Kitobni o'qish: «Отношение к времени в малых группах и организациях»

Name: Отношение к времени в малых группах и организациях
Author: Т. А. Нестик
ISBN: 978-5-9270-0205-4

Т. А. Нестик

Shrift:

* * *

Институт психологии РАН, 2011

Предисловие

Монография Т. А. Нестика открывает, бесспорно, новое для отечественной психологии направление исследований – социальную психологию времени, ориентированную на изучение восприятия, переживания и организации времени коллективными субъектами. В центре внимания впервые оказывается психологическое время малой группы и организации.

Данная работа опирается на сформировавшуюся в Институте психологии РАН традицию исследования психологического времени личности и временных факторов трудовой деятельности (К. А. Абульханова-Славская, Д. Н. Завалишина, В. А. Ковалев, А. А. Кроник, А. Н. Лебедев и др.).

В монографии освещаются не только теоретико-методологические проблемы социальной психологии времени, но и результаты проведенных автором эмпирических исследований. Автор вносит вклад в изучение актуальных, но недостаточно разработанных социально-психологических феноменов: роли индивидуального отношения к времени в процессах социальной интеграции, роли полихронности и лидерского видения будущего в управленческой деятельности, отношения к времени как характеристики организационной культуры и его места в российской деловой культуре, представлений работников о прошлом, настоящем и будущем своей организации и др.

В этой области исследований особенно остро чувствуется нехватка адекватного методического инструментария. До сих пор изучение отношения к времени как группового феномена велось с помощью модификации методик, разрабатывавшихся для изучения психологического времени личности. Очевидно, что для исследования отношения личности и группы к времени в совместной деятельности нужны специально разработанные методики. Шаги, сделанные автором в этом направлении, являются позитивными и в дальнейшем должны быть продолжены.

Автором выполнен обширный и глубокий анализ социально-психологических исследований времени в России и за рубежом. Впервые в отечественной и зарубежной психологии выделены и рассмотрены основные социально-психологические подходы к изучению феномена времени, а также осуществлен теоретико-методологический анализ отношения группы к времени.

Автор убедительно показывает, что групповое отношение к времени несводимо к индивидуальному: оно имеет свою собственную структуру и формируется под влиянием специфических социально-психологических факторов. В его структуре могут быть выделены когнитивные, эмоционально-оценочные и поведенческие компоненты, несводимые к психологическому времени отдельной личности (эмоционально окрашенные представления о прошлом и будущем своей группы, социально-временная идентичность, групповые представления об объективных временных характеристиках социальных процессов и явлений, социально-временные авто- и гетеростереотипы, групповые нормы организации времени и др.). Т. А. Нестик выделяет социально-психологические функции группового отношения к времени, а также ряд психологических механизмов его формирования.

С точки зрения автора, отношение к времени включено во все психологические отношения группы, поэтому изменение отношения группы к себе, другим группам, к миру в целом влечет за собой изменения в ее отношении к времени. Компоненты группового отношения к времени непосредственно включены в механизмы социальной идентификации, социального сравнения и стереотипизации. Особенно важным для отечественной и зарубежной психологии вкладом автора является анализ структуры и факторов отношения к времени в малой группе, а также разработка понятия групповой (организационной) временной перспективы.

Т. А. Нестик сформулировал теоретические и прикладные проблемы, требующие своего решения, наметил конкретные направления дальнейших исследований в данной научной области. На наш взгляд, наиболее интересным является изучение содержания коллективной памяти в организациях, а также факторов, влияющих на психологическую готовность первичных трудовых коллективов к анализу своего прошлого и прогнозированию будущего.

Хочется выразить надежду на то, что данное актуальное и перспективное для современной социальной психологии направление будет активно разрабатываться отечественными исследователями.

Член-корреспондент РАН А. Л. Журавлев

Введение

Феномен психологического времени приобретает все большее значение для социальной психологии, и связано это с целым рядом обстоятельств. Во-первых, жизнедеятельность личности и социальных групп протекает сегодня в быстро меняющемся мире, что не может не сказаться на особенностях социального познания. Образ мира современного человека включает в себя темпоральные характеристики социальных объектов и процессов. Отношение к социальным изменениям не может изучаться без учета особенностей индивидуального и группового восприятия, переживания, осмысления и организации времени. Во-вторых, дальнейшее продвижение в разработке проблемы времени в социальных науках невозможно без объединения усилий социологов и психологов, иными словами, без социально-психологического подхода. Так, изучение социального времени долгое время являлось прерогативой социологии. Однако рост интереса социологов к коллективной памяти, образу будущего, механизмам социального конструирования времени в межличностном и межгрупповом взаимодействии неизбежно выводит их на проблемы, для решения которых социальная психология обладает наибольшим теоретико-методическим потенциалом. И наоборот, в отечественной и зарубежной психологии времени неоднократно отмечалась необходимость учета социального контекста восприятия и переживания времени личностью. Становится очевидным, что автобиографическая память личности, ее образ времени и представления о будущем включают в себя социальные компоненты, изучение которых требует выхода на межличностный и групповой уровни психологического анализа. Наконец, время становится все более важным аспектом управления совместной деятельностью. С этим связан рост внимания к восприятию и организации времени в психологии управления, межэтнических отношений, потребления и других прикладных областях социальной психологии.

Целью данной монографии стала теоретическая и эмпирическая разработка социально-психологического подхода в изучении отношения личности и группы к времени в организациях.

Под временем мы будем в дальнейшем понимать совокупность объективно данных отношений следования и одновременности между событиями, определяемых посредством сравнения с любым другим отличным от них событием.

Социальное время рассматривается нами в работе с двух точек зрения. Во-первых, как объективные отношения предшествования, следования и одновременности между действиями людей, социальными явлениями и процессами. Во-вторых, как субъективное отражение этих отношений в групповом сознании, т. е. общепринятые в рамках той или иной социальной группы представления о временных отношениях между культурно значимыми процессами и явлениями, закрепляемые и воспроизводимые при помощи различных культурных кодов в актах коммуникации. Таким образом, при исследовании роли времени в групповых процессах можно выделить объективное время группы (темпоральные характеристики совместной деятельности, особенности ее организации во времени) и субъективное время группы.

Субъективное, психологическое время понимается нами как совокупность психологических отношений личности и группы к временным отношениям. Здесь объективные временные отношения между событиями в индивидуальном и групповом сознании «удваиваются», превращаясь в отношения к отношениям, – они воспринимаются, реконструируются, переживаются и осмысляются, получая определенное значение и оценку.

Одной из особенностей работы и вместе с тем ее ограничением является то, что в центре нашего внимания находятся прежде всего структура, характеристики и предпосылки группового отношения к времени. Соответственно, и среди характеристик психологического времени личности нас будут интересовать прежде всего те, которые влияют на психологическое время группы. Понятия «субъективное время группы», «отношение группы к времени» и «групповое отношение к времени» нами используются как синонимичные, однако мы признаем, что дальнейшие исследования позволят разграничить эти понятия. Например, отношение группы к времени может рассматриваться как уникальная характеристика определенной социально-психологической общности, тогда как групповое отношение к времени можно было бы понимать как особенности коллективного восприятия, переживания, осмысления и организации времени, характерные для любой социальной группы.

Другая особенность исследования состоит в том, что это первая отечественная монография, непосредственно посвященная социально-психологическому анализу восприятия, переживания и организации времени в совместной деятельности. В ней впервые обобщаются результаты отечественных и зарубежных исследований феномена времени в психологии малых групп, организационной психологии, а также социологии организаций. Наконец, особенностью работы является то, что время рассматривается нами в контексте социальной интеграции. Один из важнейших вопросов, подтолкнувших нас к ее написанию, связан с тем, что позволяет нам считать друг друга современниками, каким образом формируются и объединяют нас представления о совместном прошлом и будущем.

В первой главе монографии формулируется предмет исследования и проблемное поле социальной психологии времени, рассматриваются основные сложившиеся направления и перспективы дальнейшего изучения времени в отечественной и зарубежной социальной психологии. Вторая глава посвящена преимущественно анализу роли индивидуального отношения к времени в процессах социальной интеграции: механизмам социального конструирования времени во взаимодействии личности с другими людьми, группами, обществом и его институтами. Также нами анализируются особенности отношения личности к времени в зависимости от характеристик ее социальной сети и уровня социального доверия.

Третья глава работы посвящена анализу особенностей группового отношения к времени. От рассмотрения основных теоретических подходов к изучению времени в совместной деятельности мы переходим к выделению структуры группового отношения к времени и факторов его формирования.

В четвертой, пятой, шестой, седьмой и восьмой главах исследования мы обращаемся к роли времени в жизни современных организаций. Отдельное внимание уделяется характеристикам психологического времени лидера, в частности роли видения будущего руководителем в интеграции группы. На основе проведенных нами эмпирических исследований мы анализируем отношение к времени как характеристику организационной культуры, выделяем ряд особенностей отношения к времени в российской деловой культуре, предлагаем социально-психологический подход к управлению временем в организации.

Автор выражает глубокую признательность А. Л. Журавлеву и Т. Ю. Базарову, а также Г. М. Андреевой, А. Г. Асмолову, Т. П. Емельяновой, Н. М. Лебедевой, С. А. Липатову, А. А. Обознову, В. П. Познякову, А. И. Пригожину, Е. Н. Резникову, В. А. Соснину, Г. В. Солдатовой, Т. Г. Стефаненко, И. Р. Сушкову, В. А. Штроо и всем сотрудникам лаборатории социальной и экономической психологии Института психологии РАН за поддержку выбранного нами направления исследований, ценные идеи и советы. Автор также хотел бы выразить благодарность всем слушателям курса «Психология времени», который более трех лет читается автором на кафедре психологии личности психологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, за участие в ряде эмпирических исследований.

Особую благодарность и глубокое уважение автор хотел бы выразить одному из своих учителей, покойному Петру Николаевичу Шихиреву.

Глава 1
Отношение к времени как проблема социальной психологии

Предмет и основные теоретические проблемы социальной психологии времени

В связи с ростом количества и теоретической глубины исследований роли переживания и организации времени в межличностных, внутригрупповых и межгрупповых отношениях в 1990–2000 гг. можно говорить о формировании нового научного направления – социальной психологии времени. Ее предметом являются, во-первых, особенности отношения индивида к времени, проявляющиеся в результате его включения в отношения с другими людьми (например, совместимость индивидов, характеризующихся различным отношением ко времени); во-вторых, объективная пространственно-временная организация межличностного и межгруппового взаимодействия (например, продолжительность, темп и ритм совместной деятельности); в-третьих, особенности восприятия, переживания, осмысления и организации времени в групповом сознании и совместной деятельности, не сводимые к характеристикам субъективного времени отдельной личности (например, внимание к времени и его ценность в организационной культуре или стереотипные представления о временных характеристиках аутгруппы – «время предпринимателя», «время чиновника»).

Можно выделить три проблемные области социально-психологического изучения времени.

Во-первых, временные факторы могут выступать в качестве независимых переменных социально-психологического исследования. Ключевым здесь является вопрос о том, как различные временные характеристики личности, группы или среды влияют на особенности индивидуального или группового поведения. Классический пример исследований в этой области – работы, посвященные влиянию дефицита времени на деятельность операторов и групповое принятие решений (Завалишина, 1977; Антосик, 1993; Pepinsky et al., 1960; Kelly, McGrath, 1985; Kerstholt, 1994; Kelly, Karau, 1999).

Во-вторых, фактор времени может быть источником методологических проблем при изучении любого социально-психологического явления, т. е. мы нуждаемся в более полном представлении о том, как различные временные факторы определяют нашу исследовательскую стратегию, этапы программы исследования, выбор методов и методик измерения в любой области социальной психологии. Вопрос можно сформулировать следующим образом: «Как временные характеристики используемых в исследовании подходов и методик влияют на связь между зависимыми и независимыми переменными?» Например, как меняется значимость и характер связи между стимулом и реакцией на него у группы испытуемых в зависимости от продолжительности интервала времени между экспериментальным воздействием на группу и замером вызванных этим воздействием эффектов. К числу таких временных факторов, влияющих на достоверность и надежность полученных данных, можно отнести выбор времени для проведения опроса или включенного наблюдения, соотношение продолжительности полевого исследования и динамичности изучаемого объекта, масштаб используемой временной шкалы и критерии одновременности регистрируемых явлений, в частности, критерии пространственно-временного единства совместной деятельности, учет циклов деятельности индивида или группы, в зависимости от которых выраженность измеряемой характеристики может сильно колебаться, и др. К сожалению, проблеме времени в методологии социально-психологических и социологических исследований уделяется мало внимания и у нас, и за рубежом (Шляпентох, 1977; Веселкова, 1996; Zaheer et al., 1999).

Наконец, временные факторы могут рассматриваться в социально-психологическом исследовании как зависимые переменные, т. е. мы можем изучать воздействие различных психологических и социальных факторов на объективные временные характеристики поведения личности и группы (его длительность, последовательность действий, периодичность, темп), а также на то, как люди воспринимают, переживают, осмысливают и организуют свое время. Например, как настроение беседующих друг с другом людей влияет на продолжительность их беседы, чередование фаз слушания/говорения, их субъективную оценку длительности беседы, временной масштаб обсуждаемых ими событий, отнесенность предмета разговора к прошлому, настоящему или будущему и т. д. Примерами таких исследований могут быть работы, в которых выявляется влияние уверенности команды в своих силах на успешность ее деятельности в условиях цейтнота (Gevers et al., 2001) или влияние типа совместной деятельности (совместно-индивидуальный, совместно-последовательный, совместно-взаимодействующий) на способ организации времени в группе (Ballard, Seibold, 2000).

Состояние исследований отношения к времени в социальной психологии

В зарубежной социальной психологии одной из наиболее ранних работ по изучению психологического времени группы стало исследование переживания времени безработными австрийской деревушки Мариенталь в период депрессии 1930-х годов М. Ягодой и ее коллегами, в ходе которого было выявлено влияние объективной временной структуры совместной деятельности на психологическое время (Jahoda et al., 1933). Оказалось, что у большинства безработных нарушение привычной структуры институционального времени было сопряжено с утратой интенциональности. Граница между прошлым, настоящим и будущим исчезла, планирование жизни осуществлялось на самое ближайшее время (несколько дней или часов), у многих исчезло само чувство времени. Лишь немногие использовали потерю связи с индустриальным ритмом для того, чтобы выстроить свою собственную структуру времени. Позднее М. Ягода в своей статье «Время: социально-психологический подход» назовет это исследование первой социально-психологической работой, посвященной проблеме времени (Jahoda, 1988).

