Kitobni o'qish: «Там, где открываются двери»

ЧАСТЬ 1 — КЛЮЧАРЬ. Глава 1 — Вызов

Отца Захарию разбудил ночью тихий, но настойчивый стук в дверь.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

— Аминь! — откликнулся монах хриплым от сна голосом.

Послушник, стоявший на пороге, виновато сообщил:

— Отец Захария, опять вызывают.

Монах, нехотя поднимаясь с постели и натягивая ботинки, тихо ворчал:

— Почему они именно ночью приезжают? Наверняка уже дня два прошло, как знают о проблеме...

Через пять минут он был у машины, ожидавшей у ворот монастырского подворья. Человек в строгом костюме молча открыл дверцу, и вскоре они мчались по ночному Питеру в сопровождении двух полицейских машин.

Глядя в окно на размытые огни города, отец Захария невольно вспомнил, как много лет назад, будучи ещё молодым послушником Григорием, начал свой путь в суровом монастыре на Урале. Теперь же вот уже много лет он руководил подворьем в Петербурге — городе, который покорил его с первого взгляда.

Петербург в разгар белых ночей был особым местом, где реальность причудливо переплеталась с волшебством. За окном машины взгляд отца Захарии скользил по ажурным прутьям решётки Летнего сада, погружённого в таинственный серебристый свет. Говорят, что в это время городом правит Ангел Белых ночей — добрый покровитель лета. Когда солнце не желает уходить за горизонт, он дарит людям дополнительные часы, чтобы они успели завершить важное, начать новое или просто влюбиться под его призрачным сиянием. Старая легенда гласит, что в самую последнюю ночь он устраивает тайный бал в Летнем саду, где оживают мраморные статуи, а Атланты ненадолго сходят с своих постаментов, чтобы танцевать до рассвета.

Но всё это казалось сейчас такой далёкой сказкой. Город месяц назад перестал быть прежним. С того самого дня, когда с Невского проспекта пропал Казанский собор.

Эти размышления прервало плавное торможение. Машина остановилась, и отец Захария глубоко вздохнул, возвращаясь к суровой реальности.

Дом был ведомственный: забор, ворота, охрана. Квартиру открыла заплаканная молодая женщина в нарядном шелковом халате.

— Скорее, Прокопий Иванович уже вторые сутки не выходит, — говорила она, всхлипывая.

Охранник остался у входной двери. В спальне с огромной кроватью, под балдахином, было полно народа: двое в штатском и трое спецназовцев в полной экипировке.

Отец Захария про себя отметил военную выправку штатских. Снимая скуфейку, он обратился к хозяйке:

— Где дверь?

Та, вытирая платком глаза, показала на наружную стену:

— Вон там.

Между бархатными шторами виднелся тёмный проём.

Пропуская монаха, мужчины отошли в сторону и тихо переговаривались, поглядывая, как Захария осматривает дверь со следами попыток вскрытия. Один из них, который помоложе, громко, обращаясь к монаху, отчеканил:

— Пробовали открыть. Ничем не берётся. Крепкий материал.

Отец Захария понимающе кивнул и попросил:

— Я войду, но вы все останьтесь на своих местах.

Второй мужчина, похоже, самый старший по званию, сурово глянул на Захарию:

— Нет. У нас приказ. С вами войдут трое.

— Ну, как хотите, — устало ответил монах и открыл дверь.

Вслед за ним вошли трое спецназовцев. Дверь, словно на пружине, тут же захлопнулась за последним из них. За ней оказалась такая же спальня. На двухспальной кровати сидел подросток лет двенадцати. На нём была огромная, не по размеру, пижама в полоску. На коленях лежал открытый ноутбук, и мальчишка, увлечённо нажимая кнопки, внимательно смотрел на экран.

Отец Захария присел на край и, не заглядывая в ноутбук, поинтересовался:

— Ну, что, Прокопий, игра интересная?

— Очень, я уже на двенадцатом уровне, — сообщил мальчик и с силой ударил по клавиатуре.

Захария легко коснулся плеча хозяина этого уютного мира игры:

— Понятно. Там тебя жена заждалась. Да и сослуживцы волнуются.

Мальчишка с досадой захлопнул крышку ноутбука.

