Kitobni o'qish: «Мы – потомки страны «Тартария»»

© Татарское книжное издательство, 2018

© Галиуллин Т. Н., 2018

В начале 2017 года

Президент Российской Федерации

В. В. Путин

подарил первому Президенту Татарстана

М. Ш. Шаймиеву

 
У наций всех – борьбы разгар,
Буди же зов трубы татар:
Тара-ра-ра! Пора, пора
Менять пути судьбы татар.
Зажги татар ученья жар,
Не пушки нанесут удар,
Наш меч – букварь, а сотни школ —
Вот лучший арсенал татар!
 

Г. Тукай. «Поёт коростель» (тартар). Пер. с татар. Р. Морана

В нашем народе есть большие поэтические задатки. У нашего народа есть удивительная тяга не только читать, но и писать. И эта тяга день ото дня становится всё сильнее.

Гаяз Исхаки, 1914

От автора

Около тысячи лет тому назад была создана первая татаро-булгарская поэма Средневековья «Кыйсса-и Йусуф» Кул Гали, которая стала прочным фундаментом для развития не только татарской, но и поэзии многих тюркоязычных народов. Современник автора «Слова о полку Игореве», Руставели и Низами, великий поэт и мыслитель Кул Гали близок нашей эпохе утверждением высоких идеалов гуманизма, дружбы между людьми, справедливости и отрицанием социального зла. Ведь общественно-эстетическая значимость и ценность поэзии в любую историческую эпоху определялась её близостью к жизни страны, судьбе народа, человечностью, глубиной и новизной художественного видения мира.

В связи с 800-летием со дня рождения Кул Гали и юбилеем его выдающейся поэмы литературовед Г. Ломидзе о преемственности в поэзии писал так: «Свет добра, зажжённый великим поэтом в далёком XIII веке, не погас, он выдержал натиск ветров и сквозняков времени. И то, о чём страдал, о чём мечтал Кул Гали, созвучно нашему времени»¹.

Факел поэзии, зажжённый бесстрашным автором «Кыйсса-и Йусуф», несмотря на страшный религиозный и социальный гнёт, гонения и преследования реакционных фанатиков, как олимпийский огонь, переходил от одного поколения татарских поэтов к другому, от Мухаммадьяра к Акмулле, от Кандалыя к Тукаю. Лучшие гуманистические традиции национальной литературы были подхвачены и на новом идейно-эстетическом уровне, продолжены и развиты такими талантливыми поэтами, как X. Такташ, X. Туфан, М. Гафури, М. Джалиль, Ф. Карим, А. Файзи, С. Хаким. Незримая связь между поэтическими эпохами, внутренняя идейно-эстетическая перекличка являются одними из высочайших стимулов развития и современной татарской поэзии.

Ещё малоизвестная в широких мировых читательских кругах, татарская поэзия богата яркими именами, творческими индивидуальностями. По-своему воспевая духовный мир созидателя нового общества, красоту жизни и величие человеческого духа, в ней трудились поэты различных поколений и стилевых течений – Сибгат Хаким и Равиль Файзуллин, Нури Арсланов и Ренат Харис, Ильдар Юзеев и Гарай Рахим… В их творчестве ярко проявляются многообразие стилей, пафос идейно-нравственных и эстетических исканий современной татарской поэзии.

Не претендуя на раскрытие всего богатства направлений, тенденций, стилей, художественной палитры современной татарской поэзии, в предлагаемом читателю монографии сделана попытка проследить пути и судьбы тех татарских поэтов, кто, так или иначе, определяет лицо всей поэзии.

В представленной монографии сделана попытка осмыслить поэзию ХХ и начала ХХI веков как единое целое в эстетическом и философском осмыслении жизни татарского народа.

Для раскрытия духовного мира человека в изменяющемся мире (революции, войны, природные катаклизмы, научно-техническая революция и пр.) от художников слова потребовалось более смелых поисков и новых открытий. Поэты особенно остро ощутили их ответственность за судьбу своего народа, за будущее его языка и в целом менталитета, стали теснее связывать явления и события исторического характера с ощущениями отдельной личности.

Татарская поэзия, выдвинув и развив те качества, те черты национальных традиций, которые имеют общечеловеческий смысл, обогатила их коллективным опытом. Поэтому татарских поэтов объединяет общность идейно-эстетических позиций, стремление глубже раскрыть образ мыслей и чувств. Да, все они обращаются к актуальным темам эпохи, верны жизненной правде, принципам народности, отражают богатство конфликтов и новизну переживаний. Но вместе с тем они не потеряли своего национального облика, национального голоса. Каждый татарский поэт сохраняет свою индивидуальность, своё лицо.

Ведущие поэты Татарстана и своей общественной деятельностью как бы присоединяются к словам Е. Евтушенко о том, что «поэт в России больше, чем поэт».

Гордость нации – его поэзия

В текущем 2018 году Талгат Набиевич Галиуллин – литературовед, критик, внёсший огромный вклад в развитие татарской литературоведческой науки, отметил свой славный юбилей – 80-летие. Известный учёный в области литературы, член Союза писателей Республики Татарстан, видный прозаик и литературный критик, публицист, является лауреатом литературных премий им. Кул Гали (1995), Гаяза Исхаки (1997), Джамала Валиди (2013), Галимджана Ибрагимова (2015), награждён знаком «Отличник народного просвещения», орденами «Знак Почёта» (1997), «Дружба» (1999), медалями, почётными грамотами.

Доктор филологических наук (1981), профессор (1983), член-корреспондент Академии наук РТ (1998), действительный член Российской гуманитарной академии, заслуженный деятель науки РТ (1993) и Российской Федерации (1999), заслуженный профессор Казанского государственного университета (2008) Т. Н. Галиуллин, посвятивший долгие годы научной деятельности в области литературоведения, создал научную школу по осмыслению татарской поэзии ХХ – начала ХХI века как единого литературного целого.

Учёный встречает свой юбилей с новой, наиболее полной и значимой монографией, правда, на первый взгляд с несколько шокирующим названием, «Мы – потомки страны «Тартария», которая напоминает об истории огромной страны, оставшейся в памяти и в мечтах многих поколений татар-тюрков и о которой недавно напомнил президент России В. В. Путин, подарив условную карту этой обширной империи первому Президенту Республики Татарстан М. Ш. Шаймиеву по случаю его 80-летия.

Правда, автор книги, замахнувшись на такое название, даёт также уточнение «Татарская поэзия ХХ века как единый философско-эстетический процесс», что позволяет создать конкретное представление о содержании данного издания. В самом начале отметим, что в оценке национального искусства слова в данной работе внедрена новая методология, позволяющая рассматривать поэзию указанного периода как неразделимое единство, развивающее эстетические и национальные особенности художественного мышления.

Т. Н. Галиуллин – автор более 500 статей, 20 книг, монографий, учебников для общеобразовательных школ и вузов, книг, адресованных любителям татарского литературного слова, «малые» антологии по татарской поэзии разных периодов, собрания сочинений с обстоятельными предисловиями и комментариями, написанные живым и образным языком, которые представляют татарскую литературу как одну из древнейших и передовых литератур.

Учёный – член редколлегии ряда научных и литературных журналов, на протяжении многих лет является бессменным председателем коллегии по приёму новых членов в Союз писателей Республики Татарстан.

Немаловажным в славной биографии Талгата Галиуллина является период с 1971 по 1986 год, когда он работал ректором Елабужского педагогического института, причём был самым молодым из всех ректоров в Советском Союзе. Здесь в полной мере проявились организаторские способности молодого руководителя: за этот период он сыграл важную роль в становлении данного вуза как одного из значимого научно-образовательного центра РТ.

В годы перестройки Талгату Галиуллину было поручено создание факультета татарской филологии, истории и восточных языков в Казанском государственном университете и он стал организатором и первым деканом данного факультета. Именно тогда открыто заговорили о самосознании, самоопределении народа, о религиозном, национальном, духовном возрождении, когда в республике была принята серия законов о возрождении национальной культуры и языка. В этот период, как никогда, для осмысления утраченных традиций татарского народа возникла острая необходимость в подготовке национальной интеллигенции, в центре которой суждено было стоять Т. Н. Галиуллину.

В 1991–2015 годах он работал заведующим кафедрой татарской литературы и методики её преподавания КГУ (с 2011 года КФУ).

Т. Н. Галиуллин на протяжении 25 лет являлся председателем диссертационного совета по защите докторских и кандидатских диссертаций Российской Федерации по тюркским языкам и литературам. Под его научным руководством были защищены 22 кандидатские и три докторские диссертации.

С 1990-х годов он активно и плодотворно занимается литературным творчеством, является автором нескольких романов, десятка рассказов и публицистических статей.

Общественность и правительство по достоинству оценили его многолетний труд. Он награждён орденами «Знак Почёта» (1997), «Дружба» (1999), медалями, грамотами. В частности, к 80-летию правительство наградило его медалью «За доблестный труд».

Изучение деятельности Т. Галиуллина как теоретика и литературного критика актуализируется в связи с тем, что в современный период – в период смены духовно-нравственных, общественно-эстетических ценностей, культурологических ориентиров, в свете современных научных парадигм необходимым становится вопрос о переоценке достижений национальной литературы и литературоведения в целом. Литературная критика, призванная освещать процессы, происходящие в литературном движении современности, и также интерпретировать классическое наследие с точки зрения современных общественных и художественных задач, также нуждается в переосмыслении.

Начав свою деятельность в научной сфере в 1960-е годы, Талгат Галиуллин вскоре формируется как учёный-литературовед, оставаясь активным литературным критиком. Продолжая традиции, начатые известными литературоведами Х. Госманом, Г. Халитом, И. Нуруллиным, Н. Юзиевым, он пишет проблемные статьи, в которых отражается аналитический ум исследователя, глубокое знание отечественного и зарубежного литературного процесса. Многочисленные статьи, посвящённые актуальным проблемам татарской литературы, регулярно издававшиеся в популярном среди татарских читателей литературно-критическом журнале «Казан утлары» («Огни Казани»), который имеет почти вековую, более чем 95-летнюю историю, делают его имя узнаваемым.

Научные изыскания Талгата Набиевича отличаются широтой и обоснованностью научных фактов. Особый интерес представляют работы по изучению творчества корифеев национальной поэзии, в частности, Г. Тукая, Х. Такташа, Х. Туфана, С. Хакима, Г. Афзала, Р. Файзуллина и других, их нравственно-эстетические открытия, вклад в развитие татарской литературы.

Результатом активной литературоведческой и литературно-критической деятельности учёного и литературного критика становятся его книги «Яңа үрләр яулаганда» («Завоёвывая новые высоты», 1972), «Еллар юлга чакыра» («Годы в путь зовут», 1975), «Дыхание времени» (о татарской литературе 20–30-х годов XX века, 1979), «Безнең заман – үзе җыр» («Песня нашего времени», 1982), «Шагыйрьләр һәм шигырьләр» («Поэты и поэзия», 1985, с творческим портретом 10 ведущих поэтов Республики), «Дәвамлылык» («Преемственность», 1987, критические очерки о современной татарской поэзии), «Родники вдохновения» (1988, о влиянии фольклора на развитие татарской поэзии), «Гомер учагы» («Древо жизни», 1991), «Шигърият баскычлары» («Ступени поэзии», 2002, теоретические аспекты татарской поэзии конца ХХ – начала ХХI в.), «Яктылык» («Просвет», 2011, о творчестве Г. Тукая, Г. Исхаки, Дэрдменда и др.), которые являются своего рода летописью, критическим взглядом на развитие всей татарской литературы в целом и национальной поэзии в частности. Теоретическая подготовленность учёного является гарантом научной обоснованности данных исследований. Книга литературоведа «Здравствуй, поэзия» (М.: Современник, 1987. – 207 c.), изданная в Москве, вызвала большой интерес не только в литературной среде, но и у самых требовательных поклонников поэзии. Большой интерес, как в писательской среде, так и у широкой общественности вызвали документально-художественные и публицистические произведения Талгата Галиуллина «Созвездие Мухаммета Магдеева», «Дети своего времени» и др.

Особое место в научных изысканиях Т. Н. Галиуллина занимает творчество великого сына татарского народа Габдуллы Тукая. Ещё в начале научной карьеры в 1960–1970-е годы он пишет серьёзные статьи о поэте: «Г. Тукай и поэзия ХХ века», «Творчество Г. Тукая Уральского периода – первый шаг к вершинам мировой литературы», «Читая вновь стихи Тукая», «Тукай: единство личности и поэзии», которые вызвали большой общественный интерес. Чуть позже в журнале «Кардәш каләмнәр» («Родные перья»), который издаётся в столице Турции – Анкаре, выходит его статья «Народный поэт Г. Тукай», который через долгие годы забвения «возвращает» турецкому читателю творчество татарского поэта. Объёмная вводная статья к книге «Г. Тукай. Фаэтон весны» (2011), изданной на татарском и русском языках к 125-летнему юбилею поэта, раскрывает Тукая как великого поэта, который занял достойное место в одном ряду с выдающимися поэтами своего времени, имевшими свой голос, стиль и звучание, стихи которого стоят на уровне лучших образцов мировой поэзии. Его перу принадлежат многие статьи в «Энциклопедии Тукая», вышедшей в свет в 2017 году. Талгат Набиевич более десятка лет по праву возглавлял «Общество Тукая».

Итоги активной продолжительной работы учёного легли в основу анализируемой монографии автора, которая даёт возможность представить особенности подхода Т. Галиуллина к анализу как всего литературного процесса в целом, так и отдельных его проявлений.

В новой работе автора находит отражение взгляд учёного на татарскую поэзию ХХ века, где особенности её развития оцениваются с позиции современных национально-культурных достижений. Как отмечает сам автор, «в развитии литературы, в т. ч. и поэзии, нет перерыва, самые лучшие её традиции передавались из поколения в поколение».

В данной работе читателю предоставляется объёмный материал, позволяющий воспринимать национальную литературу ХХ века как часть тысячелетней татарской поэзии. Лейтмотивом данной книги является вводное слово автора, озаглавленное как «История поэзии как зеркало жизни народа и общества», где раскрывается основная суть взгляда учёного на поэзию не только как к отдельному жанру литературы, но и как к средству отражения истории народа. Своё исследование учёный-критик начинает с постановки вопроса, в центре которого стоит проблема, определяемая автором как «национальное самосознание и поэзия». Учёный подчёркивает, что талантливых поэтов определяет уровень эстетической культуры, понимание поэзии как способа выражения национального самосознания личности поэта. Только личности, глубоко понимающие все нюансы поэтического творчества, которые могут поделиться с читателем своими размышлениями по поводу будущего своего народа, достойны внимания современного, требовательного читателя. Раздел книги «Великие личности – совесть нашей литературы» является ключом к пониманию всей сути мысли, заложенной в книге. Здесь автор пишет об огромных потерях народа, вынужденного поменять в течение одного столетия три алфавита. Также критик пишет о потерях татарской литературы в целом, останавливается на причинах, приведших к угасанию творчества писателя-классика Г. Ибрагимова, талантливых литераторов первой половины ХХ столетия – Ш. Усманова, К. Тинчурина, Ф. Карима. Здесь наряду с тем, что в новых условиях появилась возможность для выхода на творческую арену молодых, талантливых дарований, для издания их книг, автором также подчёркивается, что будущее искусства зависит, несомненно, также от состояния национального самосознания авторов и народа в целом.

Представляет научный интерес взгляд учёного-критика на творчество малоизвестных современному читателю молодых поэтов начала ХХ столетия К. Амири, А. Сагиди и других, которые погибли на фронтах гражданской войны, на переоценку творчества В. Джаляла, К. Карипова, Ш. Бабича, Ш. Фидаи, Д. Губайди и других, ставших жертвами сталинских репрессий. В данной работе автор подчёркивает, что вследствие исторических и политических событий ушло в забытьё целое поколение творческой молодёжи. Таким образом, учёный-литературовед возвращает имена, которые не могли освещаться в рамках нормативной критики советского периода, в научный оборот, даёт свою оценку их творческого наследия. В этом аспекте интересны параграфы «Гаяз-эфенди – поэт», «Мы – народ, у которого есть Дэрдменд» («Дэрдменд в современной татарской поэзии»), «Шаехзаде Бабич – «король эпиграмм».

В этом плане также интересен параграф «В мире очень мало настоящих поэтов. (Габдулла Тукай)», где основное внимание уделяется «подзабытым», не включённым в учебные программы национальных школ стихам Г. Тукая, особенно относящимся к пейзажной и духовной лирике. Т. Галиуллин обращает внимание на стихи поэта, где отражаются его гуманистические идеи, где раскрываются широта мысли и противоречивость переживаний лирического героя.

Когда настала необходимость дать объективную оценку литературному процессу советского периода, Т. Галиуллин к этой сложной проблеме подходит с позиции выявления национальных особенностей, лучших традиций татарской литературы. Он считает литературу сферой создания национального характера, отражающего особенности жизни народа, его жизненной философии. Данные критерии, использованные при оценке художественных произведений прошлого, по мнению учёного, могут стать объективной основой в этом непростом деле. Новизна работы определяется тем, что автор предлагает новую концепцию в переоценке национального литературного наследия при смене литературной парадигмы.

