Kitobni o'qish: «Сделка с морем»

Глава 1. Яблоко и море

✦

Сент-Мари просыпался рано.

Ещё до того как солнце переваливало через горы, порт уже жил: скрипели ворота складов, лязгали цепи на причалах, первые рыбаки спускали лодки на воду, и волны принимали их с привычным плеском, как принимают старых знакомых. Пахло солью, рыбой, смолой и чем-то ещё, чему нет названия — запахом, который бывает только там, где земля кончается и начинается море.

Рея любила этот час, когда мир ещё не решил, быть ему шумным или тихим. Когда вода гладкая, как стекло, и в ней отражается небо так точно, что не понимаешь, где верх, а где низ. Она сидела на камне у причала, болтая босыми ногами в воде, и чувствовала, как утро входит в неё: сначала ногами, потом руками, потом всем телом. Море было тёплым. Всегда тёплым. Даже когда воздух обжигал холодом, вода держала тепло, как мать держит ребёнка.

Ей было семь.

Аврам нашёл её на этом берегу. Она знала это не потому, что помнила, а потому, что ей рассказали. Не Аврам, он не рассказывал. Соседки, торговки, рыбаки, те, кто помнил. «Шторм был страшный. Корабль утонул недалеко от мыса. Никто не выжил. Только двое: ты и мальчишка. Тебя волна выбросила в гнездо из водорослей. Аврам шёл вдоль берега, искал тела. Нашёл тебя. Ты кричала. Он забрал».

Рея не помнила шторма. Не помнила криков. Помнила только воду, как будто родилась не на берегу, а в ней. Как будто первое, что увидела, был не свет, а глубина.

— Рея! — голос с холма. Аврам. Тихий, но слышно на всю бухту. — Завтрак.

Рея не двинулась. Болтала ногами. Вода шевелилась, и ей казалось, что шевелится что-то в ответ. Не течение, нет, что-то осознанное. Словно кто-то под водой смотрел на её пальцы и ждал.

— Мирея!

— Иду!

Она спрыгнула с камня и побежала вверх по тропе, к дому, который пах смолой и дымом. Аврам стоял у двери, вытирая руки о полотенце. Седые волосы собраны в короткий хвост. Шрам над бровью — тёмный, старый, давно не болевший. Глаза серые, тяжёлые, с той тишиной, которая бывает у людей, сделавших что-то страшное и научившихся с этим жить. Рея не знала, что именно. Не знала и не спрашивала. Аврам не рассказывал, а Рея не умела лезть туда, куда не просят.

— Ешь, — сказал он. Положил перед ней лепёшку, размазал по ней мёд. — И не бегай к воде натощак. Сначала еда.

— Я не бегала. Я сидела.

— Сидела в воде. Это одно и то же.

Рея откусила лепёшку. Тёплая, с хрустящей коркой, с мёдом, который тёк по пальцам. Аврам пёк каждое утро без исключения, словно это был ритуал. Словно если не испечёт, что-то случится. Рея не понимала, но ела. Ела и была благодарна.

Аврам сел напротив. Пил чай: чёрный, горький, такой крепкий, что у Реи сводило скулы от запаха. Смотрел на неё поверх кружки и молчал. Аврам всегда молчал за завтраком, не угрюмо, а сосредоточенно, словно решал что-то, словно выбирал, что сказать, а что оставить внутри.

— Сегодня на склад, — сказал он наконец. — Поможешь перебрать груз. Приходят два корабля к вечеру.

— Хорошо, — кивнула Рея. — А потом можно к скалам?

— Зачем к скалам?

— Плавать.

Аврам помолчал. Долго. Кружка в руках замерла. Пальцы побелели на глине. Он сжал её настолько крепко, что потом всё же отпустил.

— Рея, — сказал он, и голос стал другим, словно каждое слово тянуло его вниз. — Я уже однажды не уберёг то, что мне дорого. Не заставляй меня делать это снова.

Рея подняла глаза. Аврам смотрел на неё, и в его серых глазах было что-то, чего она не понимала. Страх. Старый, привычный, вросший в кости. Не за себя, а за неё.

— Я буду осторожна, — сказала она тихо.

— Будь не осторожна. Будь послушной.

Рея не ответила. Доела лепёшку, облизала пальцы, вышла. На крыльце обернулась. Аврам стоял у стола, спиной к ней, и не двигался, словно нёс что-то на плечах — тяжёлое, невидимое.

Жозеф ждал у причала.

Всегда у причала. Если Рея шла к воде, он был там. Если Рея шла к скалам, Жозеф был там. Если Рея шла на склад, мальчик был у двери: ждал, сидел на ящиках, бросал камешки в воду и делал вид, что ему скучно. Но не уходил. Никогда не уходил.

Они познакомились в шесть лет. Жозеф украл у неё яблоко. Рея ударила его в нос. Жозеф заплакал. Рея пожалела и разделила яблоко пополам. С тех пор они были неразлучны.

Он был на год старше. Худой, жилистый, загорелый, с чёрными волосами, которые вечно лезли в глаза. Лицо острое, скуластое, с тонкими губами, которые чаще были сжаты, чем расслаблены. Глаза карие, такие тёмные и глубокие, как вода в бухте ночью. Рея думала, что в них тепло.

Его воспитала дальняя родственница, тётка, которая держала харчевню на улице за складами. Не мать — родственница. Не любила, а терпела. Кормила, пока Жозеф работал. Выгнала в четырнадцать. Он не рассказывал, но Рея знала по обрывкам: спал на причале, ел что поймает, дрался с мальчишками за место под навесом. Аврам подкармливал его тихо и без разговоров: приносил лепёшки и оставлял на ящике. Жозеф брал не глядя как гордая, злая, голодная уличная кошка.

— Пошли к маяку, — сказал Жозеф, не вставая с ящика. Бросил камешек. Всплеск. — Там сегодня медузы. Куча.

— Надо на склад. Отец сказал.

— Аврам всегда говорит «на склад», — мальчик сплюнул в воду. — Пошли. Склад никуда не денется.

Рея засмеялась. Жозеф вскочил, и они побежали вдоль причала, мимо рыбаков, мимо складов, мимо всего порта, к мысу, где маяк стоял белый с красной полосой и смотрел в море, как сторож, который не спит.

Они бежали, и ветер бил в лицо, и солнце грело спины, и Рея чувствовала: мир огромный, полный, живой. И в нём есть место для неё. Для них. Для двоих, которые бегут к маяку и не оглядываются.

Годы шли, как приливы: накатывали, отступали, оставляли на берегу то, что не успевали забрать. Рея росла. Жозеф рос. Между ними что-то менялось, медленно, как меняется линия берега: не видно сразу, но однажды замечаешь, что песок стал другим, а камни сдвинулись.

В десять Жозеф стал называть её «моя». Не «моя Рея», а просто «моя». Мимоходом, небрежно, словно так и надо. «Где моя?» — спрашивал, когда не находил её на причале. Рея краснела. Прятала лицо. Но внутри было тепло, такое маленькое, тихое, как уголёк под золой. «Моя».

В двенадцать Жозеф стал ловить для неё рыбу. Не просто ловить, но и приносить. Каждое утро, к завтраку. Аврам пёк лепёшки, Жозеф приносил рыбу. Рея ела и то, и другое, и думала: вот так и должно быть. Всегда. Лепёшки, рыба, завтрак, море. Жозеф рядом. Аврам рядом. Ничего больше не нужно.

В четырнадцать они первый раз прикоснулись. Не нарочно. На лодке, когда Жозеф греб, а Рея сидела на носу. Волна качнула, Рея покачнулась, Жозеф протянул руку и удержал. Пальцы на её плече. Всего секунда. Но оба замерли. И в эту секунду что-то щёлкнуло, как замок, который открывают впервые. Он отдёрнул руку, а Рея отвернулась. Оба молчали, но оба все понимали.

В пятнадцать — поцелуй. Первый. На берегу, за маяком, где скалы прятали их от порта. Ночь. Звёзды. Шум прибоя. Жозеф смотрел на неё долго, молча, и в его карих глазах было что-то, чего Рея не видела раньше: нежность. Тонкая, неловкая, как у мальчишки, который не умеет быть мягким, но пытается.

— Рея, — сказал он.

— Что?

— Ничего.

И поцеловал. Осторожно. Несмело. Как трогают то, что может рассыпаться. Рея ответила. И мир, который был огромным, стал маленьким — поместился в одни губы.

Потом они сидели на скалах, плечо к плечу, молча. Жозеф держал её за руку. Пальцы переплетены. Рея смотрела на звёзды и думала: вот так и должно быть. Всегда. Он и я. Я и он. Море и мы.

А Аврам все видел.

Видел и молчал. Молчал и тяжелел. С каждым месяцем, с каждой тайной встречей, с каждым взглядом, который Рея бросала на парня, Аврам тяжелел, словно что-то ложилось ему на плечи и он не мог это поставить.

Запрет пришёл в шестнадцать.

Рея пришла домой поздно, с закатом. От неё пахло солью и им. Аврам стоял у двери. Свет фонаря падал на лицо, и шрам над бровью казался глубже. Глаза серые, тяжёлые и без улыбки.

— Где была?

— У маяка.

— С ним?

Рея не ответила. Не потому что боялась, а потому что знала: ответ не важен. Аврам знает.

— Больше не уходи, — сказал он. Голос ровный, но в нём сталь, та, которая звенит, когда всё остальное молчит. — Не с ним. Не ночью. Не к воде.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

— Это не причина.

— Это единственная причина, которую ты получишь.

Рея хотела кричать. Хотела сказать: «Он мой! Ты не можешь запрещать мне его!» Но не кричала, потому что видела: Аврам не злится. Аврам боится. И от этого было ещё страшнее.

— Это не просьба, — добавил он. — Это запрет.

Слово упало, как якорь. Запрет. Не «пожалуйста, будь осторожна». Не «я волнуюсь». Запрет. Как будто Аврам видел что-то, чего не видела она. Словно знал, что за поворотом — обрыв, и пытался удержать её за край одежды.

Рея кивнула. Легла на кровать, но не спала. Смотрела в потолок и думала: почему? Почему запрет? Почему «не с ним»? Что Аврам знает?

За стеной Аврам тоже не спал. Тихо ходил по кухне, а шаги как удары. Словно нёс что-то и не мог поставить.

Они не послушались.

Конечно, не послушались. Рея и Жозеф не умели слушаться. Они не бунтовали, просто не верили, что правила существуют для них. Правила для тех, кто не умеет плавать. Для тех, кто боится высоты. Для тех, кто не прыгает со скал в воду и не убегает ночью к маяку. Но не для них.

Ночью, когда Аврам спал, Рея выходила через заднюю дверь, босиком, по тропе, к причалу. Жозеф ждал с лодкой: маленькой, рыбацкой, старой, чужой, которую брали без спроса и возвращали к утру.

Плыли в бухту. Туда, где темно, где звёзды отражаются в воде и кажется, что плывёшь не по мору, а по небу. Лежали на спинах и смотрели вверх. Молчали. Или говорили тихо, шёпотом, словно кто-то мог услышать.

— Рея, — говорил Жозеф. — Ты когда-нибудь думала уехать?

— Куда?

— Неважно. Просто уехать. Сент-Мари маленький. Порт, склады, маяк. Весь мир — больше.

— Зачем мне мир, если ты здесь?

Жозеф молчал. Долго. Потом говорил:

— Глупая.

И целовал. В темноте, на воде, под звёздами. И Рея думала: вот так и должно быть. Всегда. Он и я. Лодка. Море. Ночь. Что может быть лучше?

Она не знала, что Жозеф думал не так. Не знала, что он ходил по Сент-Мари с тяжестью, которая легла на него два месяца назад. Не знала, что в сундуке у тётки, которая выгнала его, лежали бумаги. Старые, жёлтые, с печатями. Документы о корабле «Аврамова Звезда». О рейсе, в котором погибли сорок два человека. О капитане, который потопил пассажирское судно по приказу французской короны. Среди погибших — Жозеф-старший и Мария Дюваль. Среди выживших — мальчик трёх лет и безымянный младенец женского пола.

