке, беззастенчиво оглядел Павла с головы до ног и не слишком дружелюбно произнес:

– Значит, вот как выглядит претендент на руку моей дочери.

Под взглядом высокого импозантного хозяина дома Павлу казалось, что он съежился и уменьшился в росте. Старенькие джинсы, свитер с вытянутыми рукавами в здешнем антураже выглядели убого. А редеющие волосы были готовы разом выпасть от стыда перед богатой шевелюрой академика.

К такому повороту Павел был не готов. Справиться с алкашом ему было бы легче. Он понимал, что замахнулся на что-то недосягаемое. Здравый смысл принялся нашептывать, что Татьяна никогда не станет его женой. Но тут он вспомнил ее слова: «Обещай, что ты меня не бросишь». Он обещал, а значит, не мог отступить. Он обязан вырвать ее из лап домашнего тирана.

– Полагаю, я выгляжу не слишком впечатляюще, но у меня еще будет время доказать, что я достоин Татьяны, – горделиво произнес Павел.

Переверзин посмотрел на гостя с интересом. Такого борзого не задавишь авторитетом, но другой Татьяне и не понравился бы.

– А что вы из себя представляете сейчас? – вопросил Нестор Петрович.

– Пока ничего. Занимаюсь философией. Поступил в аспирантуру, заочную. А там посмотрим.

– А как с жильем?

Это была самая уязвимая точка. Павел почувствовал, как лицо заливает краска, и от этого стушевался, но ответил честно:

– Пока никак. Я не москвич.

– Вы выбрали неплохую стартовую площадку. Женитьба решит сразу несколько вопросов.

– Папа, Павел о тебе ничего не знал, – вступилась за жениха Татьяна.

– То есть решил жениться с бухты-барахты и не навел справок? – скептически заметил Переверзин.

Мысль о том, что он мог разнюхивать подробности о любимой девушке за ее спиной, звучала унизительно.

– А любовь уже ничего не значит? – с вызовом спросил Павел.

– Видите ли, молодой человек, любовь – это понятие эфемерное и малоизученное. А хорошая жилплощадь в центре Москвы вполне материальна и объяснима.

– Папа! – возмутилась Татьяна.

– Что – папа?! Ты выросла у меня на руках, и я не могу не беспокоиться о твоем будущем. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Павел не так представлял себе знакомство с будущим тестем. Он был не просто унижен, а раздавлен. Его держали едва ли не за брачного афериста. Вот тебе и сказочка для взрослых! Полетела стрела и попала в лягушку, а та оказалась царских кровей. Беда в том, что сам он не был царевичем, и ему без обиняков дали понять, что он не прошел фейсконтроль в калашный ряд. Павлу хотелось бежать из этой помпезной квартиры без оглядки, но его удерживало Татьянино «обещай, что ты меня не бросишь».

Павлу было нечего возразить. Зато Татьяна сразу нашлась с ответом:

– Тогда позволь нам быть вместе. Я по-любому буду с Пашей.

«Вот ведь упрямая девчонка! Если что втемяшится в голову, ни за что не выбьешь», – с досадой подумал Нестор Петрович.

Академик прожил на земле не один десяток лет. Он был реалистом и трезво смотрел на вещи. Мальчишка не лишен обаяния, но для семейной жизни этого маловато. У него ни угла, ни работы. Но говорить об этом с дочерью было бесполезно. При внешней хрупкости характер у нее стальной, вся в мать. Лучше сбавить обороты и подойти к вопросу с другой стороны.

Неожиданно академик смягчился:

– Ну что мы, право слово! Еще толком не познакомились, а уже скандалим. Решать дела нужно на сытый желудок. Танюша, ты ведь что-то приготовила?

Обстановка немного разрядилась, но успокаиваться было рано. При виде сервированного стола Павел почти физически ощутил, как пропасть между ним и Татьяной расширяется. Они с матерью икру не ели даже по праздникам, а про салат с угрем он слыхом не слыхивал.

Ну почему Татьяна не живет в хрущобе с отцом-алкоголиком?! Тогда он хотя бы знал, от чего и как ее спасать. Но что мог предложить нищий аспирант? Съемный угол в коммуналке? Поход в киношку на утренний сеанс? И в особо праздничные дни гамбургер в общепите?

– Что тебе положить? Я все готовила сама, – суетилась Татьяна.

У Павла кусок не лез в горло.

– Спасибо, я не голоден, – отказался он, едва притронувшись к еде.

Переверзин примирительно произнес:

– Полноте. Расслабьтесь. Я вас совсем запугал. За знакомство вина? Или, может, водочки?

– Спасибо, я не пью.

– Как? Совсем?

– Изредка. Сухое вино.

Беседа за столом не клеилась. Черепки слов рассыпались бесполезным хламом. Односложные ответы давали о Павле представления не больше, чем анкета при приеме на работу. Попытки Татьяны расшевелить жениха, чтобы тот блеснул эрудицией, ничего не дали.

Нестор Петрович решил поговорить с гостем с глазу на глаз.

– А поставь-ка чайку, Танюша, – попросил он.

Когда мужчины остались наедине, Переверзин сказал:

– Молодой человек, я был слишком резок. Но меня можно понять. Таня мне ничего про вас не говорила, и вдруг как снег на голову замуж.

– Она мне про вас тоже не говорила. Я не знал, что она дочь академика, – отозвался Павел.

– Да, Танечка бывает скрытной и безрассудной. Но теперь вы все знаете. Позвольте поинтересоваться, на что вы собираетесь жить?

– Я уж точно не стану сидеть у вас на шее. Буду учиться на заочном и работать.

– Похвально, но вы ведь понимаете, что не сможете обеспечить ей привычный уровень жизни.

Павел молчал. Да и что тут скажешь! Откуда у молодого специалиста такие деньги?

– У вас нет ответа? А у меня есть, – ободряюще сказал Переверзин.

Павел воспрянул духом. Может, он ошибся и отец у Татьяны совсем не высокомерный сноб.

– Я сделаю вам прописку, дам деньги на первое время и даже помогу с устройством на работу.

О таком Павел и не мечтал. В груди поднялась теплая волна благодарности. Каким превратным порой бывает первое впечатление!

– Вы не пожалеете. Я вас не подведу. Я буду много работать. Я сделаю все, чтобы Таня была счастлива, – с жаром заверил он.

– Взамен я попрошу лишь об одной услуге, – улыбнулся Нестор Петрович.

– Все что угодно.

– Вот и ладненько. Вы проявите благоразумие и исчезните из Таниной жизни. На-всег-да.

У Павла кровь бросилась в голову. Этот напыщенный индюк обвиняет его в корысти, а сам торгует дочерью, как на рабовладельческом рынке?!

– Мне не нужны ваши деньги! – воскликнул Павел.

Таня открыла дверь и застыла на пороге.

– Что здесь происходит?

– Ничего, Танечка, просто мужской разговор, – сказал академик.

– Таня, я не сумею подарить тебе красивую жизнь, но у меня есть кое-какие сбережения. На первое время можем снять квартиру… – Павел вдруг осекся и поник: – Прости, я лгу. Какую там квартиру. Комнату в коммуналке. Мне вообще тебе нечего предложить, кроме обещаний. Я даже кольца приличного купить не смог. – Он протянул бумажную коробочку с простеньким серебряным колечком. – Тебе незачем его принимать. Я все пойму. Я вернусь за тобой, когда смогу дать тебе больше. Если ты будешь свободна.