Логически обоснованными являются разделы анализируемой работы, посвящённые проблеме нового подхода к исследованию истории татарской поэзии. Рассматривая определённые взгляды на оценку и исследование отдельных этапов развития татарской поэзии, автор формирует основные каноны вышеуказанной концепции, исследуя татарскую поэзию в русле национальных литературных традиций в широком контексте отечественной и мировой литературы. Критик по новому переосмысливает произведения, созданные под влиянием политических убеждений прошлого, что стало возможным только после 90-х годов ХХ века, когда пришло время свободного отстаивания своей позиции, сосуществования различных мнений, широты мышления. По мнению автора, в основе обновления лежит отказ от оценки прошлого литературы только исходя из позиций классовой борьбы, приняв присущие всему человечеству благодатные, духовные ценности. Привлекает внимание к себе также и то, что Т. Галиуллин доказывает необходимость научных изысканий, посвящённых исследованию религиозных, мифологических пластов, повлиявших на формирование и становление многочисленных национальных литераторов, но доселе не исследованных или же изученных однобоко. Автор не соглашается с позицией «вычёркивания» творчества авторов советского периода из истории литературы, подчёркивает необходимость изучения истории татарской литературы разносторонне, во всём её многообразии, в русле единого литературного процесса.

Глава, посвящённая переосмыслению татарской поэзии 20-х годов (1917–1920), содержит в себе ответ на ряд вопросов, оставшихся в национальном литературоведении до настоящего времени и до конца нераскрытыми. Здесь автора интересует позиция к Октябрьской революции величайших фигур поэзии, таких как Дэрдменд и Сагит Рамеев, достигших в начале ХХ века вершин своего творчества. Серьёзным является также вопрос, касающийся вклада каждого из них в литературу данного периода. Высказывая свою позицию по отношению к творчеству указанных поэтов, учёный-критик касается не только состояния татарской литературы начала ХХ века, но также делится своими размышлениями по поводу всей истории национального искусства, а также его современного состояния. Таким образом, автор последовательно прослеживает литературный процесс сложного в политическом плане периода, останавливаясь на отдельных, наиболее противоречивых его проявлениях. Здесь ярко выражено уважительное отношение учёного к литературному наследию родного народа, искусству в целом, к творчеству литераторов трагической судьбы, творивших в сложное, противоречивое время.

Глава «В поисках истины», посвящённая анализу поэзии 1920–1930-х годов, привлекает новизной исследуемого материала, использованных источников, а также разносторонним анализом поэзии указанного периода. Литературу данного времени учёный рассматривает как единый процесс, где творчество двух великих татарских поэтов – Х. Такташа и Х. Туфана интерпретируется в едином русле литературного движения, таким образом, доказывая продолжение литературных традиций в поэзии, логической связи творчества поэтов периода после 1917 года с литературой дореволюционного времени. Раскрывая поэтический мир данных поэтов, учёный смог создать общую литературную панораму анализируемого периода, раскрыть традиционные основы развития национальной литературы, а также своеобразие каждого поэта в отдельности.

Раздел монографии «Тревожные и трагические годы испытаний» посвящён анализу творчества великих сынов татарского народа, оставшихся на полях битвы, – творчеству М. Джалиля («Монолог чистого сердца») и Ф. Карима («Фатих Карим – мастер поэмы»). Осмыслению творчества С. Хакима посвящён параграф с многозначительным названием «Металась душа – билась в ярости».

В разделе с противоречивым названием «Беспокойная поэзия застойных лет (1965–1985)» анализируется поэзия указанного времени в контексте всего литературного процесса. Через осмысление поэзии Ильдара Юзеева автор даёт свои размышления по поводу данного периода истории развития татарской литературы. Представление о разнообразии поэзии этих лет достигается параграфами «Я – песчинка этого мира», где анализируется творчество поэтов переходного периода, «Величие духа (творчество и личность Гакиля Сагирова)», «Это всё про любовь», «Песенное творчество Гульшат Зайнашевой» и др.

«Его имя Сулейман… (очерк о творчестве Дж. Сулейманова)» по праву вынесен в отдельный раздел, озаглавленный как «Предвестники новых веяний». Литературно-критические опусы автора, вкраплённые тонкими пометками автора, присущими перу учёного-критика, помогают раскрыть как творческую индивидуальность поэта, так и выявить особенности личного характера самого поэта, его жизненной философии.

Интересна также глава «Особенности поэзии национального возрождения», в которой критиком анализируется творчество современных представителей татарской поэзии – Р. Аймета («Печальная игра капризных струн души», а также Л. Шаеха («Мелодии души поэта» (образ времени в поэзии Л. Шаеха), где особое место занимают способы отражения поэтами в выражении душевного состояния современного лирического героя.

Подводя итоги вышесказанному, отметим, что анализируемая монография, является объёмным, итоговым трудом обзорного характера учёного-литературоведа и литературного критика на пороге нового столетия, посвящена анализу развития национальной поэзии ушедшего и нового времени. В данной работе автором подчёркивается основная мысль о том, что татарская литература берёт своё начало с поэзии, которая находится в центре литературного процесса около тысячи лет и по настоящее время. В книге, посвящённой актуальным проблемам татарской поэзии, исследуются вопросы жанров, поэтики, тем, поэтического наследия татарского народа, поднимаются проблемы, также касающиеся вопросов их теоретического осмысления.

Предлагаемая автором читателю книга, состоящая из шести самостоятельных глав и подразделов, в полном объёме представляет татарскую поэзию ХХ – начала ХХI столетия в теоретических, философских и эстетических ракурсах, через персоналии-лица, не общим выраженьем, а именно начиная с Г. Тукая, Х. Такташа, Х. Туфана и завершая поэтами нового времени – Р. Айметом, Л. Шаехом и творчеством самых молодых поэтов – Р. Мухаметшина, Ю. Миннуллиной. Достоинство исследования заключается также и в том, что Т. Галиуллин ценит в любом авторе своеобразие его поэтического голоса, которое принято называть творческой индивидуальностью.

Доктор филологических наук,

профессор КФУ

Ф. С. Сайфулина

История поэзии как зеркало жизни народа и общества

Татарская литература, отражая различные, порой очень сложные, динамичные и относительно спокойные этапы в своём более чем тысячелетнем развитии, является образным отражением жизни народа.

Татарское словесное искусство, выросшее из древнетюркской (общетюркской) литературы, а также из мифологии и фольклора, в своём развитии и функционировании прошло ряд этапов: булгаро-татарский, золотоордынский периоды; эпохи татарских ханств; XVII, XVIII, XIX столетий; литература начала ХХ века и советской эпохи, а также постсоветский период и современная литература². В частности, литература начала ХХ века является особым, качественно новым этапом в истории татарской литературы, обозначенным творчеством великого национального поэта Г. Тукая, а также Дэрдменда, С. Рамеева, Ш. Бабича, М. Гафури и др.

Раздел I
Великие личности – совесть нашей литературы

1. «В мире очень мало настоящих поэтов»
(Габдулла Тукай)

Первые стихи Тукая, появившиеся в печати, были сразу же тепло встречены его современниками, потому что это была «по-настоящему наша мелодия». Его поэзия пробуждала ум и сердце, внушала чувство ответственности за судьбу народа. С высоты XXI века это и понятно: насыщенная смыслом, совершенная в художественном отношении лирика, поэмы с неповторимой композицией, умеющие говорить и ласково, и едко, критика («вещь нужная!») – всё это было проявлением заботы и беспокойства о нации, надежды на то, что можно поднять её сознание, образованность, политическое и культурное развитие до уровня передовых европейских государств. В произведениях «Шурале», «Вечерний азан» поэт обращался к истории татарского народа, в одах и посвящениях в качестве достойных подражания примеров он изображает таких известных личностей, как З. Бигиев, Х. Ямашев, Ш. Марджани, Г. Исхаки, воспитывая у читателя чувство гордости и давая ему надежду на будущее. Пробуждая в своих сатирических произведениях ненависть к пережиткам старого («Стеклянная голова»), социальной несправедливости, олицетворённой в героях «Сенного базара» («Новый Кисекбаш»), Тукай пишет целый ряд произведений, наполненных философскими раздумьями о законах жизни, народной этике и морали, основах религии. С течением времени, по мере восхождения Тукая на поэтический олимп, он всё больше начинает восприниматься татарским обществом как аксакал, духовный вождь, показывающий молодым дорогу, призывающий к добру и справедливости. Не случайно в народе его прозвали «туры Тукай» («прямой Тукай»), это прозвище отразило истинную суть поэта.

В тысячелетней истории татарской поэзии Тукай – личность уникальная во всех отношениях. Что стало тому причиной – страдания сироты, невзгоды и тяготы жизни, обрушившиеся на детские плечи, или то, что родник его таланта пробивался из самых глубин, из самой души народа, – сейчас сказать трудно (может, всё это соединилось в нём), но Тукай буквально ворвался в поэзию «на паре гнедых», то есть почти не пережив период ученичества и набирания опыта. Впрочем, судьба и не дала молодому поэту такой возможности. Уже в 1906 году, подчеркнув, что А. Пушкин для него – образец поэта, он, словно пророчески предчувствуя, что и сам поднимется на такую же высоту в национальной поэзии, выдал миру стихотворения «Пушкинә», «Из Пушкина», «Пушкиния». Переводчик Семён Липкин, благодаря которому произведения Тукая зазвучали и на русском языке, писал: «Тукай – первый поэт Востока, который с радостью объявил, […] что он ученик Пушкина, русской реалистической поэзии». Тема духовной близости Пушкина и Тукая поэтично раскрыта во многих стихах татарских поэтов. Например, в оде Х. Бадиги «Пушкину» (2018).

В «Стеклянной голове», написанной в тот же год и соответствующей по особенностям изображения тому течению, который сейчас называется модернизмом, поэт, отдав предпочтение нарочито-условному приёму, превращает мозг одного незадачливого муллы в прозрачное стекло и в гиперболической форме показывает его никчёмность и порочность: он живёт, думая лишь о своих личных интересах – не заботясь ни о народе, ни о просвещении. Поэт дал высокие образцы общественно-политической лирики, сатирического памфлета в таких стихотворениях, как «Трутни», и особенно «Государственная Дума». Иначе говоря, уже в 1906 году Тукай – это личность со сформировавшейся философско-нравственной концепцией и сложившийся поэт с точки зрения художественного мастерства. Таким образом, если в апреле 2006 года Тукаю исполнилось 120 лет, то как мастеру слова гению татарской поэзии XX века, оказывается, 100 лет. Отмечая эти знаменательные даты, мы должны постоянно помнить, что Тукай – сын татарского народа, радевший за будущее нации, татарский язык, политическое и культурное развитие народа, и он – национальный поэт, который вывел татарскую литературу на мировую литературную арену.

«…Ни один из писателей восточных народов в России не смог оказать такого влияния на литературу других народов, как Тукай, ни один из них не удостоился такого уважения и славы среди других народов, как Тукай. Это – историческая реальность», – писал видный казахский писатель Сабит Муканов.

На период, который можно назвать начальным этапом, приходится всего один год – 1905-й. Однако стихотворения «Сон мужика», «Слово друзьям», «О свободе», написанные 19-летним юношей в период так называемого ученичества и которыми открывается большинство его сборников, способны у многих вызвать зависть, поскольку уже в них явственно проклёвываются ростки природного таланта, который вскоре даст о себе знать.

В стихотворении «Сон мужика», написанном в подражание стихотворению «Что ты спишь, мужичок?..» русского поэта М. Кольцова (1809–1842), Тукай ищет пути облегчения жизни простого человека. Несмотря на то, что Тукай поставил под стихотворением подпись «Переводчик», он не ограничился только тем, что придал стихотворению «татарское звучание», но и значительно развил и обогатил тему, поднятую в стихотворении Кольцова, и предстал здесь как поэт определённого общественно-политического направления. С чисто формальной точки зрения различие между двумя произведениями налицо: стихотворение Кольцова состоит из 52 строк и в основе своей строится на прямом разоблачении ленивого землепашца и формулировании вывода. Стихотворение Тукая состоит из 79 строк. Поэта не удовлетворяет только горький смех над нерадивым мужиком, он проводит параллель между трудолюбивым, обеспеченным крестьянином и лентяем, и пусть несколько однобоко, но ищет причины нищеты. Стихотворение «Сон мужика», построенное на поучении, – образец дидактического произведения, написанного по канонам просветительства.

Молодой поэт, собирающийся посвятить всё своё существо, все желания и стремления прогрессу нации, пока ещё искренне верит, что можно разбогатеть, выращивая хлеб, откармливая скотину, работая день и ночь, не разгибая спины. Он считает, что нищета, бедность, несчастья проистекают от безделья, иначе говоря, оставаясь в рамках просветительской философии, поэт пока не может сделать никаких серьёзных социальных выводов. Если говорить о формальных сторонах произведения, то Тукай здесь предпочитает строки, состоящие из шести слогов, он делит фразы, применяет приём инверсии, усложняя строфу, однако истинное изящество придёт к нему чуть позже. Отсутствие метафор, сложных сравнений, употребление слов только в их прямом смысле, предпочтение, отдаваемое повелительной форме глагола, всё это приводит к определённому однообразию.

В последующие годы развитие Тукая как личности и поэта идёт удивительно быстро, ускоренными шагами. Ещё до своего приезда в Казань, где он с головой окунулся в общественно-литературную жизнь, Тукай, размышляя о журналистике и ясно представляя себе место периодической прессы в жизни общества, пытается сначала «навести порядок» в этой сфере. В стихотворении, написанном в 1906 году «О, это жизнь!», давшем исключительно резкую, местами убийственную, оценку современной ему журналистике, а также написанных в следующем году произведениях «О голосе», «Кто он?», «Из жизни редакции одной газеты», «Богачу, играющему с прессой», Тукай раскрывается как полемист, борец, личность, в категоричной форме выражающий свою позицию.

В памфлете «О, это жизнь!» поэт – непреклонный воин, вынувший свой меч из ножен, никому не делающий снисхождения. Первым под меч попадает мелкодушный богач Сайдашев. Издатель газеты «Баянельхак», прислужник буржуазии, купец Ахметзян Сайдашев для издания своей газеты взял деньги в долг у московских богачей, но его газета так и не смогла найти дорогу к сердцу народа, жизнь его не пощадила и разметала «в пух и прах». Эту новость Тукай сообщает с юмором. Поэт проводит мысль, что «издание может жить, только будучи независимым и свободным».

У Тукая своеобразное отношение к Габдрашиту Ибрагимову (1857–1944) – организатору партии «Мусульманский союз», по мнению современных историков, первому татарскому политику³. Одобряя деятельность Г. Ибрагимова в защиту прогресса, против политики царизма, которую он вёл среди молодёжи, шакирдов, интеллигенции, Тукай критикует его не жалея красок, за невоздержанность в частной жизни, за превращение из слуги народа в раба желудка, за погоню за богатством.

Тукай не одобряет излишнее внимание к газете «Тарджеман» Исмаила Гаспринского, издаваемой в Крыму и проводящей идеи объединения и просвещения всех тюркских народов под сенью идей джадидизма. Упомянув с сожалением издаваемую драматургом Г. Камалом газету «Свободный народ» (1906), у которой вышло всего пятнадцать номеров, Тукай выражает недовольство газетой «Йолдыз» (1906–1918) и деятельностью его издателя Хади Максуди, критикуя его за излишнюю слащавость и либерализм. Впрочем, поэт тут же словно извиняется за свою излишнюю суровость, ссылаясь на несовершенства жизни:

 
Не горюй, не злись, редактор:
Мёд неси тому, кто хочет яд подсыпать свой тебе.
 

(«Редактору». Пер. с татар. Р. Морана)

В стихотворении «Из жизни редакции одной газеты» Тукай с грустным юмором описывает нищенское положение татарской журналистики: работники даже в праздничные дни не имеют в доме «ни крупицы чая, ни кусочка сахара»; поэт сетует: при существующем положении выгоднее открывать трактир, продавать алкоголь (наша нынешняя ситуация, пожалуй, вполне сравнима с той, что описана Тукаем). В основе стихотворения Тукая «Богачу, играющему с прессой», лежит реальный факт. В 1907 году типографию в Уральске, где издавались газета «Фикер» и журнал «Альгасрельджадид», купил богач по имени Муртаза Губайдуллин. Но он оказался очень скупым («ты – скряга») и пустым человеком, очень далёким от просвещения и образования. Когда типография и издания перестали приносить доход, их владелец решил закрыть дело и распродал всё оборудование. Таким образом, татарская пресса в этом регионе прекратила своё существование.

Мы сейчас частенько жалуемся, что нынешние толстосумы жадны, не поддерживают культуру, что уровень их сознательности и образованности очень низкий, бывает, в пику им приводим примеры, мол, в начале XX века татарские предприниматели и купцы оказывали благотворительную помощь в выпуске периодических изданий и книг. Очевидно, таких щедрых меценатов, как Хусаинов, Рамиев, Апанаев, и в те времена было мало. «Толстопузы» во все времена заботились больше о своём кармане и желудке и не допускали в свои сердца (читай – карманы) такие сантименты, как национальные чувства.

Настоящей опорой для татарской прессы, системы просвещения, культуры в начале XX века были не столько даже кошельки, сколько образованная и духовно независимая интеллигенция, истинные патриоты, поддержавшие прогрессивные начинания. Стихотворение Тукая «Кто он?» посвящено одному из таких уважаемых людей – Гаязу Исхаки. По мнению Тукая, Исхаки – писатель, завоевавший широкую известность, смелый журналист, всей душой болеющий за народ, заботящийся о прогрессе нации, её будущем, одним словом, великая личность, заслуживающая всяческих похвал.

После того как царская цензура закрыла издание Исхаки «Таң Йолдызы», татарские эсеры начали выпускать газету «Тавыш». Тукай, искренне одобряя новое издание, написал стихотворение «О газете «Голос», возлагая на него большие надежды в деле активизации борьбы рабочих за свои права:

 
Рабочие! Ваш «Голос» вышел, истый друг,
Прислушайтесь, чтоб каждый слышал чистый звук,
Ведь вы остались сиротами без «Зари»,
Вкруг «Голоса» теперь смыкайте дружный круг.
 