Тогда ему было шестнадцать. Два месяца он жил с этим знанием. Два месяца пытался ненавидеть Аврама, и это получалось. Ведь он был убийцей. Он потопил корабль. В конце концов убил его родителей. Это было просто. Ненавидеть — просто.

Но Рею не мог.

Рея была дочерью Аврама. Но также она была его. Она была всем. И Жозеф стоял на развилке: любовь в одну сторону, месть — в другую. Две дороги. Обе правильные. Обе невозможные.

Он выбрал.

Месть была проще. Месть давала цель. Месть давала направление. Месть -- это сталь, хват, действие. А любовь... любовь была уязвимостью. Любовь была тем, что можно отнять. То, что уже отнимали. Парень знал: если выберет любовь, Аврам останется жив, а он убийца его мать. И если Жозеф простит, мать останется не отомщённой. Он не мог, не мог простить. Не потому что не хотел, потому что не умел. Не умел чинить. Умел только ломать.

Два месяца. Каждый вечер — с Реей. Каждое утро — с ненавистью. Любовь и месть в одном теле, в одном сердце, и обе горели. Юноша знал: рано или поздно одна сожжёт другую.

Ночь. Лодка. Луна.

Рея помнит всё. Каждую деталь. Потому что потом это всё, что осталось. Память. Та, которая не тает.

Ночь была тёплая и безветренная. Море — гладкое, как чёрное стекло. Луна полная, тяжёлая, низкая. Она отражалась в воде, и получалось две луны: одна на небе, другая — в море. Рея смотрела на обе и думала: «Я, любимый человек и море. Что может быть лучше?», вновь эти же мысли.

Жозеф грёб. Медленно и ровно. Всплеск. Всплеск. Всплеск. Как сердце. Рея лежала на спине, смотрела на звёзды, и волосы её плыли по воде, как водоросли. Чёрные на чёрном не видно. Только когда луна касалась их, проступало серебро.

— Красиво, — сказала Рея. Не про что-то конкретное. Про всё.

Возлюбленный не ответил. Грёб и молчал, а девушка не замечала. Не замечала, что молчание было другим, не тем, что всегда. Не тёплым, не привычным. Другим. Тяжёлым и густым. Словно он набрал в грудь воздух и не выпускал.

— Жозеф?

— М?

— Ты тихий.

— Думаю.

— О чём?

Жозеф остановился. Весла замерли, как и лодка. Стало тихо. Абсолютно. Только вода. Только луна. Только двое.

— Рея, — сказал Жозеф. Голос не его. Не тот, что всегда. Другой. Тяжелее. Словно из глубины. — Я должен тебе сказать.

— Что?

— Про Аврама.

Рея поднялась. Села. Посмотрела на него. Лунный свет падал на лицо — острое, скуластое, с тонкими губами. Глаза карие. Тёмные. И в них — не тепло. Не нежность. Что-то другое. Что-то, что она видела впервые.

— Что про Аврама?

Жозеф молчал. Долго. Секунды. Минуты. Вода плескала о борт. Луна смотрела. И в тишине Рея почувствовала: что-то надвигается. Что-то, чего нельзя остановить. Как шторм, который видишь с берега далеко, но уже чувствуешь, как ветер меняется.

— Он убил моих родителей, — сказал Жозеф. Каждое слово было как камень, который он нёс и наконец положил. — «Аврамова Звезда». Корсарское судно. Напало на пассажирский корабль. Сорок два человека. Мой отец. Моя мать. Я был на борту. Мне было три. Но помню я только воду и крик.

Рея смотрела на него. На его лицо. На его руки, которые сжимали весла так, что костяшки побелели. На его глаза, в которых была не боль, а холод — тёмный, глубокий, как вода в бухте ночью.

— Аврам — пират, — продолжал Жозеф. — Был. Грабил корабли по приказу французской короны. Патент на каперство — официальное разрешение действовать против судов противника в рамках войны. Он напал на корабль, на котором плыли мои родители. И твоя мать.

— Моя мать умерла, когда я родилась, — сказала Рея, но голос холодный, как вода.

— Нет, твоя мать была на том корабле. Селена. Она была... — Он замолчал и сжал зубы. — Неважно. Она была на борту. Аврам потопил корабль, и она утонула. Но ты выжила, а он забрал тебя из совести. Или из страха. Не знаю.

Девушка не двигалась. Не дышала. Сидела в лодке, на чёрной воде, под луной, и мир — тот мир, в котором она выросла, в котором были лепёшки, маяк, скалы, Аврам, Жозеф, треснул. Как стекло, в которое ударили. Не разбился, но треснул. И трещина побежала быстро, тихо, от центра к краям.

— Неправда, — сказала она. Не потому что не верила, а потому что не могла. Не могла поверить. Аврам. Аврам, который пёк лепёшки. Аврам, который учил узлам. Аврам, который говорил «ешь» и «я уже однажды не уберёг». Аврам — пират. Убийца. Тот, кто убил родителей Жозефа. Тот, кто убил её мать.

— Правда. — И в его голосе была не жалость, а тяжесть. Факт. — Я нашёл бумаги. Два месяца назад. Документы, списки, имена. «Аврамова Звезда». Капитан Аврам. Пассажирское судно. Сорок два погибших. Среди них — Жозеф-старший и Мария Дюваль. Мои родители.

— Зачем ты мне все это говоришь? — прошептала Рея. И в голосе был не вопрос, а мольба. Последняя. «Не говори. Не говори. Не ломай. Не надо».

— Потому что ты должна знать, потому что он не тот, кем является. Потому что я... — Голос оборвался. Жозеф сжал челюсть. Посмотрел на Рею. Прямо в глаза. И в его взгляде было то, чего Рея не узнала: не любовь, не нежность, и даже не боль. Решение. Окончательное. Тяжесть, которая легла на него два месяца назад и которую он нёс и вот наконец поставил.

— Жозеф, — с мольбой в голосе произнесла девушка. — Жозеф, что ты делаешь?

— Я уже выбрал, — сказал Жозеф.

И толкнул.

Рея не сразу поняла, что падает.

Не сразу, потому что не было боли. Не было удара. Был воздух, внезапный и холодный со всех сторон. Было небо, которое перевернулось. Луна, которая съехала вбок. Звёзды, которые провалились. И вода. Чёрная, холодная, тяжёлая. Она приняла ее как пасть. Закрылась, как дверь.

Холод пришёл сразу. Не постепенно, не по коже, а сразу в кости, в мясо. Во внутрь. Море обняло ее и сжало. Сжало так, что воздух вышел весь разом, пузырями, которые полетели вверх к поверхности, к луне и к жизни. А Рея — вниз в темноту.

Ноги свела судорога, та, о которой говорил Аврам: «Вода топит. Не разговаривай с ней, как с другом». Судорога в икрах, в бёдрах. Ноги, которые плавали лучше всех мальчишек в порту, скрючились, согнулись, перестали слушаться. Рея пыталась грести руками, ногами, всем телом, но тело не поддавалось. Тело было не её. Она принадлежало морю.

Вода заполнила рот, нос, горло. Солёная, тяжёлая и безвоздушная. Девушка закашлялась, и вместо воздуха снова вода. Вода вместо дыхания. Вода вместо жизни.

И лицо. Над ней. Наверху. На поверхности. Жозеф. Лунный свет на лице — острое, скуластое, с тонкими губами. И усмешка. Не улыбка — усмешка. Та, которую Рея видела впервые. Не нежность, не любовь — торжество. Гримаса, которая говорила: «Я сделал. Я решил. Я уже выбрал».

И боль: от усмешки, от лица, от того, кто был всем, от того, кто был «мой»,от того, кто целовал за маяком, на скалах, под звёздами, от того, кто теперь смотрел, как она тонет.

Мысли простые. Как крик. Как шёпот. Как последний вдох, которого нет.

«Зачем?..»

«Почему, Жозеф?..»

И темнота. Не та, что перед рассветом. Другая. Абсолютная. Глубокая. Без дна, без края, без света. Темнота, которая обняла крепче, чем Жозеф. Крепче, чем Аврам. Крепче, чем кто-либо. Темнота, которая сказала: «Ты моя».

И голос.

Из глубины. Из самой сердцевины. Тихий. Низкий. С вибрацией, которую Рея услышала не ушами, а костями. Каждый удар. Каждый звук. Как будто море говорило, и каждое слово было волной.

«Ты можешь умереть.»

Пауза. Тяжёлая. Бесконечная.

«Или можешь жить.»

Пауза.

«Но жизнь будет другой.»

Рея в темноте. Без тела, без воздуха, без боли. Только голос. И выбор. Не между жизнью и смертью, а между тем, что было, и тем, что будет. Между девочкой, которая верила, и тем, кем она станет.

Темнота. Голос. И ответ Реи. Не словом, но всем, что осталось. Всем, что было. Злобой, болью, любовью, ненавистью. Всем.

— Я хочу жить.

И море ее приняло.

Глава 2. Голос из глубины

Тьма. Не та, что бывает ночью, ведь ночь всего лишь отсутствие света. Эта тьма была отсутствием всего: ни верха, ни низа, ни пола, ни потолка. Ни тела. Рея знала, что у неё когда-то было тело: она помнила руки, ноги, пальцы, которые болтала в воде у причала. Но сейчас не чувствовала ничего. Словно тело сняли, как снимают одежду, и повесили куда-то далеко, за стену, до которой не дотянуться.

Она была тенью. Чистой, голой и без оболочки. Тенью, которая плавала в темноте, как рыба в глубине, — без веса, без формы, без направления.

И голос.

Тот самый, который сказал: «Ты можешь умереть. Или можешь жить. Но жизнь будет другой». Рея согласилась, и голос не ушёл. Он остался как давление, как присутствие, как что-то огромное и невидимое, что стояло рядом и дышало, и от его дыхания темнота вздрагивала.

— Кто ты? — спросила Рея. Не ртом, его не было. Мыслью. Тем, что осталось. Мыслью, которая прозвучала громче любого крика.

Ответа не было. Долгая, тяжёлая пауза, в которой девушка чувствовала, как темнота вокруг неё сжимается и разжимается, словно дышит. Потом голос вернулся. Вибрация, которая прошла через каждую частицу того, что когда-то было её телом, и оставила после себя вкус древности, бездонности, чего-то, что было здесь до света, до звука, до первого удара сердца в первом живом существе.

«У меня нет имени», — сказал голос. Слова звучали тяжело, словно каждое поднимали со дна и несли через толщу воды. — «Имена дают те, кто живёт на поверхности. Те, кто боится темноты и придумывает слова, чтобы заполнить её. Мне имя не нужно. Я был до имён и до слов. До того, как первый человек посмотрел на море и испугался».

Рея молчала, но слушала. В голосе не было ни гордости, ни презрения — только констатация. Как если бы камень сказал: я камень. Как если бы вода сказала: я вода.

«Люди зовут меня по-разному», — продолжил голос, и в нём мелькнуло что-то похожее на усталость. — «Морской демон. Чёрт, который живёт в глубине. Бездна, которая забирает. Проклятие прилива. Каждое поколение придумывает новое название, но суть одна: они боятся того, чего не понимают, и дают страху имя, чтобы казалось, будто страх можно контролировать. Но страх нельзя контролировать. И имя не помогает».

Рея почувствовала, как внутри неё, там, где когда-то было сердце, что-то дрогнуло. Не от страха. От чего-то другого. Он говорил о страхе, но сам не был страшным. Он был тяжёлым, древним и бесконечно одиноким. Три тысячи лет без имени, без голоса, без того, кто бы услышал и ответил. Три тысячи лет — и она первая, с кем он говорит. Хотя, до неё был ещё человек.