Результаты первых эмпирических исследований психологического времени в социальной психологии указывают на то, что «свое» время (понимаемое в данном случае как свободное или личное время) строится нами в тех границах, которые заданы общественными ритмами, институциональным временем. Это индустриальное время может казаться нам навязанным, принуждающим и неестественным, т. е. «чужим», однако только во взаимодействии с ним мы можем строить «свое» время.

Более отчетливо в социальной психологии проблема субъективного времени группы была поставлена К. Левиным в 1942 г. Поводом для написания этой блестящей статьи послужило изменение еврейского самосознания в период фашистского геноцида. Анализируя причины устойчивости социальной группы перед лицом внешних угроз ее существованию, К. Левин указал на роль протяженности, связности и реалистичности временной перспективы: углубление своей истории (группового нарратива) в прошлое и будущее, расширение временного горизонта, в котором осмысляется происходящее, оказывается ценным личностным и групповым ресурсом выживания.

К сожалению, на протяжении 30 лет после выхода в свет статьи К. Левина социальные психологи к проблеме субъективного времени практически не обращались. Проблема времени рассматривалась практически исключительно в контексте субъективного времени личности. Отношение к времени крупных социальных групп затрагивалось лишь в работах по психологии классов (LeShan, 1952; Ellis et al., 1955; Green, Roberts, 1961; Judson., Tuttle, 1966; Kendall, Sibley, 1970; O’Rand, Ellis, 1974; Schmidt, 1976). Так, Л. ЛеШен в своей статье «Временная ориентация и социальный класс» опубликовал результаты тестирования на временную ориентацию 117 детей из разных имущественных слоев. Оказалось, что дети из малоимущих семей в большей степени ориентированы на настоящее, тогда как дети из семей среднего и высокого достатка более ориентированы на будущее. Кроме того, дети из менее обеспеченных семей рассказывают истории, охватывавшие более короткий временной интервал, т. е. характеризуются менее протяженной временной перспективой (LeShan, 1952). Полученные им данные были подтверждены и другими исследованиями: оказалось, что взрослые представители среднего класса, по сравнению с представителями менее обеспеченных слоев, характеризуются более выраженной ориентацией на будущее, более оптимистично его оценивают и более склонны считать, что оно зависит от их собственных усилий (O’Rand, Ellis, 1974; Schmidt et al., 1976). Этот факт говорит о том, что временная перспектива длиннее у тех, кто более интегрирован в социально-временную структуру общества: более образован, имеет более высокий социально-профессиональный статус. У тех, кто не смог найти своего места в обществе или поставлен на грань выживания, временной горизонт (в данном случае – время, актуальное для индивида, учитываемое им) оказывается парадоксально ограниченным, он «схлопывается» до границ настоящего и ближайшего будущего, какими бы большими ни были ресурсы астрономического времени индивида. Это подтверждается данными отечественных социологов: чем больше образованность, возраст и профессиональный статус респондентов, тем шире их временной горизонт, длительнее планирование жизни (Наумова и др., 2000).

В качестве самостоятельной тема субъективного времени в зарубежной социальной психологии стала разрабатываться только с середины 1980-х годов (McGrath, Kelly, 1986; The Social Psychology of Time, 1988). Первой концептуальной монографией по социальной психологии времени стала книга Дж. Маграта и Дж. Келли «Социальная психология времени», вышедшая в 1985 г. Ее авторы основывают свой подход на предположении о том, что объективные повторяющиеся последовательности в поведении людей – ритмы человеческого поведения – определяют субъективное восприятие, переживание и осмысление времени индивидом и группой (Futoran et al., 1989; The Social Psychology of Time, 1988; McGrath, 1991).

По мнению Дж. Маграта и Дж. Келли, на протяжении многих десятилетий социальная психология отличалась методологической слепотой в отношении времени. Во-первых, время рассматривалось не как самостоятельная переменная, а как среда, в которой происходят изучаемые явления. Во-вторых, требование контроля внешних факторов, чистоты эксперимента приводило к тому, что социально-психологические явления изучались преимущественно в лабораторных условиях, где длительность, темп и последовательность процессов задавались искусственно. И даже в полевых исследованиях условия, несмотря на их «естественность», оставались статичными. В-третьих, изучение времени требует большого терпения и значительных средств: исследования стадий развития группы, изменения установки на протяжении длительного времени, социализации были немногочисленны из-за высокой стоимости и отсутствия соответствующих технических, методологических и статистических инструментов, необходимых для изучения временного характера этих процессов. В-четвертых, отсутствовала какая-либо концептуализация понятия «время». В теоретических работах очень часто упоминались такие понятия, как «процесс», «динамика» и «изменение», однако без какого-либо их определения. Очень популярным стало понятие групповой «динамики», которое несло в себе все те же смыслы, которые оно имеет в физических науках. Под изучением «процесса» чаще всего подразумевалось, что в исследовании учитывается разница между состояниями в разное время. На практике это выглядело как замер характеристик явления через произвольно выбранные интервалы времени. Наконец, важнейшая причина выпадения времени из поля зрения социальных психологов была та же, что и в социологии, а именно то, что центральную роль отводили поддержанию равновесия системы, восстановлению баланса разнонаправленных сил, снижению когнитивного диссонанса: изменение рассматривалось как временный, преходящий, переходный процесс.

Начиная с середины 1980-х годов в социальной психологии эта ньютонианская концепция времени, восходящая к Аристотелю и рассматривающая изменение как признак неустойчивости, стала уступать место гераклитовой концепции времени, предполагающей, что изменения происходят постоянно, что социально-психологические явления являются прежде всего процессами и имеют временную специфику. Это работы Дж. Тибо и Г. Келли по социальному обмену (Kelley, Thibaut, 1978), работы А. Альтмана и Д. Тейлора по вхождению в социальную группу (Altman et al.,1981), исследования стресса в организации (Katz, Kahn, 1976), исследования стадий развития рабочих и проектных групп (Gersick, 1988; Gersick, 1989), исследования роли времени в поведении потребителей (Jacoby et al., 1976; Graham, 1981) и другие работы. В России это были исследования стадий развития внутригрупповых и межгрупповых отношений, социализации, а в 1990-е гг. – работы, посвященные восприятию социальных, в том числе организационных, изменений (Психологическая теория коллектива, 1979; Уманский, 1980; Донцов, 1984; Кричевский, Дубовская, 1991; Агеев, 1990; Шихирев, 1999; Сушков, 1999; Белинская, Тихомандрицкая, 2001; Динамика социально-психологических явлений в изменяющемся обществе, 1996; Совместная деятельность в условиях организационно-экономических изменений, 1997; Журавлев, 1999, 2005; Базаров, 2000; Емельянова, Маташкова, 2002; Алавидзе и др.,2002).

Хотя предложенная Дж. Магратом и Дж. Келли концепция синхронизации ритмов не стала общепринятой, им удалось угадать то направление, в котором стала позднее развиваться социальная психология времени: изучение влияния объективных условий группового взаимодействия на отношение к времени (Futoran et al., 1989; McGrath, 1991). Гераклитианский переворот в социальной психологии, о котором говорили Дж. Маграт и Дж. Келли, имея в виду переход к изучению времени социальных процессов, стал совершенно очевидным в 1990-е годы, причем не только в психологии, но и в социологии (Baert, 1992; Штомпка, 1996; Нестик, 2008). Большинство работ, вышедших в этой научной области за последние 15 лет, выполнены в рамках деятельностного подхода, т. е. основное внимание их авторы уделяют влиянию объективных условий совместной деятельности на групповое отношение к времени.

С конца 1980-х годов исследование социально-психологической проблематики времени идет нарастающими темпами. Наиболее динамично оно развивается в трех областях: организационной, экономической и кросс-культурной психологии.

В организационной психологии внимание к проблеме времени неуклонно растет с начала 1980-х (McGrath, Rotchford, 1983; Clark, 1985; Sirianni, 1987; Bluedorn, Denhardt, 1988; Hassard, 1991; Heejin, Liebenau, 1999; Ancona et al., 2001; Bluedorn, 2002; Cunha, 2004, Bonneau, 2007; Ryan, 2008). Наибольший интерес исследователей вызывает влияние, которое оказывают на отношение к времени новые технологии (Barley, 1988; Sahay, 1997; Lee, Liebenau, 2000), особенности взаимодействия при решении задачи (Ballard, Seibold, 2000; Ballard et al., 2008), скорость обратной связи (Onken, 1999), особенности принятия решений в организации (Butler, 1995), характер лидерства (Thoms, Greenberger, 1995; Mocciaro Li Destri A., Dagnino, 2004; Thoms, 2004; Bluedorn, 2008), характеристики организационной культуры и организационные нормы, регламентирующие взаимодействие во времени (Schriber, Gutek, 1987; Ancona et al., 2001; Bonneau, 2007). Чрезвычайно активно разрабатываются временные аспекты групповой динамики в командах, работающих внутри организации (McGrath, Kelly, 1985; Gersick, 1989; Seers, Woodruff, 1997; Marks et al., 2001; Harrison et al., 2003; Arrow et al., 2004; Ballard et al., 2008).

В экономической психологии проблема времени стала изучаться с середины 1970-х годов в связи с потребительским поведением: тем, как на него влияют отношение к времени в культуре, временная перспектива личности, временная ориентация покупателей, их предпочтения в организации своего времени (van Raaij, 1991; Jacoby et al., 1976; Holman, 1980; Hornik, 1984; Bergadaa, 1990; Carmon, 1991; McDonald, 1994). Однако сегодня все большее внимание уделяется и другим темам. Исследуются временные аспекты психологии сберегательного поведения (Maital, Maital, 1978; Klos et al., 2005; Ersner-Hershfield et al., 2009), трудовой мотивации (Seijts, 1998), предпринимательства (Bird, 1992; Das, Teng, 1997), поведения безработных (Roche, 1990; Martz, 2003).

В кросс-культурной психологии изучаются этнокультурные особенности временной перспективы и временной ориентации (Hallowell, 1955; Jones, 1988), темпа жизни (Lowin et al., 1971; Levine, 1988; Levine, 1997), планирования и использования времени (Dempsey, 1971; Levine et al., 1980; Hall, 1983; Hall, Hall, 1990; Usunier, 1991), а также представлений о природе времени (Lomranz, Shmotkin, 1991; Blockf, Buggie, 1996).

Это десятки, а в некоторых случаях – сотни работ, проанализировать которые здесь не представляется возможным. Если использовать уже введенное нами разграничение объективного и субъективного времени группы (см. введение), которые выступают в этих работах в качестве зависимой или независимой переменных, то сложившееся исследовательское поле можно представить следующим образом (см. таблицу 1).

Таблица 1

Время как зависимая и независимая переменная в социально-психологических исследованиях

В отечественной социальной психологии восприятие, переживание, осмысление и организация времени изучаются преимущественно на внутриличностном, групповом и социетальном уровнях анализа. Вместе с тем межличностный и особенно межгрупповой уровни анализа затрагиваются значительно реже (см. таблицу 2).

Таблица 2 Изучение проблемы времени в отечественных социально-психологических работах

Косвенно проблематика отношения к времени в группе была затронута в исследованиях, посвященных стадиям развития коллектива (Л. И. Уманский, А. В. Петровский, А. И. Донцов, Р. Л. Кричевский, А. Л. Журавлев и др.), а также в работах по изучению временной организации индивидуальной и совместной профессиональной деятельности (Д. А. Ошанин, В. А. Денисов, Д. Н. Завалишина, А. Н. Лебедев, Ю. К. Стрелков, Е. В. Шилова и др.).

Непосредственно к данной проблеме российские социальные психологи стали обращаться лишь в последние 15 лет. В частности, тема времени стала разрабатываться в рамках социальной психологии личности в связи с социальной памятью как элементом автобиографической памяти (исследования В. В. Нурковой, Р. А. Ахмерова и др.), а также в связи с временными аспектами Я-концепции и идентичности (Е. П. Белинская, С. А. Минюрова, Л. Л. Плеханова и др.).

А. К. Болотова в своих работах исследует целый ряд социально-психологических аспектов восприятия, переживания и организации времени. Предметом ее работ стали гетерохронность профессионального развития личности, особенности целеполагания и структурирования деятельности в различных условиях, пространственно-временные характеристики коммуникативной деятельности личности, а также переживание времени в ситуациях социальной нестабильности. Она раскрывает особенности и временные параметры межличностных взаимодействий, где ведущим критерием выступает временная компетентность личности, т. е. способность организовываться и организовывать свою деятельность, общение во временном пространстве жизненного пути. Особое внимание А. К. Болотова уделяет проблеме своевременности самораскрытия личности в общении, а также временной структуре невербального поведения и ее роли в формировании диалогичности общения (Болотова, 1994; 1997; 2006). Так, например, ею было обнаружено, что роль одновременности сходных кинесических проявлений у собеседников (контакт глаз, зеркальные позы и мимика) меняется в зависимости от стадии общения. В начале беседы они способствуют взаимопониманию партнеров, но их постоянное присутствие снижает диалогичность общения. Для эффективного взаимодействия увеличение временной длительности зеркальной позы должно сопровождаться одновременным уменьшением количества и длительности взаимовзглядов и зеркальной мимики.

Был выявлен и ряд других особенностей временной структуры общения. В частности, установлено, что преждевременное самораскрытие может восприниматься как агрессия. Были уточнены некоторые особенности временной ориентации в общении. Как предполагается, отношения с малознакомыми людьми ориентированы в основном на прошлое и в некоторой степени – на настоящее. Межличностные отношения со значимыми другими в основном ориентированы на будущее. Наконец, общение с близкими людьми обычно охватывает темы всего жизненного пути личности, они связаны и с ее прошлым, и с настоящим, и с будущим. Действительно, как показывают исследования А. К. Болотовой, самораскрытие в межличностных отношениях развивается постепенно, все больше затрагивая проблемы общего будущего (Болотова, 2006). Этим феномен самораскрытия отличается от самопредъявления, ориентированного прежде всего на настоящее.

Отношение к времени рассматривается и как один из феноменов психологии социального познания. Так, Г. М. Андреева указывает на необходимость исследования образа времени как одного из элементов образа мира. Для обозначения идентификации личностью себя во временных категориях, например, с определенной возрастной когортой или эпохой, Г. М. Андреева вводит понятие «временной идентичности» (Андреева, 2000).

С проблематикой отношения к времени тесно связаны исследования социальных представлений об исторических событиях, проводимые в нашей стране Т. П. Емельяновой. Социальные представления рассматриваются ею как механизм объяснения исторических событий в контексте групповой жизни, поддержания групповой идентичности и группового копинга по отношению к конфликтным и травмирующим эпизодам групповой жизни. Т. П. Емельянова подчеркивает значимость изучения отношения социальной группы к своему прошлому (коллективной памяти) для более глубокого понимания процессов социальных изменений (Емельянова, 2002, 2003, 2006).