(Пер. с татар. Р. Морана)

Тукай, живо интересовавшийся проблемами периодической прессы, в 1907 году пишет стихотворение «Мышь, попавшая в молоко», которое посвящено, на первый взгляд, очень незначительной теме, в нём превалируют черты натурализма и описывается обычная бытовая ситуация. Упавшая в молоко мышь сначала растерялась, а затем, решив не сдаваться судьбе, начала бороться за жизнь, плавая вдоль и поперёк кувшина. В результате она сбила молоко в масло и выбралась из западни. Стихотворение Тукая не может завершиться без серьёзного вывода. Мышь, уже готовая проститься с жизнью, но выжившая благодаря сильному желанию жить и упорству, даёт поэту повод высказать совет нации.

 
О мой родной! Ты хоть в воде, хоть в молоке ты утопай,
Будь терпелив, настойчив, смел – отчаянью не уступай!
 

(«Мышь, попавшая в молоко». Пер. с татар. Р. Морана)

Ещё одна особенность стихотворения – наличие подзаголовка «из одной американской газеты». Следовательно, 20-летний Тукай, который владел арабским, персидским, турецким языками (поколение внуков, не зная эти языки, обвиняет поэта в том, что в начальный период творчества он писал «сложным, пёстрым» языком), был достаточно образован, чтобы интересоваться и западной прессой.

В те же годы (1906–1907) за резкие сатирические памфлеты, политическую публицистику, как стихотворения «Государственной Думе», «Не уйдём!», царская охранка внесла поэта в список «неблагонадёжных».

Масштабность Тукая ещё яснее видна в его острой сатире. Этот жанр литературы (благодаря наличию в нём социального звучания) он оценивает не как средство развлечения и лёгкого времяпрепровождения, а прежде всего как действенное средство борьбы за освобождение людей от зависти, мелочности, тщеславия, хвастовства ради торжества честной и справедливой жизни.

За 1908–1909 годы, хотя Тукай и не отстраняется от современных каждодневных ситуаций, дискуссий и столкновений в периодической прессе (теперь в центре его внимания большей частью сатирические журналы), но главными темами для него становятся национальные проблемы: будущее татарского народа, его языка, культуры – вот что занимает его сердце. Главное направление его творчества определяется национальной идеей. Почти в каждом произведении поэта явственно начинает звучать идея борьбы за народное счастье. И здесь нельзя забывать о довольно суровом характере Тукая и том, как высоко он ценил свою внутреннюю свободу.

В стихотворении «Надежда» поэт, верящий в свою творческую силу, призывает:

 
Помоги мне, о светило, верю в светлые года,
И моя проснётся совесть, не уснула навсегда.
 

(Пер. с татар. А. Ахматовой)

Небесные силы, видимо, решив, что татарам на их историческом пути выпало немало испытаний, а их страдания всё ещё продолжаются, вознамерились подарить народу титана, наделённого божественным талантом, посвятившего жизнь поэзии, своему народу, свободного от забот о семье и детях (кстати сказать, история не знает ни одной великой фигуры, у которого родились бы равные ему по значимости сын или дочь), от других внешних цепей, и послал ему Тукая.

Начиная с 1908 года и до последнего дыхания Тукай, возложив на свои плечи судьбу народа, его горести и бедствия, создаёт поистине жемчужины татарской поэзии, посвящённые нашей истории, проблемам того времени, очень искренние по звучанию и художественно совершенные по форме. Чтобы уверовать в величие Тукая, достаточно остановиться на таких его шедеврах, как «Поэт», «Националисты» и «Национальные мелодии», условно относящихся к трём направлениям поэзии. Поэт – человек чувства, нюансов. Они сменяют друг друга, и даже на протяжении одного года поэт переживает самые противоположные состояния: то его душу терзают сомнения, переживания, то наряду с грустью появляется решительность, радостные эмоции выходят из берегов.

Если в стихотворении «Надежда», например, Тукай ищет солнце мысли, свою угасающую надежду, то в стихотворении «Поэт», написанном в том же году, он поднимает на трибуну лирического героя, нашедшего себя, наполненного романтикой. «Поэт» – одна из поэтических жемчужин Тукая, написанная в начале казанского периода жизни и наполненная размышлениями о месте поэзии в жизни, её огромной миссии в обществе, и раскрывающее духовное состояние самого поэта. Молодой поэт категорически не приемлет такие состояния, как упадничество, растерянность, пессимизм, ему свойственны оптимизм, вера в будущее, восприятие мира в розовом цвете. Он искренне верит, что его идеал воплотится в жизнь. Представляя себе будущее, он создаёт условный мир: будто бы прошли годы, поэт состарился, ослабел, сгорбился, но даже в таком состоянии он не хочет жить спокойной, размеренной, плавно текущей жизнью, потому что его душа по-прежнему молода, сильна, в сердце царит весна, оно не принимает холодную зиму, снег – иначе говоря, однообразие, духовное бессилие, равнодушие. Пока в груди теплится поэтический огонь, пока дух здоров, он не сдастся перед старостью, физической немощью, останется вечно молодым в душе, гордым. Особое внимание уделено вечной философской проблеме – взаимоотношению и противостоянию между молодостью и старостью. Поэт, умеющий реалистично воспринимать ход жизни, как и все остальные люди, знает, что однажды старость придёт и к нему. Но он и тогда не полезет на печку, бормоча «никчёмные желания»; необходимое ему тепло, энергию будут источать его стихи, и когда к нему явится ангел смерти Азраиль, чтобы забрать его, поэт не растеряется, не промолчит, и под шум сбрасываемой на него земли он напоследок запоёт:

 
– Я ухожу, но вы-то остаётесь! —
Скажу я, собираясь умирать.
 

(«Поэт». Пер. с татар. Р. Бухараева)

Романтическая идеализация личности творца, той роли, которую играет поэзия в духовном мире, в этих последних строках стихотворения достигает своего апофеоза, наивысшей точки – катарсиса.

В стихотворении Тукай не обращается к сложным метафорам, олицетворениям, применяет слова в их прямом значении, здесь нет и заимствований. Принцип условности, пронизывающий всё стихотворение, открывает возможность для преувеличения, гиперболизированного изображения своей судьбы. Этот приём позволяет представить лирического героя-творца свободным от временных, преходящих чувств, как значимую и уважаемую личность, уверовавшую в себя, будущее своего творчества, неистребимую силу и вечность поэзии.

В изданном в 1908 году в «Сборнике Габдуллы Тукаева» стихотворении «Националисты», зрелом с точки зрения содержания, композиционного построения, системы образов, пронизанном внутренним драматизмом, разоблачается группа «мнимых» интеллигентов.

Тукай ставит серьёзную проблему взаимоотношений людей, называющих себя образованными националистами, претендующими на особое к себе внимание, в сравнении с теми, кто живёт ради будущего народа. Эти лжецы обманывают народ, пустословят, дают невыполнимые обещания, а на самом деле занимаются тем, что присваивают себе последние копейки народа. И по отношению к ним поэт безжалостен, суров, он бьёт в набат, предупреждая об опасности. Эти двуличные, продажные, лживые люди, называющие себя националистами, праздно рассуждая о том, что татарский народ жив и скоро он очнётся, встанет на ноги, на деле сами ничего не делают, чтобы пробудить сознание народа, боятся даже его тени на воде. Чтобы ярче высветить их пустозвонство, Тукай находит и сатирическую метафору:

 
О народе болтают они? Плутовство!
Для шакирда народ – это брюхо его!
 

(«Националисты». Пер. с татар. Р. Морана)

Поэт обращается к нации: не верьте льстивым красивым словам, потому что «все они – бездельники-шакирды». «Не обманись: это шакирд, шакирд». Так, повторяя слово «шакирд», поэт придаёт ему символическое, обобщённое значение. Тукай хорошо знает образ жизни, степень образованности, особенности национального духа этого слоя татарского общества, то, кому они служат, их истинное лицо он раскрывает поговоркой: «Когда какому-нибудь богачу придёт время умирать, увидишь сам», а веру в несбыточные обещания приравнивает к «молитве без омовения и хаджу без жертвоприношения».

Содержание произведения не сводится только к разоблачению псевдонационалистов. Цель Тукая – донести до народа истинную правду и показать пути выхода из застоя. Поэт не нежит свой любимый народ, не упивается жалостью к нему и не поёт ему гимны, а говорит в его адрес суровые и злые слова:

 
Мой татарский народ, ты на смерть осуждён.
Не поможет лекарство – ты ядом сражён.
Не брыкайся, смирись, не валяйся в пыли,
Не откладывай больше своих похорон.
 

(«Националисты». Пер. с татар. Р. Морана)

Чтобы придать своей мысли убедительность, поэт привносит в произведение мифологический элемент: как в сюжете мифологии, татарский народ подобен лодке, оставшейся во власти хищной рыбы. Что же делать, чтобы не дать проглотить лодку-нацию? Задав риторический вопрос: «…если, поверив пустым обещаниям…ты благодарно оживишься, разве они тебя не собьют снова с ног?», Тукай высказывает свой вариант выхода из ситуации: чтобы народ ожил и развивался, необходим великий, настоящий лидер.

 
Не проси исцеления у гнусных пролаз,
Неподкупный борец – вот кто нужен сейчас!
 

(«Националисты». Пер. с татар. Р. Морана)

В стихотворениях «Условия», «Националист» Тукай продолжает «срывать паранджу» с тех, кто, называя себя националистом, говорит одно, а делает другое.

Уже писавший на чистом татарском языке Тукай в стихотворении «Националисты» (1908) употребляет более десяти арабизмов и фарсизмов. Поскольку речь идёт о националистах, шакирдах – будущих священнослужителях, поэт свободно обращается к заимствованиям, опирается на ключевые слова: «лодка», «вода», «жертва», отражающие дух эпохи.

При упоминании стихотворения Тукая «Национальные мелодии» (1909) в душе словно начинает звучать откуда-то из глубины столетий народная мелодия. Это произведение сначала было включено в сборник «Литература» (10-я тетрадь), позже в книгу «Народная литература». Оно является одной из поэтических жемчужин Тукая, являясь, по сути, размышлением о тесной связи истории народа с песней, музыкой. Стихотворение состоит из двух частей, вырастающих одна из другой: вначале лирический герой слышит, как кто-то поёт «истинно нашу, красивую, душевную» песню, и у него возникает желание узнать название песни, тронувшей в нём струны души. Во второй, основной, части он размышляет о трагическом пути, пройденном народом, уместив его драматичную историю со всей её горькой правдой в восемь строк. Многозначные, мудрые слова песни, «печальная, душевная» мелодия проникают в сердце лирического героя, овладевают его мыслями и дают ему повод высказать свою озабоченность и беспокойство, связанные с судьбой нации. Татарская песня, мелодия, таким образом, оказываются не просто элементом развлечения. Это произведение искусства, вобравшее в себя историю народа, унижаемого, страдавшего и лившего слёзы на протяжении трёх сотен лет, его кровоточащее от горя и страданий сердце.

В самые тяжёлые минуты жизни главной опорой народа, его надеждой, спутником, вбирающим в себя все его страдания, хранительницей его веры в будущее была протяжная песня. Беспокоясь о судьбе народа, поэт воспринимает трагедию нации как своё личное горе.

 
Да, много тягот испытаем мы,
Не сосчитать пролитых нами слёз.
Но пламенную верную любовь
Напев свободный сквозь века пронёс.
 

(«Национальные мелодии». Пер. с татар. В. Тушновой)

В сборниках Тукая, издававшихся в советское время, вторая и третья строфы стихотворения «Национальные мелодии», рассказывающие о предопределении, судьбе народа, то есть строки, содержавшие в себе главные мысли поэта, исключались. После прочтения усечённого варианта создаётся впечатление, что главной целью автора было выяснить, что услышанная им песня называется «Аллюки». Таким образом, на протяжении многих лет читатель был лишён возможности познакомиться с той частью, которая несёт в себе главную смысловую нагрузку «Национальных мелодий», где рассказывается о горькой жизни народа. И хотя тема песни проходит лейтмотивом через всё стихотворение, на самом деле стремление лирического героя узнать название песни для поэта лишь средство поделиться думами о судьбе народа, рассказать о душевных ранах. И то, что стихотворение названо «Национальные мелодии», а не «национальная мелодия» или «история одной песни», придаёт понятию «мелодии» обобщённый, символический смысл. Стихотворение, написанное классическим литературным татарским языком, имеет своеобразную композицию. В процессе выяснения названия песни в ней слышится движение истории, ведь судьба народа, прошлое нации вплетены в его песни и мелодии.

Прозвучавшие в «Национальных мелодиях» мысли о том, что народная песня тесно переплетена с историей и судьбой народа, что необходимо хранить как великое наследие песни, музыку, являющиеся плодами духовной жизни, Тукай продолжил в своей знаменитой лекции, посвящённой народному творчеству.

Характерно то, что в этих стихотворениях были намечены главные ключевые направления творчества поэта на последующие годы. Быстро пройдя период, который мог бы быть назван ученическим, пережив затем этапы просветительского реализма («Сон мужика»), романтизма («Поэт»), критического реализма («Националисты»), Тукай вступает в стадию «национального реализма» («Национальные мелодии»). Тукай – личность с обострённой совестью и чистой душой, человек верующий. Его натура не приемлет зависти, понятия личной обиды. Создавая свои произведения – будь то стихотворения или этюды, обращённые к славным страницам татарской истории, или злая сатира с «колючей проволокой» внутри, – он играет на «своём печальном сазе» лишь с одной целью – вывести народ из состояния рабства, позы с вечно склонённой головой. Поэзия для великого Тукая – это образ жизни, выбранный им по своей воле. Лирика Тукая, с честью перешагнувшая границы бессмертия, времени и меняющихся общественно-политических ситуаций, продолжается в веках, рея, словно знамя народной совести. Видный поэт начала XX века Ш. Бабич в 1911 году, когда Тукай ещё был жив, написал:

 
В мире мало таких истинных поэтов, как Габдулла;
Он – светлая полная луна, освещающая тёмную ночь.
 

(Подстр. пер. с татар.)

2006

2. Тукай: единство личности и поэзии

В произведениях первого периода творчества Тукая, начавшегося в Уральске, не нашли полного отражения его тяжёлое детство, народная жизнь, которую он хорошо знал (исключение лишь «Сон мужика»), его личное мироощущение, духовный мир, зато явственно видны его начитанность, обширные познания в области средневековой татарской, («напеваю мелодию «Книги о Йусуфе и Якубе» – «Слово друзьям»; «Вспоминая «Бакырган»), литературы Востока, его ориентация на творчество таких известных поэтов, как Хафиз, Хайям, Саади, Фирдоуси. В последующие годы творческий рост поэта идёт со скоростью падающей с неба звезды. Развивая в своём творчестве национальные традиции, Тукай стремится соотносить себя с высотами русской, а через неё и мировой поэзии. В 1906 году молодой поэт в стихотворениях «Пушкину», «Из Пушкина» подчёркивает, что считает для себя маяком творчество Пушкина. Оду, посвящённую великому русскому поэту, он начинает с дружеского обращения: «Тебе нет равных (браво!), Пушкин Александр!» и затем вносит два уточнения: «Мои желания и стремления едины с твоими». На такое сравнение может рискнуть только поэт, знающий себе цену и пророчески предугадавший своё будущее. Уподобив творчество Пушкина яркому солнцу, оценив его силу, способную заставить «танцевать» деревья и камни, Тукай говорит: «Разве моё это дело – оценивать твоё мировоззрение и религию», тем самым подчёркивая широту своих взглядов и необходимость оценивать поэта лишь с точки зрения его художественного дарования. Не забудем и то, что автору оды, в которой дана оценка «господину Пушкину», было всего-навсего 20 лет.

В стихотворении «Пушкину» чётко прослеживается несколько особенностей, которые получат развитие в последующие годы. Главная из них – притягательность личности автора, его способность убеждать. Особенности жанра оды, получившей развитие в европейской и русской поэзии, он сочетает с чертами традиционного для восточной поэзии жанра «мадхия». В этот период Тукай уже писал на чистейшем татарском языке, однако в произведении «Пушкину» он отдаёт предпочтение сложному старотатарскому языку, который современный читатель без словаря не поймёт. И дело не только в том, что о творчестве необыкновенного поэта не пристало говорить на слишком простом, народном языке, что в стихотворении должна быть нераскрытая до конца тайна, второй и третий смысловые слои, а, скорее, в том, что сосуществование двух стилей – народного и элитарного – вообще характерно для творчества Тукая.

Через всё творчество Тукая проходят два удивительно равных, доведённых до совершенства стилевых направления. Одно – реалистический стиль, сформированный на основе народного разговорного языка, опирающийся на мифологические сюжеты и мотивы, пословицы и поговорки, лирические песни; и он характерен для произведений Тукая, написанных больше для детей. В стихотворениях философского или социального характера, в произведениях, поднимающих религиозные вопросы, он отдаёт предпочтение «высокому», элитарному стилю, щедро сдобренному словами из арабского, персидского, турецкого, старо-татарского языков. Из содержания произведений, движения его мыслей, развития средств выражения чувств и образов ясно видно, что Тукай целенаправленно и сознательно использует различные стили. В таких произведениях, как «Тэрэддед и сомнение», «Наставление», «Покаяние и исповедь», «Насилие» он облекает нравственные размышления, картины своего духовного мира, движение чувств в форму со стихотворным размером, состоящим из 15–15 слогов.