Татьяна бросилась к Павлу.

– Паша, я никуда тебя не отпущу. Мне не нужен никто, кроме тебя.

Она обернулась к отцу:

– Папа, ты объяснишь, что здесь происходит?

Павел вдруг подсознательно понял, что не должен вбивать клин между отцом и дочерью. Бог весть откуда на него снизошло это знание. Он ответил быстрее Переверзина:

– Ничего. Просто Нестор Петрович хочет, чтобы сначала я доказал, что достоин тебя. Танюша, только дождись меня. Пожалуйста, дождись.

– Я не хочу ждать. Я хочу быть с тобой. Сейчас и всегда.

Переверзин был впечатлен. Либо этот Павел проходимец и интриган, каких мало, либо он действительно любит Таню. В любом случае нужно было отыграть назад. Татьяна все равно сделает как решила, чего доброго из дома сбежит. Лучше держать ситуацию под контролем.

– Танечка, я же не знал, что тут такие шекспировские страсти. Вам незачем снимать угол. Места хватит всем. У тебя есть своя комната. Надеюсь, вам там будет удобно. Павел может спокойно писать диссертацию, а я посодействую в устройстве на работу.

На Котельнической набережной Павел продержался год. Даже в общежитии ему не было столь стесненно. Он чувствовал себя дворовым псом, которого из жалости пустили под крышу и зорко следят, как бы он не нагадил на ковер, априори считая, что здесь ему не место.

Перспективная работа тоже оказалась фикцией. Должность лаборанта на кафедре продвижения по карьерной лестнице не сулила. По сути, он оказался мальчиком на побегушках. Времени на диссертацию практически не оставалось.

Через год молодые съехали на съемное жилье. Зашарпанная квартира с линялыми обоями и рваным линолеумом показалась Павлу раем по сравнению с пребыванием в элитном доме. Он боялся, что Татьяна не выдержит жизни в хрущобе. Горячей воды не было, а к газовой колонке нужно было приноровиться. Старые рамы рассохлись, и зимой из щелей дуло так, что колыхались занавески. Холодильник дребезжал на полную мощь, будто хотел доказать, что он работает и его рано отправлять на помойку. При покупке продуктов их достоинство определялось не качеством, а ценой.

Татьяна считала, она вынесет любые трудности, но быт, с которым пришлось столкнуться, глумливо напоминал, что о него разбилась не одна любовная лодка. Оставаясь наедине с собой, она рыдала или орала на пределе голосовых связок, чтобы сбросить напряжение. Павел понятия не имел, чего ей стоили улыбка и внешнее спокойствие. Но Татьяна терпела все, потому что по-прежнему была влюблена. Ей нравилась трогательная старомодность мужа. Он ухаживал, как в старых романах. Мог ни с того ни с сего в будний день подарить ей скромный букетик или коробочку дешевых конфет.

Они составили удивительную пару, где каждый заботился о другом. Павел переживал, что Татьяна взвалила на себя содержание семьи: преподавала в вузе, давала частные уроки, занималась переводами. Он пытался внести свою лепту в семейный бюджет, но получалось плохо. Публикации в малотиражных университетских сборниках денег не приносили. Они оба уповали на то, что после защиты станет легче, но ученая степень финансов не прибавила.

Отношения с тестем накалились до предела. Нестор Петрович называл Павла не иначе как захребетником и предлагал Татьяне вернуться домой. Павел, стиснув зубы, сносил все поношения. Аргументов для возражений не находилось. Котел недовольства бурлил, и однажды произошел взрыв.

Переверзин подарил дочери на день рождения песцовую шубу. На ее фоне подарок Павла – футболка с принтом ее любимой картины Дега – выглядел убого. Павел со смирением выносил все унижения, но тут в нем будто лопнула пружина. Обычно тихий и мирный, Казанцев впал в ярость, велел Татьяне вернуть подарок отца и заявил, что до тех пор, пока он не сможет дарить ей дорогие вещи, она не будет принимать от кого бы то ни было подобных подношений.

Татьяна не ожидала такой вспышки. Она всегда воспринимала Пашу как покорного плюшевого мишку, и вдруг сквозь видимую кротость проступили клыки дикого зверя. Жесткий, мужской стержень, скрывавшийся за интеллигентной мягкостью, восхитил ее. Такой Павел нравился ей даже больше. Она и прежде верила, что он добьется многого, но теперь знала: муж обречен на успех.

Павел не подозревал, что его эмоциональный взрыв вызвал у жены восторг. Сам он испытывал жгучий стыд за то, что сорвался, за собственную никчемность, за то, что Татьяна безропотно надевает старое пальто. Кто сказал, что бедность не порок? Это позор, который начинается с того, что сравниваешь, где молоко на рубль дешевле, и заканчивается тем, что разъедает все внутренности. При его заработках старое пальто истлеет на Татьяне прежде, чем они купят новое. Это ли не срам!

Ледяное отчаяние накатывало как цунами: ни спрятаться, ни выплыть. Оставалось признать поражение. Но что значит сдаться? Принять подачки от тестя? Это было последнее, на что он пойдет. Татьяна – настоящее золото. Она могла бы взбрыкнуть. Кому нужен такой бестолковый муж?! А она приняла его вспышку с пониманием. Он остро ощутил, что недостоин ее. Павел оказался несостоятельным в роли ученого и в роли мужа. Нужно было что-то менять.

Втайне от жены Павел занялся извозом. Своей машины у него не было, но с первого дня их совместной жизни Танина «Лада» считалась общей. Павел работал на износ и уставал так, что, едва добравшись до постели, засыпал как убитый. Такая работа ему претила, зато наконец он с гордостью преподнес жене цигейковый полушубок. Не песец, но за время их совместной жизни это была самая дорогая покупка.

Как же радовалась Танечка! Но счастье от обновки имеет обыкновение слишком быстро улетучиваться. Когда она узнала, что Павел по шестнадцать часов в сутки бомбит на дороге, они впервые поссорились. Татьяна взяла с него слово, что он не станет таксовать и продолжит заниматься наукой.

Это был тупик, темница, откуда нет выхода. Разве что кто-то сбросит сверху веревку, и то по ней вряд ли удастся подняться. Скорее повеситься. Кто бы мог подумать, что в это время солнце удачи уже протягивало ему спасительный луч.

Знакомая Татьяны рекомендовала его в гламурный журнал как человека, который может написать для них популярную статью по философии. С этого момента жизнь сделала крутой поворот. Павел дошел до дна отчаяния, чтобы оттолкнуться и начать выплывать.

В глянцевом журнале платили щедро. Статья понравилась главному редактору, и Павлу предложили вести свою рубрику. Проблема с деньгами решилась. Даже песцовой шубе было позволено занять свое место в шкафу. Но тестя финансовый взлет зятя нисколько не впечатлил, тем более что коллеги Павла обрушили на него ушаты едкой критики. Казанцева называли ренегатом, отступником, шутом от науки.

Поначалу Павел пытался откусываться и доказывать, что популяризировать философию не менее важно, чем вести диспуты с представителями разных направлений. Но спорить с философами – занятие пустое. Философия вообще наука странная. Если в математике все четко: дважды два – четыре, – то философия постарается доказать, что это пять или шесть, а может, даже восемь. Да и что такое, по сути, два? Такого понятия не существует. Это всего лишь сублимация самоидентичности в дуальность.