— У тебя должно быть имя, — сказала Рея. Тихо. Упрямо. Как говорила, когда решила что-то окончательно. — Я не могу звать тебя «демоном» или «чёртом». Ты не демон. Ты... ты просто есть. Как море и как дно. Но мне нужно слово. Чтобы звать тебя. Чтобы не молчать.

Голос замолчал. Надолго. Темнота вокруг Реи замерла, словно само море прислушивалось. Потом снова вибрация, но другая. Мягче. Легче. Будто что-то тяжёлое сдвинулось, и под ним оказался свет, которого не должно было быть.

«Люди не дают мне имён, чтобы звать. Они дают имена, чтобы бояться».

— А я не боюсь, — сказала Рея. И это было правдой. Не потому что она была храброй, а потому что бояться было нечего. Она уже умерла. Что ещё может забрать тьма? — Я буду звать тебя. Не из страха. Из... — она запнулась, потому что не знала, из чего. Не из благодарности, он ещё не дал ей ничего, кроме слов. Не из любви — она не знала его. Из чего-то, чему не было названия. Из того, что чувствовала, когда слышала его голос: не страх, не боль, а узнавание. Будто уже знала его. Будто он был частью той темноты, в которой она плавала, когда родилась.

— Дей, — сказала она наконец. Слово пришло само, не из головы — из глубины. Короткое. Тяжёлое. Как камень, который ложится на дно и остаётся. — Я буду звать тебя Дей.

Тишина. Долгая. Абсолютная. Рея думала, что он откажется. Что скажет «не нужно» или «я не принимаю имена от людей». Но он молчал, и в его молчании было что-то, чего не было раньше. Не тяжесть. Не давление. Что-то тихое и тёплое, будто в глубине, куда не доходил свет, кто-то впервые услышал своё имя и не знал, что с ним делать.

«Дей», — повторил голос. Медленно и осторожно. Будто пробовал слово на вкус. Будто впервые произносил то, что предназначалось ему, а не пугало других. — «Хорошо. Дей».

Имя легло на темноту, как первый луч света на дно океана. Тонкий, далёкий, но есть.

— Что ты такое, Дей? — спросила Рея, и впервые его имя звучало в её голосе не как вызов, а как обращение.

«Я — часть моря. И не самая добрая часть. Я был всегда: до людей, до русалок, до имён. Моя природа — забирать и иногда возвращать. Я не творю и не разрушаю. Я храню. На дне, в темноте, я храню то, что море забирает: тела, воспоминания, обещания».

Голос шёл отовсюду. Не спереди, не сзади, а изнутри. Из костей. Рея слышала его рёбрами, позвоночником, каждой косточкой, которая когда-то была её. Вибрация входила и выходила, как прилив, и оставляла после себя след — слово, образ и тяжесть.

— Ты вернул меня, — сказала Рея. Не вопрос — факт. Она выбрала жизнь, и жизнь была. Тёмная, невесомая, без тела, но жизнь.

«Вернул. Ты выбрала — я выполнил. Но выбор — не подарок. Выбор — сделка. А сделка имеет цену».

— Какую цену?

«Это обсудим позже. Не сейчас. Сейчас другое. Сейчас ты станешь».

— Стану чем?

«Другой. Не той, кем была. Не девочкой с причала. Не человеком. Море забрало тебя — и море вернёт. Но другой. Своей».

Превращение.

Не было света. Не было боли, но это поначалу. Ещё было давление. Сначала лёгкое, как вода, которая обнимает. Потом все сильнее и тяжелее. Словно море сжималось вокруг неё, и некуда было деться, и нечем было дышать, и давление проникало внутрь — в самые кости, в мясо и кожу. Она менялась. Как глина, которую мнут в руках: та же, но другая. Форма другая.

Ноги. Рея почувствовала их или то, что было ногами. Ощущение было странным: будто они слиплись, слиплись и тянулись, и не было конца, не было пальцев, не было коленей. И чешуя. Рея почувствовала её, не кожей, а чем-то новым. Чешуя проступала изнутри, как пот. Мелкая, гладкая, тёмно-зелёная, с серебряным отливом, который блестел, когда... когда что? Света не было. Но серебро блестело. Словно у темноты был свой свет — тот, который видят не глаза, а что-то другое.

Хвост. Длинный, сильный, с мускулом, который шевелился, и плавник широкий, как веер. Рея не видела его, но чувствовала: как хвост шевелится, как мышцы отвечают, как тело, новое, чужое и незнакомое, слушается. Не сразу. Тяжело, как учиться ходить. Но слушается.

Жабры. На шее, с боков — тонкие щели, которые дёрнулись и открылись. Вода вошла в жабры, и Рея задохнулась, и не от недостатка, а от избытка. Вода внутри. Прошла, как воздух через нос, и вышла, Рея задышала — водой. Дышала правильно, как будто так было всегда, как будто лёгкие были ошибкой, а жабры — правдой.

Глаза. Темнота ушла — не вся, но частью. Рея увидела, но не так, как раньше: раньше были свет, тени, цвета. Теперь — другое. Глубина, объём. Вода, которая была не плоской, а живой, и в ней всё было видно. Каждая частица, каждый планктон, каждый луч света, который пробивался сверху — сверху! Далеко, очень далеко, слабый и тусклый, но есть. Рея видела в темноте, как кошка: зрачки расширились, и свет, которого не было, появился.

Руки. Пальцы стали длиннее, между ними протянулись перепонки, такие тонкие и прозрачные, как крылья насекомого. Руки те же, но другие: сильнее, легче в воде. Словно вода была не сопротивлением, а помощью. Словно руки были сделаны для воды, а не для земли.

Волосы. Тёмно-зелёные, почти чёрные в глубине. Но когда попадал свет — серебро. Девушка знала, волосы стали другими, не человеческими. Гуще, тяжелее, и в них — жизнь. Они шевелились в воде, как водоросли, как щупальца, как что-то, что имело собственную волю. И они плыли. По течению, по движению, по воле воды.

Кожа. Бледная, зеленоватая. Словно море вымыло из неё всё человеческое: загар, веснушки, тепло. Оставило только бледность — тот цвет, который бывает у существ, живущих там, куда не доходит солнце.

Рея стояла на дне. На ногах? Нет. На хвосте. Хвост был упругий, сильный, держал. Рея стояла и смотрела новыми глазами на новый мир: глубину, темноту, которая была не пустой, а полной, живой, давящей, тяжёлой, абсолютной.

— Что со мной? — спросила она. Голос был не тот. Не девичий, не звонкий, не тот, что смеялся на причале. Он был тихий, хриплый, словно ржавый, словно давно не использовался. Будто вода заменила голосовые связки на что-то другое, и это другое звучало иначе.

«Ты — русалка. Морское существо. Не человек и не рыба. Между. Как поверхность, как граница между двумя мирами».

— Русалка, — повторила Рея, и слово легло на неё, как вторая кожа. Чужая, тяжёлая, не её. — Я не русалка. Я — Рея. Я — человек.

«Была. Человек умер. Утоплен. Тот, кого ты любила, столкнул тебя в воду. Ты утонула. Человеческое тело мертво — море забрало. Я вернул. Другой. Своей. Русалкой. Это не наказание. Это дар. Но дар с ценой».

Рея молчала. В темноте, на дне, в новом теле, которое было не её. В воде, которая была воздухом. В мире, который был не тот. Молчала и не плакала — не могла. Под водой нет слёз. И это была первая боль. Новая. Та, которой не было, когда она была человеком. Боль от того, что чувствуешь — и не можешь выпустить. Не можешь заплакать, не можешь кричать, не можешь выпустить. Только держать внутри.

— Где я? — спросила она тихо и ровно, словно не было боли, словно не было шока. Только факт. Где я. Что это. Зачем.

«Дно. Глубина. Центр моря. Место, где я живу. Здесь темно, здесь тихо, здесь я. И ты пока здесь — пока не научишься. Потом выйдешь наверх, к поверхности, к свету. Но потом. Пока учись».

— Учиться чему?

«Быть русалкой. Двигаться, дышать, слышать, жить в море. Это не земля, здесь другие правила, другая жизнь, другое всё. Учись. Я научу. Море научит. Но учись быстро. Море не терпит медленных».

Первые дни.

Рея не знала, сколько прошло. Под водой нет солнца, нет заката, нет рассвета. Только темнота, которая меняла оттенки: от чёрной до тёмно-синей, от тёмно-синей до тёмно-зелёной. И далёкий свет, сверху, который иногда пробивался и ложился на дно полосами, как лучи маяка.

Рея училась плыть. Хвост не ноги. Первые попытки были жалкими: хвост дёргался, не слушался, шёл вкривь, и Рея кувыркалась, как рыба, выброшенная на берег. На земле — люди, под водой — рыбы, а между ними — русалка, которая не умеет ни ходить, ни плыть.

Дей молчал. Не помогал и не объяснял. Он наблюдал. Рея чувствовала его присутствие и его внимание, тяжёлое, как дно. Он смотрел и ждал. Ждал, пока она сама. Пока тело поймёт. Пока хвост услышит. Пока станет русалкой.

На третий день Рея плыла. Криво и медленно, но плыла. Хвост двигался, тело слушалось, и вода несла и не сопротивлялась. Словно ждала. Словно была рада. Словно Рея была её, и наконец вернулась.

Вода не враг. Вода — дом. Рея поняла это. Тело, которое было чужим, стало своим. Не на земле. В воде. Хвост двигался, жабры дышали, глаза видели, и всё это было правильно. Не так, как на земле, где ноги тяжёлые, воздух сухой, свет яркий, резкий и больной. Здесь — мягко, тихо, тяжело. Правильно.

Рея училась дышать. Жабры не лёгкие. Первые вдохи были резкими и судорожными. Вода входила, и Рея давилась, кашляла, паниковала. Но тело помнило лёгкие, помнило воздух, помнило, как дышать по-человечески. И это воспоминание мешало, как старая привычка, которая не отпускает.

На пятый день Рея дышала. Вода входила в жабры, проходила, выходила. И в ней — кислород. И жизнь. Не та, что на земле, а медленнее и глубже. Словно каждый вдох был длиннее, тяжелее, полнее. Будто вода давала больше, чем воздух — не количеством, а качеством. Рея дышала и жила по-новому.

Слух. На земле слушают ушами. Под водой — всем телом. Вся кожа, все кости, все чешуйки слышали. Рея слышала всё: каждое течение, каждый плеск, каждый шёпот на поверхности, который пробивался сквозь толщу воды. Слышала рыбу, которая плыла в ста метрах. Слышала кита, который пел в тысяче километров. Слышала корабль, который скрипел на поверхности, и в его скрипе — людей. Голоса, шаги, смех, ругань.

И Дей. Дей — не голос. Он — давление. Вибрация, которая шла отовсюду. Рея слышала его присутствие рёбрами. Он был всегда — как дно, как темнота, как тяжесть.

— Я слышу всё, — сказала Рея тихо. — Всё.

«Это наследие от матери. Ты не просто русалка. Ты — дочь морской ведьмы. Ее магия в твоей крови. Тлеет, как уголь под пеплом. Море эту магию пробудило. Слышишь, видишь и дышишь потому что, ты дочь своей матери. Селены».

— Селена, — повторила Рея. Имя, которое не знала, но слышала не впервые: до этого она слышала его от Жозефа, теперь же от Дея . Но в произношении Дея, её имя звучало как-то по-особенному. Имя, которое легло на темноту, как луч света.

— Расскажи, — сказала Рея. Не «пожалуйста», не «расскажи, прошу». Просто «расскажи». Факт. Как «ешь». Как «дыши». Как «плыви». Расскажи.

Дей молчал долго и тяжело. И в его молчании не было отказа или нежелания — что-то другое. Тихое. Тяжёлое. Словно он решал: что можно, чего нельзя, что Рея должна знать, а что — нет.

«Селена — последняя морская ведьма, — сказал Дей наконец. Голос стал ещё тише, ещё тяжелее, словно каждое слово тянуло его вниз. — Род женщин, которые веками слышали море, лечили водой, предсказывали штормы. Охотники, корона и страх уничтожили почти всех. Селена осталась одна».