Социальные представления о времени стали предметом исторической реконструкции православного миросозерцания, проведенной М. И. Воловиковой, а также эмпирического исследования О. В. Виценко, изучавшей образ времени у представителей различных религиозных конфессий в России (Воловикова, 1997; Виценко, 2005). Оказалось, что наряду с универсальными характеристиками образа времени существуют культурно-специфические его черты, связанные с образом мира той или иной социальной группы. Так, к инвариантным, ядерным элементам представления о времени относятся такие образы и характеристики, как «часы», «движущийся поток», измеримость, движение, конечность, делимость на модусы, связь с бытием, принуждающий характер влияния на человека, связь с изменениями, необходимость рационального использования. Однако если мусульмане и атеисты приписывают времени свойства цикличности, повторимости, то православные христиане более склонны описывать его как необратимое и однонаправленное (Виценко, 2005). Объяснение этих различий можно найти в образе мира, характерном для христиан как социальной группы. Христианское мировоззрение глубоко исторично, основано на принципах неповторимости и конечности земного пути личности и общества.

Изучается влияние социально-демографических и социально-психологических характеристик личности на ее отношение к времени (Безгодова, 2004; Подъячева, 2006). Большой интерес представляет исследование социальных представлений о времени, проведенное С. А. Безгодовой. Ею было обнаружено сходство в представлениях о времени у тех испытуемых, которые имели опыт общения друг с другом. Как показало исследование, суждения о времени имеют социально-психологическую природу. В частности, спонтанные ассоциации на слово «время» отражают не столько индивидуальное отношение субъекта к данному феномену, сколько семантическое поле этого феномена в социальной группе, к которой принадлежит субъект (Безгодова, 2004).

Отношение к времени как характеристика переживания политических и экономических изменений крупными социальными группами и обществом в целом стало темой целого ряда отечественных публикаций. В частности, в работе К. Муздыбаева «Переживание времени в период кризисов» рассматриваются некоторые характеристики субъективного времени крупных социальных групп в период социально-экономических изменений: знак эмоционального отношения к времени, временная ориентация, глубина планирования (Муздыбаев, 2000). В ряде работ анализируются особенности психологического времени тех социальных групп, формирование которых в значительной степени связано с социально-экономическими изменениями: бездомных и безработных (Алексеева, 2003; Мандркова, 2005). Отношение к времени как социетальная характеристика исследуется в работах целого ряда российских социологов (Наумова, 1997; Лычковская, Баш, 1998; Наумова, Пригожин, Горяинов, 2000; Попова, 1999).

Значимость социально-психологических аспектов психологического времени отмечают такие известные его исследователи, как Е. И. Головаха и А. А. Кроник, В. А. Ковалев и К. А. Абульханова-Славская. В частности, К. А. Абульханова-Славская говорит о необходимости учитывать при анализе личностного времени влияние социальных факторов – ситуационных и групповых (Абульханова, 2003). В. А. Ковалев вводит понятие «социохронотопа индивида» как особого времени-пространства социальной коммуникативной и профессиональной активности (Ковалев, 1991). Е. И. Головаха и А. А. Кроник говорят о значимости социально-психологического аспекта исследования времени – изучения особенностей отражения человеком времени в различных общностях и культурно-исторических условиях. По их мнению, социально-психологический подход к изучению времени позволяет выявить специфику представлений о времени в различных социальных группах: демографических, этнических, социально-экономических, региональных (Головаха, Кроник, 1988).

Анализ современной научной литературы, посвященной социально-психологическим аспектам времени, позволяет выделить четыре основных теоретических направления исследования времени группы. Первое их них можно назвать «системно-динамическим». Оно сформировалось в области теории малых групп и опирается на концепцию ритмов групповой деятельности Дж. Маграта и Дж. Келли. Истоки их концепции лежат в биологии, а именно в работах К. Питтендрая, с точки зрения которого понимание того, как один биологический цикл «захватывается» другим и меняет под его влиянием свою частоту, является ключом к пониманию функционирования любого живого организма (Pittendrigh, 1972). Развивая это положение применительно к психическим и социальным процессам, Дж. Маграт и Дж. Келли пришли к выводу о том, что их основой является синхронизация, т. е. систематическая связь между периодами и фазами двух и более циклов. Когда изначально не зависящие друг от друга колебания в поведении индивидов и/или групп становятся скоординированными по периоду и фазе, можно говорить о «социальной синхронизации». За четверть века Дж. Магратом и его коллегами были предложены несколько теорий групповых процессов, включающих организацию времени как один из основных факторов: типология малых групп, в которой продолжительность их существования увязывается с внутригрупповыми процессами (McGrath, 1984), теория синхронизации циклов индивидуальной и групповой деятельности (McGrath et al., 1984), система временных показателей для наблюдения за групповой динамикой (Futoran et al., 1989), модель время-взаимодействие-деятельность (McGrath, 1991), теория групп как сложноорганизованных и динамических систем (Arrow et al., 2000). Центральной научной проблемой в данном подходе является влияние объективной временной организации совместной деятельности на внутригрупповые процессы. Так, С. Козловский совместно со своими коллегами предложил модель, в которой эффективность совместной деятельности рассматривается сквозь призму фаз развития группы и временных колебаний интенсивности выполнения задач (Kozlowski et al., 2001). М. Маркс, Дж. Мэтью и С. Заккаро предложили типологию групповых процессов, в которой групповая деятельность представлена как нелинейное и неравномерное развертывание эпизодов – циклов выполнения задачи (Marks et al., 2001). Основные положения этого направления сформулировали Х. Эрроу и ее соавторы в статье «Время, изменения и развитие: временной подход к группам» (2004). Группы предлагается рассматривать как постоянно меняющиеся сложные нелинейные системы, в которых процессы имеют многоуровневую временную структуру, т. е. могут быть представлены как множество накладывающихся друг на друга ритмов, циклов и длительностей (Arrow et al., 2004). Отношение группы к времени здесь трактуется как предпочитаемый или нормативно заданный способ организации действий во времени, т. е. предпочтение определенных ритма, темпа и продолжительности взаимодействия (Ancona et al., 2001).

Второе направление можно назвать «ресурсным». Оно сформировалось под влиянием теории неустойчивого равновесия К. Джерсик, согласно которой развитие группы происходит не поступательно, а скачкообразно (Gersik, 1991; Romanelli, Tushman, 1994). Исследуя работу проектных команд, К. Джерсик установила, что бурные изменения в группах происходят в середине срока, выделенного им на выполнение задачи, и зависят от представления членов группы об оставшемся ресурсе времени. Таким образом, основным для этого направления является положение о том, что оценка временных интервалов членами группы оказывает влияние на групповую динамику. Теория получила развитие в работах, посвященных представлениям участников совместной деятельности о ее временной структуре – графиках, конечных сроках, ритмах (Seers, Woodruff, 1997; Arrow, 1997; Lim, Murnighan, 1994; Blount, Janicik, 2001; Waller et al., 2002). Отношение группы к времени трактуется как групповые особенности оценки временных интервалов и предпочтения членов группы в распределении временных ресурсов.

Третье направление можно назвать коммуникативным. Оно восходит к интеракционистской парадигме в социальной психологии: ключевым теоретическим положением здесь является тезис о том, что время группы символически конструируется в ходе внутригрупповой коммуникации (Clayman, 1989; Zucchermaglio, Talamo, 2000; Ballard, Seibold, 2003). Некоторые из исследователей сознательно отказываются от разграничения объективного и субъективного (психологического) времени, так как, с их точки зрения, время существует в межличностных отношениях, а не в сознании индивидов (Zucchermaglio, Talamo, 2000). Тем не менее, по мнению Д. Баллард и Д. Зейболд, можно выделить характеристики отношения группы к времени (предпочитаемую скорость, временную ориентацию и др.), которые формируются под влиянием: 1) типа организации совместной деятельности (последовательная, совместная, параллельная), 2) временной специфики технологии производства, 3) периодичности обратной связи, которую получают команды в организации в ответ на свои действия (Ballard, Seibold, 2003). Отношение группы к времени понимается как специфические способы координации совместных действий во времени, вырабатываемые в процессе коммуникации.

Четвертое, кросс-культурное, теоретическое направление сформировалось под значительным влиянием культурной антропологии времени (Munn, 1992). В центре внимания этого направления – влияние представлений участников группы о времени на эффективность совместной деятельности. Успешность совместной деятельности зависит от того, сумеют ли члены культурно разнородной группы адаптироваться к особенностям друг друга и выработать новые групповые нормы отношения к времени (Лебедева, 1999; Hall, Hall, 1990;

Levine, 1997; Hampden-Turner, Trompenars, 2002). Отношение группы к времени здесь рассматривается как система групповых представлений о природе времени.

* * *

На социально-психологические исследования, посвященных времени, не могли не повлиять общие тенденции, характерные для всей социальной психологии (Нестик, 2008; Журавлев, Нестик, 2009; Журавлев, Нестик, 2010). Отметим здесь лишь некоторые из них.

Во-первых, в центре внимания социальных психологов вновь оказываются групповые феномены. Так, например, с 1990-х годов наблюдается всплеск исследований в области малых групп и социальных сетей. Кроме того, многие феномены, рассматривавшиеся ранее только на внутриличностном или межличностном уровне, начинают исследоваться либо как групповые, либо с учетом группового контекста: групповая креативность, эмоциональное состояние группы и организационное настроение, эмоциональный интеллект группы, механизмы межличностной аттракции и близкие отношения, доверие, командные ментальные модели и др. Во-вторых, меняется представление о классических, предпочтительных, стандартных методах исследования: в социальной психологии последних пятнадцати лет все чаще используются качественные методы (интервью, наблюдение, анализ дискурса). В-третьих, не только в социальной психологии, но и в психологии личности преобладающими стали социокогнитивный подход и конструкционистская парадигма, уделяющие основное внимание не столько поведению, сколько восприятию, осмыслению и конструированию социальной реальности (Бергер, Лукман, 1995; Андреева, 2009; Асмолов, 1996).

Одним из следствий этой тенденции является то, что изучение механизмов социального явления часто подменяется изучением социальных представлений об этом явлении. В-четвертых, трудно назвать область социальной психологии, которая не носила бы сегодня междисциплинарный характер. Концептуальные основания своих исследований социальные психологи заимствуют из теории организаций, социологии, экономической теории, биологических наук.

Все эти тенденции в полной мере проявились и в области социально-психологического изучения времени. Если раньше основной единицей анализа выступало индивидуальное отношение к времени, то сегодня в качестве такой единицы чаще всего выступает отношение к времени в группе (проектной группе, подразделении, организационной субкультуре, организации, этнической группе, обществе).

Отношение личности к времени сегодня все чаще рассматривается с точки зрения группового или социетального контекста.

Объектом исследования времени как фактора групповой деятельности и группового отношения к времени в последние двадцать лет были в основном реальные, а не экспериментальные группы. С изменением объекта был связан и выбор методов исследования. Например, индивидуальное и групповое отношение к времени в организационной психологии чаще всего изучается с помощью опросников, а также качественных методов: глубинного интервью, включенного наблюдения, анализа множественных кейсов, контент-анализа и анализа дискурса.

Влияние конструкционизма сказалось в изменении представлений самих исследователей о феномене времени: теперь оно чаще всего рассматривается не как объективный ресурс, однородный и необратимый поток изменений, а как социально конструируемые представления. Не случайно представления о времени привлекают к себе интерес социальных психологов и у нас в стране, и за рубежом (Ramos, 1992; Безгодова, 2004; Виценко, 2005 и др.). Следует заметить, что именно в тех областях социальной психологии, в которых проблема времени изучается наиболее интенсивно, – организационной психологии и кросс-культурной психологии, психологии социального познания, – исследователей интересует не столько объективное время и его роль в межличностных и групповых процессах, сколько субъективное время и его социальное конструирование. Наиболее отчетливо это смещение исследовательских интересов заметно в области организационной психологии и социологии организаций. В 1970-е и 1980-е годы предметом исследований здесь становились прежде всего организация времени как объективного ресурса и влияние дефицита времени на групповые процессы. В 1990-е и 2000-е годы появились работы, посвященные тому, как особенности совместной деятельности влияют на восприятие и переживание времени.

Наконец, значительная часть работ, посвященных социально-психологическим аспектам феномена времени, носит междисциплинарный характер. Сегодня среди социальных психологов стали популярны концепции времени, заимствованные из других научных областей: теория биологических циклов К. Питтендрая, теория структурации Э. Гидденса, теория систем, синергетика и др.

Говоря о состоянии исследований феномена психологического времени в социальной психологии, приходится отметить их высокую концептуальную разрозненность. По-прежнему крайне мало работ, посвященных теоретическому обобщению накопленных данных.

Вышедшие до сих пор работы обобщающего характера относятся к частным областям социальной психологии (например, организационная психология, кросс-культурная психология). Как правило, они охватывают лишь определенный уровень социально-психологического анализа: личность сотрудников организации (Bluedorn, 2002), межличностные отношения (Болотова, 1997), малые группы в организации (McGrath, Kelly, 1996), этнокультурные или религиозные общности (Levine, 1997). Очень слабо проработанным и противоречивым остается понятийный аппарат социально-психологических исследований времени: практически каждый автор стремится ввести свои собственные обозначения для тех или иных временных феноменов.

По сравнению с зарубежной отечественная социальная психология сосредоточена в основном на макропсихологических аспектах отношения к времени: объектом исследования чаще всего становятся большие группы, тогда как переживание и осмысление времени в малых группах и организациях практически не изучается.

Наиболее освоенными и у нас в России, и за рубежом можно считать внутриличностный, внутригрупповой и социетальный уровни анализа времени как социально-психологического феномена. Значительно реже задействуется уровень межличностных отношений, в том числе темпоральные аспекты межличностного общения. Наконец, наименее представленным в современной социальной психологии времени оказался межгрупповой уровень анализа, в том числе межгрупповые конфликты, связанные с различиями в отношении к времени, изменение коллективной памяти в ходе межгруппового взаимодействия.

Намечая перспективы дальнейших исследований в области социальной психологии времени, выделим несколько наиболее актуальных, на наш взгляд, направлений.

Важное значение для понимания механизмов социального конструирования времени имеют исследования социальных компонентов автобиографической памяти, формирования представлений о коллективном прошлом и будущем в ходе первичной и вторичной социализации личности. На уровне внутриличностного и межличностного анализа требует своего дальнейшего изучения феномен полихронности, т. е. склонности личности заниматься несколькими делами одновременно. До сих пор остается неясным, в какой мере эта характеристика является индивидуально-психологической, а в какой – обусловлена особенностями организации времени в трудовых коллективах, профессиональных и этнокультурных группах.