В конце концов Павел оставил бесплодные попытки что-либо доказать. Тем более что причина травли лежала на поверхности и имела вполне определенное название – зависть.

Однако больше всего Павла ранили не яростные нападки коллег, а насмешливое равнодушие тестя. Павел ждал, что тот признает, что был не прав, но, когда речь заходила о достоинствах зятя, старый пень оставался слеп и глух.

Первая книга – «Философия с улыбкой» – имела успех. Ученое сообщество ожидаемо ее осмеяло и единодушно осудило автора-выскочку. Но теперь Павла это не задевало. С выходом книги он перешел из разряда шутов от науки в писатели, что давало ему мандат неприкосновенности.

Павел хорошо помнил день, когда с гордостью выложил перед тестем книгу, еще пахнущую типографской краской. Он по наивности думал, что наконец-то заслужит уважение тестя.

Академик с каменным лицом листал страницы. Со стороны казалось, что он их просто просматривает, но на самом деле Нестор Петрович обладал уникальными навыками скорочтения. Он читал невероятно быстро и при этом мог цитировать текст наизусть.

Павел не ожидал аплодисментов, но по крайней мере тесть должен был признать, что, помимо защиты докторской диссертации, есть и другие достойные способы добиться успеха. Прочитав примерно треть, Динозавр швырнул книгу на стол и с усмешкой произнес:

– Юродствуешь?

– Вообще-то это называется пишу книги.

– Это несерьезно. Раньше ты был ученым, а что теперь?

– Когда я был ученым, моя жена ходила в потертом пальтишке. И вы пеняли мне, что я не могу заработать на жизнь. Теперь у Тани норковый полушубок. Что опять не так?

– Я не говорю, что не так. Молодец, ты научился зарабатывать на жизнь, но согласись, то, чем ты занимаешься, – несерьезно.

– Несерьезно просвещать народ? Несерьезно доходчиво говорить о сложных вещах? Хорошо. Пусть так. Пусть я клоун. Зато я получаю от работы удовольствие, и за это мне хорошо платят.

– Неужели кто-то будет это читать?

Павел принял бы любую конструктивную критику, но Динозавр просто хотел лишний раз пнуть его. Павла так и подмывало двинуть кулаком в самодовольную холеную физиономию тестя, чтобы стереть мерзкую ухмылочку. Его самого удивила эта агрессия. Он никогда не был бойцом и даже в детстве сторонился драк, но в каждом мужчине сидит питекантроп, готовый в момент ярости бить и крушить.

Скопившаяся за годы унижений злость рвалась наружу, но Татьяна с мастерством сапера погасила взрыв. Чуткая и понимающая, она обвила шею мужа руками. В ее объятии была и поддержка и предостережение. Инстинкт первобытного человека попятился и скрылся в пещере, уступив место человеку разумному. Homo sapiens решает споры иными методами. В цивилизованном мире бьют словом, что бывает не менее болезненно.

Голос Павла звучал непринужденно, но только он сам знал, чего стоило это спокойствие:

– Вы будете удивлены, но читателей у моей книги будет гораздо больше, чем у монографии про «Верования русичей в эпоху раннего православия», – произнес он, не слишком стараясь скрыть сарказм.

Тесть побагровел, словно перед апоплексическим ударом, порывисто встал и вышел из комнаты.

– Павел, зачем ты так?! – укорила его Татьяна.

– Это я зачем?! Да он первый начал! – возмутился Павел.

– Как дети, – махнула рукой Татьяна и бросилась за отцом.

Теперь тот нуждался в утешении заботливой «мамы».

Павла трясло. Он не дал выхода эмоциям, и теперь внутри все дрожало от негодования. Он устал вести себя корректно. Устал подлаживаться и терпеть язвительные насмешки. Кант прав: тот, кто становится пресмыкающимся червем, не может жаловаться, что его раздавили. Хватит пресмыкаться! Его бунт оправдан, и он не собирался извиняться и отплясывать менуэт.

Тесть возник на пороге гостиной и с улыбкой произнес:

– А ведь уел. Один – ноль. Ну что, давайте праздновать?

Злиться после этого было невозможно. Павла удивляла способность Переверзина манипулировать людьми. Он мог растоптать человека, а потом так же легко вытащить из грязи и окрылить.

В тот день Павел понял, что ему никогда не заслужить одобрения мастодонта науки. Хоть вывернись наизнанку, все равно будет недотягивать. Он воспринял ситуацию философски: смирился и больше не старался никого впечатлить и не ждал одобрения.

Тесть капитулировал неожиданно. Тот день врезался в память Павла намертво.

Татьяны не было дома. Нестор Петрович приехал с пакетом продуктов из «Азбуки вкуса»: бутылка хорошей водки, икра, буженина…

Несмотря на то что Павел неплохо зарабатывал, они с женой по-прежнему ютились в убогой однушке. Влезать в ипотеку не хотелось, и они копили на покупку собственного жилья во вторичке.

Тесть не баловал молодых своими посещениями и впервые оказался в их неприглядной квартирке. Оглядев крошечную комнату, где стоял продавленный диван, по ночам исполнявший роль брачного ложа, допотопный шкаф и сервант, забитый не посудой, а книгами, он перешел на кухню. Собранная здесь разномастная мебель служила еще при царе Горохе. На подтекающий кран был накручен бинт, чтобы вода стекала по нему и не капала на мозги.

Нестор Петрович поставил пакет на стол, накрытый клеенкой с вытертым рисунком, и огляделся:

– Вот, значит, как живет Танечка.

Павел наслаждался растерянностью обычно вальяжного и уверенного в себе тестя. Теперь он зарабатывал столько, что мог не стыдиться бедности жилища.

– Мы не хотим влезать в ипотеку.

– И правильно. Ипотека – это грабеж. Заплатите двойную сумму. В игры с банками лучше не играть, – предостерег тесть.

– Мы уже сейчас можем купить приличную однушку, но это решит проблему лишь на время. А на двухкомнатную пока недостает. Впрочем, считайте, что я вам этого не говорил, а то еще сочтете, что прошу у вас денег, – усмехнулся Павел.

– Сочту. А ты не просишь?

– Нет.

– Гордый, значит.

– Да нет. Просто здравый смысл подсказывает. Если я попрошу, вы все равно откажете, – пожал плечами Павел.

– А ты попробуй, попроси.

– Чтобы вы потом пеняли, что я женился ради денег?

Павел чувствовал себя на вершине положения. Старый хрыч явно был не в своей тарелке.

– Упертый, чертяка, – с одобрением усмехнулся Нестор Петрович. – Ладно, давай за встречу. Где у вас рюмки?

Павел достал разнокалиберные стаканчики. Одинаковых в доме не оказалось. Разбили.

– За все хорошее, – поднял тост Нестор Петрович и, видя, что зять колеблется, ободряюще кивнул: – Ты пей, пей. Это хорошая водка, не сивуха неизвестного разлива. Под водочку разговор легче идет.

Павел не любил крепкий алкоголь, но послушно опрокинул стопку. Водка горячей волной прошла по пищеводу. Павел захлебнулся вздохом и подцепил на вилку кусок семги. В здешнем антураже селедка и соленый огурец выглядели бы уместнее, чем икра и красная рыба. Обстановка была, мягко говоря, не для светского раута.

С непривычки алкоголь подействовал сразу. Павел расслабился. Мир вокруг стал дружелюбнее. Даже тесть обрел человеческие черты: пришел, закуску принес.

