Kitobni o'qish: «Влюбленные в часах: Часы в ботинках. Марк Шагал»
ДЕЙСТВУЩИЕ ЛИЦА
Марк Шагал
Белла Шагал
Ида Шагал
Валентина, вторая жена Шагала
Франц, муж Иды
Шарль, фотограф
Вирджиния, подруга Шагала
Давид, сын Марка
Мальро, министр
Тея Брахман, подруга Шагала
Мама Беллы
Отец Беллы
Блез Сандрар
Феля
Пикассо
Корова
Петух
Коза
Часы
Скрипач
Доярка
Жильцы «Улья»
Гости на свадьбе
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Часы показывают 1944 год, Америка.
Мастерская Шагала. Художник в кресле. Полумрак.
Марк сидит перед портретом Беллы – «Белла в зеленом», все остальные картины повернуты лицом к стене. В руках у Марка письмо, он читает и рвет его в клочья.
МАРК. Что мне делать, Белочка? Что? Что?
БЕЛЛА. Пиши, родной.
МАРК. Не могу! Видишь: рука не слушается: привыкла работать под твоим взглядом.
БЕЛЛА. Рано или поздно мы снова будем вместе.
МАРК. Но зачем я здесь?
БЕЛЛА. Ты нужен дочери.
МАРК. А кому ещё?
БЕЛЛА. Одиночество не твой удел.
МАРК. Я сделал предложение Буш – она вежливо отказала.
БЕЛЛА. Найдется хорошая женщина. Помнишь предсказание: их будет три.
МАРК. Одна необыкновенная и две обычные.
ГОЛОС СЛУЖАНКИ. Ужин!!!
Стук в дверь.
МАРК. Прочь!
ИДА. Это я! Здравствуй, папочка.
МАРК. Здравствуй.
Ида разворачивает картины.
МАРК. Имей уважение, к моему горю!
ИДА. Горе у нас общее. Но прошел целый год.
МАРК. Неужели?
Марк делает гримасу.
ИДА. Это невыносимо, папа! Прекрати клоунаду. Пришло время поговорить серьезно!
МАРК. А разве ты говоришь несерьезно?
ИДА. Мне надо как-то устраивать свою жизнь.
МАРК. Ты всегда была свободной пташкой. И это убивало ее, мою дорогую Белочку!
ИДА. Самым капризным ребенком в нашей семье был ты!
МАРК. А-а-а…
ИДА. А я обожала мамочку.
МАРК. А в тот день, когда ты сообщила ей, что беременна?!
ИДА. Мамочка была моим другом!
МАРК. Наша милая, чистая, образованная девочка вела себя, как последняя…
ИДА. А разве не ты, мой дорогой папочка, знать меня не хотел в первые дни моего рождения? Если ты, действительно, обожал мамочку, отчего не бросился к ней в тот же миг?
МАРК. О-о-о…
ИДА. Оттого, что ждал мальчика!
МАРК. Я знал, что если родится мальчик, буду учить его рисовать – он станет художником. А что мне было делать с девочкой?!
ИДА. Извини, что родилась я.
МАРК. Ты орала как резаная!
ИДА. А ты не выносишь детского крика.
МАРК. Я покаялся!
ИДА. От этого нелегче!
МАРК. А когда я позвонил тебе, что наша Белочка умирает, что нужен пенициллин?
ИДА. Я сделала невозможное: достала лекарство!
МАРК. Мы в Америке!!!
ИДА. Но время военное, папочка!
МАРК. Ты приехала слишком поздно!!!
ИДА. Ты чудовище, Марк Шагал!
Пауза
МАРК. А кто это, позвольте спросить, пришел сюда с ножом?
ИДА. Я хочу получить свою часть наследства!
МАРК. У меня остались только они.
ИДА. Согласна.
МАРК. Что?!!
ИДА. Взять картинами.
Марк резко встает, сжимает спинку стула.
ИДА. Неужели ты забыл, что это я вывезла их из Франции?! На корабле, с пьяными матросами и обезумевшими от страха людьми, убегавшими от фашистов!!!
Марк молчит и все крепче сжимает спинку стула.
ИДА. Возьму эту и эту. Гугенхаймы хорошо заплатят.
МАРК. У-у-у-ходи…
ИДА. Твои картины будут висеть в лучших музеях Нью-Йорка!
ГОЛОС СЛУЖАНКИ. Ужин!!! Ужин!!! Ужин!!!
МАРК. Вон! Все вон!
Марк хватает стул, поднимает его над головой, Ида отступает, сталкивается в дверях со служанкой: посуда падает.
ГОЛОС СЛУЖАНКИ. Все! Хватит! Ухожу!
ИДА. Я тоже!
Входная дверь хлопает дважды.
Марк с грохотом закрывает двери в кабинет и обессиленный падает в кресло.
Белла уходит в часы.
КАРТИНА ВТОРАЯ
Часы бьют 12 раз. Персонажи картин оживают.
Скрипач играет еврейскую народную песенку «Горсточка счастья».