Малоизученными остаются аспекты межличностной совместимости, связанные с совпадением или взаимодополнительностью характеристик индивидуального отношения к времени. Также заслуживает внимания проблема индивидуального переживания времени в межличностном конфликте. В частности, требует эмпирического исследования феномен сужения временного горизонта при эскалации конфликта, стремление сторон получить все здесь и сейчас, затрудненность анализа долгосрочных последствий. Исследования в этой области психологии конфликта имеют очевидное прикладное значение. В области психологии переговоров чрезвычайно перспективными являются исследования влияния долгосрочной и краткосрочной ориентации сторон на их поведение в переговорном процессе.

Недостаточно изучена роль коллективной памяти и групповых представлений о совместном будущем в социальной интеграции группы. Чрезвычайно актуальными в этой связи являются исследования феномена, получавшего различные названия в психологической традиции: «общность судьбы», групповая временная перспектива, совместное видение будущего. Малоизученным остается влияние внутригрупповых процессов на отношение группы к времени. Несмотря на широкую популярность в современной теории лидерства такого понятия, как лидерское видение, т. е. способности руководителя формировать образ коллективного будущего, психологи только приступают к эмпирическому изучению данного феномена. Наконец, требует дальнейшего концептуального анализа и эмпирического изучения структура группового отношения к времени. В этой связи представляется чрезвычайно перспективным изучение отношения к времени как характеристики организационной культуры.

По-прежнему актуальным остается изучение временных аспектов межгруппового взаимодействия, а также влияния межгрупповых отношений на психологическое время группы. Например, мы очень мало знаем о том, как меняются групповые представления о прошлом и будущем в зависимости от результатов межгруппового взаимодействия, какую роль при этом играют механизмы групповой идентификации и социального сравнения. На наш взгляд, большим эвристическим потенциалом в этом плане обладает понятие социально-временной идентичности, т. е. отождествления себя с группой по временным признакам. До сих пор практически не изученными остаются временные характеристики социальных стереотипов, между тем их роль в социальном взаимодействии может быть очень велика (например, представления о консервативности или прогрессивности, медлительности или поспешности, пунктуальности или неорганизованности, прозорливости или «близорукости» представителей определенных социальных групп).

При изучении отношения ко времени крупных социальных групп и всего общества огромное теоретическое и прикладное значение имеет уточнение механизмов, лежащих в основе формирования коллективной памяти и образа будущего. При этом если социальные представления о прошлом уже изучаются и у нас в стране, и за рубежом, то представления о будущем изучаются в основном лишь в связи с социальными страхами. Между тем мы все еще мало знаем о том, как формируется позитивный образ национального будущего и какие социально-психологические функции он выполняет. Прикладной аспект данной проблемы становится очевидным, если принять во внимание роль социальных ожиданий в периоды экономических кризисов. Важнейшей теоретической проблемой при этом становится проблема социальной интеграции меняющегося общества. Иными словами, при изучении крупных социальных групп социальная психология времени сталкивается с вопросами о том, как формируется отношение к изменениям, как будущее увязывается в групповом сознании с прошлым, каким образом сохраняется позитивная гражданская идентичность в условиях радикальных и непрерывных изменений.

Глава 2
Отношение личности к времени и социальная интеграция

Социальное конструирование времени: теоретический анализ¹

Глобализация, разрыв между традиционным, индустриальным и постмодернистским отношением к времени, утрата веры в прогресс, в линейность и всеобщность истории поставили задачу возвращения человеку отчужденного от него времени, восстановления исторического оптимизма, выработки новых культурных навыков – умения объединять, а не противопоставлять друг другу различные этнокультурные и социально-политические концепции времени.

В российских условиях эта общая проблема встает особенно остро. Первоначальная ценностная дезориентация российского общества начала 1990-х выразилась в оценках настоящего как «безвременья», «смутного времени». Кризис идентификации сменился расколом общества на те социальные группы, которые не смогли адаптироваться к социально-экономическим трансформациям, ориентированы на прошлое, считают настоящее не своим временем («стремящиеся выжить»), и те группы, которые успешно адаптировались к переменам, приняли их как свое время («ориентированные на достижения»). Представления о прошлом и будущем также служат механизмам идентификации: для одних они выступают объектами компенсаторных проекций, а для других – навязанным, чужим временем (Дубин, 1996, 2001; Зборовский, Широкова, 2001). Различия во временной ориентации, в образах времени, в толковании анахроничности и современности между возрастными, классовыми, социально-политическими, религиозными и этническими группами затрудняют преодоление аномии, формирование единой системы ценностей и социальных норм не только в российском обществе, но и в других постсоциалистических странах (Наумова, 1997; Наумова и др., 2000; Попова, 1999; Tarkowska, 1989, 1993).

Это делает необходимым и актуальным изучение формирования групповых представлений о времени. По-видимому, построение такой концепции и ее эмпирическая проверка могут идти двумя путями: через исследование того, что сближает восприятие времени разными людьми и социальными группами, или через изучение социальных и психологических механизмов возникновения различий в восприятии времени.

В данной главе мы предлагаем пойти первым путем и рассмотреть способы построения единого образа времени в культуре, опираясь на теоретические положения современной социологии и культурной антропологии времени. Сделать это удобнее всего на примере конструирования образа «настоящего».

В основу нижеследующих рассуждений мы положим тезис, который можно считать общепринятым и не требующим специального обоснования: возникновение и развитие представлений о времени в культуре вызвано прежде всего необходимостью синхронизации деятельности индивида и человеческого сообщества в изменяющемся мире. Это положение стало общим местом социологических и культурно-антропологических исследований времени начиная с пионерских работ А. Юбера и М. Мосса и заканчивая последними обобщающими работами Б. Адам, Н. Мунн и А. Джелла (Adam, 1990, 1995; Munn, 1992; Gell, 1992). Речь пойдет о том, как мы конструируем отношение одновременности нашего функционирования в социальном взаимодействии и какова структура наших представлений о времени.

В общественных науках объективные отношения предшествования, следования и одновременности между действиями людей, социальными явлениями и процессами получили название «социального времени» (Фомичев, 1993)². Согласно П. Сорокину и Р. Мертону, социальное время – это выражение «изменения или движения одних социальных явлений по отношению к другим социальным явлениям, взятым в качестве точки отсчета» (Sorokin, Merton, 1937, p. 618). Зачастую социальное время отождествляется с самими социальными изменениями. Так, с точки зрения Ж. Гурвича, это «время совпадения и рассогласования движений целостных социальных явлений, которые могут быть глобальными, групповыми и микросоциальными, независимо от того, выражены они в социальной структуре или нет» (Gurvitch, 1964, p. 27, 30).

Однако к социальному времени относится не только объективная его составляющая (длительность, последовательность, темп и периодичность социальных процессов), но и социальные представления о времени – т. е. общепринятые в рамках какой-либо социальной группы представления о временных отношениях между культурно значимыми процессами и явлениями, закрепляемые и воспроизводимые при помощи различных культурных кодов в актах коммуникации. К сожалению, причиной многих недоразумений, вызывающих жаркие споры вокруг самого понятия «социальное время», является отсутствие у большинства исследователей разграничения между объективными временными характеристиками социальных процессов и социальных групп, с одной стороны, и субъективным их отражением в групповом сознании – с другой.

Еще Э. Дюркгейм писал о том, что категория времени отображает ритмы коллективной деятельности той или иной социальной группы, т. е. представление о времени – это представление о социальном времени, общем для данного сообщества людей (Durkheim, 1912)³. Однако наиболее значительное влияние на формирование представлений о времени в социальных науках оказал Дж. Г. Мид.

Согласно Дж. Г. Миду, существование общества возможно именно потому, что люди способны к принятию временных перспектив друг друга. Предметы физического мира и животные объективно находятся в том или ином отношении к окружающей среде. Но только человек при помощи символической коммуникации способен разделять перспективы (отношения), в которых находятся другие, принимать на себя их пространство и время. Под перспективой он, в духе лейбницианской монадологии, понимает восприятие в одном событии всех остальных (Mead, 1932; 1965). Таким образом, здесь «нахождение объекта в одной системе предполагает его пребывание во многих других. Это то, что я называю социальностью настоящего», – пишет Дж. Г. Мид (Mead, 1932, p. 63). Интерсубъективность и обмен социальными ролями возможны благодаря способности личности вступать во временные (событийные) ряды других людей и социальных групп. Сама социальность есть способность одновременно находиться в нескольких отношениях к миру, быть несколькими вещами одновременно (Mead, 1932, p. 49). Таким образом, не только культура, но и человеческая деятельность не были бы возможны без нашей способности устанавливать отношения одновременности, в которых согласовано множество временных перспектив. Будущее и прошлое возникают в ходе коммуникации между членами сообщества, превращающей индивидуальное настоящее (specious present) в иерархию множества систем отсчета. Поэтому человеческое настоящее для Дж. Г. Мида представляет собой не момент, а скорее длящееся целое: это перспектива, в которой мы «прядем» свое время. Именно из настоящего мы строим и перестраиваем наши прошлое и будущее, именно здесь они обретают свою уникальность (Mead, 1965, p. 332, 335). Воспроизводство коллективных представлений о времени происходит в процессе социализации ребенка, т. е. обучения смотреть на себя (на свое hic et nunc) глазами обобщенного Другого (Tillman, 1965, p. 541). «В процессе коммуникации индивид должен стать другим прежде, чем становится собой… И тогда индивид способен стать обобщенным Другим, относясь к себе через отношение группы или сообщества. Так он становится определенным Я по отношению к социальному целому, частью которого он является. Это и есть общая перспектива» (Tillman, 1970, p. 168). На подтверждении избранной системы отсчета другими «наблюдателями» зиждется индивидуальность личности и события: постоянство, неизменность не даны нам изначально, они конструируются обществом для координации действий своих членов (Mead, 1965, p. 340–341). Возможность выбора существует благодаря относительности времени, т. е. неограниченному количеству возможных временных порядков, однако перспектива, избранная индивидом, объективируется только тогда, когда она совпадает с перспективой целого (Mead, 1932, p. 174–175).

Согласно феноменологическому подходу А. Шюца, переживание времени разными людьми схоже, поскольку их сближает жизненный мир, который они создают, соотнося себя друг с другом. Каждому человеку доступно переживание времени как «мирового» и как «принуждающего». Через повседневное соотнесение себя с другими приходит осознание «мирового» времени (die Weltzeit) как длительности, превосходящей «мое» время: я умру, а мир будет существовать дальше (Schütz, Luckmann, 1970, S. 62). Кроме того, человек сталкивается с принуждающей силой времени (die Zwangsläufigkeit) через существование в разных биологических и социальных временных порядках и переживание невозможности их полного согласования. Все мы вынуждены жить по принципу «сначала то, что нельзя отложить» (Schütz, Luckmann, 1970, S. 64).

Конструирование «своего» времени основано на ряде идеализаций, одни из которых позволяют нам удерживать целостность своего Я во времени, другие – встраивать себя в общую временную перспективу. К первым относится идеализация «и так далее», или «я могу снова и снова», позволяющая представлять наше «здесь» (сейчас) как наше «там» («как и раньше», «как будет потом») (Schütz, Luckmann, 1970, S. 66–67). Пользуясь этой идеализацией, мы поддерживаем непрерывность своей жизни и своего субъективного времени.

Следуя традициям философии жизни и феноменологии, А. Шюц полагает, что внутреннее время невозможно разбить на равные отрезки. Наш внутренний опыт сам по себе не имеет линейной структуры. Осознавая его, мы организуем его не политетически, а монотетически, т. е. выбираем при ретроспекции какой-то один способ прочтения. Таким образом, наша автобиография строится из истории наших попыток упорядочивания событий с опорой на биографические категории, разделяемые нашим сообществом: возрастные стадии, типичные жизненные траектории и т. п. (Schütz, Luckmann, 1970, S. 71–73). На этот факт обратил внимание еще Г. Зиммель: само временное единство социального явления или исторического события легко распадается на ряды, состоящие из «до» и «после». Следовательно, одновременность всегда символична, она конструируется культурой для того, чтобы придать длительности исторический смысл (Зиммель, 1996; Савельева, Полетаев, 1997).

Опираясь на Э. Гуссерля и М. Хайдеггера, А. Шюц интерпретировал проблему человеческого взаимопонимания как проблему современности людей друг другу: понять друг друга – значит установить между потоками наших сознаний отношение одновременности. Но человек А не способен абсолютно точно «прочитать» смысл поступков человека В, поскольку он исходит из другой временной перспективы. Из чужого потока сознания можно выхватить только фрагмент, но схватить его в его непрерывности мы не можем, таким образом познание Другого всегда остается для нас неполным (Schütz, 1991).

Поэтому необходимо еще одно фундаментальное для всего «жизненного мира» предположение – о взаимности перспектив (Schütz, Luckmann, 1975, S. 74). Оно объединяет в себе две идеализации, с помощью которых повседневное мышление преодолевает различия индивидуальных перспектив и встраивает их в общую перспективу: взаимозаменяемости точек зрения и совпадения системы релевантностей (Schütz, Luckmann, 1975).

С точки зрения А. Шюца, непосредственное познание нами Другого – человека, находящегося в нашем ближайшем социальном окружении (Mitmenschen), – осуществляется через синхронизацию потоков сознания и содержательное их сближение (Schütz, Luckmann, 1975, S. 76–77). С людьми нашего ближнего круга взаимодействия (т. е. с теми, с кем мы поддерживаем, по терминологии А. Шюца, Мы-отношение) мы устанавливаем непосредственную, «телесную», одновременность: мы говорим друг с другом, изменяемся во времени на глазах друг у друга.

Опосредованное же познание Другого основано на приписывании ему одновременности в виде своего рода «ярлыка». Поэтому весь не переживаемый непосредственно нами социальный мир состоит из современников (Schütz, Luckmann, 1975, S. 81), сотоварищей по эпохе – людей, находящихся за рамками нашего непосредственного телесного настоящего. Только их типизация, или стереотипизация, дает нам одновременность с ними. Опосредованность опыта их познания позволяет нам мыслить социальное настоящее как набор типов, которым мы приписываем определенные атрибуты, функции и поведение (типичный почтальон, полицейский и т. д.) (Schütz, Luckmann, 1975, S. 88–89). Анонимных Других мы превращаем в современников только через предположение о том, что они такие же, как мы, т. е. понятны нам. Таким образом, согласно А. Шюцу, эта современность есть сконструированная нами типичность, понятность Другого.