Разнообразие смыслового содержания и особенности образного мышления в поэзии Тукая связаны с широкой палитрой переживаний и жизненного опыта автора. Эти особенности лирического «я» обеспечивают неповторимое своеобразие его поэзии. Именно поэтому если в одних стихотворениях Тукай предстаёт как личность тонко чувствующая, с душой, полной любви и симпатии к людям, красоте, то в других он – острый на язык сатирик, подвергающий уничтожающей критике отсталых, безнравственных, лживых, невежественных людей, а также политик, философ, человек с государственным мышлением, способный компетентно оценивать события и факты… Если подумать, то это один и тот же Тукай, покинувший бренный мир в 27 лет…

Если в стихотворениях «Татарским девушкам», «Кого надо любить?», «Осень», «Поэту», написанных в 1906 году, явственно виден мощный лирический дар, который вскоре получит развитие, то в памфлете «Трутням», поднимающем социальные проблемы, он создаёт сатирические типы, зло высмеивая «аристократических трутней, с толстым брюхом и маленькими головами», которые богатеют за счёт притеснения и грабежа бедных, и не способны ни на что другое, кроме как поесть. Поэт даёт оценку и политике властей. В стихотворении «Государственной думе» он одним из первых российских поэтов разоблачает царскую Думу как бесполезное учреждение, не способное на серьёзную деятельность. Тукай высмеивает тех, кто горделиво восседает в Думе, стараясь произвести впечатление бурной работы. При этом поэт применяет оригинальный приём: стихотворение снабжено пояснением. На мотив песенки «Ай, душенька, Нагима», которое создаёт сатирический эффект, намекая на несоответствие содержания форме, ведь Дума – учреждение, призванное решать серьёзные государственные вопросы. Главная особенность поэта – иронический взгляд – насквозь пронизывающее стихотворение «Государственной Думе».

Эта особенность его поэзии ещё больше проявляется в памфлете «Не уйдём!», написанном как ответ группе депутатов-черносотенцев Государственной думы, которые предложили татарам убраться в Турцию:

 
Кто-то с кривой душой нам пустой даёт совет:
«Уходите в край султана, здесь для вас свободы нет!»
 

(«Не уйдём». Пер. с татар. Р. Бухараева)

Стихотворение Тукая является полемически заострённым, где он пишет, гиперболизируя: «Вместо десяти шпионов там пятнадцать мы найдём!» и его категоричная и уверенная фраза: «Здесь мы родились, здесь выросли, здесь встретим свою смерть» не потеряла своего значения ни в эпоху сталинизма, когда разговоры об этом велись, ни сейчас. Этим стихотворением Тукай представил себя как поэт-трибун, способный поднимать большие социально-политические проблемы, раскрылся как гражданин, политик, человек, имеющий право говорить от имени народа.

В бессмертном произведении «Шурале», где автор концентрирует внимание на человеческих качествах героя – представителя трудового народа, его находчивости, трудолюбии, слитности с окружающей природой. Тукай в «Шурале» обращается к фольклору, народной мифологии. Этот благодатный источник в дальнейшем станет опорой для всего его творчества, привнося в его произведения особый свет и народный дух.

В поэме, развивающей мифологический мотив, лирический герой берёт на себя «обязанности» дирижёра оркестра:

 
Описал стихами лето, осень, зиму – не хочу,
О красавицах румяных, чернооких промолчу.
 

(Пер. с татар. Р. Бухараева)

Ведущим образом романтических по духу стихотворений, отразивших радость поэта по поводу возвращения в Казань, на землю, где он родился, стал сам поэт.

 
Хоть юнцом с тобой расстался, преданный иной судьбе,
Заказанье, видишь, снова возвратился я к тебе.
 

(«Родной земле». Пер. с татар. А. Ахматовой)

Стихотворение «Пара лошадей», отразившая радость героя от встречи с Казанью, – это произведение, сошедшее с пера уже зрелого мастера слова, освоившего тайны поэтического творчества. Не зря, думаю, стихотворение вдохновило на перевод А. Ахматову. Романтическое восприятие поэтом столицы, энергичное, призывное звучание стихотворения пробуждают чувство гордости в душе татар, рассеянных по всему свету; стихотворение словно наполнено пророческими словами, призывающими к жизни, к единению.

 
Слышу я: призыв к намазу будит утреннюю рань.
О Казань, ты грусть и бодрость! Светозарная Казань!
 

(Пер. с татар. А. Ахматовой)

Казань, описанная Тукаем в «Паре лошадей», – это его личный город, и идеализированный, поднятый на романтическую высоту в мечтах, чувствах молодого поэта. Город, впитавший в себя великие эпохи татарского народа, его горькую историю, счастье и горе, радости и печали; поэт хочет видеть столицу татар только гордым, великим, свободным. Впоследствии, пожив в Казани, узнав её со всех сторон, и имея в виду и собственную судьбу, он даёт столице совсем другую оценку:

 
Огнём заводов дни и ночи людей ты жжёшь, Казань:
Здоровых погубив рабочих, ты новых ждёшь, Казань!
 

(«Казань». Пер. с татар. С. Ботвинника)

В этом стихотворении уже нет образа молодого юноши, наивно любящего Казань и облекающего её в свои самые святые чувства. У него почти нет связей с буржуазным городом, «перемалывающим» молодых, здоровых парней, приехавших из деревень. И хотя сам автор непосредственно не участвует в повествовании, его неравнодушие к описываемым картинам, боль, экзистенциальная печаль сочатся между строк, словно горячий воск.

У поэта нет близких родственников, дома, семьи, а потому в тяжёлые минуты он находит успокоение у своего народа, черпая у него силу, энергию, вдохновение.

 
До срока думой тяжкою состарен,
Я сам – татарин, истинный татарин.
Я дал народу обещаний много,
Исполню ль их – известно только Богу.
 

(«Самому себе». Пер. с татар. В. Звягинцевой)

Тукай, душой и телом, всем своим существом ощущающий себя татарином, через размышления о национальных интересах, любовь к родному народу, заботу о его будущем приходит к осознанию общечеловеческих проблем. Он жил, переполненный гордостью за то, что он – из татарского племени:

 
 Пою, хотя живу в тесном углу,
 Не боюсь, хоть мой любимый народ – эти татары…
 

(«Слова одного татарского поэта». Подстр. пер. с татар.)

Поэт ни перед кем не преклонил колени, не называл чёрное белым и ежечасно оправдывал своей жизнью данное ему народом прозвище «Правдивый Тукай». В его многогранном и обширном с точки зрения смысла, высокохудожественном творчестве нашли глубокое отражение в различных жанрах лучшие качества татарского народа, прошедшие проверку временем, красота его девушек, прелесть родной природы. В этом наследии есть и тонкие лирические переживания, и юмор, и высмеивающая человеческие недостатки острая сатира. Через всё творчество Тукая, подобно звону чистого родника, проходит печальная тихая мелодия, пронизанная любовью к простому человеку.

Как отмечалось выше, в стихотворении «Национальные мелодии», являющемся одной из вершин лирики Тукая и воплотившем в себе поистине историческую скорбь поэта, «по-настоящему наша, красивая народная мелодия» («какая-то жалобная, печальная») тесно переплетена с трагическим прошлым народа. Такое настроение и рвущая сердце на части внутренняя мелодия может родиться лишь в песне, в которой говорится о судьбе народа.

Герой стихотворения – сам поэт, а история народа, особенности услышанной песни, которая и ранит, и нежит его сердце, даны через его личное восприятие.

 
 Вчера я слышал: кто-то напевал.
 Наш кровный, светлый, ласковый мотив.
 

Лирический сюжет раскрывается по мере развития эмоциональной волны, рождённой в душе героя, слушающего певца и размышляющего о причинах возникновения народной песни. Первые строки произведения вместе с первыми строками последней строфы создают кольцевую композицию, раскрывая противоречие между личностью и обществом.

 
Не снёс я боли, подошёл к нему.
Спросил: «Земляк, что за напев – как стон?»
Печально поглядев на ночную тьму, —
Напев мой – Аллюки, – ответил он.
 

(«Национальные чувства». Пер. с татар. Р. Бухараева)

Стихотворение Тукая написано в удивительно изящной форме, в нём звучит глубоко философская мысль о близости между историческими эпохами, не случайно это стихотворение живёт в народе и как песня. Произведения «Утраченная надежда», «Осенние ветры», «Просьба», «Раскаяние» создавались в годы, когда в российской империи усилилась политика притеснения наций, и потому в них звучат ноты безнадёжности, безвыходности, упадничества. Взаимоотношения лирического героя с окружающим миром очень сложны.

В этих стихотворениях поэт словно просит прощения за свои литературно-политические огрехи, в которых виноват не только он, в них отразились метания и страдания израненной поэтической души, которая не может найти выхода. Изображая сложные духовные процессы, поэт опирается на методы психологического анализа, сложные символы. В одном из лирических шедевров Тукая – стихотворении «Просьба» – автор противопоставляет образу «белого голубя», в народных песнях являющегося символом чистоты, отрады для души, помощи, образ ворона – духа зла.

 
Отняли мою голубку, дали ворона взамен.
«Где ты, чистая, святая?» – так я плакал день за днём.
 

(«Просьба». Пер. с татар. А. Ерикеева)

В философских, насыщенных духовным содержанием стихотворениях, отобразивших внутреннее духовное противоречие между обществом и личностью, противопоставляются такие понятия, как жизнь и смерть, молодость и старость, свет и тьма, прошлое и будущее, иначе говоря – двойственный характер действительности, говоря современным языком, бинарная оппозиция. И это поднимает произведения Тукая на высоту известных образцов мировой поэзии, выводит за границы времени, на просторы вечности. Глубинный смысл и неподвластность давлению эпохи – главные черты великих произведений.

Тукай, беззаветно любящий свой народ, видел и его предрассудки, опутавшие его сознание и тянувшие его назад, и пенял ему за это – иногда весело, с улыбкой, иногда, как в поэме «Сенной базар, или Новый Кисекбаш», со злой усмешкой («Националисты», «Некоторые наши интеллигенты» и др.). И в стихотворениях, защищающих справедливость, высокие нравственные нормы между людьми, Тукай также суров и резок. Причину того, что безнравственность всё больше пускает корни, он видит в преклонении перед богатством, ненормальных отношениях между людьми, разделённых на классы.

 
Скупимся с бедным говорить, будь он мудрейшим,
И сыплем, как цветы, слова перед богатым дураком.
 

(«Безнравственность». Пер. с татар. С. Северцева)

Кто бы мог оспорить то, что это звучит современно и в наши дни. В стихотворениях «Стеклянная голова», «Намёки на рисунок», «Иман», «Грех», «Голос с кладбища мюридов», прозаических произведениях «Новая проповедь», «Хаджи» он высмеивает невежественных, лживых служителей культа, своими дурными действиями роняющих авторитет ислама, не думающих о пользе народа, повышении уровня образованности шакирдов, а суетящихся только для удовлетворения личных потребностей, интересов брюха. В оде «Шихаб-хазрет» Тукай пишет, что есть человек, который поднялся над толпой, подобно столбу дыма, чтобы показать, что «и у татар вспыхнул огонь познанья». Поэт преклоняет голову перед Ш. Марджани, получившим признание в мусульманском мире как носитель передовых идей, историк, учёный-богослов, и проводит мысль, что настоящий служитель веры должен быть именно таким.

Тот факт, что Тукай предъявлял слишком категоричные, жёсткие требования к служителям культа, стал причиной того, что в советское время упорно муссировалась мысль об атеизме поэта. Распространению подобной точки зрения немало способствовало и то, что некоторые произведения Тукая, в которых превозносились Аллах, ислам («Вечерний азан», последняя строфа стихотворения «Родной язык» и др.) скрывались от читателей. Перечитывая стихотворения поэта, в которых он зло высмеивал современных ему мулл, хазретов, шакирдов, думаешь: как бы отнёсся Тукай к некоторым современным священнослужителям, которые легко обменяли партийный билет на чалму, не знают и не желают знать татарского языка и ведут службу на русском языке под предлогом того, что «приехавшие издалека мусульманские братья не понимают по-татарски»?.. И в каких сатирических формах поэт высмеял бы их?.. К сожалению, в современной татарской поэзии пока нет мастера сатиры уровня Тукая или Г. Афзала.

Дети, в ком сосредоточились надежда и вера татарского народа в будущее, всегда оставались в центре внимания Тукая. Об этом свидетельствует то, что литература для детей в его творчестве развивалась как самостоятельное направление. Написанные поистине народным языком и близкими мышлению ребёнка образами и красками «Дитя и Бабочка», «Работа», «На работу», «Гали и Коза», «Забавный шакирд», «Игривая кошечка», «Колыбельная» и другие пронизаны духом воспитания в детях любви к своему народу, к труду, высокой нравственности, совести, литературного вкуса. Поэт, тонко чувствующий требования жанра, старается не выставлять лирического героя на передний план и отдаёт предпочтение изображению «со стороны», однако он не может отказаться от своих детских воспоминаний, своих наблюдений над животным миром, и за каждым стихотворением нетрудно угадать самого поэта, словно стоящего сложив руки на груди и смотрящего с доброй улыбкой. В наследии Тукая нет равнодушных стихов.

Тукай стал основоположником современного татарского литературного языка. Во многом это стало возможно благодаря его постоянному интересу к изучению поэтической сокровищницы самого народа. Самые красивые образцы родной речи он находит в фольклоре и научно-практическое изучение нашего духовного наследия он начинает в очень глубокой по содержанию лекции «Народная литература», прочитанной перед публикой в 1910 году. Тукай связывает возникновение отдельных песен («Тевкилев», «Ашказар», «Зятёк» и др.) с историей, эмоциональным и духовным миром народа; а мифологические мотивы, народные песенные образцы поэт внёс в свои популярные произведения («Водяная», сборник «Деревенские песни»). Если бы даже Тукай не написал ничего, кроме стихотворения «Родной язык», в котором в удивительно совершенной форме воспета красота родного языка, его гибкая сила, близость к народному духу, то и тогда он навсегда остался бы в истории литературы. Это стихотворение в самые трудные для нации годы давало народу духовные крылья, источало свет надежды, а в 90-е годы прошлого столетия, в эпоху национального пробуждения, оно поднялось на уровень гимна татарского народа. Божественная сила воздействия стихотворения кроется в глубине личных переживаний лирического героя, отразивших самые возвышенные эмоциональные стремления татарского народа.

Таким образом, поэзия Тукая неразрывно связана с его личностью, его жизненным и нравственным опытом, мировоззрением. В свою очередь личность поэта отражает в себе лучшие качества, свойственные татарскому народу, его отношение к жизни, духовное величие, историческую трагедию, представления о красоте и идеале. Эта цепь «народ – личность – поэзия» составляют неразделимое целое. Именно благодаря этой естественной целостности, по мере того как отдаляется от нас во времени эпоха Тукая, всё больше раскрываются перед нами смысловая глубина его творчества, художественное воздействие, богатство переживаний.

Татарские писатели разных поколений, широкая общественность – все они призывают искать опору в Тукае, оставаться верным его пути, если мы хотим сохранить душу нации, её историческое наследие. Совесть Тукая – это совесть народа. Народный поэт Татарстана Р. Харис в поэме «Любовные сны Тукая» пишет:

 
Татары всегда ищут опору в Тукае,
Каждый раз, выходя на перекрёстки судьбы.
 

Видный учёный-литературовед, фольклорист, писатель, Гали Рахим ещё в начале XX века дал Тукаю самую точную оценку: «Народ признал своего певца… он всегда будет… нашим первым народным поэтом».

2011

3. «Гаяз-эфенди – поэт»
(Г. Исхаки и татарская поэзия)

1

Постановка проблемы таким образом по отношению к личности, который вошёл в историю XX века, в сердца патриотов своего народа как видный представитель прозы эпохи татарского возрождения, талантливый драматург, пламенный публицист, смелый журналист, всю жизнь боровшийся за спасение своего народа от исчезновения, вовремя осознавший суть большевизма и избравший судьбу эмигранта, серьёзный политик, историк, может показаться чересчур условной и искусственной. Реалист Исхаки и в молодости не увлекался поэзией, а свои проникновенные статьи, посвящённые творчеству Тукая, он написал лишь после смерти великого поэта. Потому найдутся те, кто выразит сомнение: а был ли писатель вообще каким-то образом связан с поэзией? Забегая вперёд, хочется упомянуть: Тукай и Джамал Валиди, говоря о стиле и особенностях языка произведений Исхаки, обратили внимание на то, что его проза имеет поэтическое звучание, подобно произведениям Тургенева и Бунина. В статье «У каждого своё мнение, свои понятия» молодой писатель по фамилии Тукаев высказывается весьма категорично: «Главный редактор редколлегии «Таң» Гаяз-эфенди – поэт»⁴. Опытный критик, учёный-литературовед, философ того времени Дж. Валиди в своём эссе «Гаяз-эфенди» также делает упор на «поэтичности» Исхаки: «Исчезновение через двести лет» – серьёзное произведение. Но Гаяз-эфенди и здесь поэт»⁵. Напрашивается вывод: если писатель в своей «серьёзной» политической повести сумел посмотреть на мир глазами поэта, то нечего и говорить о других его произведениях.

В действительности тема «Исхаки и татарская поэзия» многогранная и многоплановая, всегда остававшаяся в стороне от внимания учёных, либо изученная только через призму творчества Тукая. И она как минимум включает в себя три независимых направления.

Первое – практическая важность взаимоотношений между Исхаки и Тукаем, развернувшаяся на страницах периодической печати, и основы их творческой близости. Второе – взгляды Исхаки на современную ему татарскую поэзию, его оценки особенностей её развития, отдельных личностей. Третье и, пожалуй, в данном случае самое важное, если оценивать с точки зрения будущих перспектив, – это образ, личность Исхаки в татарской поэзии. Не следует забывать и то, что перечисленные выше темы находятся в тесной взаимосвязи друг с другом, что идеи Исхаки как сильный, яркий маяк указывают дорогу писателям, которые посвящают свои произведения проблемам нации, судьбе народа, будущему нашего языка. Любое направление, касающееся прошлого, настоящего, будущего татарского народа, связано с творчеством Исхаки, его общественными или философскими идеями. С каждым годом всё глубже раскрывается эта титаническая личность как патриот, человек, живший ради народного счастья, давший направление развитию татарской литературы, общественной мысли XX века. Его масштабность особенно ясно проявляется в его отношении к Тукаю.