ДОЯРКА (подпевает). Ах, верните мне
Горсточку счастья,
Горсточку счастья,
Хотя бы на миг.
КОРОВА. Му-верните мне горсточку счастья
КОЗА. Бе-горсточку счастья,
Чтоб легче нести!
СКРИПАЧ. Что за шум? Чуть с крыши не свалился.
ЧАСЫ. Да вы что там уснули, дедушка?
СКРИПАЧ. Задремал, было дело.
КРАСНЫЙ ПЕТУХ. Ну-ка, потеснись, дед! Мне скоро кукарекать.
КОРОВА. Му-у что случилось?
ДОЯРКА. Идочка появилась.
ПЕТУХ. Идочка тридцать лет назад появилась.
КОРОВА. Му-я поила ее молочком.
КОЗА. И моим баловалась. Бе-е-е.
КОРОВА. Му-у вот еще…
КОЗА. Бе-без сомнения…
ДОЯРКА. Неужели уже тридцать?
СКРИПАЧ. Точно, помню, в тот год…
КРАСНЫЙ ПЕТУХ. Да что ты помнишь, тебе в обед сто лет…
ДОЯРКА. Надо у Белочки спросить.
КОЗА. А где наша Бе-е-лочка?
ЧАСЫ. Читает!
Петух стучит в часы.
БЕЛЛА. Войдите.
Скрипач откладывает скрипку, надевает талес и погружается в чтение Торы.
БЕЛЛА. Хорошая книга как молитва, как музыка для души. И время летит незаметно.
ЧАСЫ. Куда это мы летим?
БЕЛЛА. Я думаю, в вечность.
ЧАСЫ. Время движется по-разному: по Витебску – ковыляет, в одном ботинке, в Париже – летит, в Нью-Йорке – проносится в бешеном ритме.
ДОЯРКА. Голова кругом: то война, то погромы, то революция, теперь вот опять война, погромы…
СКРИПАЧ. И новый исход… из Парижу…
КРАСНЫЙ ПЕТУХ. Ку-ка-рек-ку!!!
СКРИПАЧ. Все иностранные книжки в огонь, в огонь. Знай себе молись, родителей почитай.
БЕЛЛА. Ну, уж нет. Родителей люблю, но жить как они?! Бью их своими крыльями, Синей птицей вырываюсь из гнезда родительского, из магазина ювелирного, из местечка нашего.
СКРИПАЧ. Куда это?
БЕЛЛА. В Москву: учиться, актрисой стану!
ДОЯРКА. Скажи, Белочка, пока не улетела, сколько лет Идочке?
БЕЛЛА. Девочке моей двадцать восемь. Она в тот год родилась, когда мы поженились с Марком.
ДОЯРКА. От первой же ночи и понесла?
БЕЛЛА. От первого взгляда. Там, в гостиной у подруги моей Теи.
КАРТИНА ТРЕТЬЯ
Часы показывают дату: 1909 год, Витебск.
Дом Теи Брахман. Кабинет доктора Брахмана.
Звучит мелодия «Тумбалалайки».
Тея играет на гитаре. Марк рисует ее.
ТЕЯ. Можно я взгляну, Марк?
МАРК. Не-ет…
ТЕЯ. Я устала.
МАРК. Еще не-не-немного, Теечка, прошу!
ТЕЯ. Поцелуй меня. В губы!
МАРК. Ну, и как мне работать теперь?
ТЕЯ. Так ведь ты ее любишь больше меня…
МАРК. Дня без нее проживу.
ТЕЯ. А когда ты понял, что это призвание твое: быть художником?
МАРК. У нас дома никто и слова такого не знал. Это Виктор: увидел мои рисунки и сказал: «Ты прирожденный художник, Мойша! Иди к мастеру Пену! Он в Петербурге учился, в Академии художеств!» Ну, и закрутилось: мамочка согласилась на мои уговоры, а папа рассердился, ужасно, однако бросил пять рублей… под стол.
ТЕЯ. А ты?
МАРК. А я ничего, ползал и собирал, я всегда жалел его. Мамочка отвела меня студию к мастеру Пену.
ТЕЯ. Иегуда Пен – художник хороший, но старомодный.
МАРК. Выводил нас на пленэр: учил видеть прекрасное в мотивах самых простых. Я бы в Витебске навеки-вечные остался, да запретная столица, Эрмитаж и подлинный Рембрандт влекли меня.
ТЕЯ. Гоген, Сезанн и Матисс – тоже сделались твоими приятелями?
МАРК. Поначалу голова шла кругом: и не только от голода… от смешения стилей.
ТЕЯ. В Петербурге многие художники лишались рассудка.
МАРК. Знаешь, Тея, до встречи с тобой, я там видел странные, пророческие сны.
ТЕЯ. Это от голода.
МАРК. В одном из них – Врубель тонул. А в другом – Бакст манил меня огненным крылом Жар-птицы, со сцены Гранд опера.
ТЕЯ. Бакст – гений! Парижане в восторге от его декораций и костюмов к балетам Дягилева!
МАРК. А ведь он тоже еврей, из черты оседлости, как и мы.
ТЕЯ. И всего добился сам!