С нашей точки зрения, следует согласиться с Т. Лукманном в том, что синхронизация – это не только установление отношения реальной или воображаемой одновременности между людьми, но и подобие тех мыслительных конструкций, в которых они осмысляют и оценивают время – социально объективированных, «готовых к использованию» временных категорий и систем отсчета времени (Luckmann, 1991, p. 157). Главными среди них он считает «биографические схемы» – формулы обязательного или возможного жизненного пути. Биографические схемы проявляются на самых низших уровнях повседневности в виде сплетен, анекдотов и житейских историй, в личной переписке. На более высоком уровне они встраиваются в произведения художественной литературы, в политические речи и законодательные документы. Посредством этих схем или формул не только описывается, но и предписывается определенная последовательность жизненных стадий, ролей и действий, а также скорость их прохождения. С их помощью культура задает «нормальное» видение личностью своего прошлого, настоящего и будущего, легитимирует образы времени, формирующиеся в сферах науки и политики. Но самая главная функция биографических схем – синхронизация индивидуальных временных перспектив через включение их в более широкий временной горизонт (Luckmann, 1991; Halbwachs, 1925; Lewis, Weigart, 1990; Hareven, 1991).

Включенность различных социальных длительностей друг в друга и соподчиненность ритмов поддерживает целостность нашей личности во времени. Иллюзия непрерывности и предсказуемости нашего перемещения в социальном пространстве предполагает наличие правил, которые позволяли бы индивиду избегать конфликта между различными временными порядками. Следовательно, социальное время представляет собой аксионормативный порядок. Исходя из этого предположения, Р. Мертон предложил называть социальные нормы, определяющие «временной компонент» социальных структур и межличностных отношений, «социально ожидаемыми длительностями» (Merton, 1984). Эти нормативные ожидания определяют не только длительность процессов в обществе, но также их ритм, скорость, надлежащие моменты принятия социальных статусов, ролей (Штомпка, 1996). Нормативную функцию временных представлений выделяют и другие социологи, говоря о нормализации жизненного пути и культурной памяти. М. Хальбвакс, например, предложил называть такие нормы «рамками социальной памяти», Дж. Льюис и Э. Вейгарт – «карьерными схемами», Т. Лукманн – «биографическими схемами», П. Бурдье – «нормализующими биографическими траекториями», Т. Харевен – «нормами жизненных переходов» (Luckmann, 1991; Halbwachs, 1925; Bourdieu, 1994; Bourdieu, 1997; Hareven, 1994). Совокупность этих представлений можно назвать «нормативной темпоральной картиной мира» (Рябцева, 1997, с. 83). Они воплощают отношение группы к тому, как заполняется и расходуется время, к своевременности и уместности происходящего, указывают, какие изменения в мире могут или должны происходить, а также фиксируют отклонения от «темпоральной нормы».

Тотализация временных представлений происходит в школах вместе с овладением метрическими категориями. Преобладание метрической, ньютонианской концепции однородного времени в западноевропейском самосознании невозможно объяснить ее удобством для физико-математических расчетов и ростом точности часовых механизмов. По-видимому, более важным является та культурная функция, которую данная концепция смогла успешно реализовать: идея управляемого однородного общества (как и представление об универсальности человеческой природы, единстве человечества) нуждалась в синхронизации и выравнивании временных перспектив, создании образа настоящего, равно распространяющегося на всех людей и все народы, независимо от индивидуального чувства времени (Szamosi, 1992). Кроме того, хронологизация жизни в эпоху модерна, ее подчинение линейному времени приводит к стандартизированному течению «нормальной жизни» в массовом обществе, когда увеличение социального возраста происходит по единой для всех шкале (Мещеркина, 2002).

Распространение единой системы счета времени предполагает централизацию власти, а утверждение единого стандарта отношения к времени для всего общества связано с насилием.

Впервые на роль отношений господства в нормализации временных перспектив обратил внимание М. Вебер (Segre, 2000). Однако наиболее последовательно насилие и социальное время связал М. Фуко. В книге «Надзирать и наказывать» он ввел понятие «дисциплинарного пространства», одна из форм которого – контроль за субъективным и социальным временем. Дисциплинирование тела и души в Новое время происходило через распорядок дня (монастыри, армия, тюрьмы, школа) и детализацию действий во времени (муштровка солдат, производство, конвейеры) (Фуко, 1999). В современной социологии появилось немало публикаций, в которых обсуждается принуждающая сторона социального времени⁴.

Наиболее интересна в этом отношении теория П. Бурдье, согласно которой общество обладает институтами принудительной нормализации и тотализации биографических схем через семью, школу, институт и место работы (Bourdieu, 1994; 1997). Нормализация делает описания времени жизни понятными всем, а тотализация навязывает (например, через составление резюме и прохождение интервью при трудоустройстве) важные для общества биографические критерии и события.

Тотализация перспектив служит одним из механизмов, поддерживающих доминирующее представление о времени в той или иной культуре. Об их идеологическом характере свидетельствует тот факт, что «вменяемый» индивиду образ времени не является прямым отражением объективной организации общества во времени, он представляет собой лишь одну из сосуществующих в обществе систем временных представлений. Например, в капиталистическом обществе действительное время – это череда катастроф, революций и разрывов исторической ткани, тогда как его воображаемое время гомогенно, представляется в виде непрерывного прогресса и накопления (Гуревич, 1969; Castoriadis, 1975; Castoriadis, 1990).

Такое «выравнивание» переживания времени создает ложную иллюзию того, что в обществе не происходит никакого диалога между субъективными временными перспективами, что время всегда одно и то же и задано извне через следование тем схемам, планам и графикам, которые закреплены в социальных институтах и организациях. То есть, с этой точки зрения, мы находимся в одном и том же времени потому, что к нам предъявляются одни и те же требования, регулирующие своевременность наших действий и мыслей на данном этапе нашей деятельности и жизненного пути в целом.

Объединяющие нас нормы социального времени можно представить как культурную память, которая содержит только те представления о времени, которые помогают людям соотнести свои индивидуальные временные перспективы в актах коммуникации. Телевидение, Интернет и другие СМИ формируют у нас иллюзию универсальности и неизменности этих норм, мы принимаем наше общее «настоящее» за данность, однако в действительности мы выстраиваем его, постоянно влияя друг на друга.

Во-первых, с точки зрения хронемики – области теории коммуникации, в рамках которой изучается временная структура общения (Bruneau, 1990; Walther, Tidwell, 1995; Болотова, 1997), – мы соотносим себя с Другими во времени, подстраиваясь по темп, длительность, очередность высказываний и пауз друг друга. В связи с этим авторы первой работы по социальной психологии времени, Дж. Маграт и Дж. Келли, говорят о синхронизации циклов межличностного взаимодействия как основном механизме формирования социального времени. Можно согласиться с ними в том, что за этим подстраиванием (взаимным или односторонним) объективных ритмов деятельности индивидов и группы происходит выравнивание, уподобление субъективных представлений о времени («паттернов времени») (McGrath, Kelly, 1986; McGrath, 1991).

Во-вторых, нам помогает «точка отсчета», или «центр временного дейксиса» (Reichenbach, 1947; Бондарко, 1990), которая может быть помещена не только в настоящее, но и в прошлое или будущее. Она задается глагольными и именными показателями времени, которые ориентируют событие, действие или обладание свойством во времени относительно определенного момента или интервала (Яковлева, 1994, с. 84). В социологической литературе понятие «точка отсчета» не нашло своего применения, однако существующие исследования показывают, что счет времени основан на синхронизации событий с наиболее весомыми для данной личности или группы переживаниями (Munn, 1992, p. 103). В более широком смысле точкой отсчета является целый набор событий субъективного, социального и физического мира, которые служат для человека ориентирами во времени (Verschueren, 1999, p. 95–97). Хотя наши временные горизонты уникальны и никогда не совпадают полностью в акте коммуникации, посредством общего языкового кода и общих знаний нам удается без труда отыскать «область пересечения».

В-третьих, синхронизация с другими людьми происходит через включение их друг другом в свои жизненные истории. Чтобы ответить на вопрос о том, «кто я», следует сначала ответить на вопрос, «частью какой истории или историй я являюсь». То, что у Дж. Мида называлось перспективой, К. Джерджен и другие исследователи, работающие в рамках социальной психологии дискурса, называют «Я-нарративом» («временной траекторией», «хронотопом»). По их мнению, мы объединяем свое время с временем других людей через включенность в их рассказы о своем прошлом, настоящем и будущем, а также через использование характерного для той или иной социальной группы «набора нарративов» (прогрессивные, регрессивные, нарративы стабильности и др.) (Gergen, 1997, p. 193–199). Так наша идентичность переплетается с множеством других (Gergen, 1997, p. 207–209).

Следовательно, мы можем синхронизировать или десинхронизировать себя с другими, т. е. уподобить свою временную перспективу чужой или противопоставить их, применяя те или иные дискурсивные стратегии⁵. С нашей точки зрения, могут быть выделены: 1) стратегии синхронизации и десинхронизации с адресатом; 2) стратегии поддержания временной определенности/неопределенности (порядка и длительности); 3) стратегии временной иерархизации (включение краткосрочной перспективы в долгосрочную) и драматизации (сведение социально-исторического масштаба событий до обыденного, сакрального времени до профанного). Каждая из указанных стратегий строится из определенного набора риторических фигур и клише («Всем нам предстоит пройти через это», «Для меня это уже в прошлом», «Сейчас или никогда», «Как-нибудь в другой раз» и т. п.), а также предполагает особый риторический тезаурус временных категорий и метафор.

Сформулированные А. Шюцем идеализации взаимозаменяемости точек зрения и совпадения системы релевантностей позволяют нам верить в то, что, являясь «современниками», мы способны понять друг друга. В действительности сами эти идеализации являются результатом успешных и неуспешных попыток нащупать область пересечения наших временных горизонтов.

Формирующийся методом проб и ошибок общий код становится тем фильтром, который определяет способ «прочтения» увиденного: «выпуклость» и значимость того или иного события, возможность его описания в качестве «моего» или «нашего» исторического опыта. Постепенное изменение кода в актах коммуникации меняет набор событий, выделяемых в качестве прошлого, настоящего и будущего (Успенский, 1988). М. Хальбвакс назвал этот код «рамками социальной памяти», в которые люди вписывают свой субъективный опыт и свое переживание времени. Это реперные точки, в соответствии с которыми мы локализуем свои воспоминания (Halbwachs, 1925, p. 380). Они конституируются в семье, религиозном сообществе и социальном классе (Halbwachs, 1925, p. 382). Важную роль в воспроизводстве этих точек отсчета в традиционных и современных обществах играют праздники и ритуалы. Антрополог Ф. Барт выступил с гипотезой о распределенной (или частичной) культурной памяти: каждый из индивидов и каждая из групп (семья, клан, фратрия, класс), составляющих единое культурное сообщество, помнит что-то свое. Ритуал «собирает» и «нормализует» память, фиксируя определенные представления, и тем самым определяет избирательное восприятие новой информации (Barth, 1987). Не только ретроспективы, но и проспективы сливаются посредством обрядов в общее видение, чтобы сохранить единство сообщества в прошлом, настоящем и будущем.

Таким образом, устойчивый и вместе с тем постепенно меняющийся набор ориентиров позволяет индивидам на их собственном коммуникативном опыте убеждаться в том, что они находятся в одном и том же времени.

Эти ориентиры вырабатываются на всех уровнях репрезентации времени. Во-первых, на уровне биологических и нейрофизиологические ритмов: через подобие своего тела другим человеческим телам мы воспринимаем его ритмы как универсальные, единые для всех. Во-вторых, на уровне внутреннего, субъективного переживания времени: за счет согласования механизмов внимания и памяти, определяющих восприятие длительности; за счет рефлексии над собственным переживанием времени, которая осуществляется с помощью языковых категорий и образов, имеющих социальное происхождение и разделяемых коммуникантами. В-третьих, на уровне межличностного времени: за счет согласования длительности, последовательности и темпа взаимодействия. В-четвертых, на уровне институционального времени: через вписывание себя в общие биографические и карьерные схемы, графики, расписания и календарное время, ориентацию на одни и те же ориентиры при планировании и аллокации времени. И наконец, на уровне культурного времени: через общность представлений о природе времени, использование общих языковых средств выражения времени и метафор времени, созданных в искусстве, историографии и литературе⁶.

Временные аспекты социальной интеграции: формирование социального капитала и долгосрочная ориентация

Как мы видели, формирование общности во времени является одной из сторон социальной интеграции. Мы наблюдаем это на всех уровнях социально-психологического анализа: внутриличностном, межличностном, внутригрупповом, межгрупповом и социетальном. Чем выше социальная интеграция, тем больше индивидуальное будущее переплетается в представлениях личности с будущим других людей и социальных групп; тем выше ориентация личности, группы и организации на долгосрочные отношения с другими людьми, сообществами и организациями-партнерами. Для нас особенно важным в этой связи является то обстоятельство, что социальная интеграция – это процесс, развертывающийся во времени. Подобно «живому веществу» В. И. Вернадского, в ходе социальных взаимодействий накапливается «вещество социальное», формируется «социальный капитал». По-видимому, такой социальный капитал можно рассматривать как своего рода спрессованное социальное время. Иными словами, одними из компонентов социального капитала являются совместная память и совместный образ будущего, ориентация на поддержание долгосрочных отношений.

Понятие «социального капитала», впервые введенное в научный лексикон в 1916 г. Л. Ханифан (Hanifan, 1916), было подвергнуто теоретическому анализу в 1970–1980-е годы (Loury, 1977; Lin et al., 1981; Granovetter, 1974; Bourdieu, 1980, 1985; Coleman, 1988), а наибольшую популярность получило в связи с критикой атомизированного американского общества Р. Патнемом в середине 1990-х годов (Putnam, 1993, 1995, 2000). В его основе лежит традиционная для социологии идея об экономических преимуществах социальной интеграции (ср. учение о совокупном общественном капитале К. Маркса, теорию солидарности у Э. Дюркгейма и др.).

Востребованность данного понятия связана сразу с несколькими тенденциями в социальных науках. С одной стороны, оно явилось еще одной формой так называемой «экономической интервенции», т. е. широкого и не всегда оправданного распространения терминологии и концепций экономической теории на другие науки (Радаев, 1997; ср. другие понятия – «языковой капитал», «капитал доверия», «религиозный капитал», «юридический капитал» [Baron, Hannan, 1994]). С другой стороны, оно как нельзя лучше отвечает необходимости междисциплинарного анализа политических и социокультурных факторов эффективности экономики. Наконец, есть и более глубокая причина: в социальных науках наметился переход от конфликтной парадигмы, т. е. анализа межгрупповых различий и социальных противоречий, к анализу социальной интеграции. Понимаемый как структура и качество неформальных связей, социальный капитал отвечает большинству характеристик экономического капитала: ограниченности, способности к накоплению, ликвидности, конвертируемости, способности к самовозрастанию и даже передаваемости, по крайней мере, на уровне межорганизационных отношений.