О духовной близости Тукая и Исхаки, редко встречающейся общности их идей, творческих стремлений, рождённых заботой о национальных интересах, будущем народа, в разные годы и с разной степенью подробности писали И. Нуруллин, А. Халим, Ф. Латифи, Б. Гали и другие писатели, литературоведы, историки. Монографические труды, учебные пособия Р. Ганиевой, А. Ахмадуллина, Х. Миннегулова, Ф. Мусина, А. Сахапова также посвящены этой теме. Правда, некоторые из этих работ, по причине стандартного восприятия отношений Тукая и Исхаки в духе общего восхищения, повторяют друг друга и не идут дальше того, что дают лишь общую информацию. Встречаются и случаи упрощённого, идиллического понимания и объяснения характера взаимоотношений между этими двумя великими людьми, которых природа подарила татарскому народу в начале XX века.

Тукай с его требовательностью и прямым характером, одновременно суровой и чувствительной душой в свой круг общения допускал не всех, он общался, встречался или как минимум переписывался только с такими талантливыми современниками, как Ф. Амирхан, С. Сунчелей, С. Рамеев, Г. Камал. Судя по дошедшей до нас информации, Тукай, не только уважавший писателя, общественного деятеля, журналиста Исхаки, а в одно время даже преклонявшийся перед его идеалами, так и не встретился со своим кумиром. Однако эти две великие фигуры начала XX века, живя в разных «географических широтах», общаясь через печатные издания, заряжали энергетикой и в то же время обогащали друг друга в творческом отношении, сумели подняться на уровень символов национального прогресса.

А препятствия для их возможной встречи то и дело появлялись всегда. До осени 1907 года (когда он на «паре лошадей» только-только въехал в Казань) Тукай жил далеко от Казани, в городе Уральске. В 1907–1913 годы, когда молодой поэт «завоёвывал» энергичную, певучую, светозарную Казань и пленил её население нежной, душевной поэзией, в общем, когда его слава была в зените, судьба закрутила Гаяза Исхаки, как щепку, и в наказание за его требование татарскому народу равных прав с другими народами, свободу печати, дав ему вкусить от щедрот Чистопольской и Казанской тюрем, дважды отправила его в ссылку в Архангельскую губернию с её вьюжными, холодными зимами. Непокорный Гаяз, найдя себе товарищей, сбежал и оттуда и в этот период дважды (1908–1909, 1910–1911) жил в Турции. Вернувшись оттуда, в 1912 году он приехал в Петербург, но вновь был арестован и брошен в тюрьму. Как известно, за эти годы он подвергался аресту 18 раз.

Амнистия, объявленная по случаю 300-летия династии Романовых, и под которую Исхаки попал в апреле 1913 года, пришлась на день похорон Тукая⁶.

Таким образом, им не суждено было перемолвиться ни единым словом, касаясь друг друга плечом, ощущая дыхание другого, но какая-то божественная, снизошедшая с небес сила навечно сблизила эти две великие личности как близких людей, истинных друзей. В чём секрет? Думаю, что для того были несколько внешних и внутренних причин. Во-первых, вполне естественно притяжение друг к другу талантливых людей. Исхаки и Тукай, лидируя в главных жанрах татарской литературы (проза и поэзия), подняли татарское словесное искусство на высочайший уровень. Следовательно, зависти, ревности, столь часто случающихся между творческими людьми (вспомним случаи противопоставления Тукаю Дэрдменда, С. Рамеева, Исхаки, Г. Ибрагимова), между ними не было. Назовём это внешней причиной.

Во-вторых, общность веры, верность убеждениям, требовательность, интересов татар – всё это сближало две большие личности, которые, как Сак и Сок, так и не смогли встретиться.

Великие фигуры начала XX века внутренним чутьём, которое невозможно объяснить простыми понятиями, осознали свою великую миссию перед нацией и то, что они должны быть опорой друг другу в процессе реализации своих мечтаний и планов. Тукай, пришедший в литературу и журналистику немного позже Исхаки, знал об общественно-политической деятельности старшего собрата по перу, старался знакомиться с каждым его новым произведением. Славу патриота-борца, известность как писателю Гаязу Исхаки принесла публицистическая, утопическая повесть «Исчезновение через двести лет». Журнал «Альгасрельджадид», издававшийся в далёком Уральске, где Тукай исполнял обязанности литературного сотрудника, дал этому произведению высокую оценку. Более того, там был опубликован рассказ Гоголя «Старосветские помещики» в переводе Исхаки, который заменил имена героев на татарские.

Со страниц газеты «Таң йолдызы» Тукай регулярно знакомился со взглядами Исхаки на жизнь, его выступлениями в защиту нации, приёмами борьбы против бессилия, равнодушия татарского общества. И хотя политику «тановцев» Тукай в основе своей одобрял, он не был ортодоксом, хватавшимся за любую идею, опустившись на уровень «подхалимов», к каждому явлению у него была своя оценка, своё отношение.

Идею «социализма», которой поклонялись «тановцы», он называет «святым делом». Мы благодарны «тановцам» (Исхаки. – Т. Г.) за то, что, следуя этому направлению (системе взглядов), они говорят татарам: «в мире есть и такое учение», – писал Тукай. Однако Тукай против того, чтобы слепо следовать догматам социализма. В частности, он считает, что для татарского народа образование, культура нужнее и полезнее, чем идеи социализма, которыми увлекался Исхаки в свой «тановский» период жизни. Тукай искренне верит, что на дорогу свободы, независимости, освобождения от рабской психологии татарский народ выйдет исключительно благодаря образованию и высокой культуре. Молодой Тукай был просветителем в истинном значении этого слова.

Тукай, щедро используя сравнения и метафоры, недвусмысленно и открыто объясняет, почему татарскому народу рановато предлагать доктрину социализма: «сколь благородным бы ни был социализм, он всё равно не может быть впереди образования… Если мы выйдем на арену в невежественном состоянии, то насмешим весь мир, подобно вороне, нацепившей павлиний хвост… давайте не будем уподобляться Ходже Насреддину и садиться на лошадь задом наперёд»⁷.

В последующем Тукай не перестаёт следить за творчеством Исхаки, его общественно-политической деятельностью. Поэт прекрасно понимает, что поэзия – самый действенный способ донести до общества свои размышления, оценку, солидарность с мыслями того, кто, как и он сам, живёт заботами о нации. Мысль, высказанная в прессе, может больше никогда не быть опубликованной и со временем затеряться. Тукай понимает, что лучший способ привлечь внимание к большой личности, осветить его лучами славы, – это стихотворение, ода; подтверждение тому – широкая популярность произведения «Ода дамелле Шихабутдину хазрету», написанного высоким стилем учителем Тукая – Акмуллой. Хотя о великом историке, богослове, просветителе Ш. Марджани после его смерти в прессе вышло немало произведений, именно Акмулла в проникновенной стихотворной форме обрисовал, как в период господства патриархального фанатизма Марджани ратовал за развитие образования, очагов просвещения для нации, защищал свободу мысли. Каждый, в том числе и обиженный судьбой человек, может найти себе утешение и опору в передовых научных взглядах Марджани, зажигающего «фонари в темноте», в его произведениях, написанных с опорой на исторические сведения⁸.

 
Нашёлся, наконец, здесь цельный человек,
Чтоб оценить, понявши, – трудный человек.
Чтоб показать огонь познанья у татар,
Поднявшийся, как дым над крышей, человек.
 

(Г. Тукай. «Шихаб-хазрет».

Пер. с татар. В. Думаевой-Валиевой)

Высоко оценивая возможности жанра оды, посвящённой памяти ушедших от нас великих личностей, и продолжая на новой, реалистической высоте тот путь, что начертал Акмулла, Тукай написал произведение «Светлой памяти Хусаина», посвящённое памяти друга и революционного деятеля Хусаина Ямашева, и «Шихаб-хазрет» – в память о мыслителе, первом татарском профессиональном историке, философе Шихабутдине Марджани. Оба произведения в полной мере отвечают художественным и смысловым требованиям, предъявляемым в мировой литературе к жанру оды. Однако благодаря философским обобщениям, афористичным высказываниям, которые сродни пословицам и поговоркам, эти стихотворения не помещаются в узкие жанровые рамки.

 
Я вам скажу, кто настоящий был хазрет,
Как полная луна, взошёл Шихаб-хазрет.
 
 
Навстречу просвещению сделал смелый шаг —
Для нации своей бесценный дар – хазрет.
 

(Г. Тукай. «Шихаб-хазрет».

Пер. с татар. В. Думаевой-Валиевой)

В высоких оценках, данных научной, религиозной деятельности Марджани поэтом-просветителем (Акмуллой) и поэтом-реалистом (Тукаем), много смысловых и художественных общностей. Словно Акмулла «шепчет» на ухо Тукаю и придаёт силы его перу.

Душе и сердцу Тукая близки личности с национальной душой – уже ушедшие или и поныне служащие искусству слова. К жанру оды, гимна Тукай обращается с целью почтить память татарских писателей, объяснить общественности суть их благородных деяний.

В 1908 году он пишет элегию «Памяти Мухаммед-Загира», посвящённую светлой памяти Загира Бигиева – видного представителя литературы конца XIX века, автора романов «Грехи великие», «Тысячи, или Красавица Хадича», в которых прослеживается переход от просветительства к реализму. Тукай высоко оценивает новизну, которую привнёс в развитие татарской литературы Бигиев, выражает почтение и уважение к его личности: «мы не забудем тебя», «хотя не ценили тебя при жизни», «хотя говорят, что ты умер, ты не умер весь», «твоё имя будет жить, пока живёт нация».

Не будет большой ошибкой подчеркнуть, что из известных и здравствующих в те годы личностей лишь Гаяз Исхаки удостоился тёплого поэтического слова Тукая. Тем не менее это делает оценку Тукая ключом для понимания фигур многих писателей, общественных деятелей, живших в начале XX века. Общественная деятельность отдалённого географически, но близкого ему по взглядам Исхаки притягивает к себе Тукая, как яркая звезда на небосводе. Поддерживая усилия Гаяза Исхаки на пути просвещения народа, приближения национальной политики к людям разных слоёв, Тукай в 1907 году почти одно за другим пишет два стихотворения: «О газете «Голос» и «Кто он?».

После того как царская цензура закрыла газету Исхаки «Таң йолдызы», как уже отмечалось, начинает издаваться «Голос». Политическую направленность нового издания также определяли Исхаки и его ближайшее окружение. Торжественно приветствуя и поддерживая появление новой газеты, молодой Тукай поднимается, как бурлящий вулкан:

 
Греми же, «Голос»! Трудовой с тобой народ!
Потоку мощному доверься – пусть влечёт!
 

(Г. Тукай. О газете «Голос». Пер. с татар. Р. Морана)

В стихотворении, обращённом к рабочим, не содержится арабо-персидских, турецких заимствований, Тукай не ищет сложных метафор, а отдаёт предпочтение исконно-татарскому языку и публицистическому стилю: «Борись, рабочий! Борись, пожалуйста, борись, борись!».

Стихотворение «Кто он?», написанное в том же 1907 году и в советский период не включавшееся в сборники, словно сошло с пера совершенно другого человека:

 
Кто показал нам, что мы не скоты?
Кто подарил радость этому печальному народу?..
Кто он?
 

Эти строки современный читатель сразу и не поймёт, о ком идёт речь. Лишь натолкнувшись далее на названия «Таң», «Исчезновение», которые обычно употребляются в связи с именем Исхаки, догадается, кого поэт имеет в виду. Это стихотворение, увидевшее свет в 5-м номере журнала «Альгасрельджадид», достаточно своеобразно по композиции и особенностям рифмы. В стихотворении, состоящем из 14 строк и по способу рифмовки, то есть структурно напоминающем сонет, лирический герой изображается как благородная личность, посвятившая свои силы, духовный потенциал защите народных интересов. Если в первых двух строках поэт рифмует слова «человек» и «голос», то в последующих двенадцати строках фонетическое созвучие поддерживается благодаря слову «кто», выполняющему роль смыслового ключа. В первой строке автор на вопрос «кто он?» отвечает: «человек», однако слово «человек» может быть применительно ко всем людям, живущим на земле. И в следующих строках автор подробно объясняет, кто его герой. Он – великая личность, всей душой стремящаяся вывести свой страдающий народ на путь цивилизации, образованности, призывающий татар жить с высоко поднятой головой, ни перед кем не унижаясь, не склоняя колени. «Кто он?» – произведение, прославляющее человека-борца, ратующего за достойное место татарского народа на карте народов мира.

Хотя под стихотворением «Кто он?», опубликованном в журнале, было указано: «Продолжение следует», продолжение написано не было⁹.

Правда, в 1913 году Тукай опубликовал стихотворение «Писателю» (Мәктәп. – 1913. – № 3), состоящее из двенадцати строк и щедро пересыпанное арабо-персидскими и турецкими заимствованиями, иначе говоря, рассчитанное на образованного читателя. Лишь в форме предположения хотелось бы спросить: а не обещанное продолжение ли это стихотворения «Кто он?» Под названием поставлено пояснение: «отрывок». И количество слогов, и принцип сквозной рифмовки, и выдвижение на передний план темы национальности для обоих стихотворений общие. Когда писалось стихотворение «Писателю», Исхаки был отстранён от общественно-политической, журналистской деятельности. Писателю, сосланному в город Мезень Архангельской области, наверно, было и утешением, и радостью знать, что его не забыли на родине. Тукай словами: «Возвратись в места родные, не томи нас, возвратись. Пусть трепещут пред тобою лицемер, ханжа, подлец!» напоминает о нём общественности.

С точки зрения смыслового звучания, щедрого применения лексики высокого стиля, рифм, которые несут в себе глубокое содержание (кибриа (величие), кер (грязь), рия (лицемерие), зыя (сияние), әүлия (пророк, святой)), произведение полностью отвечает требованиям жанра оды – мадхия.

Начав стихотворение эмоциональным риторическим обращением «О, редактор!», Тукай напоминает, что этот человек – известный мастер слова, достойный уважения и славы. В последующих строках выясняется, что известная личность вынуждена жить где-то далеко, вдали от своей родимой земли. И хотя поэт знает, что возвращение на Родину не зависит от его героя, при помощи того же приёма риторического обращения он высказывает свою просьбу, вырывающуюся из его сердца: «Возвращайся сюда, на Родину, возвращайся, мы скучаем!» Поэт даёт «отчёт» писателю, которого зовёт на родину: без тебя татарское общество «Шесть лет жило без пастуха, разделилось молодое стадо, словно старый волк, каждый соорудил себе отдельное логово». Интеллигентность заменили торгашеством, совесть – двуличием, слова, понятия приобрели дурной смысл, пишет поэт. И с беспокойством добавляет: от твоих «чистых и настоящих слов», «от твоего взгляда места бы себе не нашли» бездельники, невежественные пройдохи.

Личность, взятую в центр поэтических переживаний, автор считает достойным, уважаемым человеком, на которого можно опереться, защищая истину в тяжёлое, сложное время. Следующие строки, думаю, не оставят место сомнениям в правильности этой мысли. «Один твой взгляд лишит дара речи самого ловкого лжеца…» Тукай ставит его рядом с соратником, сподвижником Пророка Мухаммеда – Омар-батыром. Герой религиозного предания держал в страхе неверных предателей, шайтанов. Тукай считает, что в настоящее время татарскому обществу не хватает смелых, самоотверженных личностей, готовых к борьбе за национальные интересы. Потребность в таких патриотах, как Исхаки, в любые эпохи несказанно велика.

В стихотворении «Гению» (1913) Тукай рисует образ совершенного человека, живущего заботами о будущем народа. Он не обманывается холодным сиянием золота и другими притягательными вещами и всегда идёт вперёд к своему светлому идеалу. Многозначное философское произведение «Гению» в некоторых смысловых и изобразительных моментах созвучно стихотворению «Писателю». Несомненно, что при написании этого произведения Тукай имел в виду в качестве идеала таких великих личностей, как Марджани, Исхаки.

 
Нет, гений, не смотри назад, твой идеал тебя зовёт,
А он достанется тому, кто твёрдо движется вперёд.
 

(Г. Тукай. «Гению». Пер. с татар. Я. Хелемского)

С одной стороны, в стихотворении «Гению», являющемуся прекрасным образцом жанра оды, национальная идея поднята на самый высокий уровень. Во-вторых, автор ищет человека умного, образованного, обладающего сильной волей, нашедшего свой светлый идеал в Аллахе и посвятившего себя службе народу. Освобождаясь от бескрылого идеализма суфизма, поэт возвышает личность, стоящую на жизненных, реальных позициях.

Таким образом, постоянно интересуясь разнообразной деятельностью Исхаки по сохранению, развитию нации, Тукай за короткий период творчества опубликовал несколько поэтических произведений, в которых выразил своё положительное отношение к этому человеку. Естественно, возникает вопрос: каково же было отношение Исхаки – серьёзного прозаика, журналиста – к Тукаю, который олицетворял собой голос сердца татарского народа и поднял татарскую поэзию на уровень мировой литературы?..