– Знаешь, ты меня удивил, – сказал Нестор Петрович. – Я ведь был уверен, что ты женишься на Таньке из меркантильных соображений.

– Я люблю Таню. С ней всегда есть о чем поговорить, – заявил Павел.

– Поговорить – это да. Этого у нее не отнять. Ее надо разглядеть. Она вещь в себе, закрытая.

Они опрокинули еще по одной. Павла повело. Где-то в глубине брезжила мысль, что пить больше не надо, но, с другой стороны, его обуяла какая-то особенная легкость и безбашенность. Сейчас он готов был высказать тестю в лицо все, что о нем думает. Он уже открыл было рот, но Динозавр его опередил:

– Считай, что ты прошел проверку. – Нестор Петрович похлопал зятя по плечу. – Пока вы будете на двушку копить, жизнь пройдет. Переезжайте в трехкомнатную на Патриарших. Там иностранцы жили, но контракт закончился. Сделаем небольшой косметический ремонт. Живите.

От такой щедрости Павел протрезвел.

– Что я должен за это сделать? – поинтересовался он.

– Перестань. Я же вам не враг. Я хочу, чтобы Таня была счастлива. Моя дочь не должна жить в такой дыре.

– Но это же… Это… – Павел так растерялся, что не мог подобрать слов.

– Нормально это. Давай, за переезд, – поднял стопку Нестор Петрович.

Они выпили за переезд, потом за скорый ремонт, добавили за счастливую жизнь. Бутылка быстро пустела. Разговор становился все откровеннее. Водка одинаково развязывает язык и грузчику, и людям с учеными степенями. Она ретуширует явь и удивительным образом сближает даже бывших недругов. Теперь на кухне сидели не солидный академик, ученый с мировым именем, лауреат множества премий, и восходящая звезда отечественного научпопа, а два мужика, беседующие за жизнь.

– Слушай, скажи, как мужчина мужчине, – сделал предварительный заход тесть, – что ты нашел в Татьяне? Она, конечно, миленькая, но нет у нее фактуры. Не в мать пошла. Не в мать.

Он жестом обрисовал большую грудь.

– А мне нравится, когда у женщины маленькая грудь, а не два арбуза. У нее все натуральное. Ни силикона, ни штукатурки. И мозги на месте. Она не дура.

– Это да, – кивнул тесть и опрокинул очередную рюмашку с таким задумчивым видом, что было ясно: в его список женских достоинств, помимо ума, входили еще и другие параметры. Неожиданно академик встрепенулся: – Но учти, если я замечу, что у тебя поменялись вкусы и арбузы тебя больше не отвращают… В общем, лучше тебе этого не делать.

Тесть напрасно беспокоился. Павел по натуре не был ходоком. Татьяна была его первой и единственной женщиной. Традиционного секса им вполне хватало.

Со времени того разговора с тестем прошло больше десяти лет. Оттепель наступила давно, но по факту ничего не изменилось. Динозавр по-прежнему ревностно воспринимал успехи зятя.

Глава 4

Утро. Наипаскуднейшее время суток, особенно когда из глубокого сна вырывает телефонный звонок. Павел разлепил веки и посмотрел на часы. Половина девятого. Не самое подходящее время для телефонных звонков. Друзья и знакомые знали, что он работает по ночам и раньше десяти не встает.

Может быть, что-то с Таней? Мгновенно проснувшись, Павел потянулся к телефону. Тот в анабиозе лежал на прикроватной тумбочке. Звук шел с другой стороны кровати. Звонил телефон жены. С Павла слетели остатки сна. Что-то стряслось. Татьяна была аккуратной до педантичности. Выходя из дома, она всегда проверяла в сумочке телефон, права и банковскую карту. Из них двоих он был недотепой и не раз оставлял мобильник или нужные документы на столике в прихожей.

При мысли о том, что Таня осталась без связи, Павел не на шутку забеспокоился. По нынешним временам забыть мобильный дома – это все равно, что выйти без брюк. Удивительно, как люди жили раньше? А ведь у него мобильник появился, уже когда он стал писать для журнала. Неужели он такой старый?

Павел лихорадочно соображал, как связаться с женой. Он потянулся к телефону и автоматически отметил имя звонившего: Лисин. Фамилия Павлу ничего не говорила. У Татьяны был обширный список абонентов. Помимо преподавания в вузе, она давала частные уроки. Ее рейтинг среди преподавателей был высок, и ученики были в основном из состоятельных семей. Интересно, кто такой господин Лисин? И почему звонит с утра пораньше? Приличные люди пишут сообщение в мессенджере.

Дверь спальни приоткрылась, и заглянула Татьяна.

– Проснулся? Прости, оставила на тумбочке телефон.

– Слава богу, с тобой все в порядке. А почему ты дома? – удивился Павел.

– Ученый совет только в половине первого. В преподавании есть свои прелести. Спи еще.

– Нет, все равно уже не засну.

Заметив, что Татьяна заглянула в телефон, Павел поинтересовался:

– Ждешь звонка? Опять какой-нибудь олигарх, жаждущий дать детишкам хорошее образование?

– Скажешь тоже. Студент. Ищет способ сдать хвосты.

– Неужели ты сохраняешь контакты всех своих студентов?

– Не всех, конечно.

– И чем же выделился господин Лисин?

– Ты уже и фамилию прочел. Лисин староста группы.

– Интересно, староста – и хвосты сдает. По-моему, в этом есть какое-то несоответствие. Может, он еще и хорош собой? – подколол жену Павел.

Подтрунивать друг над другом, разыгрывая ревность, было своеобразной игрой, придающей пресной семейной жизни остроту.

– Паша, Лисин – мальчишка. Ему еще двадцати нет.

– А что? Сейчас это модно.

– Да ну тебя с твоими шуточками. Этот лоботряс хочет взять меня измором. Он считает, что язык учить ни к чему. Для этого есть Гугл-переводчик.

– Он просто нашел способ заполучить твой телефон. В любом случае зачет ему не ставь.

– Почему?

– Должен же он получить праведное наказание за то, что звонит в такую рань.

– Несчастный мой. Вообще-то страна уже работает. Это некоторые перепутали день с ночью. Чем тебя утешить? Сварить кофе?

– О боги! Кофе в постель. Жизнь удалась. Ощущаю себя графом, – улыбнулся Павел.

– Вставай, граф. Революция. Кофе будешь пить на кухне.

Татьяна подошла к окну и раздвинула шторы. Гибкая, тонкая, с воздетыми вверх руками она была восхитительно хороша в ореоле солнечного света. Инстинкт писателя тотчас включил поиск нужных слов, чтобы передать акварельную красоту, небесное в земном.

Пока Павел пытался переложить зрительный образ на фразы, Татьяна вышла из потока света. Магия ушла. И все же он будто увидел жену с нового ракурса. За девятнадцать лет совместной жизни Павел отвык оценивать жену взглядом постороннего мужчины. С возрастом она только хорошела. По сравнению с ним она выглядела девчонкой: не старше двадцати пяти. Жена сохранила девичью стройность, но налилась и обрела аппетитную попку.

Почувствовав на себе изучающий взгляд мужа, Татьяна подошла к кровати, оперлась о подушку и провела ладонью по его бедру. Жест был неожиданным. До сих пор плотская сторона отношений Татьяну не интересовала. Таких призывных намеков она не делала даже в молодости. Павел воспринимал пуританство жены как данность. Откуда в отлаженном механизме их семейной рутины взялся новый нюанс?