«Однажды она появилась у моря, беременная. Морская ведьма не может зачать, как обычная женщина: её магия не позволяет. Нужна помощь моря, и она пришла ко мне».

Рея замерла с открытым ртом. Жабры дёрнулись. Сердце — то, что было сердцем, — замерло.

— К тебе? — прошептала она. — Она пришла к тебе?

«Да. На дно. В темноту. Одна. Двадцать пять лет. Худая, бледная, с теми же глазами — зелёными, как у тебя. Она попросила. Я дал свою силу, чтобы она могла зачать от человека. Моряка. Имя его не сохранилось, но это неважно. Она зачала. Ты родилась».

Рея молчала. Внутри было всё сразу: не боль, не радость, не горе — всё. В одной точке, в одной темноте. Всё, что было, и всё, что будет. Мать. Морская ведьма. Сделка. Сила. Зачатие. Она родилась не от Аврама, не от человека, которого знала как отца, — от сделки, от моря, от Дея.

— Зачем? — спросила Рея. Не «зачем она пришла» — «зачем ты дал». Одно слово, тяжёлое, как якорь.

«Сделка, — ответил Дей тихо, с непроглядной ноткой печали в голосе. — Селена хотела ребёнка. Я хотел плату. Первый ребенок морской ведьмы принадлежит морю. Таков закон моря. Закон, который был всегда, как прилив, как гравитация. Его не нарушают. Нельзя».

— Я, — сказала Рея, и голос дрогнул — не от слёз, от понимания. Холодного, ясного, как вода на дне. — Я — первый ребенок. Я — цена. Я принадлежу морю. Значит все было давно решено..

«Да».

Слово упало в темноту, в глубину, в тишину. И расходилось кругами, как камень, брошенный в воду. Круги расходились, и в каждом было тяжелее.

— Значит, — сказала Рея медленно, — я не просто умерла. Я не просто утонула. Море забрало меня, потому что я — его. По сделке. По закону. По праву. Море ждало. И Жозеф...

Она замолчала. Имя обожгло, как уголь, как кислота. Жозеф. Который толкнул, который «я уже выбрал», который не просто убил, а отдал морю. По сделке. По праву. Жозеф не знал, не мог знать. Но сделал. Толкнул и море забрало. Потому что она принадлежит морю.

«Жозеф не знал, — сказал Дей. — Он — орудие, а не причина. А я ждал. Семнадцать лет ждал. Море ждало. Селена пыталась бежать, спрятать тебя. Но море всегда возвращает то, что ему принадлежит».

— Бежала, — повторила Рея. — Моя мать бежала. От тебя.

«Да. Она согласилась на сделку. Но когда ты родилась, поняла, что не отдаст. Никому. Даже морю. Пряталась зная,что жизнь вдали от моря причинит вред ей и её магии. Переезжала с острова на остров. Жила в нищете. Боялась всего. Когда тебе было три месяца, решила добраться до Сент-Мари — далёкий остров, нет инквизиции, можно затеряться. Села на пассажирский корабль, на борту были другие: семьи, торговцы, уже известная тебе пара с маленьким мальчиком».

Жозеф.

Рея поняла. Та же мысль, как молния. Тот же корабль, та же ночь, те же пассажиры. Жозефу был год. Рее — три месяца. Корсарское судно «Аврамова звезда» и Аврам напал. Потопил сорок два человека. Селена пошла ко дну. Родители Жозефа погибли. Выжили лишь двое: мальчик и младенец.

— Она умерла, — сказала Рея тихо. Факт. — Моя мать умерла. На том корабле. С родителями Жозефа.

«Да. Селена стояла на палубе тонущего корабля. Прижимала к груди младенца. Тебя. Шептала заклинание. Последнее, на что хватило сил. Она просила море защитить дочь. Отдала всю свою магию, до последней капли. Море услышало. Волны вынесли тебя на берег. Селена пошла ко дну».

Дей помолчал. И снова тяжелее, словно каждое слово было камень, и он нёс их, и клал, и клал, и клал.

«"Море, возьми её, но сбереги". Это последние слова Селены. Она произнесла их и отдала всё. Каждую каплю магии. Каждую искру. Всё — тебе. В тебя. Море забрало Селену и сохранило тебе жизнь. Вынесло на берег. Аврам тебя нашёл, забрал и растил. А магия Селены спряталась в твоей крови».

— Она любила меня, — сказала Рея тихо. — Она отдала всё. Чтобы я жила.

«Да».

— А Аврам? — спросила Рея. — Он знал? Кто я? Чья я?

«Аврам знал, что ты необычная. Не знал, насколько. Не знал про сделку. Про меня. Про Селену знал. Видел, как она шептала. Видел, как волна вынесла тебя. Он не понимал, но чувствовал. Боялся, что правда отнимет тебя. Поэтому молчал и запрещал, ведь знал: море заберёт тебя. Рано или поздно».

Рея закрыла глаза. В темноте под водой это ничего не меняло, но глаза закрыла, потому что так легче думать.

Аврам, который пёк ей лепёшки — пират и убийца. Тот, кто потопил корабль, на котором плыла её мать. Он знал всё и молчал.

— Он не виноват, — сказала Рея тихо и замерла, потому что впервые сказала это вслух. — Аврам не виноват. Да он пират. Но моих родителей он не убивал. Моя мать сама пошла на корабль, сама заключила сделку и сама решила бежать. А Аврам нашёл меня и растил, не виноват.

«Нет, — сказал Дей. — Аврам не виноват в твоей смерти. В твоей смерти виноват Жозеф. В твоей жизни виновата Селена. В твоём существовании виноват я. Аврам не виноват. Аврам нёс тяжесть как камень на плечах, и не ставил до конца».

Рея молчала долго. Темнота не давила. Вода качала. Дей ждал терпеливо, как море, как дно. Ждал и не торопил.

— Сделка, — сказала Рея. Голос был ровный, не дрогнул: тихий, хриплый, ржавый, но ровный. — Ты сказал: сделка имеет цену. Какую?

«Ты знаешь», — ответил Дей.

— Не знаю. Ты не сказал.

«Не сказал, но ты знаешь». И Рея почувствовала давление на груди. Не руку, а присутствие. Там, где сердце. Или то, что было сердцем. — «Здесь знаешь».

— Скажи.

«Ты вернулась русалкой. С магией, с голосом и с силой. Это дар. Дар не бесплатный. Плата — один человек».

Рея замерла. Один человек.

«Ты должна привести к морю одного человека. Отдать морю. Как Селена отдала тебя. Один человек. Жизнь за жизнь. Это цена».

— Кого? — спросила Рея, и голос дрогнул.

«Кого — скажу потом. Не сейчас. Сейчас учись, живи, плавай, дыши. А потом я назову. И ты приведёшь».

— А если не приведу?

«Тогда сделка нарушена. И море заберёт уже тебя. Окончательно и безвозвратно».

Рея молчала. Один человек. Жизнь за жизнь. Цена.

— Кого? — повторила Рея. Тише и упрямее. — Скажи. Сейчас.

«Потом».

— Сейчас.

«Потом».

И тишина. Тяжёлая, как дно. Дей замолчал. Притих. Как море, которое затихает перед штормом. Притих и ждал.

Рея знала. Внутри, там, где давление, — знала кого. Знала почему. Дей умалчивал, что этот человек должен быть любим. Тот, кого любишь, без кого нельзя, кого отдашь и на душе пусто.

Рея не знала, кого любила. Жозефа? Жозеф убил. Аврама? Возможно, но он отец. Кого ещё? Кого любить русалке, которая три года под водой? Которая не человек, не рыба, а между? Кого привести? Кого отдать?

Дей не говорил. Ждал терпеливо. Ждал и знал кого и когда. Знал, что Рея приведёт, потому что это закон. Потому что альтернативы нет.

Дни шли без счёта. Без солнца, без лун, без звёзд. Только темнота, которая меняла оттенки, вода и Дей.

Русалка плавала. Каждый день все дальше, быстрее и увереннее. Хвост слушался. Тело слушалось, а вода несла. Рея плыла, и в движении забывала что и где болит. Там, где Жозеф, где отец. В движении забывала все. В темноте — помнила.

Девушка училась кричать.

Не голосом, кровью, что досталась от матери и от моря. И Рея закричала всем телом. Звук, который вышел, не являлся звуком. Волна. Давление. Сила, которая шла отовсюду и нигде, била веером, и всё живое в радиусе замерло. Рыба замерла. Водоросли замерли. Медузы замерли. Рея замерла: от страха, от силы, от того, что внутри было больше, чем она.

«Первый тон, — сказал Дей тихо. — Оглушение. Всё живое в радиусе замерло. Минуту и очнутся. Первый тон — не оружие. Это защита. От хищников и от угрозы. Не больше».

— Ещё? — спросила Рея. И в голосе не страх, а жадность. Та, которая бывает у тех, кто нашёл силу и хочет больше.

«Ещё два. Второй — зов. Тихий и тягучий. Рыбы, дельфины, киты, те кто слышат идут на него, как на свет маяка. Это призыв».

— Третий?

Дей помолчал.

«Третий не сейчас. Он тяжелее и опаснее. Ты не готова. Потом».

Рея не спорила. Знала: Дей прав. Первый выбил из ног. Второй — научится. Третий — потом. Всё потом. Кроме одного.

— Память, — сказала Рея тихо. — Я забываю.

«Знаю, — ответил Дей. — Каждый выход на сушу — минус. Каждый вдох воздуха — минус. Сначала ты забудешь мелочи, потом что-то существенное, а дальше все. Это цена, но уже не сделки, а существования. Русалка не человек. Человеческая память тает в воде как соль».

— Тогда помоги. Не дай забыть.

«Как?»

— Рассказывай. Каждый день: имена, факты, лица. Всё, что важно. Рассказывай, и я запомню.

Дей молчал долго. И в его молчании не было отказа или нежелания — что-то другое. Словно он не знал, как. Не знал, можно ли. Не знал, захочет ли. Рея попросила. Нет, Рея сказала как факт. Рассказывай. Это не просьба, а требование. Тихое, упрямое и тяжёлое, как якорь.

«Хорошо, — сказал Дей тихо и тяжело. — Расскажу. Но помни: я не память. Я — голос. Голос может напомнить, но не вернуть. Я удержу, а не остановлю».

— Достаточно, — сказала Рея. — Задержи на сколько можешь.

И Дей рассказал.

«Аврам. Седые волосы. Шрам над бровью. Пирог каждое утро. "Ешь". Любил тебя, безусловно. Лепёшки. Узлы. Плавания. Запрет. Боялся. Не за себя, а за тебя. Не уберёг. Не смог. Закон сильнее. Море забрало. Аврам не виноват. Аврам любил».

«Жозеф. Чёрные волосы. Карие глаза. Яблоко. Шесть лет. Украл. Ты ударила. Поделили. Неразлучны. Одиннадцать лет. Поцелуй за маяком. Звёзды. "Моя". Любил или думал, что любил. Выбрал месть. Толкнул. "Я уже выбрал". Усмехнулся. Ушёл. Не знал, что море заберёт. Не знал про сделку. Орудие. Не причина. Но его рука на твоей груди. Его толчок. Его усмешка. Жозеф».

«Селена. Тёмно-зелёные глаза. Чёрные волосы. Худая. Бледная. Морская ведьма. Последняя. Пришла ко мне. Заплатила всё. Бежала. Прятала. Умерла, шепча. "Море, возьми её, но сбереги". Отдала последнюю каплю. Магия в крови. Море пробудило. Селена — мать. Не знала. Теперь знаешь».

«Ты — Рея. Дочь Селены. Внучка моря. Русалка. Не человек и не рыба. Между. Как поверхность. Как граница.».

Рея слушала с закрытыми глазами. И запоминала в тело. В то, что не тает.

Аврам. Седые волосы. Лепёшка. Ешь.

Жозеф. Яблоко. Толкнул. Я уже выбрал.