Одна из первых оценок Исхаки, данная творчеству молодого поэта, содержится в докладе о татарской литературе, прочитанном в 1910 году в Турции. Сбежавший из ссылки и нашедший приют у родственного народа Исхаки произнёс эту речь в «Турецком обществе». «Сегодня у нас есть те, кто пишет стихотворные произведения, то есть поэты со своим индивидуальным мышлением, но среди них самыми передовыми взглядами, без сомнения, обладает молодой человек двадцати – двадцати одного года по имени Габдулла Тукаев. За Тукаевым следуют Сагит Рамеев, молодой человек, спрятавшийся за псевдонимом Дэрдменд, и такие молодые поэты, как Габдельмаджит Гафури, Наджип Думави, Укмаси, Башири… Самый великий среди наших поэтов – Габдулла Тукаев. Этот деревенский паренёк за пять-шесть лет подарил народу охапки поэтических цветов, построил основы поэзии в нашей литературе… Он очень хорошо знает язык, являющийся бесценным кладом народа и отыскивает в нём такие сокровища, что от их блеска даже рябит в глазах» ¹⁰.

Характерно то, что оценка Габди (псевдоним Г. Ибрагимова), данная им современному состоянию литературы в статье «Татарская периодическая печать», созвучна мнению Исхаки. «Правда, на арене татарской поэзии – Тукаев, на прозаической арене на самой высокой точке – Гаяз-эфенди»¹¹. Очень жаль, что в труде «Татарские поэты» (1913) в силу различных причин (думаю, в большей степени из-за едкого языка Тукая) Г. Ибрагимов изменил своё мнение, «оттеснив» Тукая на вторые роли.

Соглашаясь с оценкой, данной Г. Исхаки творчеству Тукая и литературному движению в целом, качественному скачку в литературе начала XX века, тем не менее, следует заметить, что одна его мысль вызывает моё недоумение и несогласие.

«Господа! – говорит он в той же речи. – Внимания достойно то, что у наших северных тюрок сначала на арену вышли прозаические произведения, а поэтические произведения начали появляться лишь на пять-шесть лет позже»¹². Что это значит? Целенаправленное принижение, замалчивание достижений татарской поэзии, насчитывающей тысячелетнюю историю, или стремление поднять авторитет жанра прозы, в котором работал сам Исхаки? Даже если самые древние памятники считать общетюркским литературным наследием, куда, под какой чапан спрячешь таких великих поэтов, как Г. Кандалый, Я. Емельянов, Акмулла, писавших на чистейшем татарском языке? Признавая авторитет Исхаки во многих областях деятельности и испытывая благодарность к нему за высокую оценку, данную Тукаю, нельзя согласиться с той заниженной оценкой, которую он дал татарской поэзии. Пусть эта мысль звучит кощунственно, но в данном случае приходится обвинять Исхаки в том, что он не знает или не хочет признавать славную историю нашей поэзии. Время прочтения упомянутого доклада вызывает в среде учёных споры. Профессор И. Нуруллин и Х. Махмутов датировали выступление 1912–1913 годами. Если читать статью внимательно, то места для споров не остаётся, и оказывается правильным 1910 год, указанный в известных нам источниках. Исхаки в докладе называет Тукая двадцати – двадцатиоднолетним поэтом. Стихотворные примеры, приведённые из творчества Тукая и С. Рамеева, относятся к их произведениям, написанным до 1910 года («Шурале», «Поэт»).

Известие о смерти Тукая потрясло Исхаки и словно вывело его из состояния безразличия. Свидетельство тому – его телеграмма, опубликованная в газете «Кояш»: «Глубоко скорбя ввиду смерти большого поэта Тукаева, искренне призываю мой многострадальный народ к терпению. 1913, 8 апреля».

Его душевный покой был нарушен, душа страдала, но для того, чтобы выразить своё отношение, дать оценку Тукаю и его наследию, необходимо было время – большое видится на расстоянии. Реалисту Исхаки, знающему цену человеческой жизни, были чужды стенания и сидение сложа руки. Он уверен: Тукай должен получить оценку, достойную его большого таланта, и занять своё место в истории татарской литературы. По истечении года со дня смерти поэта он начинает издавать одну за другой статьи, излагая на бумаге свои размышления о Тукае и его творчестве, дополнив своё научное и эмоциональное видение предмета болью души своей и татарской общественности. К написанию статьи «Петербург, 29 марта» («Ил», 1914) его подтолкнула, вызвав справедливое возмущение, социальная несправедливость по отношению к покорённым народам. В этой статье Исхаки напоминает льва, поднявшегося на защиту народных прав. Суть дела состояла в том, что татары российской столицы решили отметить годовщину со дня смерти Тукая чтением лекций. Начали собирать деньги на установку памятника поэту, планируя широко отметить это мероприятие. Однако градоначальник наложил на собрание табу, под предлогом того, что нет специалиста, который бы контролировал все речи и разговоры на татарском языке (иначе говоря, среди знающих родной язык не нашёлся стукач). Казанские власти решили не отставать от петербургского чиновника и отказались выдать разрешение на организацию Общества Тукая¹³. Защищая благородные намерения петербургских татар, Исхаки приводит веские доказательства. «В наше время, когда латыши, эстонцы, армяне, грузины и евреи читают на своих языках лекции, организуют дискуссии, неужели мы не имеем права организовать лекцию, чтобы хотя бы выразить уважение к нашему единственному поэту?» (курсив мой. – Т. Г.). По мнению Исхаки, те, кто препятствует пропаганде памяти, наследия Тукая, делают большую ошибку, «как невозможно запрудить весеннее половодье, невозможно препятствовать проснувшемуся народу. Тукай был. Тукай есть. Каждый прошедший день, каждая новая ступень развития культуры будут делать Тукая ещё более значимым, великим». Автор проводит мысль, что никто не имеет права запретить выражать уважение и любовь к поэту, который живёт в сердце народа как один из лучших его сыновей.

В апреле 1914 года Исхаки опубликовал две серьёзные статьи, посвящённые Тукаю и не потерявшие своего значения и по сей день: «Национальная трагедия» (Ил. – 1914. – № 23. – 2 апреля) и «Тукай в школе» (Мәктәп. – 1914. – № 6. – 10 апреля).

После развёрнутых философских размышлений о том, что божественная магия, сила мысли и слова поэту были даны от рождения (Исхаки вообще любит начинать «широко», взять «покос» издалека), писатель переходит к изображению личности поэта по имени Габдулла, выросшего на берегах Идели. Он сравнивает Тукая с высококачественным алмазом, отшлифованным народом и действительностью, характеризует его как искреннего писателя и мыслителя с большим сердцем, возвышающегося, подобно скале, среди своего окружения, как народного поэта, ещё при жизни перешагнувшего порог бессмертия. По мнению Исхаки, трагическое прошлое народа, отсталое общественное сознание были препятствием для того, чтобы Тукай поднялся ещё выше. Исхаки никого не обвиняет, но ставит вопросы, которые заставляют задуматься. «Смогла ли татарская нация воспользоваться в нужной степени этой огромной природной энергией? Не истратила ли напрасно сознательная часть татар его большую силу, употребив её без пользы?» И сам на них отвечает. «В этой трагедии есть вина, но нет виновных. Если и есть виноватые, то это вся жизнь татарского народа, всё её устройство… Наверно, это пощёчина, данная историей за наши прежние грехи».

Как видно, Исхаки отдаёт предпочтение экзистенциальному началу, пытаясь пробудить в читателе чувство собственной вины, сожаления. В этой статье он определяет место, которое занимал поэт в судьбе нации, суть его народности и величия. «Тукай, не покидая наших сердец, должен идти вместе с нами, радоваться нашим радостям». Каждое слово Исхаки тёплое и эмоциональное, живое и прямое, наполнено глубокими чувствами, заставляющими задуматься даже самого равнодушного к поэзии человека.

Как видно уже из самого названия, в статье «Тукай в школе» освещаются вопросы преподавания творчества поэта в образовательных учреждениях.

Это выступление Исхаки касается методологических основ изучения литературы в школе как науки. Писатель основательно и глубоко рассуждает о неоценимой важности литературных произведений в обучении молодого поколения, вхождению в жизнь, в сохранении нравственных правил, народных традиций и обычаев и, самое важное, в воспитании национального самосознания. Он пишет, что через литературу «мы внедряем самые необходимые элементы национальною духа. Делаем его навеки татарским. Без литературы невозможно укрепить ни одну национальную идею».

Исхаки считает, что ребёнок, выросший под воздействием татарской литературы, не только будет духовно богаче, с большими потенциальными возможностями, национальным по духу, но и умнее. И открывает причину этого. Искренний поэтический голос – сгусток самой сильной, самой чистой духовной деятельности, рождённой жизнью и природой. Построив такими основательными философскими предположениями мост к следующей за тем мысли, автор переходит к творчеству Тукая и напоминает, что это поэт, обладающий наиболее народным и природным талантом, который только могла иметь татарская поэзия. Эти его качества – результат способности Тукая ясно формулировать то, что он безмерно любит и что ненавидит, и создавать образы, не уступающие по красоте природным.

Исхаки считает, что если чувство своей национальной принадлежности и понимание красоты и природы приходят к ребёнку через произведения Тукая «Шурале», «Водяная», «Мияубике», то в понимании сложностей жизни, социальной несправедливости, страданий и радостей, духовной опорой станут для него стихотворения великого поэта «Опершись на столб», «Слышал я, как кто-то пел», «Ночной азан».

Запрещённые в советские годы строки «Ночного азана» напоминают о трагической судьбе татарского народа.

 
Азан в ночи,
печальный зов
щемит сердца
тенями снов;
взывает он,
кричит азан,
что был Касим,
была Казань,
что нет татар,
что сгинул хан, исчез Коканд,
с ним Астрахань.
 

(Г. Тукай. «Ночной азан».

Пер. с татар. Р. Бухараева)

Перечисленные Тукаем татарские земли все из-за отсутствия единства вмиг попали в зависимость, хотя как раз эти ханства должны были составить Великую Тартарию, выведенную в название предлагаемой книги.

Возвращаясь к статье Исхаки «Тукай в школе», отметим мысль автора о том, что при написании учебников по литературе главным требованием Тукай считал их способность привить ребёнку чувство прекрасного, высокие нравственные принципы, любовь к своему народу. По мнению Исхаки, собственное творчество поэта в самой высокой степени отвечало этим требованиям.

Главный вывод статьи не оставляет места сомнениям или спорам: «Тукай родился народным поэтом, рос народным поэтом, Тукай должен сохраниться народным поэтом в сердцах деревенских стариков, молодёжи».

От одной статьи к другой, подобно живой нити, тянется обида Исхаки на общество, окружение Тукая, зажиточных татар, не сумевших создать для него достойные условия жизни, на женщин, лишивших Тукая своей ласки. Не будет ошибкой сказать, что чувство обиды составляет содержательно-философский, эмоциональный центр статьи «Тукай умер» (Ил. – 1915. – 28 март). Есть основание считать, что эта заметка была особенно близка самому Исхаки. Через год, внеся небольшие стилистические исправления, в частности, изменив название на «Покойный Тукай», он опубликовал её в газете «Суз» в качестве передовицы (1916. – № 4). Слово «покойный» Тукай использовал и сам в посвящении Загиру Бигиеву. В содержание этого слова, наряду с тревожным напоминанием о том, что по сравнению с великой историей бренный мир подобен одному дню, видимо, вкладывается и чувство доброго отношения к ушедшему человеку («…Спи спокойно, да будет твоё место в раю!»).

В своих статьях Исхаки говорит о героизме Тукая, подобного льву, в то же время эти статьи заставляют живых задуматься. Писатель ставит имя поэта рядом с понятиями «народ», «нация», и в этом есть глубокий внутренний смысл. Повторяя от статьи к статье мысль о том, что «Тукай родился народным поэтом, стал народным поэтом», писатель хочет внушить современникам, будущим поколениям эту свою веру. Исхаки почти в точности повторяет оценки, данные Тукаем в упомянутых выше стихотворениях таким великим личностям, как З. Бигиев, Ш. Марджани: «Пока живёт татарская нация, будет жить и Тукай». И продолжает: «Тукай был нашим великим поэтом. Прекрасным цветком, выросшим на мусоре… нашим национальным героем».

После смерти поэта сплетни, предположения, ложь о любви Тукая, его отстранённости от женского пола, отношении к женитьбе (правда, он и сам в своих письмах друзьям даёт немало поводов для этого) накапливаются, растут как на дрожжах. В частности, поэт средней руки, журналист Джамалетдин Юмаев, весьма далёкий от интеллигентности, возомнив себя близким другом Тукая, в статье «Тайная любовь», построенной на дешёвой сенсационности, рисует Тукая как человека, боящегося и бегущего от любви и женщин. Исхаки в статье «Любовь Тукая» (Ил. – 1914. – 2 сентябрь) подчёркивает, что его выступление – это ответ на статью Юмаева: «Хотя прошло довольно много времени с тех пор, как была опубликована и прочитана «Тайная любовь», и дурное впечатление, оставленное этой статьёй, возможно, забылось, но из уважения к нашему покойному поэту, из желания открыть истину, пусть и поздно, я был вынужден написать об этом». Исхаки считает себя ответственным за то, чтобы охранять, очищать не только наследие поэта, но и его личную жизнь от дурных наветов, обвинений; и он громко заявляет о своём намерении защищать светлый образ, честь и достоинство собрата по перу. По его мнению, любовь Тукая – образец любви, недоступной пониманию пустых людей, – любви страдающей, несчастной, романтичной, искренней, чистой и безответной. Любовь Тукая – огромное, святое чувство, связывающее его с вечностью, подобное возвышенным, трагическим отношениям, связывающим Йусуфа и Зулейху, Тахира и Зухру, Ромео и Джульетту. «Вредно даже в самой малой степени выражать сомнение в Тукае». Потому что любовь Тукая – «пламя, заставляющее поэта говорить проникновенными стихами». Чувство притяжения между двумя молодыми сердцами, которое они даже сами не могут понять, ощутить до конца, обогащает татарскую поэзию букетом любви, которая, как и сами влюблённые, вечно молода, нежна и свободна от натуралистических мелочей. Любовь Тукая, до конца не раскрывшая свою тайну и волшебство, вдохновила народного поэта Татарстана Р. Хариса написать либретто к опере «Любовь поэта».

Об этой статье Исхаки учёные Х. Миннегулов, А. Сахапов и другие писали довольно подробно и с восхищением. Но мне хочется ещё раз обратить внимание на два момента. Имея в виду будущую жизнь девушки, которую тайно любил Тукай, Исхаки не упоминает в статье ни её имени, ни того, кем она была, ни её родственников. И аргументы у него очень основательные. Девушка, которая привлекла внимание поэта и зажгла в нём огонь любви, была очень юной, и даже в том случае, если бы близко познакомилась с Тукаем, она не смогла бы в должной мере оценить ни то, каким великим поэтом и совестливым человеком он был, ни силу его любви. «Самое главное: поскольку эта девушка к моменту, когда Габдулла полюбил её, была в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, вполне естественно, что она не поняла Габдуллу. И очень вероятно, что она и не знала, что Габдулла её любил».

Какой бы сильной ни была его любовь, Тукай не встал на дешёвый путь «самопрезентации», преследований девушки, давления на неё и обуздал свои чувства, чтобы сохранить честь той, кого любил тайной любовью.

Во-вторых, Исхаки решительно отвергает, как надуманные предположения, попытки Д. Юмаева представить девушку как ветреницу, мечтающую о богатстве, «солидном кавалере», и подчёркивает мысль, что Тукай и в своей любви должен остаться «для нашего молодого поколения национальным героем».

Как и в других своих статьях, Исхаки каждой строкой, каждой фразой подчёркивает своё искреннее, тёплое отношение к переживаниям поэта, в которых отразилась народная душа, и к его личности. И в этом нет и следа искусственности, нарочитой похвалы.

Если рассмотренные выше статьи Исхаки берут в центр внимания какую-то особенность Тукая («Любовь Тукая») или его творчества («Тукай в школе»), то в заметке «Покойный Тукай» (Сүз. – 1916. – № 4) он переходит к широким обобщениям, определяя место поэта в татарской культуре, литературе, оценивая его вклад в сохранение татарского народа как нации. В самое трудное, сложное для татарского мира время (имеются в виду годы реакции) «татарская поэзия осталась без Тукая, национального Тукая. Наконец, падения, кувыркания татар в культурной, общественной деятельности… были обездолены, лишены резкой сатиры Тукая, его очищающего смеха». Статьи Исхаки, посвящённые Тукаю и его поэзии, не являются обыкновенной публицистикой или дежурными выступлениями, каждая из них рассматривает отдельную тему, проблему, однако общие мотивы, переходящие из статьи в статью, величие Тукая, его народность, национальные черты, воплощение общечеловеческих идеалов в творчестве, личное несчастье в сочетании с поэтическим гением – позволяют считать все эти статьи единым произведением-эссе.

Рассматривая личность поэта в единстве с его творчеством, Исхаки проникает в мир его эмоциональных переживаний, в особенности его языка и стиля, и в немногих словах воссоздаёт живой образ, некое духовное состояние.

Исхаки пишет, понимая, что о такой необыкновенной личности и таком поэте, как Тукай, писать сухим, бедным языком, равнодушными словами неуместно. Он стремится каждую свою фразу сделать проникновенной и образной. Если бы Тукай мог прочитать статьи, написанные о нём великим писателем, то наверняка аплодировал бы ему: «Гаяз эфенди – поэт и учёный». Писатель видит в творчестве Тукая внутреннее неразрывное единство между национальным составляющим и изобразительными средствами, образностью и народностью. Он старается не повторяться в оценках. Если в одной статье его пером водит языческое начало, мелодика (моң) и он даёт волю экзистенциальному началу, эмоциям («Петербург, 29 марта», «Национальная трагедия»), и здесь главенствует развитие переживаний («Любовь Тукая), в другой – на передний план выходит трезвый научный ум, опирающийся на психологический анализ, систему морально-нравственных принципов («Тукай в школе»).