Первоначально понятие применялось исключительно к индивидам, под ним подразумевались совокупность актуальных и потенциальных ресурсов, связанных с использованием устойчивой сети более или менее институционализированных отношений знакомства и взаимного признания (Bourdieu, 1980); ценность аспектов социальной структуры для акторов как ресурсы, которые они могут использовать для достижения своих целей (Coleman, 1988); друзья, коллеги и контакты более широкого круга, посредством которых вы получаете возможности для использования своего финансового и человеческого капитала (Burt, 1992). Позднее социальный капитал стал интерпретироваться как характеристика группы и общества в целом: характеристики социальной жизни – сети, нормы и доверие, – которые побуждают участников к более эффективному совместному действию по достижению общих целей (Putnam, 1996); «силы, которые увеличивают потенциал экономического развития общества путем создания и поддержания социальных связей и моделей социальных организаций» (Turner, 2000); культура доверия и терпимости, в которой появляются обширные сети добровольных ассоциаций (Inglehart, 1990); обобщенный вклад социальной организации общества в эффективность общественного производства через сокращение трансакционных издержек (Дискин, 1997).

Хотя трактовка социального капитала как групповой и национальной характеристики не раз подвергалась критике за неизбежное смешение эффектов социального капитала с его источниками (Portes, 1998; Durlauf, 1999; Sobel, 2002; и др.), она хорошо согласуется с неоинституциональной экономической теорией и оправдывает себя при анализе экономического развития как переходных обществ (Woolcock, 1997; Parts, 2003; Casey, Christ, 2005; и др.), так и развитых европейских стран (Beugelsdijk, van Schaik, 2005; Kaariainen, Lehtonen, 2006). Кроме того, способность к накоплению социального капитала не является индивидуальной характеристикой, она является особенностью той сети отношений, в которую включен индивид (Paldam, 2000; Радаев, 2002; Нестик, 2009).

Можно выделить два основных подхода к анализу социального капитала: 1) структурный, подразумевающий анализ конфигурации социальных сетей (Blau, 1980; Burt, 1992; и др.), и 2) содержательный, обращенный к содержанию и качеству отношений, прежде всего к уровню доверия (Granovetter, 1985; Fukuyama, 1995; и др.).

К основным функциям социального капитала относят поддержание социального контроля, предоставление семейной поддержки и обеспечение ресурсами через внешнюю сеть контактов (Portes, 1998); обеспечение доступа к информации, облегчение влияния и социального контроля, поддержание социальной солидарности (Sandefur, Laumann, 1998; Adler, Kwon, 2002).

В структуре социального капитала выделяют: 1) обязательства и ожидания, 2) информационные каналы, 3) социальные нормы (Coleman, 1988); 1) социальные институты, 2) неформальные горизонтальные связи и 3) социальные нормы (World Development Report, 2000/01). Дж. Нахапет и С. Госхал выделяют в социальном капитале: 1) структурные аспекты: сила связей и конфигурация сети, 2) когнитивные: общие символы, представления, язык, совместная история, и 3) отношенческие: доверие, нормы, обязательства и групповая идентичность (Nahapiet, Ghoshal, 1998). В. В. Радаев вслед за П. Бурдье выделяет в структуре социального капитала: 1) капитал, инкорпорированный в диспозициях и способностях конкретного обладателя: соблюдение обязательств без санкций, доверие; 2) капитал, объективированный в физической, передаваемой форме: социальные связи, списки контактов; 3) капитал институционализированный: принадлежность к социальному кругу, членство в группе (Радаев, 2002). Другой вариант структуры предполагает выделение: 1) обладателя социального капитала (тех, кто обращается с просьбой), 2) его источников (тех, кто соглашается ответить на просьбу), 3) самих ресурсов, получаемых через социальную сеть (Portes, 1998). Иногда к структуре социального капитала относят его источники: семью, добровольные соседские, приятельские и профессиональные сообщества, компании, неправительственные организации, государственные структуры, этнические и гендерные сообщества (World Development Report, 2000/01).

Понятие социального капитала является так называемым зонтичным, т. е. объединяет в себе целый круг различных, хотя и близких друг к другу, феноменов и механизмов, связанных с социальной интеграцией. Расплывчатость объема и наличие множества определений порождают значительные трудности в измерении социального капитала, однако именно эти характеристики делают его частью «универсального языка» современных междисциплинарных исследований, одинаково понятного экономистам, социологам, антропологам и социальным психологам. Его употребление позволяет исследователям и политикам при обсуждении социальной интеграции преодолевать парадигмальные и методологические барьеры, разделяющие социальные науки.

Социальная психология нуждается в нем как в общем, интегральном обозначении для совокупности различных групповых характеристик, отражающих уровень социальной интеграции. Традиционные понятия социальной психологии, включая сплоченность, доверие, толерантность, приверженность и многие другие категории, эту роль выполнить не могут, так как охватывают только один из аспектов интегративных процессов.

Именно это понятие как никакое другое позволяет связать психологический, нравственный, духовный и экономический планы жизни индивида, группы и общества. Кроме того, понятие социального капитала позволяет в полной мере реализовать потенциал теории обмена (прежде всего ценностного обмена), недостаточно использованный социальными психологами. Исследования формирования социального капитала в межличностных отношениях дают возможность проследить, как отношения объективные превращаются в отношения субъективные, психологические, как они трансформируются в образы (например, репутацию), конвертируются в отчуждаемые ресурсы (например, деньги).

Социальный капитал группы можно определить как уровень ее социально-психологической интеграции. На наш взгляд, основным механизмом его формирования является психологический (ценностный) обмен, в ходе которого объективные межличностные и межгрупповые отношения получают индивидуальную и групповую оценку. Таким образом, социальный капитал представляет собой единство объективного и субъективного: социального взаимодействия в рамках социальной сети и его восприятия, переживания и оценки сторонами (Нестик, 2009; Нестик, 2010). Чтобы пояснить, что мы понимаем здесь под отношениями, позволим себе процитировать фрагмент из статьи П. Н. Шихирева: «Социальное отношение (как связь) может рассматриваться и как процесс, и как вещь. В первом случае оно предстает в своем динамическом аспекте, во втором – в статическом, как некая фиксация состояния, его объективация. В реальной жизни они неразрывно связаны. Так, мое отношение к другому человеку есть интегральное выражение состояния наших с ним связей, фактически оценка накопленного нами социального капитала, измерение его количества и качества. Она, в свою очередь, в процессе социального обмена может приобретать различные формы (суждения, образа, символа), которые тоже обычно синтезируются в едином поведенческом акте. Собственно, и фиксируются, объективируются социальные связи, „упаковываются“ в те или иные формы главным образом для того, чтобы их можно было „транспортировать“ в процессе постоянного социального обмена» (Шихирев, 2003, с. 26).

Метафора накопления и увеличения стоимости вводит в наш анализ временное измерение. Однако речь должна идти не о равномерном астрономическом времени, а о качественном и неравномерном социальном и психологическом времени. Социальное время формирования капитала – это последовательность транзакций, приводящих к взаимным обязательствам. Его ход зависит от взаимодействия в социальной сети, объективного темпа, ритма и продолжительности социального обмена (Старк, Ведреш, 2005). По-видимому, психологическое время формирования социального капитала – это восприятие, переживание и осмысление личностью и группой прошлого, настоящего и будущего своих отношений социального обмена с другими людьми и группами. Вместе с тем некоторые из аспектов психологического времени, – такие как ожидаемая и предпочтительная длительность отношений, образ совместного будущего, – сами формируются в процессе социального обмена и могут рассматриваться как часть социального капитала.

Широкое использование метафоры капитала в социальных науках привело к появлению множества терминов, не имеющих четкого определения и фиксированного объема, таких как «языковой капитал», «креативный капитал», «капитал доверия», «религиозный капитал», «юридический капитал» и даже «капитал самостоятельности», т. е. способность самостоятельно принимать решения, которая делает сотрудника привлекательным для работодателей (Lindenberg, 1992). По-видимому, оправданным было предостережение, высказанное еще в 1979 г. одним из сторонников концепции символического капитала П. Бурдье, Полом ДиМаджио: «Понятие капитала превращается из мощного и точного орудия анализа в бессодержательную фигуру речи» (DiMaggio, 1979; цит. по: Baron, Hannan, 1994, p. 1124). Вместе с тем понятие капитала позволяет подчеркнуть долгосрочный характер отношений, в которых формируются те или иные возможности сторон.

Так, например, Г. Беккер, вводя понятие человеческого капитала, пытался найти количественное выражение знаний и практического опыта, приобретенных работником. Человеческий капитал предприятия определялся как совокупность навыков, знаний и умений человека, инвестиции в которые (через оплату образования, внутрикорпоративное обучение и т. д.) могут принести со временем ощутимую прибыль и самому работнику, и его работодателю. В своей работе Г. Беккер осуществил расчет экономической эффективности образования, в основу которого положил оценку времени, необходимого на получение знаний. Для определения дохода от высшего образования он вычитал из заработков тех, кто окончил колледж, заработки тех, чье образование было ограничено рамками средней школы. Издержками образования считались не только прямые затраты, но и альтернативные издержки – упущенный за время обучения доход или ценность затраченного на учебу времени. Отдачу от инвестиций в образование Г. Беккер рассчитал как отношение доходов к издержкам, получив примерно 12–14 % годовой прибыли.

В 1977 г. Дж. Стиглер и Г. Беккер предложили понятие «потребительского капитала», с помощью которого они пытались объяснить формирование привычек, увлечений и привязанностей потребителей, «накопление» постоянных, устойчивых потребительских предпочтений. Их аргументация была основана на неявном допущении, что для каждого рода деятельности могут быть найдены особые формы капитала, накапливаемого с ходом времени (Stigler, Becker, 1977).

В рамках самого социологического поля наиболее влиятельным и модным оказалось понятие «культурного капитала», введенного П. Бурдье в своей работе «Набросок теории практического действия» (Bourdieu, 1972). Культурный капитал не может быть получен в одночасье. По аналогии с «человеческим капиталом», под культурным капиталом понимались те преимущества, которые передаются элитами своим детям (навыки устной и письменной речи, эстетические ценности, умение взаимодействовать с людьми, ориентация на достижения в учебе) и расширяют возможности их социальной мобильности. Высокие требования школы, которым необходимо соответствовать, чтобы оставаться успешным, способствуют воспроизводству классового неравенства и дальнейшему накоплению культурного капитала в руках элит. Культурный капитал – это знание, позволяющее его обладателю понимать и оценивать различные типы культурных отношений и культурных продуктов (Inomata, 2001). «Произведение искусства имеет смысл и представляет интерес только для того, кто обладает культурной компетентностью, т. е. знает код, которым закодировано художественное сообщение» (Bourdieu, 1984, p. 2). После перевода книги П. Бурдье на английский язык (Bourdieu, 1977) эта концепция получила популярность в США. Известный американский социолог П. Димаджио, изучая академическую успешность американских студентов – выходцев из элиты, предложил в качестве способа измерения количества культурного капитала оценку частоты контактов с «высокой культурой», имевших место в период детства и юности (DiMaggio, 1982). Оказалось, что культурный капитал влияет на профессиональное продвижение после окончания высшей школы, а также на академическую успешность. Позднее сам П. Бурдье расширил число «социальных» видов капитала, введя в своем исследовании конфликтов среди французской профессуры после 1968 г. такие понятия, как «социальный и культурный капитал», «капитал академической власти», «капитал научного престижа», «капитал интеллектуального реноме», «капитал политической и экономической власти», наконец, «символический капитал».

П. Бурдье определял социальный капитал как «ресурсы, основанные на родственных отношениях и отношениях в группе членства» (Bourdieu, 1986, p. 21). Но наибольшую известность понятие «социальный капитал» (Loury, 1976) получило в расширительной трактовке Дж. Коулмена, согласно которому это потенциал взаимного доверия и взаимопомощи, целерационально формируемый в межличностных отношениях: обязательства и ожидания, информационные каналы и социальные нормы (Bourdieu, 1986).

Социальный капитал формируется по мере включения в долгосрочные отношения, он не приобретается в разовой сделке. По аналогии с физическим и человеческим капиталом, воплощенным в орудиях труда и обучении, которые повышают индивидуальную производительность, социальный капитал содержится в таких элементах общественной организации, как социальные сети, социальные нормы и доверие, создающие условия для координации и кооперации ради взаимной выгоды. Социальный капитал – это социальный клей, который позволяет мобилизовать дополнительные ресурсы отношений на основе доверия людей друг к другу (Paldam, 2000, p. 629). «Социальный капитал – это способность индивидов распоряжаться ограниченными ресурсами на основании своего членства в определенной социальной сети или более широкой социальной структуре… Способность к накоплению социального капитала не является индивидуальной характеристикой личности, она является особенностью той сети отношений, которую выстраивает индивид. Социальный капитал – продукт включенности человека в социальную структуру» (Portes, 1995, p. 12–13).

Популярности понятия «социальный капитал» способствовала дискуссия, разгоревшаяся в американской научной прессе после того, как была обнаружена тенденция к сокращению «социального капитала» в Америке на протяжении последней четверти ХХ в. Для подсчета национального объема «социального капитала» применяются два показателя: индекс доверия и членство в общественных объединениях. Согласно исследованию Р. Патнема, число членов разного рода добровольных ассоциаций (от родительских комитетов до клубов женщин-избирательниц и кружков игры в боулинг) за минувшие два-три десятилетия сократилось в пределах 25–50 %; время, затрачиваемое на неформальное общение вне работы, с 1965 г. уменьшилось на четверть, а на деятельность в общественных организациях – чуть ли не наполовину; наконец, индекс доверия (процент положительных ответов на вопрос: «Можно ли доверять людям?») с 1972 г. снизился примерно на треть (Putnam, 1995, 2000).