— Вечно нет времени. Одни обязанности. И жена всё на дачу тянет… А я не люблю эту природу! Мне здесь хорошо, я здесь — это я…

Его слова завязли и оборвались, когда он встретился взглядом с отцом Захарией. Взгляд у монаха был спокойный и глубокий, без упрёка, полный понимания. В этом молчаливом участии весь протест растаял, как дым.

— Ладно, — тихо и уже без злости сказал подросток, по-взрослому вздохнув. — Пойдём.

Он легко спрыгнул с кровати на пол.

Отец Захария повернулся к выходу. Три розовощёких карапуза, путаясь в огромной не по размеру одежде, пытались поднять с пола тяжёлые автоматы.

— Я же говорил, что не надо идти за мной, — промолвил монах, открывая дверь и выпихивая этот детский сад наружу.

Его поблагодарили. Мужчина средних лет с острой бородкой, сам Прокопий Иванович в своём настоящем виде, крепко пожал ему руку. Смущённые спецназовцы стояли в сторонке, поправляя обмундирование.

По пути назад, глядя на мелькающие огни рекламы, отец Захария размышлял о событии, после которого люди, сами того не желая, стали попадать в свои духовные миры.

Вспомнился ему тот воскресный день. Служба в Казанском соборе шла своим чередом, когда к входу подошла группа людей в строгих костюмах. Один из них, невысокий мужчина, которого знала вся страна, вошёл внутрь, чтобы поставить свечу. Ничего не предвещало беды, пока ослепительная вспышка не залила всё вокруг. Когда зрение вернулось, на месте собора была лишь пустая площадка, покрытая асфальтом.

Прохожие застыли в оцепенении, крики охраны заставили людей из соседних домов выглядывать в окна, а потом — как исчез внезапно собор, так же внезапно и вернулся через час, а на ступенях появился тот самый человек, с удивлением взиравший на панику вокруг.

Настоятель, отец Кирилл, рассказывал ему позже, уже тайком: «Служба шла как обычно. Приложился он к святыням, постоял, помолился. После «Отче наш» — вышел, вот и всё. Никакой мистики».

Всех, кто был в соборе, потом переписали и взяли с них подписку о неразглашении. Подписка подпиской, но в городе все знали: внутри ничего особенного не произошло.

С тех пор в городе и начали появляться первые «двери».

Когда отец Захария вернулся в келью, на часах было шесть утра. До начала молитвенного правила в храме оставалось тридцать минут.

Он закутался в шерстяной плед, пытаясь согреться. Порывистый ветер с Финского залива гудел в оконных переплетах, напоминая о другом, суровом покровителе города. Ангел Балтийского моря был стражем, не позволяющим жителям забыть свою силу. Его ледяное дыхание, которое отец Захария чувствовал даже здесь, во дворе игуменского корпуса, словно говорило: «Расслабляться нельзя. Я сторожу границы, а вы — свои души».

Лёжа в келии и прислушиваясь к этому ветру, Захария в который уж раз вспоминал тот день, когда впервые смог попасть в духовный мир другого человека. Случилось это задолго до истории с исчезнувшим собором.

Глава 2 — Первая дверь

У отца Захарии тряслись руки. Кропило с глухим стуком упало на каменный пол храма.

— Батюшка, что случилось? — голос келейника доносился будто из-под воды. — Вы же к больному собирались... А крестик-то взяли? А то в прошлый раз возвращаться пришлось.

Мишенька с благоговением убрал в портфель сосуд с крещенской водой.

Впервые за все годы руководства подворьем Уральского монастыря в Петербурге Захария был в таком смятении.

Утром его позвали к горячечному больному. Во время ковидной эпидемии это стало обычным делом. Захария никогда не отказывал, хоть и был вечно занят. Вот и сейчас, выкроив время после молитвенного правила и игнорируя ворчание келейника об остывающем завтраке, он отправился по указанному адресу.

Дверь в квартиру оказалась массивной, с множеством замков. Позвонил. Дверь открыла аккуратно одетая старушка в ситцевом платочке.

— Батюшка, проходите.

Она посторонилась, пропуская монаха, и, громко вздыхая, закрыла все засовы.

Больной — мужчина лет сорока — лежал в просторной гостиной на кожаном диване. Его бледное лицо покрывала испарина. На появление священника он не отреагировал.