Павел растерялся. Жена явно ждала от него ответного шага. Как истинный самец Павел должен был повалить ее на кровать и доказать, что он мужчина. Но секс по утрам в их семье был таким же непривычным и неуместным, как выступление скрипача на автозаправке. Чем больше Павел силился настроиться на близость и доказать свою мужскую состоятельность, тем больше съеживалась плоть. Оставалось признать, что он не готов ответить на неожиданный призыв. Только женщина может имитировать желание, у мужчин с этим сложно.

Они уже давно превратились из любовников в просто друзей. Это произошло много лет назад, когда они упорно пытались завести ребенка. После выкидыша Татьяна едва не умерла, и доктора вынесли приговор: детей у нее не будет. Это были тяжелые времена. Академик задействовал все рычаги, привозил для консультаций разных светил медицины. Павел кормил жену из ложечки. Когда она стала поправляться, одевал ее, как ребенка, и водил гулять вокруг дома. А по ночам прислушивался, дышит ли.

Павел до сих пор с содроганием вспоминал тот жуткий период. Работа и творчество отошли на второй план. В голове осталась одна мысль: только бы Танечка выжила. Когда она выкарабкалась и жизнь вошла в свою колею, физическая близость как-то незаметно переродилась в супружеский долг. Регулярный, но не частый.

Павел попытался оправдать свою мужскую немощь:

– Танюша, ты же знаешь, что утром я без кофе никакой.

Татьяна не дала ему подлатать уязвленное эго.

– Уверен, что после кофе что-то изменится? Мне кажется, в последнее время ты ко мне охладел.

– Не говори глупостей. Утро – не мое время суток. Я лег почти в четыре часа.

– Раньше ты тоже полуночничал.

– Раньше я был моложе.

– Ты и сейчас не глубокий старик.

– Но и не тот жеребец, каким был, когда мы поженились.

Павел себе явно польстил. Жеребцом он не был никогда, но в упреках Татьяны крылась доля истины. Супружеский долг они отдавали друг другу все реже и реже. Павел не задумывался об этом. Он считал, что Татьяну все удовлетворяет, иначе она бы сказала.

Впрочем, так ли хорошо он знает свою жену? Нынешняя попытка его соблазнить могла означать только одно: кто-то показал Татьяне, что секс – это не только десять минут пыхтения в темной комнате. На ум пришел чертов Лисин с его ранним звонком. Да кто угодно! У Татьяны список контактов был длиной в километр.

– Паша, мы живем словно в параллельных мирах, – продолжала Татьяна. – Когда я встаю, ты еще спишь, а когда ты бодрствуешь, сплю я. Мы почти не пересекаемся.

– Прости, но твои упреки беспочвенны. Я сто раз предлагал тебе уйти с работы. Я зарабатываю достаточно, чтобы содержать нас обоих.

– Дело не в деньгах. Если я уйду с работы, что потом? Стану домохозяйкой?

– Можно уменьшить нагрузку. Отказаться от вечерников.

– А смысл? По вечерам ты сидишь за компьютером и никого вокруг не замечаешь. Раньше мы хоть куда-то выходили вместе, а теперь каждый по своей программе.

Обвинение было несправедливым. Павел с жаром заявил:

– Ты ведь сама отказываешься. Хочешь совместных развлечений? Пожалуйста. В субботу в Доме литераторов творческий вечер Петра Томашевского.

– Кто это?

– Кто-то из старой гвардии. Я с ним почти незнаком.

– Зачем же собираешься идти?

– Чтобы вывести тебя в свет.

– Нет уж, спасибо. Я не люблю смотреть на ваш паноптикум. Каждый говорит красивые слова, все друг другу улыбаются, хлопают по плечу. В лицо все гении, а за глаза гении превращаются в бездарей.

– Когда ты успела так изучить писательское закулисье? – засмеялся Павел. Он был рад, что разговор перешел на нейтральную почву.

– Думаю, все творческие союзы таковы. В довесок к таланту всегда идет зависть. Ты этого еще не нахлебался?

– Танюша, будь к людям снисходительнее. Так куда ты хотела бы пойти? Выбирай сама. Любое твое желание. Хочешь, сходим на балет?

Сейчас он был готов на все, лишь бы загладить свой конфуз.

Брови у Татьяны поднялись удивленным домиком.

– Ты готов на такую жертву?

– Как еще мне доказать, что я тебя люблю?

Их театральные вкусы разнились. Павел признавал только драматический театр. На вопрос, почему он не ходит в Большой, обычно он цитировал Эйнштейна: «Хуже балета может быть только опера». А Татьяна любила и оперу и балет.

Она пристально посмотрела на мужа и улыбнулась:

– А ты меня правда любишь? – спросила она.

– Что за вопрос! – обиделся Павел и спросил в ответ: – А ты?

Татьяна обняла его за шею и, глядя в глаза, серьезно произнесла:

– Паша, та девочка, которая без оглядки ушла за тобой, никуда не делась.

Чувство неловкости пронзило Павла. Как давно они не говорили о чувствах. Повседневные заботы и быт увели их от главного. Он уже забыл, что значит говорить о любви. Они жили, выживали, делали друг для друга все, что могли. Казалось, действия важнее слов, но бывают моменты, когда осознаешь, что слова бесценны. Недаром в Библии говорится, что в начале было Слово. Оно и остается основой мироздания. Павел порывисто прижал Татьяну к себе и, зарывшись в ее волосы, прошептал:

– Таня, Танюша, милая моя. Прости.

– За что?

– За то… что я сегодня тебя разочаровал.

– Брось, это не то, за что следует просить прощения. Будут и другие разы, так ведь?

– Да, да, конечно, – проговорил Павел и, чтобы скрыть свою растерянность и смущение, шутливо пригрозил: – Ты все же осторожнее с господином Лисиным. Отпусти ему все грехи заочно, и пусть катится к чертям собачьим.

– Пашка, ты несносный, – оттолкнула его Татьяна.

– А что? Я ревную. Мне уже не один человек сказал, что у меня хорошенькая жена.

– Ты все сводишь к шутке.

– Знаешь, что сказал по этому поводу Шопенгауэр? «Нас делает смешными серьезность, с какой мы относимся к каждому данному настоящему. Лишь немногие великие умы поднялись над этим и из смешных сделались смеющимися».

– Мой милый философ, ты остаешься верен себе.

Она провела рукой по его щеке. От этого легкого прикосновения Павел почувствовал, как его пристыженное либидо оживает. Он потянул Татьяну на кровать. Она покорно легла рядом с ним, но тут ее взгляд упал на электронные часы на полочке.

– Боже! Я же обещала прийти пораньше, чтобы переговорить с ректором! – в панике воскликнула она и бросилась к шкафу. Павел остался лежать, наблюдая, как ловко она делает несколько дел сразу: одевается, расчесывается и собирает сумку.

Едва возникшее желание снова сошло на нет. Вожделение и суета – вещи взаимно исключающиеся. Он восстановил свое мужское реноме после утреннего конфуза, но чувство неловкости никуда не ушло. Интересный факт: если соитие сорвалось по вине мужчины, тот воспринимает это как величайшее фиаско и будет мучиться в аду собственной несостоятельности. А женщина через полчаса об этом даже не вспомнит.

Глава 5

Татьяна выбежала из квартиры. Звуки шлейфом устремились за ней: дробный перестук каблучков, шорох плаща, ворчание лифтовой кабины, щелчок замка. В квартире воцарилась тишина.