Понятие символического капитала у П. Бурдье первоначально обозначало примерно то же самое, что и «социальный капитал» Дж. Коулмена. Это тот кредит доверия, который облегчает любой акт социального обмена и об экономической выгодности которого принято молчать. В главе «Символический капитал» своей книги «Практический смысл» (1980) П. Бурдье пишет: «В рамках экономики, по определению отказывающейся признавать „объективную“ суть „экономических“ практик, т. е. закон „голого интереса“ и „эгоистического расчета“… такой отрицаемый капитал, признанный в своей законности, а значит, не узнанный в качестве капитала (одной из основ такого признания может быть признательность – в смысле благодарности за благодеяния), – это и есть символический капитал, и в условиях, когда экономический капитал не является признанным, он, вероятно, наряду с религиозным капиталом, образует единственно возможную форму накопления» (Бурдье, 2001, с. 230). Символический капитал – это «капитал чести и престижа, который производит институт клиентелы» (Бурдье, 2001, с. 231). И далее: «Зная, что символический капитал – это кредит, но только в самом широком значении слова, т. е. своего рода аванс, задаток, ссуда, которые одна лишь вера всей группы может предоставить давшему ей материально-символические гарантии, легко понять, что демонстрация символического капитала (всегда весьма дорогостоящая в экономическом плане) составляет, вероятно повсеместно, один из механизмов, благодаря которым капитал идет к капиталу» (Бурдье, 2001, с. 234).

Однако изначальная путаница между «символическим» капитала как особым его видом и символическим характером самого производства любой ценности привела в конце концов к тому, что на сегодняшний день в научной литературе бытуют несколько трактовок символического капитала, причем самая общая из них принадлежит самому П. Бурдье: «Символический капитал… – любая собственность, любая разновидность капитала, воспринимаемая социальными агентами, категории восприятия которых таковы, что позволяют им знать о ней, замечать ее, придавать ей ценность» (Bourdieu, 1994, p. 116).

Например, некоторые исследователи считают символический капитал видом культурного, другие, наоборот, культурный капитал относят к одной из важнейших форм символического (Lindh, Dahlin, 2000). В ряде случаев путаница возникает потому, что и культурный, и символический капитал основаны на знании: в первом случае это полученное образование и общая культурная компетентность, во втором – экспертное влияние, т. е. власть, основанная на знании и признании авторитетности этого знания другими людьми (Fuller, 2000).

Классификации «социальных» видов капитала, предлагаемые в некоторых учебниках по социологии, увы, не являются общепринятыми. Хотя некоторых из них можно придерживаться. Например, на общеобразовательном французском сайте студентам предлагается следующая типология⁷: (I) культурный капитал – 1) усвоенный: язык, культурные способности, знания и умения; 2) объективированный: обладание предметами культуры, картинами, аудио- и видеозаписями и т. д.; 3) сертифицированный: легитимность суждений вкуса, подтвержденная различными дипломами и научными (экспертными) званиями; (II) социальный капитал существует в форме межличностных отношений: принадлежность к определенным неформальным сообществам, к кругу друзей, это совокупность всех неформальных связей, которые могут быть мобилизованы для решения той или иной задачи; наконец, (III) символический капитал – это репутация, внешность, имя, знаки достоинства, высокого социального статуса и т. п.

Из этого краткого обзора видно, что «социальные» капиталы представляют собой ресурсы, которые могут быть получены благодаря устойчивым, долгосрочным социальным связям. Получение и само использование социального капитала возможно лишь в том случае, если индивид или группа включены в социокультурные традиции, ориентированы не на разовую трансакцию, а на поддержание своей репутации, превращение новых отношений в постоянную часть своего жизненного мира.

Формирование социального капитала происходит благодаря тому, что услуга не оплачивается сразу же, ее оказание и принятие являются залогом взаимности, вступлением в долгосрочные взаимные обязательства. Впервые это было показано еще М. Моссом в его работах о даре. По словам П. Бурдье, «в любом обществе ответный дар, чтобы не стать оскорбительным, должен быть отсроченным и иным (курсив П. Бурдье) – ведь немедленно отдариться точно такой же вещью будет с очевидностью равнозначно отказу от дара; таким образом, модель дара отличается от модели „ты – мне, я – тебе“, которая… сталкивает вместе, в одном моменте дар и ответный дар; он отличается и от займа, возврат которого эксплицитно гарантирован определенным юридическим актом и как бы уже осуществлен в самый момент составления договора» (Бурдье, 2001, с. 206–207). Временной интервал между даром и ответной услугой, обыгрывание темпа действия и интервала между поступками позволяет воспринимать отношение обмена как бескорыстное, необратимое и неопределенно длительное, маскируя тем самым утилитарную, экономическую природу обмена (Бурдье, 2001, с. 207–210).

Аналогичным образом формируются коррупционные деловые сети. Сначала элементарная взятка перерастает в систему обмена услугами, которые уже не принимают денежную форму и не сводятся к подаркам. Крупные руководители, более всего нуждающиеся не в материальном обеспечении, а в росте влияния и статуса, «берут» более изощренно и не у всех: им строят дачи, меняют машины, устраивают родственников и просто преданных людей. С укреплением взаимного доверия между чиновником и бизнесменом их отношения иногда перерастают в длительное сотрудничество, или контракт-отношение, основанное на стратегической и тактической поддержке: обмен происходит не единовременно и может быть растянут на многие месяцы и даже годы, т. е. заменен неформальной гарантией (Радаев, 1998, с. 67–68).

Наличие перспективы долгосрочных отношений, учет сторонами возможности дальнейшего социального обмена влияют не только на межличностные, но и на межгрупповые отношения. Данные экспериментов показывают, что предвидение повторного взаимодействия в долгосрочной перспективе снижает межгрупповую конкуренцию, хотя и не сказывается на уровне конкуренции межличностной. Причем наибольший эффект вероятность совместной деятельности в будущем оказывает на межгрупповые отношения в тех командах, члены которых характеризуются высокой абстрактностью мышления и долгосрочной временной ориентацией (Insko et al., 2001).

Как подтверждают исследования в области маркетинга отношений и сетевой анализ, одним из важнейших показателей социального капитала является продолжительность, устойчивость социальной сети. При этом ключевое значение имеет не объективная длительность отношений, а сама готовность сторон поддерживать их неопределенно долгое время, т. е. их долгосрочная ориентация.

Понятие долгосрочной ориентации стало широко использоваться в социальных науках после выхода в свет работы Дж. Тибо и Г. Келли. Под ней принято понимать воспринимаемую степень взаимозависимости результатов, при которой отношения оцениваются как выгодные для обеих сторон в долгосрочной перспективе (Kelly, Thibaut, 1978). Стороны социального обмена, характеризующиеся краткосрочной ориентацией, озабочены лишь возможностями и результатами текущего времени, тогда как стороны с долгосрочной ориентацией стремятся к получению как непосредственной, так и будущей выгоды от отношений. Долгосрочной ориентацией могут характеризоваться не только индивиды, но также группы и организации. Так, компании с краткосрочной ориентацией стремятся к осуществлению единовременных сделок («рыночных»), тогда как компании с долгосрочной ориентацией используют долгосрочные сделки («отношенческие») для максимизации полезности серии трансакций. Отношенческие сделки позволяют увеличить эффективность инвестиций за счет использования сторонами уникальных ресурсов друг друга и разделения рисков (Ganesan, 1994).

В экономической теории и социологии организаций долгосрочная перспектива рассматривается как уровень «реляционизма», т. е. степень ориентации на отношения. Некоторые исследователи определяют ее как ожидание продолжения отношений, т. е. оценку вероятности повторных сделок с данным индивидом, группой или организацией в будущем (Noordewier et al., 1990). Другие придают важное значение не только оценке вероятности, но и желанию субъекта продолжать те или иные отношения (Anderson, Weitz, 1989), склонности выйти из отношений (Morgan, Hunt, 1994).

Следует подчеркнуть, что долгосрочная ориентация не предполагает альтруистических мотивов сторон, она опирается на оценку относительно большей выгоды в будущем по сравнению с настоящим.

Подобно базовому доверию личности к миру, общая ориентация личности или группы на выстраивание долгосрочных деловых отношений является лишь предпосылкой формирования социального капитала, но не его компонентой. Социальный капитал неотделим от конкретных социальных связей, в которых он сформировался. Поэтому в его структуру входит лишь частная долгосрочная ориентация, т. е. ориентация на продолжение совокупности конкретных межличностных, межгрупповых отношений и межорганизационных альянсов (Das, Teng, 2000).

Долгосрочная ориентация является социокогнитивной характеристикой отношений, она не тождественна объективной длительности отношений, хотя последняя и может положительно влиять на первую.

Другим фактором долгосрочной ориентации является межличностное и межгрупповое доверие. Оно снижает субъективную оценку риска оппортунистического поведения противоположной стороны, а также повышает ожидание того, что диспропорциональное распределение выгод между участниками обмена в текущий момент будет выравнено в ходе последующих трансакций. Наконец, оно снижает трансакционные издержки социального обмена.

По сравнению с понятием долгосрочной ориентацией Дж. Тибо и Г. Келли, связанным с конкретными отношениями, понятие долгосрочной ориентации Г. Хофстеда («конфуцианский динамизм» Г. Хофстеда и М. Бонда) отличается более широким объемом: оно охватывает ориентацию на будущее и склонность к долгосрочному планированию (Hofstede, Bond, 1988; Nevins et al., 2007). Оно является характеристикой личностного и группового отношения к времени, влияющей на формирование социального капитала, но, на наш взгляд, не входит в его структуру (Нестик, 2008).

Ряд исследований позволили выявить положительную роль конфуцианского динамизма, коллективизма и социальных сетей в обмене знаниями между китайскими менеджерами при принятии решений об инвестициях в информационные технологии (Shin et al., 2007; Snell, Hui, 2000). В целом исследователи сходятся в признании долгосрочной ориентации как фактора, способствующего социальному обмену и тесно связанного с коллективизмом.

Отношение личности к времени и характеристики ее социального капитала

Ряд взаимосвязей между отношением личности к времени и особенностями ее социального капитала нам удалось выявить в рамках исследования социального капитала молодежи, проводившегося совместно с Г. В. Солдатовой, Т. П. Скрипкиной, Е. В. Филилеевой, Е. С. Тереховой, Д. А. Стебаковым, О. А. Хохловой и А. И. Чекалиной в 2006–2009 гг. (Солдатова, Нестик, Филилеева, 2009; Солдатова, Нестик, 2010) в нескольких регионах России: Москве и Московской области, Санкт-Петербурге, Ростове-на-Дону, Чите, Томске, Курске, Орле, Пензе, Ставропольском крае, Краснодарском крае, Владикавказе, Назрани и Грозном. В выборку вошли школьники (38 %), учащиеся ПТУ (15 %) и студенты ВУЗов (47 %). Общая численность испытуемых, опрошенных за 2006–2009 гг., составила 2153 человека. Среди респондентов 35 % – мужчины, 65 % – женщины; средний возраст по выборке – 18,6 лет.

Как показали результаты исследования, отношение личности к времени связано с характеристиками ее социальной сети, коммуникативными установками, уровнем доверия и ксенофобии.

Чем выше ориентация личности на прошлое, тем менее позитивно она оценивает свое будущее (r = −0,227 при p < 0,001), менее готова к его планированию (r = −0,181 при p < 0,001) и ниже оценивает свою способность повлиять на него (r = −0,230 при p < 0,001), более склонна относить свою семью к категории бедных (r = 0,184 при p < 0,001). Кроме того, чем выше ориентация испытуемых на прошлое, тем менее они ориентированы на поддержание долгосрочных отношений в целом (r = −0,204 при p < 0,001) и отношений с однокурсниками в частности (r = −0,305 при p < 0,001), острее переживают социальную изоляцию (r = 0,185 при p < 0,001), меньше доверяют своим одногруппникам (r = −0,140 при p = 0,001), менее ориентированы на расширение своей социальной сети (r = −0,132 при p = 0,047). Ограниченность межличностных отношений при ориентации на прошлое может быть связана с переживанием фрустрации, отсутствия перспектив. При этом негативная оценка своего прошлого связана с нежеланием делиться своими контактами (r = −0,139 при p = 0,035), а позитивная оценка собственного прошлого – с ориентацией на поддержание уже имеющихся отношений (r = 0,239 при p < 0,001).

Чем более выражена ориентация испытуемых на настоящее, тем выше их ориентация на долгосрочные отношения (r = 0,387 при p < 0,001) и тем больше указываемое ими число друзей в учебном заведении (r = 0,165 при p < 0,001). Ориентация на настоящее оказалась прямо связана с высокой оценкой сплоченности в своей студенческой группе (r = 0,207 при p = 0,001), а также с ксенофобией (r = 0,136 при p = 0,001) и числом социальных групп, относимых испытуемым к категории «чужие» (r = 0,151 при p = 0,001). Полученные нами результаты согласуются с данными Ф. Зимбардо, согласно которым ориентация личности на гедонистическое настоящее предполагает стремление получать удовольствие от общения с друзьями, поддерживать тесные социальные контакты (Zimbardo, Boyd, 2008). Связь ориентации на настоящее с показателями ксенофобии может объясняться стремлением подчеркнуть групповые границы, отделяющие среду комфортного общения («мы», «свои» здесь и сейчас) от среды чужих, незнакомых людей.

Ориентация на будущее прямо связана с позитивным образом будущего (r = 0,208 при p < 0,001) и уверенностью в своей способности влиять на него (r = 0,258 при p < 0,001). Чем выше ориентация на будущее, тем выше ориентация на долгосрочные отношения в целом (r = 0,190 при p < 0,001) и на поддержание долгосрочных отношений с однокурсниками (r = 0,276 при p < 0,001). Ориентация на будущее прямо связана с разветвленностью социальной сети (r = 0,136 при p = 0,001), частотой получения информационной поддержки от знакомых (r = 0,173 при p < 0,001), а также с объемом социального капитала (r = 0,195 при p < 0,001), в том числе – с количеством знакомых, на помощь которых испытуемые рассчитывают в будущем (r = 0,146 при p < 0,001). Можно предположить, что ориентация на будущее предполагает более прагматичное отношение к личным контактам, чем ориентация на настоящее. Ориентированные на будущее молодые люди стремятся использовать свои связи для продвижения по карьерной лестнице, профессионального роста, достижения жизненных целей. При этом на первый план выходит не столько сеть эмоциональной поддержки, длительных и доверительных отношений, сколько разнородная сеть знакомств, обеспечивающая доступ к информации и новым связям. Горизонт планирования, являющийся одной из характеристик протяженности временной перспективы, оказался прямо связан с разветвленностью социальной сети (r = 0,179 при p < 0,001), интенсивностью получаемой через эту сеть социальной поддержки (r = 0,200 при p < 0,001), а также активностью участия в общественных мероприятиях (r = 0,243 при p < 0,001). При этом обнаружена прямая связь между уровнем доверия к людям и протяженностью горизонта планирования испытуемыми своей жизни (r = 0,181 при p < 0,001). По-видимому, доверие позволяет расширить не только социально-психологическое пространство личности, но и ее психологическое время. Чем выше межличностное доверие, тем дальше способна личность с уверенностью заглядывать в будущее. Вместе с тем долгосрочность планирования прямо связана с индивидуалистическими установками (r = 0,161 при p < 0,001), что можно объяснить возрастными особенностями нашей выборки: студенты ориентированы преимущественно на личный успех, причем, как показывают отечественные исследования, уровень индивидуализма российской молодежи продолжает расти (Лебедева, Татарко, 2007).