Отец Захария разложил всё необходимое для соборования на круглом столе. Попросил старушку принести рис, воткнул в него семь свечей и начал чин.

После чтения Евангелия он задул первую свечу. Взяв стаканчик с елеем и напевая «Исцели ны, Боже...», он подошёл к больному.

Едва кисть коснулась лба — мужчина исчез. Просто испарился. На диване остались лишь смятая простыня и плед.

Монах оглянулся на старушку. Та крестилась, широко раскрыв глаза:

— Свят, свят, свят! Опять за своё! Как что не по нём — пропадает. Пожалел бы хоть мать! — кричала она в пустоту.

Захария, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, поставил масло на стол и опустился на стул.

— Подождите... Вы это тоже видите? И у вас есть объяснение?

Он не мог оторвать взгляда от пустого дивана.

Старушка перестала кричать и горестно вздохнула.

— Сын всегда был осторожным. Уехал из дома давно. Устроился в Питере. Женился, развёлся... Вот и забрал меня, — она кивнула на дверь. — Никогда не думала, что станет таким подозрительным. Вон какие запоры поставил.

Захария почувствовал недоговорённость:

— То есть... он часто исчезает?

Старушка лишь горько кивнула.

Громкий кашель со стороны дивана заставил Захарию вздрогнуть. Он резко обернулся — больной снова лежал на месте, с тем же отсутствующим взглядом. По спине монаха пробежал холодный пот.

— Квартиру освящали? — только сейчас он вспомнил спросить.

— Пойми, миленький, я тут не хозяйка. Будь он в силах — не разрешил бы и священника позвать. Плохо он о вас отзывается... Да и вообще никому не доверяет.

Захария смотрел на заострившиеся черты лица больного.

— Я съезжу за всем необходимым и вернусь. Всё будет хорошо.

Эти слова он произнёс уже на выходе.

***

Несмотря на все препятствия — лифт застревал, лихач едва не сбил его на переходе, на подворье нагрянула комиссия — Захария вернулся быстро.

Больной по-прежнему лежал неподвижно. Мать суетилась, протирая пыль с полок.

Монах поставил крещенскую воду на стол и начал чин освящения. Молитвы он произносил по памяти, но взгляд его то и дело возвращался к больному. Казалось, в глазах того появилось больше осознанности.

По ходу чина Захария наклеил на стены изображения крестов и помазал их миром. Каждое действие давалось с трудом — словно невидимая сила сопротивлялась. Его подташнивало, в висках стучало, кружилась голова. Когда осталось лишь окропить квартиру по кругу, он едва переставлял ноги. Ступни будто налились свинцом.

Круг замкнулся у ложа больного. С последним взмахом кропила тяжесть исчезла. Он облегчённо вздохнул. Капли святой воды упали на больного — и вдруг его лицо исказила судорога...

А затем он начал исчезать. Не мгновенно, а медленно, растворяясь в воздухе, будто дымка. И за его спиной, над диваном, проступила приоткрытая дверь — тёмная, едва различимая, — в которую его фигура и направилась.

Захария, не раздумывая, бросился к двери. Несмотря на призрачность, она была осязаема, пальцы ощутили холод и шершавость.

За дверью, с тихим щелчком захлопнувшейся за монахом, оказалась небольшая комната. Серая краска на стенах облезла, обнажив потрескавшуюся штукатурку.

В дальнем углу, на чёрном от грязи бетонном полу, сидел подросток. Его руки и ноги были в бинтах, а глаза скрывали круглые очки с непрозрачными зелёными стёклами. Захария понял — так выглядит духовный мир больного.

Подойдя ближе, монах увидел, что от очков тянутся провода, соединённые в вилку и включённые в розетку. Мальчик сидел неподвижно, губы беззвучно шевелились. Захария заглянул в зеркальную поверхность. Там, как на экране, мелькали сцены: старушка со злобным оскалом ругается с соседкой... Почтальон, хихикая, комкает газеты... Продавщица прячет под прилавок кусок колбасы... Ни одного доброго лица... Ни одного хорошего поступка... Захария внутренне содрогнулся.

Он решительно выдернул вилку из розетки, снял очки с мальчишки и с омерзением швырнул их на пол. Чёрные, расширившиеся зрачки не отреагировали на свет. Подросток лишь вздрогнул от звона разбитого стекла.