Павел в задумчивости перешел на кухню. Черт его знает, что в нем нашла Татьяна, когда они поженились. Лысеющий нищеброд из провинции: ни степени, ни работы, ни крыши над головой. Вряд ли он чего-то добился бы, если бы не ее непоколебимая вера, что его ждет успех. Даже в глянцевый журнал, который явился трамплином в счастливое будущее, он попал благодаря протекции Таниной знакомой.

Проигнорировав кофемашину, Павел взял с полки медную турку, чтобы сварить кофе дедовским способом. Скоро кухню наполнил густой манящий аромат. Кофе вскипал невыносимо медленно. Павел отвлекся, и именно в этот момент по закону подлости темная жидкость вспенилась и стремительно поползла вверх. Пенка, ради которой он прибегал к таким ухищрениям, с язвительным шипением перелилась через край и грязными потеками растеклась по бокам джезвы и по плите.

– Черт! – выругался Павел.

Ну почему он такой косорукий?! В быту у него не получалось сделать даже такой простой вещи, как сварить кофе! День не задался. Сначала его подвело либидо, теперь сбежал кофе. На первый взгляд пустяки, но именно из пустяков складывается мозаика жизни. Павел перелил напиток в чашку. Унылая черная жижа не выглядела аппетитной. Павел поймал себя на том, что уже с утра настроился на минорный лад, хотя по идее день обещал принести приятные эмоции.

Сегодня ему предстояла самая любимая работа – последняя вычитка нового романа, когда не нужно что-то серьезно перекраивать и переписывать. Когда герои перестали бунтовать и не требуют переделать целые куски, а то и главы. Свобода писателя мнима. С одной стороны, герой – это плод воображения, в голове есть примерная схема событий, садись и пиши. Но на деле писатель – не повелитель, а раб своих персонажей. Если вести героев как покорных кукол, они так и останутся марионетками из папье-маше.

Иногда герой рождается сразу, но чаще приходится присматриваться к нему, помещать в разные ситуации. Когда уже кажется, что главное сделано, персонаж найден, он вдруг начинает рушить изначально задуманный сюжет. Ты понимаешь, что снова оказался в исходной точке, пытаешься сломать героя, втиснуть в заранее придуманные рамки, ведь это не он, а ты демиург, ты создаешь новый мир. Упорствуешь наперекор герою, но повествование становится пресным, как овсянка на воде. И тогда ты сдаешься, идешь к нему на поклон, а он, коварный, предлагает следовать совсем другим путем.

Ему плевать, сколько времени и усилий ты уже потратил и сколько труда летит псу под хвост. Это переломный момент. Если побеждает лень и нежелание переделать все заново, то герои так и не оживут. Они останутся картонными статистами. Но если ты, чертыхаясь и костеря свой проклятый роман, все же перечеркиваешь то, что уже сделано, и повинуешься герою, текст наливается жизнью.

Работа над вторым романом продвигалась нелегко. В научпопе Павел так набил руку, что мог написать книгу за неделю. В художественной прозе каждый роман требовал своего подхода.

Павел буквально проживал каждый эпизод до дрожи, до кома в горле. Бился над каждой фразой до тех пор, пока не находил нужный вариант. Завершив работу, он перечитал рукопись и влюбился в свое детище, как легендарный Пигмалион в творение своих рук, Галатею. Павел понимал, что это новый шаг в его творчестве. Роман эмоционально будоражил и толкал на размышления. Кто его знает, откуда только взялись эти яркие персонажи и сочные метафоры!

Павел мог бы уже сейчас отправить рукопись в издательство, но хотел подольше насладиться ею, еще немного побыть со своим творением наедине, пока роман не отправится в вольное плаванье. По сути, править было уже нечего, разве что где-то найти более подходящий синоним, где-то переставить слова для точной ритмики звучания.

Пока Павел добрался до кабинета и нашел нужный файл, кофе успел остыть и стал горькой бурдой. Он сделал глоток и поморщился. Варить кофе заново было лень. Что, если пойти в «Шоколадницу»? Мысль показалась интересной.

Привычка работать в кафе появилась у Павла еще в студенческие годы. В общаге сосредоточиться было трудно, а читальный зал во время сессии был набит битком, поэтому в бытность студентом Павел частенько набирал книги и уходил заниматься в ближайшую столовую. Работники общепита с сочувствием относились к вежливому студенту, который полдня сидел в уголке с книжками и с одним стаканом чая и пирожком. Сердобольная повариха иной раз подливала ему горяченького чайку, а то и подкармливала. Уж больно он был худой.

Сейчас у Павла не было необходимости искать рабочее место на стороне. В просторном кабинете все было продумано для удобства. Массивный письменный стол Татьяна выписала откуда-то из Италии. В шкафах по периметру теснились словари и книги на самый разный вкус. Здесь был даже уютный кожаный диван для размышлений и музыкальный центр с объемным звуком, чтобы создать настроение. И все же изредка Павел приходил в кафе, садился за дальний столик в углу, включал ноут и становился тем самым студентом из общаги. В этом было что-то ностальгически молодежное. Приобретенная в студенчестве привычка работать, не обращая внимания на суету и фоновые звуки, никуда не делась. Павла это не отвлекало, а напротив – настраивало на рабочий лад.

Наспех собравшись, он вышел на улицу. Последние дни бабьего лета радовали теплом и многоцветьем. У каждого времени года была своя палитра. Весна дышит акварельной нежностью. Лето обстоятельно пишет полотна маслом. Осень сначала робко вносит в летние картины отдельные мазки, пробуя желто-охряные и багрово-красные тона, а потом, осмелев, начинает закрашивать город порывистой кистью Клода Моне. Исчерпав весь запас красок, она всплакнет и перейдет к технике гризайль. Но это случится позже. Пока еще осень была улыбчива и щедра на многоцветье.

На фоне пронзительной синевы золотые кудри берез выглядели такими яркими, будто сами излучали солнце. Клены, словно кардиналы, облачились в алые одежды. И только старый тополь сохранял строгий зеленый наряд.

Павел вдохнул терпкий аромат опавших листьев и пронзительную свежесть осени. В такой день хорошо за городом. Словно в ответ на его мысли в кармане зазвонил телефон. В последнее время люди редко созваниваются, заменив живое общение обменом короткими сообщениями в мессенджерах. Однако всегда есть кто-то, кто предпочитает позвонить, а не тыкать пальцем в экран.

Павел легко заводил знакомства, но ему не хватало времени, чтобы их поддерживать и взращивать. С Львом Бардиным он познакомился года три назад на телевидении. В отличие от Павла, Лев был истинным асом в развитии контактов. Как-то само собой получилось, что они сблизились.

– Привет, классик. Чем занимаешься?

– Иду в «Шоколадницу». Хочу там посидеть, поработать.

– Трудоголик ты наш. А дома места мало? Или жена выгнала?

– Типун тебе на язык. Для атмосферы. Делаю чистовую редактуру.

– В такую погоду надо не атмосферу ловить, а шашлычок на даче жарить. Бабье лето недолгое. Дуй ко мне. Тут народ нагрянул. Тебя не хватает.

– Мне рукопись на следующей неделе сдавать, – заколебался Павел.

– Не будь занудой. Успеешь еще. Приезжай, отметим последние солнечные деньки и завершение твоего романа.

– Умеешь ты подвести базу. Хорошо. Сейчас заскочу домой, оденусь.