МАРК. Значит, и я смогу!
Стук в дверь
МАРК. Отец?
ТЕЯ (набрасывая шаль). Нет, он у пациентов, вернется поздно. Маркиз виляет хвостом – кто-то из своих.
КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ
Гостиная в доме Теи Брахман.
БЕЛЛА. Тея!!!
ТЕЯ. Приехала?! Белла, птичка моя, как я скучала!
БЕЛЛА. Отчего же так долго не открывала, я ведь на крыльях к тебе летела.
Снимает шляпку и пелеринку, отдает Тее.
ТЕЯ. С одним – то перышком?
БЕЛЛА. Что с тобой, заболела? Мне уйти?
ТЕЯ. Отсюда не уйти. Чаю?
БЕЛЛА. Да.
ТЕЯ. Расскажи, как там?
БЕЛЛА. Много ярких цветов! Растут прямо на улицах!
ТЕЯ. Невероятно!
БЕЛЛА. И все их объезжают: лошади, экипажи! Ах, какие там экипажи!
ТЕЯ. Могу себе представить!
БЕЛЛА. А цветы благоухают повсюду: на клумбах, на дамских шляпках…
ТЕЯ. И никто не рвет их?
БЕЛЛА. Нет! Что ты!
ТЕЯ. А лица? Какие у них лица, Белочка?
БЕЛЛА. Так ведь разве разглядишь: проносятся так стремительно, мелькают плащи, перья, шляпы, сияют ботинки черные, коричневые, красные – словно парят над тротуаром.
ТЕЯ. Так и не разглядела ни одного?
БЕЛЛА. Одно: бледное лицо Ансельма, окруженное темными локонами. Внезапный ветер сорвал с него соломенную шляпу, она взмыла вверх, и он тоже…
ТЕЯ. Взлетел?!
БЕЛЛА. Ни мама, ни тетушка ничего не заметили. Да и я увидела это отраженным в витринном стекле. Ах! Какие там витрины, Тея! Платья, шляпки, сумочки, перчатки, пелеринки! Целое дерево из шелковых платков и шалей! Вот, подарок тебе привезла! Примерь.
ТЕЯ. Разве в Витебске такое найдешь! Спасибо, дорогая моя, нежная моя подруга! Для наших живых картин – прелесть что такое!
БЕЛЛА. Да, чуть не забыла: Дрезден! Полотна: одно лучше другого!
Но над всеми царит она!
ТЕЯ. Мадонна?
БЕЛЛА. Я смотрела на нее и плакала, просила уступить немного места, на облачке, но ведь нам нельзя, ты же знаешь.
ТЕЯ. Говорят, Рафаэль писал ее со своей любовницы, с простой римской девчонки, по прозвищу Форнарина.
Марк выходит из кабинета, останавливается за спиной Беллы.
Белла замолкает.
БЕЛЛА. Тея?! Почему ты не сказала, что мы не одни?
ТЕЯ. Я… совсем забыла. Познакомься, Белочка, это Марк, художник, друг Виктора. Мы познакомились в Петербурге. Я тебе писала.
БЕЛЛА. Не помню.
ТЕЯ. Моя лучшая подруга, Марк. Белла вернулась из Германии.
МАРК. У-у-у Вас такой красивый голос – я только что все это увидел, словно мы вместе с вами плыли над тем цветочным городом, мимо зеркальных витрин. И про Мадонну Рафаэлеву.
ТЕЯ. Марк сделал чудную копию, он очень одаренный, Белочка, но беден, отчаянно беден. Это наш долг помогать им.
БЕЛЛА. Мне… мне пора!
ТЕЯ. Мы проводим тебя. Я быстро.
БЕЛЛА. Я тороплюсь!
ТЕЯ. Куда же, позволь спросить?
БЕЛЛА. К маме!
ТЕЯ. Разве не ты говорила, что маму поглотил магазин, а до тебя ей и дела нет?
БЕЛЛА. Мамочка любит меня и никогда не предаст!
ТЕЯ. Но я тоже люблю тебя.
БЕЛЛА. Прощайте!
Белла уходит.
ТЕЯ. Как глупо все вышло!
МАРК. Я провожу!
ТЕЯ. Она уже далеко.
МАРК. Догоню!
Марк убегает.
ТЕЯ. А как же мой портрет?
МАРК. Завтра, Тея, завтра!
ТЕЯ. Улетел: пленился голосом королевы, ее фантазиями и улетел!
Маркиз жалобно повизгивает.
И она утонула в синеве его глаз. Теи больше нет, Маркиз, она нужна была в Петербурге, когда ему было голодно и страшно, а теперь растаяла, как сахарная куколка.
Как же все глупо, миленький мой,
Любовь согревала нас лютой зимой,
Как же мне жалко, миленький мой,
Что я не стану твоею женой!
Тумбала, тумбала, тумбалалайка
Тумбала, тумбала, тумбалала.
Тумбалайка, ну-ка сыграй-ка,
Тумбалалайка, тумабалала…
Тумбалаллайка, такие дела.
Bepul matn qismi tugad.