Селена. Зелёные глаза. Море, возьми, но сбереги.

Я — Рея.

Запомнила. И повторила. Как молитву. Как заклинание. Как якорь.

Глава 3. Стекло

✦

Рея услышала не ушами.

Морем, которым слышала всё с тех пор, как стала тем, чем стала. Течение принесло не воду, а слова: человеческие голоса, которые прошли по волнам, как по нервам, и впитались в чешую. Рыбаки на причале, торговцы на рынке, женщины у колодца. Они говорили не ей, а друг другу, но море не различает адресатов. Море несёт всё. И Рея слышала.

Сначала обрывки. Обычное: рыба, цены, погода, чья-то жена, чей-то долг. Шум жизни, который она слушала, как слушают дождь: не вникая, просто потому что он есть. Но потом — имя. Жозеф.

— …пьёт уже неделю, — голос женский. Наверняка тёти Марты, хозяйки таверны. Рея узнала не звук, а интонацию: грубую, усталую, с тем особенным раздражением, которое бывает у людей, когда они боятся, но не хотят в этом признаться. — Неделю. Сидит, пьёт и бредит. Каждому рассказывает.

— Что рассказывает? — второй голос, мужской, незнакомый.

— Что убьёт Аврама. Что «я убью его, клянусь, я уже выбрал». — Тётя Марта передразнила не зло, а с усталостью. — Каждое утро одно и то же. Каждый вечер. Кому ни налью — «я убью Аврама». Уже неделю. Люди боятся слушать. Отворачиваются. А он все пьёт и пьёт.

Рея замерла.

Не тело, оно было в воде, в тёмной глубине за рифом, где она слушала. Замерло другое. То, что билось, что не было сердцем, но билось. Замерло и упало, как камень, который кладут в грудь и не вынимают.

Жозеф. Пьёт. Неделю. Бредит. «Я убью Аврама». «Я уже выбрал».

Те слова. Те самые из лодки. «Я уже выбрал» — и толчок, и вода, и темнота. Теперь те же слова, но не в лодке, а в таверне. Не шёпотом, а криком. Не один раз, а каждую ночь. Неделю.

Рея знала, что значит, когда Жозеф говорит «я уже выбрал». Значит сделает. Он уже решал. Как решил в лодке и толкнул. И если сказал «убью» семь раз, значит, убьёт.

Аврам.

Отец. Нет — не отец. Человек, который нашёл её на берегу, вырастил и кормил. Он же не знал, не знал, что Жозеф идёт. Не знал, что Жозеф знает. Думал, просто мальчишка с разбитым сердцем, все переживёт. Не знал, что в таверне на узкой улочке, где дома трутся стенами, сидит тот, кто уже выбрал.

Рея почувствовала ужас. Тот, от которого тело деревенеет, а мысли бегут, и ни одна не ловится. Аврам не готов, он не знает, что за неделю пьянства в таверне тёти Марты созрело решение, которое его убьёт.

Рея должна выйти.

Мысль пришла как удар. Как толчок, тот, из лодки. Не решение, а рефлекс. Тело решило: выходить. К Авраму. Убедиться, что он жив и цел. Предупредить, если успеет. Если еще не поздно.

Если.

Поверхность.

Рея поднималась слишком быстро. Хвост бил воду, тело рвалось вверх, и глубина отпускала неохотно, тянула вниз. Вода темнела, и Дей молчал, но она чувствовала: он все видит. Всегда видел не мешал, но и не помогал.

Воздух. Первый вдох, как глоток огня.

Жабры раскрылись и захлебнулись. Воздух, не вода. Он сухой, колючий, полный запахов, которых не было на дне: рыбы, смолы, дыма, хлеба, пота, жизни. Рея закашлялась, тело содрогнулось, а жабры дёргались, открывались, закрывались, и каждый раз — боль. Тупая и привычная. Как будто кто-то взял нож и провёл по шее, не режа, а касаясь. Предупреждение: не здесь, не сейчас, ты должна быть не тут.

Но Рея плыла к суше.

Хвост тяжелел. С каждым сантиметром ближе к поверхности, с каждым движением все тяжелее. Чешуя отходила не вся, но иногда пластами, как краска со старой доски. Под чешуёй проступала кожа: бледная, тонкая, как у новорождённого. Нежная и чувствительная. Каждый камешек, каждая песчинка, каждая травинка через эту кожу — как игла.

Нога. Хвост утончался, разделялся, и вот их стало две. Бледные, худые, с выступающими венами, с пальцами, которые дрожат. Ноги. Человеческие. Почти. Если не смотреть на чешую, которая осталась на икрах, на щиколотках: тёмно-зелёная, влажная, не желающая уходить. Если не смотреть на жабры на шее: тонкие щели, которые дёргаются, закрываются, и открываются, и не могут закрыться. Если не смотреть на глаза: зелёные, огромные, со зрачками, которые расширились и светятся в темноте, как у кошки.

Рея встала на ноги. Сначала появилась боль. Как будто кто-то рассыпал битое стекло по всему берегу и сказал: иди. И Рея шла. Каждый шаг — стекло. И боль.

Она шла босая. В старой рубахе, которую нашла на берегу, брошенной рыбаком, висевшей на колу для просушки. Волосы, мокрые, тёмно-зелёные, прилипли к лицу. Она прятала жабры волосами, чешую — рукавами. Голову вниз. Так можно. Так почти незаметно. Если не смотреть на глаза. Если не заметить, как они светятся.

Сент-Мари. Вечер. Солнце низко бьёт в спину. Тени длинные. Улицы полупустые. Кто-то идёт домой, кто-то в таверну, кто-то на причал. Жизнь идёт. Не знает, что девушка с зелёными светящимися глазами идёт по мостовой, и каждый шаг — стекло.

Рея помнила всё. Лица, имена, улицы. Помнила, где поворот, где рынок, где колодец, где кузница. Помнила каждый камень, каждый дом, каждый переулок. Память пока была при ней. Люди ее не узнавали, потому что просто не могли. Девушка, которая утонула месяц назад, не ходит по улицам. Девушка, которая утонула, мертва. А эта — чужая. Бледная, мокрая, с глазами, которые светятся, с лицом, которое просто похоже. Похоже, но не то. Как отражение в мутной воде: черты те же, но расплывчатые, искажённые, и что-то не так. Что-то нечеловеческое.

Женщина у колодца посмотрела и отвернулась. Не узнала. Испугалась и прижала к себе ребёнка — мальчишку лет пяти, который смотрел на Рею и тянул руку к свету. К зелёным глазам, которые светились в тени. Женщина увела его быстро, не оглядываясь.

Рыбак на углу, старый, с трубкой и сетью, смотрел долго. Прищурился, покачал головой и пробормотал, не Рее, а себе: «Святые угодники». Ушёл в дом, быстро закрыл дверь. Тихо, без крика.

Рея шла. Каждый шаг сопровождался болью. Каждый камень. Каждая трещина в мостовой, она чувствовала все, но не останавливалась. Не могла допустить смерти родного человека.

Дом Аврама. Каменный, приземистый, с деревянной дверью, которая не скрипела — Аврам смазывал петли каждый месяц. Рея помнила запах масла, запах дерева, запах дома. Помнила третью ступеньку, которая скрипела. Помнила чердак, окно, ставень, который бился о стену. Помнила всё.

Она подошла к двери. Встала. Ноги дрожали от усталости. Стекло въелось в стопы, и они кровоточили тонкими красными линиями. Но кровь не морская зелёная — красная. Человеческая. Её.

Рея тихо постучала ладонью. Осторожно. Как стучат в дом, где спят. Где не ждут. Где не знают, что за дверью стоит то, чему не быть.

Тишина.

Потом шаги. Тяжёлые. Медленные. Аврамовы. Рея узнала не звук, а ритм — тот, с которым он спускался по лестнице каждое утро. Тот, с которым шёл по причалу. Тот, с которым жил. Тяжело и медленно. Как человек, который несёт вес, который не виден.

Дверь открылась.

Аврам. Его волосы поседели ещё сильнее, серые глаза были пустыми от потери. Месяц без неё. Каждое утро в течение месяца он пек лепёшки, просто по привычке. Каждый вечер у окна, смотрел на воду. Даже испорченное яблоко, надкусанное с двух сторон, по-прежнему лежит на столе. Он не смог его выбросить.

Он смотрел. Рея смотрела. Два лица — одно в дверном проёме, другое на ступенях. Близко.

— Аврам, — сказала Рея. Голос хриплый, тихий, морской. Совсем другой.

Мужчина смотрел. Серые глаза расширились. Лицо мгновенно побледнело , как будто из него вылили кровь. Как будто увидел призрака. Дочь. Мёртвую, но живую.

— Это я, — сказала Рея. И улыбнулась. Губы не слушались, но она попыталась. Потому что он живой. Стоит и дышит.

Но мужчина отшатнулся.

Не от злости. Не от отвращения. От ужаса. От которого тело двигается само, без разрешения и отступает — потому что нельзя. Нельзя смотреть. Нельзя видеть. Потому что то, что стоит на ступенях, — не его дочь. Не может быть. Его дочь утонула месяц назад. Он стоял на причале, он был там, и все это время знал. А теперь стоит на ступенях: с глазами зелёными, светящимися, с жабрами на шее. Нечеловеческими.

Аврам отшатнулся и закрыл дверь.

Медленно. Как человек, который не верит. Который видел то, чего нет, и закрыл. От того, что если не закроет, если будет смотреть, если увидит ещё раз ,то сойдёт с ума. Окончательно. Нельзя видеть дочь живой, когда месяц хоронил. Нельзя видеть дочь с жабрами. Нельзя.

Дверь закрылась. Тихо. Щёлкнул замок. И тишина.

Рея стояла на ступенях перед закрытой дверью.

Ноги не держали. Стекло въелось. Кровь на камнях. Руки дрожали. Губы дрожали. Всё дрожало. Кроме одного. Памяти. Память не дрожала, она держалась. Крепко как якорь.

Она помнила всё. Ничего не таяло и не уходило. Здесь, на суше, боль была в ногах, в жабрах и в коже. Но не в голове. Голова была ясная. Всё при ней. Всё помнит. Ничего не забыла. Не так, как Дей говорил: «Море забирает». Пока не забрало.

Рея села у двери, на ступени. Спиной к дереву, голова на колени, ноги вытянуты. Жабры дёргаются, им нужна вода.

Но Аврам за дверью, жив и здоров. Этого достаточно. На сегодня. А завтра Жозеф может действовать. Завтра может быть поздно. Сегодня Аврам живой. Дверь закрыл, но с ним все хорошо.

Рея сидела долго. Минуты. Может, часы. Темнело, звёзды загорались, те самые, что на холме считали она и Жозеф. Спина к спине. Звёзды те же. Она — нет.

Вставала тяжело. Ноги не слушались. Стекло в коленях, в стопах, в костях. Она встала и пошла к воде. К единственному, что ее принимало. Лишь там не было больно.

Море.

Вода коснулась стоп, и боль ушла. Не сразу, а по капле. Как соль из раны вымывается. Чешуя возвращается, жабры раскрываются, и вода. Вода вместо воздуха. Вода вместо боли. Хвост формируется, тяжёлый, сильный, и хорошо. Потому что здесь нет стекла. Здесь дом. Не тот, что на берегу, другой. Глубокий, тёмный, тяжёлый. Но дом.

Рея погружалась. Темнота обнимала. Глубина принимала. И Дей. Русалка сразу почувствовала его присутствие.

«Вернулась», — сказал Дей.

— Вернулась.

«Он не открыл».

— Не открыл.

«Но живой».

— Живой. — Пауза. Длинная. Вода молчала. Дей молчал. И в молчании Рея сказала: — Жозеф хочет его убить.

«Знаю».

— Знаешь?

«Море слышит, следовательно, я тоже».

— И ничего?

«Что я могу? Я не вмешиваюсь. Там не моя территория. Люди убивают людей. Море не мешает».