– А ты что, в неглиже? Идешь по улице нагой, как леди Годива?

– Нет, это я сижу за компом голый, как Черчилль, – отшутился Павел. – Мне же надо ноутбук оставить.

– Машина возле дома? Ключи и права с собой?

– Да.

– Тогда бросай ноут в багажник и гони сразу, а то, пока ты телишься, народ уже надерется. Ты хоть какой-то сдерживающий фактор. Отказ не принимается.

Павел и не упорствовал. Солнечных дней и правда осталось с гулькин нос. Ему самому хотелось выбраться за город. Скоро зачастят дожди, и дачные посиделки с шашлыками на свежем воздухе придется отложить до следующего года.

По московским масштабам Левина дача была рядом, всего в двадцати километрах от города. Собственно, это была не совсем дача, а дом на краю деревни. На двенадцати сотках росло всего два плодовых дерева: яблоня и слива. Они мирно соседствовали с рябинами, березами и елями. Среди так называемого леса стоял почерневший от времени сруб с облупившимися резными наличниками. Рядом приютился аутентичный колодец с воротом, и чуть поодаль, у забора, новенькая бревенчатая банька. Возле дома на вымощенной плиткой площадке высился сложенный из кирпича стационарный мангал с печью. Тут же раскинулась просторная беседка для дружеских посиделок.

Лева жил на даче почти безвылазно, удостаивая свою московскую квартиру лишь недолгими наездами. В душе он считал себя сельским жителем, правда, его пристрастие к селу исчерпывалось местом жительства. Жилище Бардина удивительным образом сочетало старину и хайтек. За фасадом древней избушки скрывались навороченные примочки умного дома. Рассуждения Левы о том, что надо быть ближе к земле, были чисто умозрительными. Единственную грядку высадила соседка, которая раз в неделю приходила прибираться. Она убедила его, что зелень и огурчики должны быть со своего огорода. Поскольку его это ни к чему не обязывало, Лев с радостью согласился.

Бардин был ярким приверженцем гедонизма и считал Эпикура наимудрейшим из философов. Он жил легко. Любил выпить, закусить и ощутить прочие радости жизни. Впрочем, это не мешало ему получать радость и от работы.

Лев Бардин был весьма удачливым сценаристом. Бойкое перо и буйная фантазия обеспечили ему хорошую репутацию. В предложениях он недостатка не испытывал, и платили ему щедро. Для телевизионщиков само его имя означало, что сериал попадет в топ. Правда, за пределами телевидения его имя не обрело широкой известности, но Леву это нисколько не смущало. Он считал, что деньги куда более надежная валюта, чем слава.

На даче у Бардина частенько собирались люди творчества с благими намерениями обменяться новостями и поговорить об искусстве. В результате культурные диспуты перерастали в банальную попойку. По большей части Льва окружали люди, связанные с телевидением и кино. Павел был исключением. Лев уважал его за эрудицию и считал единственным, с кем можно поговорить, а не нажраться.

Приезд Павла встретили с воодушевлением. Из завсегдатаев был режиссер Влад Кочуров и кинокритик с зубодробильной фамилией, которую Павел даже не пытался запомнить. Он вообще не понимал, почему того зовут Шуриком, хотя по паспорту он Аарон Ицхакович. Молодняк обычно менялся. Нынче присутствовала тройка начинающих сценаристов – два парня и одна безликая девица. Они ловили каждое слово из уст гуру. Компанию дополняла пара смазливых девиц. Судя по всему, эти сценариев не писали, зато с удовольствием хихикали над чужими шутками.

Если мужской коллектив был более-менее постоянным, то женскую часть тусовки Лева регулярно обновлял, черпая кадры из начинающих актрис. Благо тесная связь с телевидением давала ему такую возможность. Павел смутно помнил, что одну из девушек видел на экране.

Рядом с Левой сидела его нынешняя подружка Яна. Бардину уже перевалило за полтинник, но это не мешало ему влюбляться в девочек вполовину моложе. Время от времени он менял пассий. При этом все они обладали непомерным задом. Просто удивительно, где он находил такие экземпляры. Яна задержалась дольше остальных. При обширной заднице у нее была удивительно тонкая талия. Такое сочетание приводило Леву в восхищение, близкое к экстазу.

Рассадка была свободная. Кто в плетеных креслах, кто на диванчике, кто в гамаке. На сервировочном столике стояла батарея бутылок, тарелки с чипсами и орешками, а возле печи-мангала хлопотал таджик, со знанием дела готовивший в казане плов. Для Павла освободили место, но штрафную не наливали. Все привыкли к тому, что он почти не пьет.

Поначалу трезвый образ жизни мешал философу влиться в коллектив. К непьющему всегда относятся с настороженностью. Это со стороны кажется, что деятели искусства – люди одухотворенные, а в жизни ничто человеческое им не чуждо. Среди творческой братии зеленый змий чувствует себя вольготно. Деятели телевидения и кино любят и умеют пить, равно как и писатели. Среди ученых алкоголь не столь популярен, возможно, потому что делать научные открытия лучше на трезвую голову, а не в измененном сознании. Павлу выпивка никогда не доставляла удовольствия. Он быстро хмелел, а после мучился симптомами жестокого отравления. Пить ему не стоило, но и не пить было нельзя. Трезвый литератор не вписывается в устоявшийся стандарт людей творчества. Трезвенников презирают и считают, что им нельзя доверять.

Павлу пришлось пойти на ухищрение и прибегнуть к гротеску. Заработанный в молодости гастрит он возвысил до уровня язвы желудка. Это давало индульгенцию. Из разряда штрейкбрехеров он автоматически перекочевал в разряд мучеников. К нему относились с сочувствием, как к человеку, который не может позволить себе насладиться жизнью на полную катушку, но пить не заставляли. Он мог просидеть над одной стопкой весь вечер.

Несмотря на то что день едва перевалил за полдень, народ уже прогрелся. Литературная дискуссия была в самом разгаре. Лев, который не ведал, что такое творческий кризис, и мог на-гора выдавать серию за серией, безапелляционно заявил:

– Видал я этих непризнанных гениев! Они, мол, не продаются, потому что творят высокую литературу. Не надо мне делать смешно. Не продаются, потому что никто покупать не хочет. Вставать в позу можно, но всегда есть опасность, что тебя поставят раком. Даже классики отмечали, что вдохновение вдохновением, а рукопись нужно продать подороже. Писательство – это ремесло, и ценность автора определяется тем, может он прожить на свои опусы или нет.

– А как же высокая литература? – не без сарказма заметил Кочурин.

– Какая высокая литература? Которую никто не читает? Наградят друг друга премиями, похлопают по плечу. А народу нужно совсем другое.

– То есть Кафка, у кого при жизни не вышло ни одной книги, не нужен?

– Кстати, о Кафке. Что-то я не заметил, чтобы ты снимал фильмы по его нетленке. Тебе ведь сценарии подавай, чтобы с нормальным сюжетом, понятным смыслом, чтобы люди со своим заработанным рублем в кино потянулись. Под Кафку попкорн жевать не станешь.

– Не сравнивай авторское кино с массовым.

– А я и не сравниваю. По мне авторское кино – это чистый эпатаж. Снимут какую-нибудь чушь и ждут, что в ней будут искать глубокий смысл. А если из толпы крикнут, что король голый, всегда можно сделать презрительную гримасу непонятого гения. В литературе то же самое. Паша, хоть ты меня поддержи. Вот ты станешь читать Антуана Белло «Похвала недостающему элементу»?²

– Вообще-то я перечитывал его дважды. Один раз от начала и до конца, а второй, следуя хронологии представленных документов, – сказал Павел.