Захария подхватил на руки невесомое тело и вынес в реальный мир — к рыдающей навзрыд матери.

— Сынок... — голос её дрожал. — Ты же в детстве таким светлым был... Смеялся, что даже воробьи замолкали…

Её пальцы, узловатые от возраста, впились в плечи сына. Но в ответ — только пустой взгляд.

— Мама... хватит, — он медленно повернул голову, и в глазах мелькнуло что-то живое. — Ничего не исправишь. Люди... если заглянуть поглубже... у каждого — грязь. И все ответят. Все.

Последнее слово сорвалось хриплым шёпотом.

— Оставь меня... — голос внезапно сломался, став детски-беззащитным. — Пожалуйста...

Захария молча отвёл старушку в сторону.

— Скажите... что сломало его? Когда он был подростком?

Женщина закрыла лицо ладонями.

— Проклятие... — прошептала она. — Сосед наш спился, замёрз в сугробе. А его жена... увидела Славика в тот вечер. Решила, что он мог помочь, но не стал.

Она всхлипнула, и голос стал резким:

— Каждый раз, когда он проходил, она кричала: «Чтоб ты жил и мучился! Чтоб ничего хорошего не видел!»

Захария молчал. Он знал: проклятия прорастают там, где уже есть гниль.

Вдруг он вздрогнул — больной стоял рядом.

— Сосед. Тот, что замёрз, — губы Славика дрогнули. — Он смеялся надо мной. Говорил, я вырасту таким же, как мой отец. Что я никчёмный.

Монах поправил епитрахиль.

— И когда его нашли мёртвым... ты не пожалел?

— Нет, — мужчина резко поднял голову. — Я обрадовался. Подумал: «Вот и справедливость».

Священник молчал.

— А потом... его жена стала проклинать. Говорила, я должен видеть в людях только зло, — он засмеялся — сухо, как треск веток. — Но я и до этого видел.

Священник слушал, глядя на истерзанную душу.

— Ты страдаешь.

Славик вздрогнул.

— Нет! Я...

— Ты страдаешь, — повторил Захария без жалости и упрёка. — Потому что в тебе ещё есть совесть.

Славик резко поднял голову. Он давно разучился плакать, но в глазах стояло что-то новое — недоумение, испуг.

— Я не жалею, — прошептал он, но это звучало как вопрос.

— Ты врёшь себе, — сказал священник. — Где-то глубоко — ты жалеешь.

От этих слов что-то в Славике надломилось.

Он не зарыдал. Но голос его стал другим — сдавленным, детским.

— Я не хотел... чтобы он умирал...

Слова вырвались, как заноза из раны.

— Я просто хотел... быстрее уйти. Не слышать его... Меня пугала моя брезгливость... Я презирал и его... и себя...

Священник вздохнул, взял его под руку и повёл к постели:

— Прощение начинается с правды. Ты сделал первый шаг, — он был уверен, духовный мир Славика уже изменился. Чуть-чуть. Тьма тает медленно, неохотно. Но даже этого достаточно. — Проклятие ослабевает, и тебя ему уже не ухватить.

Дверь над ложем ещё серела, но была плотно закрыта. Славик, стараясь держаться от неё подальше, присел на край дивана. Мать отдернула шторы и открыла окно. Оттуда повеяло весенней свежестью. Где-то во дворе смеялись дети. Впервые за долгие годы этот звук не резал ему слух. Он просто был.

Захария неспешно продолжил чин соборования. С каждым помазанием лицо больного светлело. Когда священник задул последнюю, седьмую свечу, дверь его духовного мира превратилась в лёгкую тень на стене. А потом и вовсе исчезла.

Захария, уже с портфелем в руках, стоял у выхода, когда Славик тихо прошептал:

— Спасибо.

Монах широко перекрестился:

— Когда-то и мне казалось, что тьма сильнее... пока я не понял: она боится даже шёпота «Господи, помилуй». Благодари Его. Он уже услышал тебя.

Искра надежды в глазах мужчины смягчила его черты.

Уходя, Захария бросил последний взгляд на то место, где была дверь. Её исчезновение было знаком исцеления. Он был почти уверен, что выздоравливающий хозяин больше не захочет возвращаться туда.