— Он мой отец! — Рея не кричала, но голос дрогнул. Третий тон дрогнул, как струна, и вода вздрогнула. — Он мой отец. А Жозеф собирается…

«Я знаю, кто он. Я знаю, кто ты. Я знаю, кто Жозеф. Но не могу. Не имею права. Люди выбирают. Море не выбирает за них».

Рея молчала. Знала, что Дей прав.

— Я должна вернуться, должна спасти отца.

«Завтра выйдешь на сушу».

— Да.

«Каждый выход — забвение. Ты знаешь».

— Знаю.

«Сегодня помнишь всё. Завтра начнёшь забывать. Мелочи, запахи, звуки. Потом лица и имена. Так это работает. Суша забирает, море отдаёт. Ты на суше — тратишь. Здесь — копишь. Но копить, не успеваешь».

— Знаю.

«И всё равно пойдёшь».

— Да.

Дей молчал долго, а темнота не давила. Как всегда.

«Ты её дочь», — сказал Дей. Тихо. Как говорил когда-то, в первые дни. — «Она тоже пошла. Знала, что потеряет, и что будет больно. И пошла ради тебя. Ты идёшь ради него».

Девушка закрыла глаза. Море билось в ней тихо, ровно. Завтра её снова ждёт боль. Сегодня Аврам жив, но завтра может быть поздно.

Рея лежала на дне, с открытыми глазами, которые светились в глубине, как два фонаря. Два зелёных фонаря, которые не гасли.

Она повторяла — не вслух, в голове. Как молитву. Как заклинание. Как якорь:

«Аврам. Серые глаза. Лепёшка. Ешь».

«Жозеф. Карие глаза. Чёрные волосы. Яблоко. Я уже выбрал».

«Сент-Мари. Причал. Маяк. Холм. Звёзды».

«Я — Рея».

Пока помнила и понимала. Завтра может быть поздно, а сегодня Аврам живой. И этого достаточно.

Глава 4. Кровь

✦

Рея не дождалась.

Дей сказал — вечером. Когда стемнеет. Тогда меньше глаз, улицы пусты и тени прячут то, что нельзя показывать. Жди, говорил он. Жди терпеливо, как море. Но Мирея не умела ждать. Не сейчас. Не сегодня, когда каждый час мог стать последним.

Она вышла днём.

Солнце стояло высокое, яркое, било с неба, как молот. Вода блестела и резала глаза. Рея вынырнула из-за рифа — и сразу свет. Не тусклый и голубоватый, что на дне, как у гниющего дерева. Этот был живой, но злой и колючий. Она зажмурилась, открыла глаза, и мир ослепил её.

И как всегда, первый вдох воздуха как огонь. Жабры раскрылись и захлебнулись. Сухой, горячий, полный соли, пыли и запахов, которых не было вчера. Вчера вечером воздух был мягче, прохладнее. Сейчас же день. Солнце. И воздух, как наждак.

Тело менялось. Хвост тяжелел, чешуя отходила. Две бледные ноги . И стекло с первого шага, а таже боль. Будто кости стеклянные и при каждом шаге в них появляется новая трещина.

Рея вышла на берег и поняла: она забывает.

Запах лепёшек. Она помнила, что они пахли. Помнила тепло, густое, как одеяло, которое поднималось от сковороды и шло вверх, на чердак. Но чем пахли? Мукой? Солью? Дрожжами? Не помнила. Помнила, что пахли, но не помнила чем. Словно кто-то открыл окно и выпустил запах, и он улетел, и не вернуть.

Голос Аврама. Помнила, что говорил. Но как звучал голос? Низкий? Гулкий? Хриплый? Опять не помнила. Помнила, что говорил, — не помнила как. Голос расплывался, как отражение в мутной воде. Черты те, но туман. Звук тает, как эхо в горах, которое было, но гаснет.

Рея шла и теряла воспоминания одно, за другим. Она торопилась. Не потому что знала, что опоздала. Потому что боялась. Каждой минутой. Каждым шагом по стеклу. Каждым вдохом сухого воздуха. Каждой каплей памяти, которая утекала. Торопилась к Авраму. И в душе надеялась, что сегодня удастся с ним поговорить, сказать хоть пару фраз.

Дом Аврама.

Русалка уже не так хорошо помнила детали дома, но кое-что она смогла не упустить из виду. Сегодня петли скрипели, что очень не похоже на отца.

Дверь закрыта.

Рея тихо постучала. Ладонью. Как вчера. Осторожно.

Тишина. Тишина дома, в котором никого нет. Рея слышала: жабры дёрнулись, и сквозь их влажный фильтр проходили звуки. Улица, ветер, шаги прохожего за углом. Но из дома — ничего. Ни шагов, ни скрипа, ни дыхания.

Постучала снова. Теперь сильнее и кулаком. Дерево загудело, и звук пошёл внутрь, и вернулся. Никого.

Рея толкнула дверь, замок щёлкнул. Не заперто. В доме пусто. Не пусто, как в чистом доме. Пусто, как в брошенном. Печь холодная, зола серая, без жара, без дыхания. Никто не раздувал. Никто не пёк. Никто не готовил. Ни лепёшек, ни запаха. Даже того, туманного, который Рея ещё помнила. Пахло пылью, затхлостью, пустотой.

Рея стояла в пустом доме и понимала: поздно. Но надежда есть. Маленькая, глупая, живучая, как трава в расщелине. Может, не здесь. Может, на складе. Может, ушёл рано, торопился, забыл куртку, не допил воду. Да, просто он на складе, считает тюки и записывает в книгу.

Может.

Рея шла, и туман в голове гуще. Она все еще забывала. Какого цвета была куртка Аврама? Тёмная? Серая? Не помнила. Сколько ступеней от дома до причала? Двенадцать? Четырнадцать? Не помнила. Помнила серые глаза, «ешь», тяжесть, тепло. Помнила Жозефа — карие глаза, яблоко, «я уже выбрал». Главное держалось. Мелочи таяли.

Склад. Дверь приоткрыта. Щель узкая и тёмная. Не на ширину плеча — на ладонь. Словно кто-то вошёл и не закрыл. Или вышел и не закрыл. Или не успел.

Первым её встретил запах..

Не через нос — через всё. Жабры дёрнулись. Ноздри раскрылись. Кожа сжалась. Запах толстый, тяжёлый, густой, как масло, которое разлили и не вытерли. Рея знала этот запах. Каждый знал. Не надо быть моряком, не надо быть рыбаком. Запах крови не перепутаешь ни с чем.

Тёмная. Густая. Свернувшаяся. Не свежая, не алая, не жидкая, текущая, живая. Старая. Темно-бордовая, почти чёрная. Запекшаяся. Лужа на полу, между ящиками, у стены. От неё тянулась чёрная дорожка, как пальцем по камню, к порогу. Кто-то шёл по собственной крови. К двери. И не дошёл.

Рея толкнула дверь. Та распахнулась, и из темноты пахнуло. Кровь, пыль, дерево, старая ткань. Запахи смешались, и в них — один. Главный. Кровь.

Вошла. Босые ноги по камню, по засохшей крови, которая хрустела под стопами, как корка. Внутри — ящики, бочки, паутина. Тени длинные и резкие. Свет из щели на стене, узкий, как нож.

А у стены, между ящиком и полкой — Аврам.

Он сидел спиной к ящику. Ноги вытянуты. Руки вдоль тела. Голова откинута, лицо к потолку. Словно он устал. Работал, таскал тюки, считал, записывал и сел отдохнуть. Закрыть глаза лишь на минуту.

Горло перерезано. Ровно. Одним движением. Слева направо. Глубоко. Не пиля, не дёргая — одним. Профессионально. Как режут те, кто умеет. Кто не в первый раз.

Кровь на рубахе. На вороте. На полу. На стене — брызги. Высохшие. Старые. Не сегодня, а вчера, пока она сидела на пороге, его не стало.

Глаза открыты. Серые. Пустые. Не те, что смотрели, не те, что видели. Пустые, как небо без облаков, без солнца, без ничего. Серые, мёртвые, смотрящие в никуда.

Рея остановилась. В шаге. Ближе не смогла. Она стояла и не дышала. Жабры замерли, и воздух не входил. Воздух не нужен. Теперь ничего не нужно. Ничего не имеет смысла.

Потом один шаг. И ещё. И встала на колени. Перед ним. Рядом. Близко. Как раньше. Как каждое утро, когда садилась напротив. Девушка мягко и осторожно положила ладонь на лицо отца. Как трогают то, что может рассыпаться. Кожа под пальцами холодная.

Глаза закрыла, сам теперь не сможет. Уже никогда. Мужчина стал как спящий. Если не смотреть на горло. Если не знать. Девушка до сих пор не могла поверить в то, что видит перед собой. Рея не убирала руку. Держала на его лице. И тогда Рея заплакала. На складе, на коленях, перед мёртвым отцом, которого не знала как отца. И которого больше не было.

Она выла, и в вое было всё: каждое утро, каждая лепёшка, каждый запрет, каждое «ешь», каждый взгляд серых глаз, каждое молчание, каждая чашка с трещиной, каждый рассвет, когда Аврам вставал раньше всех и пёк, и не говорил «я люблю тебя», потому что не умел, но лепёшка была «я люблю тебя», и чашка была «я люблю тебя», и «ешь» было «я люблю тебя», и теперь — никого. Ничего. Холодная печь. Недопитая чашка. И тело. И кровь. И тишина, которая громче любого крика.

Рея прижалась лбом к его руке. Большой и холодной. Она держала её, эту мёртвую руку, и шептала — не словами, а тоном, звуком, который шёл из глубины, из того места, где боль жила: «Прости. Прости, что не пришла раньше. Прости, что не уберегла. Ты берёг. Ты всё берёг. А я не успела».

Потом тишина.

Рея встала. Тихо. Медленно. Как встают из могилы — не мёртвые, а те, кто похоронил. Пустые. Тяжёлые. С камнем в груди, который не поставить, не снять и не сдвинуть. Камень навсегда останется шрамом. Как память. Как имя на руке, которого ещё нет, но будет.

Она посмотрела на него. В последний раз. На закрытые глаза, на серые волосы, на рубаху с кровью. Запомнила. Не запах. Не звук — те ушли. Запомнила образ. Лицо. Поза. Серые волосы. Закрытые глаза. И кровь.

Повернулась и вышла не оглядываясь. Тихо за собой закрыла дверь. Как Аврам закрывал. Без скрипа. Без шума. Тихо.

Она шла в таверну. По узкой улочке, где дома трутся стенами. Ставни гнилые. Тень густая, как дёготь. Рея помнила таверну тёти Марты. Угол, тёмная, с облупившейся краской дверь, и с ручкой, которая болталась.

Она в ошла.

Тёмно. Дым. В нос ударил запах рома, пота и гнилого дерева. И тишина. Таверна днём пустая. Тётя Марта на кухне за стеной, слышно — посуда звякает. Зал пуст. Столы, скамьи, бутылки, окурки. И один Жозеф.

Он сидит за столом. Голова на столе, на руках. Чёрные волосы слиплись от пота и пролитого рома. Пустая бутылка на боку. Рядом стоит вторая, початая. Стол липкий, мокрый, с кольцами от кружек, с крошками. Неделя в этом углу и никто не сел рядом. Никто не остановил. Никто не забрал нож.

Рея стояла в дверях. Босая, мокрая, бледная, с глазами, которые светились в тени таверны, как два зелёных фонаря. Руки в крови: тёмной, засохшей, на пальцах, на ладонях, под ногтями. Она не стирала. Не думала. Времени не было. Было тело. Была кровь. Была месть.

Жозеф поднял голову.

Медленно. Как поднимают тяжесть с усилием и с хрипом. Глаза мутные с красными прожилками, с мутью, как у тонущего, который уже не тонет, но ещё не плывёт. Лицо опухшее и небритое.

И он увидел.