Таким образом, временная ориентация личности связана со структурой ее социального капитала: чем более выражена ориентация на будущее, тем больше разветвленность слабых связей; напротив, чем более выражена ориентация на настоящее, тем больше число тесных, дружеских связей.

Чем выше уровень ориентации личности на долгосрочные отношения, тем более позитивно она оценивает свое будущее (r = 0,303 при p < 0,001), тем меньшее число социальных групп она относит к «чужим» для себя (r = −0,496 при p < 0,001), тем более активно участвует в общественных мероприятиях (r = 0,225 при p < 0,001), тем более она ориентирована на расширение социальной сети (r = 0,241 при p < 0,001) и на обмен знаниями (r = 0,210 при p < 0,001), тем охотнее знакомит знакомых ей людей друг с другом (r = 0,209 при p < 0,001) и тем выше оценивает уровень доверия в своем учебном заведении (r = 0,170 при p < 0,001) и своем профессиональном сообществе (r = 0,248 при p < 0,001). Чем выше уровень доверия к своему сообществу, к непосредственному кругу общения, тем более безопасными представляются контакты с менее знакомыми людьми.

Чем выше уровень межличностного доверия, тем более позитивно испытуемые оценивают свое будущее (r = 0,143 при p < 0,001). Возможно, в данном случае следует говорить о стартовом социальном капитале, необходимом для дальнейшего разветвления сети знакомств и расширения сети социальной поддержки. По-видимому, ориентация на долгосрочные отношения формируется по мере накопления тесных связей, позволяющих уверенно смотреть в будущее и отваживаться на дальнейшее расширение своей социальной сети.

Социальный капитал личности, как выяснилось, связан и с некоторыми особенностями установок в отношении организации своего времени. Так, например, чем выше полихронность испытуемых, тем разветвленнее их социальная сеть (r = 0,239 при p < 0,001) и тем выше их ориентация на ее расширение (r = 0,203 при p = 0,002).

Позитивный образ будущего прямо связан с разветвленностью социальной сети (r = 0,458 при p < 0,001) и доверием к людям (r = 0,234 при p < 0,001). При позитивном образе будущего испытуемые более ориентированы на расширение своей социальной сети (r = 0,228 при p < 0,001), более склонны делиться своими знаниями (r = 0,207 при p = 0,002) и личными связями (r = 0,188 при p = 0,005). Иными словами, оптимизм по отношению к будущему способствует формированию позитивного социального капитала, облегчающего социальный обмен межу представителям различный социальных групп. Напротив, чем более негативным представляется испытуемым их будущее, тем выше уровень негативного социального капитала («связи для своих»), ниже уровень доверия к незнакомым людям и однороднее социальная сеть. Можно предположить, что ожидание трудностей заставляет наших испытуемых опираться прежде всего на сильные связи, доверительные, проверенные временем дружеские контакты. Возможно, именно самооценка и образ будущего выступают ключевыми регуляторами активности личности в расширении своей социальной сети за счет слабых связей, поверхностных знакомств.

Помимо оценки испытуемыми своего будущего нами исследовался и другой показатель образа будущего – воспринимаемая степень его общности с будущим других категорий людей.

Представление личности об общей судьбе, общности своего будущего и будущего других индивидов и групп, является одним из ключевых условий внутригрупповой и межгрупповой интеграции (Campbell, 1958). Чем выше индивид оценивает общность своего будущего с будущим других индивидов и групп, совпадение своих целей с целями других, тем больше оснований для формирования чувства «Мы», надгрупповой социальной идентичности. Высокая оценка совместности будущего (общности судьбы и целей) снижает внутригрупповую напряженность, но может способствовать росту напряженности межгрупповой (в частности, межэтнической), особенно при наличии воспринимаемой угрозы для существования своей группы.

Факторный анализ с использованием вращения Варимакс позволил выделить три фактора, описывающие оценку испытуемыми степени близости своего будущего и будущего других людей (см. таблицу 3). Аналогично социальной дистанции, нами были получены три зоны «социально-временной дистанции»: будущее людей из первой зоны оценивается студентами как наиболее схожее с их собственным будущим, тогда как будущее людей из последней зоны – как наиболее далекое, несхожее с собственным будущим (Нестик, 2008).

Таблица 3

Представление испытуемых о социально-временной дистанции, отделяющей их будущее от различных категорий людей

В первый фактор, названный нами «Попутчики», вошли люди, которые относятся к одному поколению и движутся по схожим карьерным траекториям (друзья, сверстники, одноклассники/однокурсники, представители будущей профессии). Их будущее оценивается респондентами как наиболее близкое к своему собственному: они движутся к будущему в одном направлении. Во второй фактор, который получил название «Местные», вошли люди, связанные с респондентами общими условиями жизнедеятельности: они живут в той же местности (россияне, жители моего города/села, мои соседи), работают в том же месте (работодатели), относятся к той же этнокультурной группе, к тому же семейному клану (люди моей национальности, родственники). В третий фактор, который был назван «Встречные», попали люди, с которыми связан переходный этап жизни студентов, учащихся средних специальных учебных заведений и школьников. Это люди, связанные с учащимися краткосрочными, непостоянными связями, либо уже уходящие с жизненного пути респондентов, либо еще не пришедшие на него (администрация учебного заведения, преподаватели, знакомые в среде Интернет, люди старшего поколения, следующее поколение). По оценке респондентов, между их будущим и будущим представителей третьей категории больше всего различий.

На основании теоретического анализа можно выделить три социально-психологических механизма, влияющих на формирование представления об общности своего и чужого будущего. Во-первых, это механизм социальной категоризации и идентификации: чем больше мы идентифицируем себя с той или иной социальной категорией, тем выше мы склонны оценивать совместность будущего (например, учащиеся склонны отмечать общность своего будущего с будущим «сверстников, своего поколения»). Во-вторых, это механизм социального обмена: общая судьба может формироваться при наличии общих интересов, взаимозависимости в совместной деятельности. В-третьих, это механизм социальной аттракции: в «компаньоны по будущему» мы выбираем тех, кому доверяем и симпатизируем.

Результаты исследования подтверждают эти предположения. С одной стороны, оценка будущего оказалась связанной с оценкой общности интересов (от r = 0,166 по Спирмену применительно к администрации учебного учреждения до r = 0,447 применительно к друзьям при p < 0,001).

С другой стороны, полученные в ходе исследования данные подтверждают предположение о том, что оценка общности будущего связана с уровнем доверия к соответствующим категориям людей (от r = 0,157 при p < 0,001 применительно к однокурсникам/одноклассникам до r = 0,245 при p < 0,001 применительно к друзьям и r = 0,278 при p < 0,001 применительно к тем, с кем испытуемые общаются в Интернете). То есть, помимо представления о своих и чужих возможностях и ограничениях, предвосхищения возможного взаимодействия с другими людьми в будущем, на оценку общности судьбы влияет эмоциональное отношение к другим людям: здесь играют свою роль как представление о сходстве, так и желательность такого сходства.

Безусловно, доверие и общность интересов сказываются на месте той или иной социальной категории в представлениях о будущем. Друзья и одноклассники/однокурсники, вошедшие в первый фактор «Попутчики», пользуются среди учащихся доверием (соответственно 3,6 и 3,1 по 5-балльной шкале), а их интересы и цели оцениваются как относительно близкие к своим (соответственно 3,8 и 3,2). Наоборот, администрация школы/вуза/училища и учителя, вошедшие в третий фактор «Встречные», пользуются таким же или более низким доверием (соответственно 2,8 и 3,2), а совпадение с их целей и интересов со своими оценивается как низкое (1,7 и 2,1 соответственно).

На основании полученных данных можно сделать вывод о том, что оценка общности будущего является важной характеристикой сетей социальной поддержки в молодежной среде. Она тесно связана с ориентацией на долгосрочные отношения, которая позволяет сторонам перейти от единовременной сделки к таким взаимным обязательствам, когда ответная услуга может быть отсрочена и отличаться от уже оказанной.

* * *

Таким образом, отношения личности с другими людьми не ограничены настоящим, напротив, они более или менее далеко распространяются в психологическое прошлое и будущее. Чем выше социальная интеграция (доверие в сообществе, объем и разветвленность социальной сети его представителей), тем выше ориентация на поддержание долгосрочных отношений и тем протяженнее горизонт планирования будущего.

По-видимому, можно говорить о необходимости изучения не только социально-психологического пространства (работы А. Б. Купрейченко, А. Л. Журавлева, И. В. Соиной и др.), но и социально-психологического хронотопа. Пространство и время в социальных и психологических науках исследовались преимущественно как самостоятельные феномены. Между тем сегодня становится все более ясно, что психологические время и пространство в межличностных и межгрупповых отношениях тесно связаны друг с другом. Прояснение этой взаимосвязи позволило бы представить социальное поле, на котором располагают себя индивиды, как изменяющееся. Особый интерес при этом представляют феномены, которые начали изучаться лишь недавно: временные аспекты социальной идентичности, соотношение коллективной и автобиографической памяти, индивидуальных и коллективных представлений о будущем, стереотипизированные биографические траектории представителей тех или иных социальных групп и др.

Иными словами, появляется возможность представить социальное познание не в статике, а в динамике: с учетом представлений личности о прошлом и будущем ее отношений с другими людьми и группами. На каких именно теоретико-методологических основаниях будет строиться такая программа исследований, покажет время. Но уже сейчас можно предположить, что одним из наиболее эвристичных подходов в этой области была бы интеграция четырех теоретических направлений: культурно-исторической психологии личности, школы социальных представлений, отечественной традиции исследований психологической дистанции и доверия, а также концепции социального капитала.

Глава 3
Отношение группы к времени: социально-психологический анализ

Актуальность изучения отношения социальной группы к времени обусловлена несколькими причинами. Во-первых, особое внимание, уделяемое в современной социальной психологии динамическим аспектам изучаемых феноменов, делает необходимым прояснение механизмов восприятия изменений. В частности, в 1990–2000-е годы в организационной психологии, психологии малых групп, в кросс-культурной психологии в центре внимания исследователей оказались процессы трансформации (отношений, групповых представлений и ценностей, социальной идентичности). В этом контексте изучение отношения социальных групп к временным аспектам социальных явлений, объектов и процессов приобретает особую значимость. Тем не менее, несмотря на растущее количество эмпирических исследований в этой области за рубежом, проблематика субъективного времени группового субъекта остается теоретически мало разработанной как в российской, так и в зарубежной психологии. В других науках, таких как биология, компаративная историография, социология, понятия времени вида, популяции, исторического времени, времени социальной группы глубоко разработаны. В последние годы социальная психология также подошла к необходимости перехода от изучения времени личностного к изучению времени группового.

Во-вторых, проблема группового отношения к времени особенно актуальна для российского общества. Как показывают наши эмпирические исследования и исследования других авторов, переживание времени крупными социальными группами в трансформирующемся обществе (например, в России и Польше) характеризуется сужением временной перспективы, смещением временной ориентации на настоящ ее и ближайшее будущее, завышенной оценкой исторического прошлого и заниженной оценкой настоящего, у наименее адаптированных групп отмечается негативное переживание времени. Выдвигаются предположения о том, что изменения в отношении к времени могут быть связаны с защитными механизмами индивидуального и группового сознания (Муздыбаев, 2000; Наумова, 1997; Наумова и др., 2000; Попова, 1999), но в отечественной социальной психологии феномен изменения отношения социальной группы к времени теоретического осмысления не получил.

В-третьих, интерес социальных психологов к проблеме времени вызван изменением условий совместной деятельности в современных организациях. С одной стороны, управление совместной деятельностью при высокой неопределенности среды, постоянных и ускоряющихся изменениях требует понимания социально-психологических механизмов, обеспечивающих совладание группы с дефицитом времени и постоянными изменениями его структуры (например, сдвигами сроков, изменениями графика работы, изменениями продолжительности существования проектных команд). Это делает актуальным изучение не только влияния объективного времени на групповую динамику, но также субъективного времени группы: в том числе особенностей восприятия времени членами группы тех групповых норм и представлений, которые регулируют отношение к времени в группе. С другой стороны, состав рабочих, проектных и управленческих команд становится мультикультурным, участникам совместной деятельности приходится преодолевать культурные барьеры, одним из которых является различие в представлениях о времени. Для понимания этих процессов необходимо учитывать не только объективную временную организацию совместной деятельности, но и психологическое время группы.

Основная цель данной главы состоит в том, чтобы провести теоретический анализ понятия группового отношения к времени и его структуры.

При изложении материала настоящей главы мы будем придерживаться следующей последовательности: вначале мы проанализируем современные представления о понятии «отношение к времени в группе», попытаемся определить функции группового отношения к времени в системе психологических отношений группы. Наконец, в завершение главы будет предложена структура группового отношения к времени как социально-психологического феномена, а также выделены его факторы.

1.Глава была написана и опубликована в виде отдельной статьи (Нестик, 2003) при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 02–03–18171а).

2.Понятие социального времени было впервые употреблено Э. Дюркгеймом в 1912 г., но систематически оно было разработано лишь в 1937 г. П. Сорокиным и Р. Мертоном (Sorokin, Merton, 1937).

3.Уже в 1905 г. эта мысль была сформулирована его учеником А. Юбером (Hubert, 1905). Позднее этот очерк был опубликован им в соавторстве с М. Моссом (Hubert, Mauss, 1909).

4.Наиболее известны в этой области работы Э. Зерубавеля (Zerubavel, 1981). Из новейших публикаций укажем на статью А. Карлотти об образе линейного механического времени как инструменте манипулирования обществом в период правления Б. Муссолини в Италии и А. Гитлера в Германии (Carlotti, 1998, p. 130–144).

5.Под дискурсивными стратегиями понимаются «такие формы социального контроля над языковыми смыслами, в которых определенный подбор тематики, стиля, лексики, очередности говорения и слушания, пауз, мимики и жестов ограничивают свободу адресата в выборе ответа» (VanDijk, 1998, p. 274).

6.С этой точки зрения зрелая личность является носителем всей иерархии социальных времен (Luckmann, 1991; Lewis, Weigart, 1990; Ярская, 1989).

7.http://cfeytout.free.fr/ses/1998/culture.htm.

Bepul matn qismi tugad.