В статьях Исхаки, дополняющих одна другую, все привлекаемые литературные, публицистические приёмы подчинены одной цели – создать образ Тукая как светлой, замечательной личности, как золотого столба татарской поэзии.

Нельзя ни на мгновение упускать из памяти то, что Исхаки – полемическая личность, человек с беспокойным духом, всем своим существом не принимающий несправедливость, ложь, равнодушие. Для него каждое слово Тукая – святая молитва, каждая его мысль совершенна. И, убеждая в этом своего читателя, писатель использует прямые сравнения, высокий стиль, короткие, но ёмкие по эмоциональному наполнению фразы: «Тукай был. Тукай есть. Тукай живёт. Тукай будет жить».

Хотя по общественно-политическим причинам, не зависевшим от него, большую часть своей жизни Исхаки был вынужден прожить вдали от родины, в эмиграции, он никогда не забывал Тукая, постоянно в своих выступлениях, статьях напоминал о его величии, народности. В частности, известно, что статья «Петербург, 29 марта», приуроченная к 20-й годовщине со дня смерти Тукая, была опубликована в журнале «Яңа юл» (1933. – № 4). (Об этом писал профессор И. Нуруллин.)

Таким образом, в своём цикле статей, посвящённых Тукаю и его наследию, Исхаки, не уставая напоминать о народности, бессмертии творчества поэта, изображает его как опору нации, её совесть, честь, голос, яркую звезду, указывающую дорогу, и одновременно демонстрирует, насколько он сам глубоко чувствует поэзию сердцем и душой. Несомненно, воздействие Исхаки на литературный процесс XX века, в том числе поэзию, с каждым годом лишь усиливается, о чём и пойдёт речь ниже.

2

Исхаки считал себя одним из тех, кто несёт ответственность за развитие татарской литературы. Поэтому он не мог относиться к литературному движению с величавым равнодушием, подобно человеку, который, заложив пальцы в карманы жилетки, безучастно наблюдает за игрой детей. Пока «вожжи» в сфере управления качеством татарской поэзии были в руках прямодушного Тукая, он довольствовался тем, что давал общую оценку развитию жанра. Мы уже упоминали о том, что своё отношение к современной ему поэзии он изложил в своём выступлении в 1910 году в Турции в «Торек дорнэге». Свою высокую оценку творчества Тукая он никогда не менял, в том числе и в период эмиграции, и оставался при этом мнении до последнего дня. В 1913 году, когда великий поэт оставил бренный мир, Исхаки начинает с каким-то особым упорством изучать его наследие. Одновременно в нём зреет внутреннее ощущение своей ответственности за развитие татарской поэзии в целом. Он пишет немного, однако высказывает своё мнение основательно и внушительно. В данном случае я имею в виду его статьи «Стихов много – поэтов нет» (Ил. – 1914. – № 17) и «Одно пояснение» (Кояш. – 1915. – № 819). Даже только благодаря этим двум статьям можно по справедливости признать заслуги сурового и доброжелательного Исхаки и выразить ему благодарность как «пастырю» (в лучшем смысле этого слова), охранителю татарской поэзии, как называет его Тукай в стихотворении «Писателю».

Резкую, язвительную статью «Стихов много – поэтов нет» Исхаки опубликовал в разделе фельетонов, и хотя он ставил себе целью анализ стихотворений, поступивших в редакцию газеты «Ил», писатель находит возможность довести до читателей и свои более общие мнения относительно развития татарской поэзии.

Свою критическую речь, содержащую философско-нравственные размышления, он начинает со спора с теми, кто любит закидывать грязью его любимый народ. «Напрасно наши критики смеются над народом, мол, в нём нет поэтичности, он мыслит грубыми понятиями, до него всё туго доходит, он не может получать наслаждение от художественного слова, образной речи». Исхаки считает, что такая ошибочная оценка родилась из-за незнания татарского народа, его скрытой силы, эмоциональных возможностей. «В нашем народе есть большие поэтические задатки. У нашего народа есть удивительная тяга к поэзии и тяга не только читать, но и писать. И эта тяга день ото дня становится всё сильнее». В качестве доказательства он приводит факт увеличения количества стихотворений, присылаемых в его газету, и то, что язык и стиль этих стихотворений становятся всё более разнообразными. Автор статьи считает, что увеличение рядов пишущих стихи требует повышения требовательности к качеству. По его мнению, после смерти Тукая татарская поэзия, потеряв свои бойцовские качества, постепенно погрязает в мелких бытовых темах. Вместо борьбы за своё будущее, национальные права увлекается идеализацией (и то в форме мечтаний) прошлого, которое нельзя вернуть. Такое положение дел, разумеется, не может оставить Исхаки равнодушным. Он считает, что необходимо расширить горизонты мышления поэзии, повысить её социальный тонус, и в этом его статья созвучна с тукаевской сатирой. Автор выражает сожаление, что в стихах становится всё больше напыщенных, цветистых, пустых слов, неопрятные мысли и рассуждения понемногу теснят красоту и естественность. Эти мысли Исхаки не потеряли и сегодня свою значимость.

 
Счастье найдётся, когда отыщется правильный путь к нему,
Если слёзно просить, то и грудь будет твоя.
 

(Подстр. пер. с татар.)

«Философия верная, но где здесь поэтичность? Облечено ли значимое содержание в соответствующие ему слова? Нет! Поэтому здесь нет поэзии. Есть только бытовая философия.

 
Вот до чего дошёл один из поэтов:
Чуть я не сказал вчера,
Что… маслом намазана наша Хадича.
 

(Подстр. пер. с татар.)

– Видите, сколько поэтичности! – восклицает Исхаки с сарказмом. – Я, даже не будучи поэтом, не могу опубликовать эти строчки на страницах газеты. Я не то что написать такое, но даже прочитать это перед людьми не могу».

Писателя беспокоят случаи, когда на поэтической арене появляются порнография, блестящие побрякушки, дешёвое разглагольствование под видом философии, пропаганда низменных удовольствий вместо погружения в богатый духовный мир человека. В качестве причин этого явления Исхаки называет погоню за лёгкой наживой, неумение учиться на примере таких поэтов, как Тукай, Лермонтов. Итог очевиден: «Это – головотяпство в мире поэзии». Однако у этого явления, оказывается, есть и объективные причины: «Тукай ушёл. Сагит Рамеев отстранился… Передний ряд опустел. Идущие следом толкаются, дерутся, однако не могут выдвинуть вперёд одного достойного… Поэзия затуманивается, покрывается пылью. Мир поэзии ждёт поэта, настоящего, большого поэта».

Иначе говоря, Исхаки оценивает поэзию своего времени с высоты Тукая. И хотя он исключительно суров, требователен по отношению к стихотворениям, поступающим в периодические издания, он лишь «шепчет» на ухо «рифмачу» (по словам Туфана), не называя вслух его имя и не позоря его перед общественностью, родственниками, будучи убеждён, что если он узнает самого себя, то этого достаточно.

Увлёкшись жанром фельетона (а вжившись в этот стиль, трудно на ходу «пересесть» с одного «поезда» на другой), Исхаки как-то написал, что «весьма удивительно», что татарские женщины «…не смогли родить хотя бы одну маленькую поэтессу». Наши современные литературоведы не могут безоговорочно принять это заявление, потому что в тот период на поэтической арене в полный голос заговорили молодые поэтессы Газиза Самитова (1862–1929), Магруй Мозаффария (1873–1945), Махмуда Мозаффария (1893–1969), Мафтуха Валидия (1894–1969) и др. Произведения большинства из них вошли в сборник «Татарская поэзия. Начало XX века» (2004), составленный специалистом по татарской литературе начала XX века Зуфаром Рамиевым. Имена тех, кто жил и творил в эпоху Исхаки и оставил глубокий след в нашей национальной культуре, поэзии в том числе, приведены и в книге Альты Махмутовой «И нам пора зажечь зарю свободы…» (2006).

Сам Исхаки ровно через год в статье «Одно пояснение», напечатанной в одной из самых популярных изданий того времени – газете «Кояш», бьёт в набат, защищая поэтессу, выступающую под псевдонимом Гиффат-туташ (Загида Хусаиновна Бурнашева, 1895–1977). Она печаталась в газетах «Ил», «Суз», журнале «Анг» и успела ещё до переворота 1917 года выпустить большим для того времени (и для нашего тоже) тиражом в 3 тысячи экземпляров несколько довольно объёмных сборников. Оставаясь верным однажды высказанной точке зрения, автор объявляет, что Гиффат-туташ – «первая поэтесса из татарских женщин» (видимо, в те годы творчество Г. Самитовой ещё не было известно общественности). В своём пояснении Исхаки не ставит целью подробное исследование творчества поэтессы, оценку её поэтических открытий. По обыкновению, писатель мыслит широко и размышляет о нравственной стороне сложных взаимоотношений личности и его окружения. Судьба молодой поэтессы оказалась очень удобной, чтобы вынести общую оценку, предъявить некие претензии к обществу. Гиффат-туташ родилась в семье кадимистского толка, где считалось, что женщина должна жить в «четырёх стенах», в деревне Ази (Ермешский район Рязанской области) с населением в 5 тысяч мусульман, из которых «400–500 мужчин носили белые воротнички, 200–300 женщин знали толк в моде» (ирония Исхаки бурлит и прорывается, как вулкан). Однако девушка, «не найдя никакой поддержки», «оставшись в одиночестве, обратилась в газету «Вакыт» с просьбой оказать ей юридическую помощь». В защиту молодой поэтессы, которая не имела материальной поддержки ни от родителей (мать держала её взаперти, сжигала её сборники), ни от родственников, была обвинена в воровстве, осталась без паспорта, газета подняла общественность; начался стихийный сбор денег, «искренняя русская душа не выдержала, и с помощью князя Гагарина» (в семьях татарского происхождения коммунисты ещё не успели воспитать ненависть к своему прошлому!) «с её пера и шеи была снята цепь». После этого Гиффат-туташ уехала и обосновалась в Москве. Она нашла работу, продолжала учиться на различных курсах, начала получать гонорары. Она отказалась взять деньги, которые были собраны для неё в деревнях (каждый давал, сколько мог, кто-то давал по пятнадцать – двадцать копеек). Гордая поэтесса не захотела жить, подобно деревенским муэдзинам, на подаяния и даже начала возвращать людям деньги, которые взяла раньше. Говоря о судьбе Гиффат-туташ, Исхаки делает несколько нравственно-этических выводов. «Скажу от себя ещё следующее. Если у какого-то народа появится один поэт, один художник, один артист, один музыкант, один учёный, и если этот человек по причине ухудшения условий жизни будет нуждаться в материальной и моральной помощи, нация, сознательные представители нации, без сомнения, обязательно должны прийти ему на помощь».

Сделав ударение на слове «сознательные», Исхаки имеет в виду обеспеченных, образованных, щедрых, то есть разумных людей, заботящихся о завтрашнем дне нации. Потому что в предыдущих строках писатель призывает не унижать творческих людей, опуская их на уровень нищих деревенских муэдзинов и собирая для них мелочь, подняв по этому поводу шумиху в прессе. Об этом говорят следующие строки: «Убедительно просим под видом «помощи Гиффат-туташ» не собирать по пять – десять копеек пожертвований и не склонять в прессе имя нашей поэтессы… Уже пора понять, что поэт, писатель, художник, артист – это не муэдзин, живущий на подаяния». Исхаки завершает статью «Одно пояснение» призывом увидеть в таких, как Гиффат-туташ, – переживших множество горя, притеснений, но не потерявших поэтический дух, сохранивших уважение к своей личности, – украшение нации, и тогда это станет выражением нашего уважения к татарской литературе, надежды на её будущее.

В статье выражено положительное отношение к творчеству Гиффат-туташ, и для того есть несколько причин. Во-первых, думаю, что Исхаки было по душе то, что молодая поэтесса, поднимая тему печальной судьбы мусульманских женщин, по сути, выступает в защиту их человеческих прав. Очень убедительно Гиффат-туташ пишет об этом в стихотворении «Тарсыну», как бы обобщая и свой жизненный путь, высказывается весьма определённо:

 
Живу в клетке: нет ясных, радостных дней,
Кругом темно, нет даже звёздных светлых ночей…
 

(Подстр. пер. с татар.)

Во-вторых, наверно, Исхаки импонировало то, что молодая поэтесса шагает по пути, близкому тукаевской школе, особенностям его мышления и стиля. К своему этюду «Отрывок» поэтесса даже дала пояснение: «подражание Тукаю». Её самые лучшие стихотворения, построенные на эмоциональных размышлениях о жизни, судьбе, жизни и смерти, свете и тьме, уже своими названиями ассоциируются с темами, которые поднимал Тукай. Строки её стихотворений «Надежде» (у Тукая «Безнадёжность», «Утраченная надежда»), «Гению» (у Тукая «Гению»), «Поэту» (у Тукая «Поэт»), фраза из стихотворения «Национальная мелодия»: «От тебя я получаю радость, наслаждение, Ах, мой дорогой друг, национальная мелодия» (у Тукая «Национальные мелодии»), воспринимаются как продолжение тукаевских тем, с чуть иным, но на той же ноте, звучанием, отзвуком его мотивов. В стихотворениях «Напевай свои волшебные мелодии…», «Мечта», «В поисках идеала» Гиффат-туташ, дав волю чувствам, ищет дорогу к глубинам разума, души. В центре их всё та же экзистенциальная печаль, страдание, метания. Даже поверхностное сравнение плодов творчества двух поэтов, их исканий, найденных ответов (речь, разумеется, не идёт о широте мышления, социально-философском аспекте, качественном уровне языка и стиля) даёт основание назвать Гиффат-туташ поэтессой тукаевской школы. И хотя с точки зрения тематического охвата, разнообразия поэтических форм их нельзя ставить на одну доску, однако Гиффат-туташ не является эпигоном, поэтом-тенью. Перебирая чётки своей личной жизни, она приходит к мудрым и соответствующим правде жизни выводам.

 
Живёт она радостно, не сдаётся, не падает, всегда одухотворена.
Ей сладкие мечты указывают свет впереди.
 

(«Стеснение». Подстр. пер. с татар.)

Она понимает, насколько это ответственно – претендовать на звание поэта, и какая это благодатная работа, и высказывает своё видение, свои требования к тому, кто носит звание поэта.

 
Смотри: какие чистые, глубокие, большие родники
шумят перед тобой,
Как поют нежно соловьи, приветствуя твой рассвет!
Торопись к лучистой, священной звезде, к своему святому маяку;
На твоём небе играет рассвет, открой глаза, веки —
откровение, явление – вдохновению.
 

(Подстр. пер. с татар.)

В лирике Гиффат-туташ значительное место занимают стихотворения, передающие драматизм любви, перипетии любовных переживаний на фоне изображения женской судьбы. О любви она пишет осторожно и изящно. «Любила вас… Моя пламенная любовь не погасла. Может, она и сейчас в моей душе, или останется навек. Любила, может быть, буду любить, и пусть другие любят вас. Ведь каждый преклоняет колени перед богом любви» («Любила вас…»).

В таких стихотворениях, как «Природа», «Весной», «Когда поёт соловей», через красивые картины природы она делает попытку раскрыть красоту духовного мира. Правда, эти произведения «простоваты», в них не хватает некоей таинственности, многозначности, недосказанности. Однако, тем не менее, Гиффат-туташ, безусловно, поэт, сумевший перешагнуть границы «самодеятельности».

Думаю, что поддержка такого уважаемого писателя, как Исхаки, его голос в защиту личности Гиффат-туташ, её свободы, и, следовательно, её поэзии, не остались незамеченными. Мы уже упоминали о том, что после статьи «Одно пояснение» поэтесса один за другим опубликовала в различных издательствах три сборника.

Обладая несомненным поэтическим талантом, однако имея незрелое политическое самосознание и несформировавшиеся представления о национальных интересах, Гиффат-туташ с одобрением встретила октябрьский переворот 1917 года, а в 1918 году вступила в коммунистическую партию и была отправлена в Среднюю Азию для организационной и пропагандистской деятельности. Естественно, что в последующие годы она отстранилась от таких «пустяков», как поэзия. И для Исхаки, который вовремя понял ложные лозунги и коварную политику большевиков, и чьей главной заботой была нация, который и в эмиграции продолжал борьбу за спасение татар от исчезновения, деградации, Гиффат-туташ, теперь поклонявшаяся другим идеалам, перестала быть интересной. В последующие годы он ни единым словом не обмолвился о той, кого сам когда-то объявил «первой татарской поэтессой». Остаётся предположить, что он просто вычеркнул её из своего сердца. И памяти.

Таким образом, после смерти Тукая Исхаки подхватил выпавшее из его рук знамя и все силы бросил на борьбу за сохранение поэтического духа татарской литературы начала XX века, идущего из глубины веков, значимого содержания поэзии, волшебного и изящного языка искусства слова.