– Поддержал, называется, – махнул рукой Лев. – Ты вообще не показатель. Ты какой только зауми не читаешь. Но ты такой один, а я о массах. Авторы литРПГ имеют тысячи читателей. Вот это и есть литература будущего. Этих авторов народ поддерживает рублем, – продолжал полемизировать Лева.

– Если люди будут читать всякий треш, то профессия писателя совсем обесценится и нормальная литература исчезнет, – возразил Аарон Ицхакович по прозвищу Шурик.

– Что такое норма? Народу нужен экшн, а не занудные философствования на тему тяжелой жизни интеллигенции. Кого вообще интересуют метания этой самой интеллигенции? – не унимался Бардин.

– Это булыжник в мой огород? – спросил Павел.

– Старик, ты исключение. Уникум. Пишешь нетленку, и тебе за это платят. Браво. Но сколько таких, как ты? С десяток, может, и наберется. Но в основном те, кто разглагольствует о высокой литературе, не в состоянии прокормить себя, любимых, не то что семью. Ореол непризнанного гения – это своеобразная защита от чувства собственной неполноценности. Мол, я опередил свое время и толпе меня не понять. Время опережает нас. Скоро ИИ будет кропать романы.

– Не удивлюсь. В век фастфуда бал правят дилетанты, которые рожают творение не в муках, а штампуют в инкубаторе, – сказал Кочуров. – Ничего удивительного, что произведения искусства обесцениваются быстрее, чем публика успевает запомнить имя автора. Мода и тренды меняются так быстро, что десяток лет отсутствия на сцене полностью стирает тебя из картины мира. Ты же не станешь возражать, что такие подделки портят вкус читателей?

– Да, портят, но люди жрут в «Макдоналдсе», и им плевать на то, что есть мишленовские рестораны. Сейчас общество фастфуда, – стоял на своем Лева.

– Не все же едят фастфуд. Некоторые предпочитают здоровую пищу, – робко вставила начинающая сценаристка, чтобы доказать сентенцию, что, помимо хорошенькой мордашки, у нее есть что-то в голове.

– Слушай сюда, девочка. Сейчас ты получишь хороший урок творческого мастерства. Читала интервью Власовского?

– Нет, я его не знаю, – стушевалась девушка.

– И правильно. Его никто не читал. От такого умопомрачительного занудства зубы ломит. Так вот он разродился статейкой, мол, ни за что не стал бы писать сетевые романы, даже если бы ему за это заплатили миллион. В задницу таких гениев! Ты ему хоть миллиард отвали, он ничего стоящего не напишет. Не всякий сумеет каждые два дня выкладывать новую главу. Со сценариями то же самое. Со мной начинали многие, но быстро спеклись и сошли с дистанции. Это как марафонский забег. На старте целая толпа, а финиширует горстка самых упертых. Если сможешь добежать до финишной черты, то добро пожаловать в мир, где за писательство платят. Нет – кропай посты за три копейки.

– Зато Сосновский бежал впереди всех. И где он теперь? – усмехнулся критик.

– Да, скандал был грандиозный, – согласился Лева.

– А я ведь собирался с ним работать. Больше ему руки не подам, – сказал Кочурин.

– А что за скандал? – поинтересовался Павел.

– Неужели не слышал? Ну Сосновского ты наверняка знаешь.

– Не встречались.

– Ты ничего не потерял. Он из сценарного цеха. Такой важный индюк был, считал себя пупом земли, а недавно открылось, что он вылавливал перспективные заявки, просил написать синопсис каждой серии и отправлял автора по холодку. Мол, мое почтение, но в ваших услугах телевидение не нуждается. А через некоторое время сериал в слегка подправленном виде выходил на экран. Оказалось, что своего у него ничего нет. Все краденое, – пояснил Бардин.

– Но почему же его сразу не остановили? Почему обманутые не пожаловались? – недоумевал Павел.

– Кто бы жаловался?! Он нарочно подбирал авторов из глубинки, без имени, без связей. Его авторитет против их – все равно что «Астарта»³ против игрушечной пукалки. Ему и на этот раз все сошло бы с рук, если бы не случайность. У провинциального писателя оказалась дальняя родственница в Москве, которая быстро смекнула, что к чему, и обратилась на Первый канал. Начали докапываться, тут все и открылось.

– Сосновский казался таким знающим. Он у нас курс сценарного мастерства вел, – вспомнила сценаристка.

– Отвелся. Больше его в приличное общество на пушечный выстрел не пустят. На телевидении ему делать нечего, разве что коридоры мести, – заявил Лева.

– Мог бы обратиться за помощью к ИИ, – вставил молодой сценарист.

– Еще раз такое услышу, выгоню тебя взашей. Что такое ИИ? Шаблон. В том, что он делает, нет изюминки. Чтобы завладеть вниманием зрителя, нужно играть на струнах его души. Что такое душа, ИИ неизвестно. Так что может создать этот бездушный? Только хорошо прилизанный и отшлифованный ширпотреб. А вот провинция рождает много талантов, которые пишут и нестандартно, и с душой.

– То есть ваш Сосновский крал чужой труд и при этом спал спокойно? – удивился Павел.

– При его гонорарах он мог позволить себе дорогое снотворное. Но что мы все об этом мерзавце? Давайте лучше поговорим о чем-нибудь достойном. Ты вроде хвастался, что завершил новый роман. Хоть покажи, что ты там сотворил. Приоткрой завесу. – Лева постучал ножом по стакану, привлекая внимание, и, не дожидаясь согласия автора, объявил: – Хватит жрать. По рюмке для настроения, и переходим в беседку. Паша будет читать свою нетленку.

Насчет «жрать» было крепко сказано. Орешками и чипсами особо не наешься, но очередную стопку в преддверии громких чтений собравшиеся приняли благосклонно. Павел поспешно отказался:

– Лева, давай не сегодня. Я не готов.

– Кончай ломаться, словно барышня на смотринах. Приобщи народ к слову. Кроме тебя, сейчас читать некого, – настаивал Бардин.

– Ну пожалуйста, – пассия Левы, Яна, сложила ладони в молитвенном жесте.

Павел знал, что ее читательские предпочтения не простирались дальше детективов, но она уверяла, что «Алхимию счастья» прочла.

– Просим, просим, просим, – подхватил Кочурин и, как опытный режиссер, увлек за собой массовку. Собравшиеся начали хором скандировать.

Павел стушевался. Он считал, что сейчас не время и не место для громких чтений. Люди собрались отдохнуть, выпить и закусить. Здесь было бы уместнее выступление барда с гитарой, а не его занудный бубнеж.

Он продолжал отнекиваться, в то время как на пороге беседки появилось новое действующее лицо. Сердце у Павла ухнуло. День продолжал подкидывать неприятности.

1.Направление философии, главным предметом изучения которого является противоречие сущности человека и его существования. Бытие человека индивидуально, но он живет в обществе, которое подавляет индивидуальность.

2.Документальный детектив, написанный в форме 48 различных документов (писем, газетных заметок, протоколов заседания общества пазлистов), выстроенных в произвольном порядке.

3.Крупнокалиберная винтовка нового образца.

Bepul matn qismi tugad.