Не сразу, муть мешала, тень мешала, свет из двери, за спиной Реи, слепил. Он щурился. Моргал. И видел силуэт. С зелёными, светящимися глазами. Не человеческими. И понял. Как понимают в бреду, в похмелье, в кошмаре, который не кончается. Понимание пришло в голову, в кожу, которая покрылась мурашками. В руки, которые задрожали. В ноги, которые подкосились. Тело узнало раньше, чем мозг. Тело помнило. Тело знало, что она мёртвая. Он видел. Он сам толкнул. Она пошла ко дну. Пузыри, волосы, тёмная вода — и нет. Ушла нййййавсегда.

А теперь стоит перед ним.

Жозеф закричал и отшатнулся. Стул опрокинулся. Он на полу на спине. Руки перед собой, как защита, как щит, как мольба. Глаза огромные, белки красные, зрачки расширены, и в них — она. Рея. Или то, что было Реей. Монстр. С лицом Реи. С глазами Реи. Но она явно не человек.

— Ты… ты… — голос — хрип, срыв, шёпот. — Ты мёртвая. Ты мёртвая. Я видел. Я толкнул. Ты утонула. Ты не…

— Я вернулась, — сказала Рея. Голос низкий, морской, хриплый. Не тот, что смеялся, кричал, пел, говорил «поделись». Этот шёл из глубины, и в нём не было тепла. Только тяжесть. — И я помню.

Жозеф смотрел. На глаза. На жабры. На руки в крови. И в его взгляде, одна за другой, вспыхивали эмоции — как молнии в шторме, каждая ярче, каждая короче.

Первой была — паника. Животная, от которой тело каменеет, а рот открывается и не выдаёт ни звука. Он узнал её. Он узнал присутствие. Ту тяжесть, которая шла от неё, как от глубины. Ту, которую почувствовал на лодке, за секунду до толчка. Ту, которая сказала «я хочу жить» в темноте.

Потом — ужас. Глубже паники. Ужас понимания: она вернулась из моря. Другая. Чужая. Монстр с её лицом, с её именем, с её памятью. «Я помню». Она помнит. Он толкнул её. Убил. Она вернулась — в этом. И пришла к нему.

А дальше — невозможное. Надежда. Маленькая, жалкая, пьяная, как он сам. Она пришла к нему. Не к кому-то — к нему. Может, она вернулась? Может, море отпустило? Может, она живая, просто другая, и пришла, потому что любит, потому что не может без него, потому что «моя» — это не просто слово, это якорь, и она пришла, потому что якорь держит? Может, она простила? Может, всё это — кошмар, и сейчас она протянет руку, и скажет «пойдём», и всё будет как раньше — маяк, скалы и звёзды?

Жозеф смотрел на неё, и в его карих глазах, мутных от рома и от бессонницы, вспыхнуло что-то тёплое и живое. Он потянулся к ней — рукой, всем телом, всем, что осталось от того Жозефа, который делил яблоко на причале.

— Рея… — прошептал он, и в этом шёпоте было всё: «ты вернулась», «я ждал», «прости», «не уходи», «я люблю тебя», «моя». — Рея, ты… ты пришла за мной? Ты вернулась?

И тогда увидел кровь.

На её руках, и понял, чью. Аврамову. И надежда — та маленькая, тёплая, пьяная — погасла. Как свеча, на которую плюнули. Мгновенно. Без дымка.

Потом пришло то, чему он не мог противиться. Принятие. Он сделал это. Он убил Аврама. Он толкнул Рею. Он выбрал месть — и месть привела её обратно. Не живую, не мёртвую. Чужую. И теперь она здесь, с кровью его жертвы на руках, и смотрит на него глазами, в которых нет тепла, — и он знает, что заслужил всё, что будет.

— Аврам? — прошептал Жозеф. И в его голосе был не вопрос. Ужас. Ужас понимания. Он знал. Он сделал. И она знала.

Рея не ответила и шагнула к нему. Быстро. Один шаг. Два. Три. И рука.

Ее рука легла ему на ворот и схватила. Ткань хрустнула. Жозеф дёрнулся. Руки схватили её запястье и попытались разжать. Не смогли. Морская сила как клещи, не отпускает.

Рея подняла его одной рукой, как куклу. Как мешок. Парень был лёгкий. Худой, мокрый и вонючий. Ноги болтались. Руки машут. Лицо серое, с мутью, с ужасом в глазах. С пониманием. Он понимал. Она не человек, она не та. Она то, что пришло за ним из тьмы.

— Рея! — крикнул он. Голос сорвался. Хриплый, тонкий, как у мальчишки. Как тогда на причале, в шесть, когда она ударила его в нос. — Рея! Нет! Рея!

Она тащила его к двери. Тётя Марта была на кухне, звякала посудой, и не слышала или слышала, но не вышла.

Дверь распахнулась. Солнце. Узкая, тёмная улица и людей нет. Одна женщина смотрела в окне, вторая стояла в дверях. Они лишь со страхом наблюдали, Рее было не до них, она все ещё тащила предателя по мостовой, по камням, а он барахтался.

— Рея! Нет! Не надо! — хрип, срыв, всхлип. — Я не… я не хотел… Рея, послушай! Послушай меня! Я любил тебя! Люблю! Я не хотел! Мне пришлось! Он убил моих родителей! Рея! РЕЯ!

Жозеф кричал то, что никогда не говорил вслух: что просыпался ночами и звал её. Что видел её лицо в каждой волне. Что ненавидел себя больше, чем Аврама. Что месть не принесла ничего, кроме пустоты. Что он хотел не убивать — он хотел, чтобы кто-то остановил его, но никто не остановил.

Русалка тащила его, на лице ни единой эмоции. Она шла к морю, к причалу, к воде.

Вода. Канат на свае, мокрый, скрипучий. Лодки нет. Только вода. Тёмно-зелёная, блестящая, спокойная. Девушка шагнула в воду. Босая. С барахтающимся парнем в руке. Вода коснулась ног, и чешуя проступила. Боль ушла, сила пришла. Жозеф дёргался. Брызги. Крики: «Рея! Нет!» — и хрип, и бултых, и руки, и ноги.

Жозеф в воде по грудь. Рея как прежде держит его за ворот и ныряет с ним в воду.

Жозеф барахтается. Руки машут и бьют по воде, по Рее, по воздуху. Ноги бьют. Пузыри изо рта, из носа. Крик под водой, но не слышно. Только пузыри. А Рея смотрит сверху вниз. Зелёные глаза в тёмной воде, светящиеся, как у зверя, и одновременно в них читается безумие.

Она вытащила его. Жозеф вынырнул, кашляя, жадно хватает воздух. Девушка же была сама не своя, в ней поселилась месть.

— Помнишь? — сказала русалка с усмешкой. — Ночь, когда ты стал предателем, ты тогда ещё не знал, что я вернусь. Ну так смотри, вернулась. Ты рад?

Рея опустила его. Снова. Ещё глубже и дольше. Голова под воду, и она держит, и смотрит, как пузыри идут, один за другим, как его жизнь уходит, капля за каплей. Она лишь считает пузыри. Каждый пузырь — вдох, который он не сделал, жизнь, которая уходит.

Жозеф под водой. Руки машут медленнее. Ноги бьют слабее. Пузыри появляются реже. Лёгкие горят. Глаза открыты в тёмной воде, и в них — она, но не смотрит на него. Она смотрит сквозь. Как он смотрел тогда, на лодке. Сквозь неё, как сквозь вещь, которая мешает, которую надо убрать, толкнуть, утопить. Теперь она смотрела так же. Сквозь него.

Она вытащила. Второй раз. Жозеф вынырнул, и не кашлял даже — не было сил. Хрипел. Вода из носа, изо рта. Глаза полузакрыты. Тело вялое, как мокрая тряпка. Руки обвисли. Держался только потому, что она держала.

— Помнишь? — снова, но уже тихо и отстранённо. — Ты тогда толкнул меня в воду и усмехался? — Она погрузила его. Третий раз. Медленно. Ладонью на затылок. Почти нежно. Как укладывают спать. Жозеф ушёл под воду и даже не дёргался. Не было сил. Руки висели. Ноги висели. Только пузыри. Маленькие. Редкие. Один. Два. Три. И пауза. И ещё один. Жизнь, которая уходила тихо, как вода из дырявой чашки.

Рея смотрела и увидела себя. Там. Тогда, под водой. Погружающуюся в темноту. И лицо усмехающегося Жозефа наверху. И теперь не было ненависти. Была боль.

Она вдруг отпустила.

Пальцы разжались. Мокрый ворот выскользнул. Жозеф ушёл вниз. На секунду.

Потом пузыри стали сильнее и быстрее. Руки замахали отчаяннее — последнее, что осталось.

И вынырнул.

Рея стояла рядом, в воде, по грудь. Ноги уже не ноги. Хвост наполовину. Чешуя проступила, тёмно-зелёная, с серебром. Она в своём. Он — нет. Она дома. Он — нет. И между ними разница. Не в теле — во всём.

Жозеф кашлял. Долго. Потом перестал, посмотрел на неё огромными глазами, которые в этот момент, были особенно мокрыми. Не от воды, из-за двух слов. Не «не пощажу» — те были другие. «Зачем?.. Почему?..» Те, которые она помнила, что были с ней на дне все это время. Которые она не сказала. Которые он услышал сейчас — в её глазах, в её молчании.

— Убирайся, — сказала Рея тихо без злости. С усталостью. — Убирайся сейчас же этого острова.

Жозеф молчал. Вода капала с волос.

Он молча кивнул и вышел из воды на причал. Мокрый, трясущийся, хромающий. Шёл, прочь не оглядываясь. С причала, с улицы, с острова.

Он прошёл пять шагов и остановился. Не обернулся. Стоял спиной. Плечи дрожали. Потом сломались. Жозеф упал на колени прямо на доски причала и закричал. От того, что было внутри, что долго копилось и не выходило. От того, что он сделал. Он кричал в доски, в дерево, в щели, и крик уходил вниз, к воде, к ней, к тому, что было и кончилось.

Потом встал. Не сразу. Медленно. Как встают, когда внутри ничего не осталось. Пошёл не оглядываясь. Спина уменьшалась, таяла, исчезала.

Рея смотрела ему вслед и больше всего желала, чтобы он никогда не вернулся. Чтобы жил с кровью на руках и осознавал, что совершил. Русалка начала погружаться.

Темнота. Тяжесть. Давление. Присутствие. Он ждал. Как всегда. Не торопил и не спрашивал. Ждал.

«Вернулась», — сказал Дей.

— Вернулась.

«Ты не убила».

— Не убила.

«Почему?»

Рея молчала. Долго. Демон ждал. И в этом ожидании — не любопытство, не осуждение. Терпение, которое точит камень не силой, а временем.

— Потому что, — сказала Рея. И голос не дрогнул. — Если убью, стану как он. Месть — это забвение. На душе станет пусто.

«Пусто, — повторил Дей, словно пробуя слово на вкус. — Пусто. Я знаю пусто. Пусто — это когда нечего терять. Ты потеряла. Отца. Мальчика. Себя. И всё равно не пусто. Потому что помнишь. Пусто — это когда не помнишь. Ты помнишь. Значит, не пусто. Значит, не зря».

Рея молчала. Море билось в ней тихо, ровно. Камень в груди. Аврам. Серые глаза. Закрытые. Лепёшка, «ешь», чашка, печка, утро. И тяжесть. Все.

Не пусто.

Пока не пусто.

Глава 5. След

Три года спустя.

Три года на дне, где нет солнца, нет прилива, нет привычного ритма жизни. Только Дей и его постоянное присутствие. Все это время Мирея училась быть русалкой.

Сначало крик.