3

Удивительно богатое и глубокое по содержанию творческое наследие Исхаки само подобно океану. Для того чтобы понять всё значение общественно-политической деятельности великого писателя, его борьбы за сохранение татар как независимой нации с развитым самосознанием, оценить то новое, что Исхаки привнёс в развитие литературы, в конечном счёте осознать степень его величия и найти соответствующие этому лексические и стилистические средства, были необходимы время и подготовленные деятели пера. В то время, когда имя и творчество Исхаки, ломая все искусственные преграды, возвращалось к народу, такие большие поэты, как Х. Туфан, С. Хаким, знавшие цену истинному патриотизму, уже оставили бренный мир и ушли в объятия вечности. И хотя они, разумеется, слышали обрывочные сведения об Исхаки, который скончался в эмиграции, не приняв советской власти и политики большевиков, им не было суждено встретить день, когда появится возможность говорить и писать о нём открыто. Наверно, поэтому не удивительно, что в татарской поэзии только-только зарождается направление, в котором формируется поэтический образ Исхаки, его жизнь и творчество становятся особым предметом изображения и постижения. Стало естественным появление в рамках этой темы Г. Афзала, близкого самому Г. Исхаки тем, что от каждой его строки веет национальным духом, особым татаризмом, энергией борьбы. Вскоре к нему присоединились голоса таких поэтов, как А. Халим, Ф. Сафин, Р. Низамиев, А. Махмудов. Молодые поэты Казанского государственного университета посвятили 130-летию Исхаки студенческую газету, собрав в ней все новые стихотворения, посвящённые писателю. Немного забегая вперёд, хочется заметить: все эти посвящения объединяет общий мотив – желание выразить уважение к Исхаки как человеку и общественному деятелю, к родному языку, гордость за оставленное им наследие. Поэты размышляют об общественно-политических взглядах Исхаки – его мечты о независимости нации, путях избавления от исчезновения в связи с проблемами сегодняшнего дня. В творчестве молодых память становится живой нитью, связывающей поколения. Сложная судьба борцов за народное счастье (верхи не любят, низы до конца не понимают) является источником чувства безысходности, тоски, создавая основу для лирических раздумий.

Когда основная часть наследия Исхаки вернулась на родину и стала достоянием общественности, Г. Афзал написал стихотворения «Против исчезновения (Г. Исхаки)» и «Свет души». Если в первом о борьбе Исхаки за сохранение татар от исчезновения, уничтожения говорится соответствующим публицистическому содержанию высоким стилем, то в основе стихотворения «Свет души» лежат философские размышления автора о целебном воздействии на людей внутренней красоты души человека, стремящегося к святым идеалам и распространяющего свет, подобно горящей свече.

Г. Афзал изображает Исхаки как непокорную личность, преданную своему национальному идеалу. В то же время он не является сверхчеловеком в духе Ницше или бунтарём, живущим мечтою всё разрушить. Это человек, который горит, страдает, переживает. Но его самоотверженность, тяжкие странствия по свету в попытках объединить татар перед лицом опасности исчезновения, поднимают его на уровень пророка:

 
Заняв трон в сердце татарского народа,
Осветив его тёмные углы,
Ты шёл впереди нас со святыми молитвами,
Держа в руке свечу.
 

(«Свет души». Подстр. пер. с татар.)

Как видно из этих строк, величие Исхаки автор представляет в романтическом ключе, свободно используя возможности психологического анализа, прибегая к символическим образам «трон сердца», «свеча», «святые молитвы», «свет души», характерных для восточной поэзии. Естественно, что на память приходят литературные и интертекстуальные аналогии. Хочется поставить Исхаки рядом с Данко Горького, освещающего людям дорогу из темноты к свету.

В изображении лирического героя как личности, живущей ради будущего нации, Г. Афзалу близки взгляды реалиста Тукая. В стихотворении «Националисты», как отмечалось, великий поэт писал, что для спасения народа от поглощения «нужна одна яркая душа». Герой, созданный пером Г. Афзала, предстаёт как борец против зла, как человек, дарящий людям красоту, тонко чувствующий, совестливый и обладающий стальной волей.

Произведение строится так, чтобы продемонстрировать высоту идеалов великого писателя, его духовную целостность, превосходство над чёрными силами, вынудившими его проводить жизнь вдали от родины. Размышления об Исхаки естественным образом приводят поэта к печальным итогам относительно современной политической ситуации вокруг национального вопроса, свидетелем которой он сам является, и он пытается раскрыть причины трагедии, сближающей две эти эпохи (исчезновение, подобно шагреневой коже, ограниченной и дарованной на время свободы народу). Кто же должен заботиться, бить в набат о судьбе нации, её будущем? Разумеется, люди с особым предназначением, в высшей степени наделённые разумом и всецело посвятившие себя защите интересов народа.

Как свидетельствует история человечества, в каждую эпоху находятся чёрные силы, иуды (предатели), двуличные, выступающие против героев, вставших на путь борьбы за народное счастье. В этом смысле те, кто вынудил Исхаки жить вдали от родины, изображаются как люди с узким и жалким внутренним миром, они – «слепые щенки», сторонники «годов железного занавеса», «классовой борьбы». И пусть подлецы, обманным путём взявшие власть в свои руки, душат свободу, всё же будущее не на их стороне. К тому же в мире есть сила, не склоняющая головы перед злом – предательством. Это – свет души, свобода души, светоч духа. Философско-этические размышления поэта на темы совести, поисков истины, путей сохранения национального уклада и строя жизни освещают души светом надежды на грядущие дни.

Стихотворение «Свет души» имеет полифоническое звучание. Автор наряду с изображением личности, связавшей свою судьбу с интересами народа, размышляет о менталитете, обычаях и традициях народа. В частности, он против того, чтобы сводить национальное своеобразие к тюбетейке и кумгану, поскольку центром, который объединяет народ, является «чистота души» – Вера, а не бытовые элементы жизни.

 
Не только тюбетейка и кумган,
Вера – вот в чём чистота души.
 

(Подстр. пер. с татар.)

Автор оценивает своего героя через эстетическую категорию внутренней красоты, делает попытку по-новому посмотреть, оценить его образ жизни, его величие.

Таким образом, благодаря своей философской направленности, изображению близости между судьбой народа и его передовым представителем, богатству изобразительных средств, изяществу языка стихотворение Г. Афзала «Свет души» достойно считаться одним из удачных поэтических произведений, посвящённых Исхаки.

Идея о том, что нынешние деятели искусства должны объединиться вокруг идеи национального единства и независимости, которой Исхаки посвятил всю свою жизнь, является общей для большинства поэтов. Э. Шарифуллина в стихотворении «Личность прославит народ» сумела передать абсолютную близость между личностью, посвятившей всю свою жизнь, всё своё существо служению своему народу, и народом. Всем угнетённым народам:

 
Только в народе, живущем с умом,
Находятся личности.
Вместе с народом растёт слава личности,
Личность прославит народ!
 

(Подстр. пер. с татар.)

В поэме «У нас есть Тукай» поэтесса среди таких великих личностей, как Ш. Марджани, Ф. Амирхан, Г. Губайдуллин, отдельно выделяет Исхаки: «Акчура, Бигиев, Тунтари, Чего стоит один Исхаки!»

На первый взгляд, простая фабульная нить в стихотворениях А. Халима «Перо Исхаки» и Ф. Сафина «В пятницу, на рассвете», однако она подводит к глубоким смысловым и философским выводам. В обоих произведениях в центре образ ребёнка. В своих мемуарах Исхаки записал, что родился на рассвете в пятницу. Описание радости жителей Яуширмы по поводу рождения на свет младенца нужно автору для того, чтобы показать, как будущий писатель, пройдя через тюрьмы, ссылки, изгнание, сформировался как борец с несгибаемым стальным характером и после смерти вернулся на родину в образе пророка, святого человека:

 
…Когда пересекали границу столетий,
Когда обильно шёл снег,
Однажды утром мы проснулись, вздрогнув,
Увидев, что в страну явился пророк.
 

(Ф. Сафин. «В пятницу, на рассвете».

Подстр. пер. с татар.)

В стихотворении А. Халима граница между ребёнком и творцом практически исчезает. Автор в четыре года остался сиротой: «Мне – четыре… Сижу – малец на сакэ».

Если у А. Халима Исхаки живёт в фантазии, в глубинах сознания, создавая некий фон, ребёнок в стихотворении Ф. Сафина – это сам Гаяз. Однако в произведении присутствует глубинный и сложный философско-нравственный пласт.

В стихотворении Ф. Сафина «В пятницу, на рассвете» печаль, которую испытывает лирический герой, становится толчком к размышлениям о тяжёлой судьбе Исхаки, не зависящей от его личной воли («…Осыпается с сиротливых страниц истории пепел эпохи»). Переживания человека, вынужденного жить вдали от своей родины, воспринимаются как личное горе. «Терпеливая история», сколько бы ни испытывала, не может сломить личность, готовую принести себя в жертву за будущее народа. Обида на жестокий мир сменяется духом борьбы, сопротивления:

 
В сопротивлении обретается справедливость,
Она – святая, она – драгоценная,
Если в мире жестоко сердечном
Испытаешь много притеснений.
 

(Подстр. пер. с татар.)

Свободная, вместительная композиция, сжимая время, как в кадрах кинофильма, даст возможность ускоренным методом воссоздать перед глазами дорогу возвышения Исхаки от периода мальчишества до статуса святого для всего татарского народа человека: «Гаяз – жив! Он согревает в ладонях татарскую душу».

Поэт не ограничивается только биографией Исхаки. Он поднимает злободневные вопросы, которые волновали людей в XX веке, а значит и людей начала XXI века. В основе лирических переживаний – философия жизни – борьба, нитью протянувшаяся через всё произведение. К этому потоку переживаний присоединяются размышления о циклических повторах в истории человечества:

 
Разве история будет историей,
Если в ней не будет повторов,
Если корень заживающий
Снова не подожгут.
 

(Подстр. пер. с татар.)

И уже естественно воспринимается выражение обиды на мир, который уничтожает светлые надежды, рушит устои:

 
Губы сочатся кровью, сукровицей:
Эпоха заставила прикусить язык.
Опоры – красные столбы —
Валятся, сгнив у основания.
 

(Ф. Сафин «В пятницу, на рассвете».

Подстр. пер. с татар.)

В стихотворении «Перо Исхаки», состоящем из шестнадцати строк, А. Халим представляет образ писателя в неожиданном ракурсе. Прежде всего читателя не может оставить равнодушным само название стихотворения «Перо Исхаки». Перо здесь и символ, и ключевое слово. Потому что оно не только обычное перо, инструмент для письма, но и то, что переносит на бумагу слово, борющееся за свободу, это намёк на то, что татарский народ тянется к творчеству, что это образованная и цивилизованная нация. Образ ангела, летающего по комнате и утешающего ребёнка-сироту, можно истолковать и как дух Исхаки. Объяснение с мифическим существом, исполняющим обязанности посредника, идёт на уровне подсознания. Ангел передаёт гусиное перо, отправленное Исхаки, впечатлительному ребёнку, и тот, кто принял этот дар, в будущем будет жить судьбой народа, станет борцом. Всё это угадывается в стихотворении вполне определённо.

Когда речь идёт об Исхаки, его судьбе, история обездоленного татарского народа не может остаться в стороне. Лирическому герою, истосковавшемуся по «теплу государственности», мало одного только печного тепла. Понятие «тепло государственности» включает в себя глубокий исторический и современный смысл. Философская основа стихотворения формирует определённый подход к языковым и стилистическим приёмам.

Объёмным произведениям, поэмам, в центре которых находится образ Исхаки, свойственно изображать путь писателя к наивысшей точке патриотизма в сравнении, в широком контексте.

В стихотворении А. Махмудова «Защитник нации» и его поэме «Пророк»¹⁴ звучит гордость за личность, которую татарская нация смогла дать в начале XX века. Автор рисует Исхаки в образе борца, высоко поднявшего знамя национальной идеи. Возвышая Исхаки («Слёзы, печаль нации»), автор выдвигает на передний план мысль о бессмертии совершённых им благородных дел.

 
Жить, как душа народа,
Достойно тысяч вечностей.
Защитник нации – бессмертный Исхаки.
 

(«Защитник нации». Подстр. пер. с татар.)

Чтобы остаться в благодарной памяти народа, человеку надо выдержать тяжёлые испытания, словно пройти мост Ада – Сират, жить высоконравственной жизнью, которая может стать образцом для других. В поэме «Пророк» А. Махмудов, стремясь к эпическому охвату, спрессованности событий, концентрированности чувств, свободно передвигается во времени и пространстве на пути поиска истины и, по выражению С. Хакима, процеживает деятельность Исхаки через «медное сито».

Осведомлённость в фактах мировой истории даёт автору поэмы возможность нарисовать Исхаки на обширном фоне и показать его как масштабную личность. Упоминание распятого Иисуса, судьбы Помпеи, Улуг Мухаммеда, заложившего основы независимого татарского государства и уважаемой для Исхаки личности, словно подготавливают читателя к восприятию той ситуации, которая возникнет в России после переворота 1917 года. Исхаки, обладавший даром предвидения, почувствовал гораздо раньше других, особенно поверивших обещаниям большевиков, что ни белые, ни тем более красные не принесут добра татарам. Фраза «Не друзья татарам ни Ленин, ни Колчак» разоблачает две силы, приведшие к гражданской войне. Сторонники ни той, ни другой сторон не собираются действовать в интересах порабощённых народов, и хотя сражаются друг против друга, тем не менее стоят на одной общей позиции как защитники «единой и неделимой России».

Седая история не помнит случая, чтобы какая-нибудь империя дала какому-либо народу независимость по своей воле. Счастье с небес не падает. «Свободу не выпрашивают», – пишет автор. Борьба за независимость не бывает лёгкой. И необходимо, чтобы на этом пути нашлись самоотверженные люди, полностью посвятившие себя борьбе за будущее нации. Но даже осознав необходимость постоянной борьбы за независимость, пробудить национальное самосознание народа и определить будущие горизонты роста нации равноценно, как отмечалось, прохождению по мосту Сират. Опытному писателю, смелому журналисту Гаязу Исхаки тоже приходилось долго искать, размышлять, прежде чем он создал модель будущей жизни нации в виде штата «Идель-Урал», (по сути «Тартария»). В период принадлежности к «тангистам» он бредил идеями социализма, некоторое время увлекался и терроризмом, который пропагандировали эсеры. Но по мере возрастания жизненного опыта и мудрости он пришёл к убеждению, что «у терроризма узкая тропинка».

Хотя Исхаки беззаветно любил свой народ, он не замалчивал его отрицательных черт характера, образа жизни, приведших татар к потере своего достойного места на карте великих народов. К этому жалкому состоянию нацию привели рост количества «продажных шкур», выступление «брата против брата», отсутствие единства в решающие моменты истории. Самой страшной болезнью, приведшей народ к катастрофе, автор называет предательство. Рассуждая в той плоскости, где пересекаются противоположности – день и ночь, свет и тьма, поэт с афористичной точностью ставит рядом две исторические личности: «Мухаммед создал государство, Шах-Али предал государство».

На этом историческом фоне А. Махмудов создаёт образ Исхаки как человека, подобного пророку, преданного идее национального обновления, как борца; автор изображает своего героя, опираясь на традиционные и сильные фольклорные образы-символы – «яркая звезда», «орёл»:

 
Яркая звезда розового рассвета,
Наверно, была спутницей Гаяза.
В горах орлов, наверно, много,
Яуширминский орёл – один.
 

(Подстр. пер. с татар.)

Когда в народе говорят: «Чего только не выпадает на долю мужчины», наверно, имеют в виду людей, подобных Исхаки, – бесстрашных сыновей народа с несгибаемым характером. Как об этом напоминает А. Махмудов, судьба послала Гаязу исключительные испытания. Чистопольская, казанская тюрьмы, ссылка в Архангельск с его суровыми зимами, неоднократные побеги, тайное проживание в чужих квартирах, странах, преследования со стороны советской власти, пособников Сталина, Берии, – всё это выпало на долю одного человека; Исхаки был вынужден ходить по острию меча.

Ф. Латифи в романе «Неожиданное счастье» пишет, что перед советскими солдатами, ворвавшимися на территорию Маньчжурии, Японии, КГБ ставил задачу захватить в плен «белоэмигрантов, врагов народа», таких как Исхаки и Акчурин. Задачу преследования лучших сынов татарского народа ставили именно перед солдатами-татарами, и в этом заключалась суть коварной политики Советов, преследующих цель столкнуть между собой представителей одной нации.

И хотя орлу подбили крылья, но его дух сломить, победить не смогли. Исхаки успел узнать, что вождь большевиков Ленин потерял разум, Сталин потерял опору и умер странной смертью, Гитлер покончил с собой. Здесь в единой связке развиваются мотивы наказания и очищения (катарсиса). В изображении того, как расплачиваются враги Исхаки за зло, содеянное против него и его народа, на первый план выдвигается мотив наказания: виноватые привлекаются к суду истории, а Исхаки возвышается до уровня пророка. К этой высоте Исхаки шёл всю жизнь, через борьбу за интересы народа, через достижение духовного единства с соплеменниками. Этот нравственно-философский пласт раскрывается в таких точных, проникновенных строках, как «жизнь народа продлевается великими», «и мысль Гаяза бессмертна». Свободное использование хронотопа (единства времени и пространства) позитивно влияет и на новизну формы произведения. И хотя строки, в которых прославляется татарский народ, кажутся несколько искусственными (ах, если бы так было на самом деле!), апофеоз поэмы всё же радует:

 
Страна пророков —
Это страна татар,
Язык святых —
Это язык татар.
 

(А. Махмудов. «Пророк». Подстр. пер. с татар.)

Разумеется, даже зная, что эта мысль не совсем соответствует истине (каждый поэт, наверно, должен именно так думать и писать о своём народе, родном языке), невозможно читать эти строки без восхищения и гордости! Однако когда таких публицистических строк общего характера становится чересчур много («У татар – интуиция, у татар – разум», «Исхаки – на высоте, /Велик победитель, /Угнетатели внизу, /Угнетатели очень низко пали»), хочется дать совет автору не преувеличивать и изображать всё так, словно мечты воплотились в реальность. Вспоминается прозаик Магдеев, который, прочитав такое, непременно сказал бы: «Такое преувеличение, самообман «едва ли» полезны для нас». И всё же, хотя строки, представляющие мечту как сбывшуюся реальность, остаются вне высокого искусства, Исхаки предстаёт в поэме А. Махмудова как сын нации, большая личность, рождённая горькой судьбой родного народа, из его вековых страданий, обычаев и традиций предков.