Три тона, которые Дей показал ей в первые дни, — три ноты, три орудия, три разных голоса. За три года она отточила их до совершенства. Не просто практиковала — жила ими, как руками, как хвостом и жабрами. Крик стал частью тела и её самой. Рея училась долго, с тем особым упорством, которое бывает у людей, которым некуда отступать

Первый тон — оглушение. Выкрик и цель замирает, а всё живое вокруг невредимо. Но каждый крик стоил магии, а магия не бесконечна. Каждый крик — минус. Каждый — шаг ближе к пустоте, которой она не хотела. Второй тон — зов. Длинный, тягучий, как песня кита, которую слышно за мили. Девушка училась управлять дальностью и направленностью. Звала — и приходили. Первыми приплыли дельфины: кружили, смотрели на неё, на глаза, на хвост, не боялись, принимали как свою. Потом киты — огромные, тихие, медленные, подплывали и молчали, и в их молчании было что-то древнее, тяжёлое, как у Дея. Потом рыбы — стаи, тысячи, которые кружились вокруг неё, как живое серебро. Зов работал, но осторожно. «Зов слышат все, — говорил Дей. — И не все добрые». Мирея знала. Море не доброе и не злое. Море просто есть.

Третий тон Дей по-прежнему не называл. «Когда придёт время — узнаешь». Мирея не спрашивала.

Главным испытанием оказалась память.

Мирея поняла это не сразу, а когда заметила первые потери. Мелочи таяли. Не на дне, тут память держалась крепко. На суше. Каждый выход на берег забирал каплю за каплей. Каждый шаг, каждый вдох сухого воздуха уносил что-то маленькое и незаметное, пока не становилось поздно. Имена, лица и события пока держались, но мелочи: запахи, звуки, цвета, ощущения — те, что делают воспоминание живыми, а не мёртвыми, улетучивались .Мирея боялась. Не моря, не Дея, не одиночества — забвения. Того, что уже пришло и таскало по капле, по мелочи, и вот-вот станет пусто. «Пусто — это когда не помнишь», — говорил Дей. Мирея ещё помнила, но обратный отсчёт пошёл.

Она нашла способ во второй год, когда поняла, что одних слов мало. Дей пересказывал, но он был рядом не всегда. Иногда молчал. Иногда уходил. Русалка не могла зависеть только от него.

Ракушки. Они были везде — на дне, в иле, в расщелинах. Белые, розовые, полосатые, гладкие, ребристые, крошечные и размером с ладонь. Мирея собирала не все, а те, на которых можно писать: гладкие, плоские, с внутренней стороной, гладкой, как бумага.

Осколок коралла, обломанный, с тонким острым концом, заменял перо. Мирея царапала буквы по ракушке: неровные, кривые, но читаемые.

«Аврам — отец. Серые глаза. Лепёшка».«Жозеф — предатель. Убийца».«Сент-Мари — дом. Маяк. Холм. Звёзды».«Селена — мать. Зелёные глаза. Тёмные волосы. Сделка».«Дей — морской дух. Много имён. Друг».

Коротко, ясно и по сути. Не чтобы вспомнить, а чтобы не забыть. Девушка складывала ракушки в расщелине на дне, куда течение не добиралось. Аккуратно, как книги на полке: слева — Аврам, справа — Жозеф, в центре — Селена, в углу — Сент-Мари, в другом — Дей. Маленькая ракушечная библиотека на дне океана, где нет света и нет ничего, кроме ракушек, букв и памяти.

Она приходила каждый день. Брала ракушку, читала. Буквы стирались — переписывала. Течение заносило ил — чистила. Царапала заново те же слова, те же имена, ту же суть.

Шрамы появились тоже во второй год. Когда поняла, что забывает слишком много, начала бороться. Ракушки — снаружи. Дей — снаружи. Нужно было что-то внутри, на себе, на теле. Чтобы помнить всегда. Осколок, тот же, которым она царапала ракушки, — острый, как бритва. Мирея прижимала его к левой руке, к внутренней стороне, где кожа тоньше, где бледная, нежная, как у утопленника. И вырезала буквы.

«Я — Рея».

До мяса. Кожа расходилась, и под ней обнажалась плоть. Чешуя вокруг раны отходила, и шрам багровел на бледно-зелёной коже, как клеймо.

Четыре буквы и тире. Не «русалка». Не «морское существо». Не «сделка». Не «плод». «Я — Рея». Ее имя. Чтобы каждый день, открывая глаза, видеть руку, видеть буквы и помнить: я — Рея. Не кто-то. Не что-то. Рея.

Шрам зарастал. Морское тело быстро заживляло: чешуя нарастала, кожа стягивалась, и через неделю почти не было видно. Она резала снова. По тому же шраму, глубже, сильнее. Чтобы след остался. Чтобы оставался рубец, который не сгладить и не скрыть. Не забыть. Дей все видел и молчал. Не спрашивал, не останавливал.

— Ты режешь себя, — сказал Дей однажды. Тихо. Без осуждения, без вопроса. Просто факт.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

Дей молчал долго. Потом спросил:

— Море не забывает. Я не забываю. Ракушки не забывают. Зачем боль?

— Потому что море — не я. Ракушки — не я. Ты — не я. И пока болит — помню. Пока режу — помню. Когда перестану — забуду. И тогда станет пусто.

Дей молчал. И в этом молчании было не несогласие, а понимание. Он помнил Селену. Помнил, как та отдавала магию. Как отдала жизнь. Девушка тоже отдавала себя — себе. Чтобы помнила.

В этот день Мирея проплывала мимо порта Сент-Мари. Три года не подходила. Не могла, да и не хотела. Слишком близко и больно: берег, причал, маяк, холм, дом с холодной печью и недопитой чашкой. Всё там и одновременно нечего.

Но сегодня что-то потянуло. Не любопытство, не тоска — течение. Тонкое, капризное, которое тянулось между рифами и несло глухой звук. Она остановилась. Замерла в тёмной воде, за рифом, держась за камень хвостом. Прислушалась. Жабры раскрылись, вода вошла, и в ней звук стал яснее, ближе.

Взрывы. Целая серия. Гулкие, тяжёлые, как удары колокола, один за другим, с короткими неровными промежутками. Тяжёлые, корабельные. Пушки, которые бьют ядрами, чугунными, килограммовыми, пробивающими борт и ломающими мачты.

Мирея слушала. И слышала два корабля. Один — большой, тяжёлый, с пушками, которые били часто, гулко, размеренно. Военный. Королевский флот. Она знала это по ритму: военные бьют ровно, как метроном. Другой — маленький, быстрый, верткий. Маневрировал между скалами, уходил от залпов — быстро, ловко, как рыба, которая уходит от сети.

Мирея двинулась к порту. Не на поверхность — глубже, под водой, по дну, держась за рифы. Тихо, незаметно, как тень.

И увидела. Под водой — два киля. Один большой, тёмный, обросший, с тяжёлым неповоротливым корпусом. Королевский фрегат, двадцать пушек. Нижняя палуба орудийная, портовые крышки открыты, и из них тёмный, густой дым, который расплывался в воде, как чернила.

Другой — маленький, узкий, быстрый, с чистым килем, недавно вычищенным. Корсарский куттер. Малый, быстрый, с косыми парусами, которые ловили ветер и тянули, и корабль скользил, как лезвие, между скалами и рифами, где фрегат не мог пройти, где киль заденет, где мачта сломается. Куттер проходил. Фрегат — нет.

Мирея поднялась на метр, потом на два. Осторожно. Только глаза над поверхностью, в тени рифа. И увидела название на борту. Потёртое, облезлое, но читаемое. Буквы белые, неровные, с потёками краски.

«Смерч».

Она не знала этого корабля, не слышалаи не видела раньше. Корсарский куттер, малый, быстрый, с командой. Мирея смотрела и считала. Тридцать? Двадцать пять? Нет, меньше. Может, двадцать. Матросы на палубе работали быстро, слаженно, как единый механизм. Каждый на своём месте, каждый знал, что делать. Точность, которая бывает не от страха, а от доверия, от времени, от совместных штормов, битв, ночей. Команда, которая не просто команда, а семья.

Пушки фрегата били часто и тяжело. Ядра падали мимо — вода вскипала, била фонтанами, но «Смерч» уходил. Нырял, проскальзывал, вилял между скалами, как рыба. Фрегат не успевал. Бил мимо.

И тут человек за бортом.

Рея увидела его боковым зрением. Молодой, рыжий, в мокрой рубахе, с веснушками. Матрос, который не удержался. Или качка, или ядро ударило по фальшборту, и доска обломилась, и он полетел за борт — в воду, в кипящую, дымящуюся, бьющую фонтанами от ядер.

Он барахтался и махал руками. Волна накрывала, и он уходил вниз, и выныривал, и кашлял, и опять накрывала. Рот открыт, вода входила, и пузыри — много, быстро, выходили и лопались. Крик под водой не слышно. Только пузыри.

Девушка не думала. Тело решило. Как тогда, в первый день, когда Дей показал, как двигать хвостом, и тело поняло раньше, чем голова. Один мощный удар хвостом, от самого хвоста через всё тело. И рванула, как стрела, как торпеда. Вода расступилась. Две секунды. Может, три. И рядом.

Матрос дёргался, бил, хватал воду, хватал воздух. Мирея обхватила его одной рукой за грудь. Как учил Дей: «Тонущий хватает. Если удержишь за руку — утянет. Если за шею — задушит. За грудь держи, под руку, вокруг рёбер. И тащи». Она держала. Матрос дёргался, бил, хватал, но морская сила в десять раз человеческой. Он не мог вырваться, не мог утянуть. Она тащила к поверхности, к борту «Смерча».

Вынырнули. Матрос кашлял, рвал воду, хватал воздух — жадно, хрипло, с хрипом, с всхлипом. Русалка держала его под рукой, вокруг рёбер, и тащила к борту, к канату, который свисал с палубы.

Она крикнула. Первый тон, но тихо, не оглушение, а сигнал. Короткий, резкий, как свисток. Не чтобы ранить, чтобы услышали. На палубе услышали. Крики, топот, матросы к борту.

— Человек за бортом! Джим! Джим за бортом!

Канат полетел вниз. Мирея поймала, намотала на руку. Прижала матроса к борту, к мокрым доскам. Он хватался — руки скользкие, слабые, но цеплялся. Сверху руки матросов схватили, потянули. Девушка подтолкнула снизу хвостом, мощно. Матрос пошёл вверх по борту, кашлял, рвал воду, но он выжил. Матросы вытащили его, повалили на палубу. Мирея ушла под воду в тишину.

И тут она увидела его. Высокий, в потёртом тёмном камзоле с золотыми пуговицами, которые тускло блестели. Сероглазый. Шрам через бровь. Лицо не молодое и не старое. Собранное и спокойное. Он не метался, не кричал, не бегал. Стоял у борта ровно, как мачта, как человек, который знает, что делать, и делает — спокойно, без без суеты и паники.

Он видел матроса, видел канат, видел воду, где кто-то был и ушёл.

И увидел её. На секунду. Волна прошла, и между гребнями, в тёмно-зелёной воде, в пене, в дыму — лицо. Бледное. Зелёные глаза. Мокрые волосы.

Рея ушла. Сердце, но не сердце, то, что билось в груди — колотилось. Не от усилия, не от спасения. От взгляда. Серые глаза смотрели на неё. Не с ужасом, не с отвращением. Просто смотрели. И видели.

Она замерла на глубине, в тёмной воде, держась за риф. Ждала. Ждала чего? Крика? Выстрела? Сети? Гарпуна?

И услышала. Последнее, что дошло сквозь воду и шум. Последнее и единственное.

— Не стрелять!

Голос хриплый и властный. Капитанский приказ. Тот, которому немедленно подчиняются.

— Не стрелять, кому сказал! — снова, ближе, громче. — Она спасла его!

Пауза. Мирея замерла. Жабры раскрыты, кожа напряжена, всё тело слушало.

И тише. Не приказ. Слова. И не команде, а ей.

— Спасибо.

Одно слово. Не «чудовище», не «монстр». «Спасибо». Одно слово, которое Мирея не слышала три года.

Она запомнила. Не записала, не вырезала — запомнила. Первое за три года. От живого человека, который стоял на палубе, смотрел в воду и не испугался, не закричал, не убежал. Сказал «спасибо».