Так впоследствии и случилось. Вячеслав пришёл в храм на исповедь. Сначала его привела мать. Потом он стал ходить сам. Часто оставался после службы, и они подолгу беседовали.

Глава 3 — Особый отдел

Её вызов поступил, как всегда, на следующий день. Отец Захария уже привык к этим беседам-допросам. Скрывать ему было нечего.

«Серьёзная у них организация», — мелькнуло у него, когда охранник на КПП, проверив пропуск, на секунду задержал на нём взгляд, словно сверяя с невидимым эталоном. Мелочь, но монах отметил про себя эту избыточную внимательность.

— Войдите, — откликнулся чёткий голос на его стук.

Дарина Антоновна, майор ФСБ, была привлекательной женщиной лет тридцати. Минимум косметики, безупречная укладка. Но отец Захария уже научился видеть за этим фасадом тяжёлую, не по годам, усталость во взгляде — усталость от решений, на которые нет готовых ответов.

На столе лежала папка с грифом «ОВ». Рядом — обычное дело отца Захарии. Контраст был красноречив.

Майор отложила бумагу и жестом указала на стул.

— Вчера вы были у Прокопия Ивановича? — это прозвучало скорее как констатация.

Отец Захария мысленно называл её просто Дариной, отсекая звание. Оно казалось ему тесным, невмещающим её реальной роли.

— Да, ночью вызывали, — кивнул он.

Дарина наклонилась вперёд:

— У вас не появилось идеи, почему эти двери открываются у таких… важных людей? — она не сразу подобрала слово. В интонации сквозило не раздражение, а аналитический интерес учёного, столкнувшегося с аномалией.

Что мог сказать отец Захария на это? Что Господь попускает такое? Что все люди равны перед Ним?

— Возможно, потому что они зашли в собор случайно, не по желанию, — предположил он.

Дарина чуть поправила волосы:

— Но многие заходят за компанию, и ничего не происходит.

На это монаху возразить было нечего. Он задал встречный вопрос:

— А версию террористов ещё разрабатываете?

Уголок губ Дарины дрогнул.

— Формально — да. Другая группа. Но моя задача — «духовная составляющая». Хотя, — она положила ладонь на папку с грифом, — разделение это условное. Всё — части одной мозаики. Ладно. Вот Прокопий Иванович. Почему за дверью он был подростком? — решила сменить тему майор.

Монах терпеливо объяснил:

— Это его духовный возраст. Хорошо ещё, что недалеко ушёл от двери. Застрял у компьютера.

Дарина досадливо поморщилась:

— В общих чертах понятно. Но неужели нельзя выработать алгоритм? Почему только вы? — в её голосе впервые прозвучала сдержанная досада оперативника, чьи руки связаны.

Отец Захария слегка пожал плечами:

— Не знаю. Мы с игуменом Лазарем часто беседуем об этом. Он считает, что дело в моём пребывании в зоне Безвременья. Тогда, будучи послушником, я воспринимал это как приключение. Теперь же этот опыт требует ответственности. Не столько за себя, сколько за других.

Дарина откинулась на спинку кресла, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела на невидимую карту угроз.

— Знаете… Сверху поступают… сигналы. Рекомендуют привлечь специалистов иного профиля. Маги, экстрасенсы — некоторые уже выстраиваются в очередь. Мне нужны веские аргументы, чтобы отбиться.

Она сказала это не как подчинённая, а как человек, оценивающий тактический ход. Её тон дал понять: «сверху» — это не обязательно её прямые начальники.

При словах «маги» и «экстрасенсы» монах тяжело вздохнул. Радражение подкатило неприятной волной. Он едва сдержался, чтобы выдать негативные чувства взглядом:

— Это, конечно, ваше дело. Но тогда не зовите меня выручать очередного узника. Можно, я уже пойду? — Он приподнялся.

— Да. Можете идти, — Дарина поставила на его пропуске короткий, резкий росчерк.

Выйдя из здания, он не заметил ставших привычными двух теней на противоположной стороне улицы.

«Вот и хорошо. Нечего тратить государственные деньги на слежку», — порадовался он.

Он ошибался. Слежка не прекратилась. Она стала настолько профессиональной, что он перестал её замечать. А приказ об её усилении исходил лично от майора Дарины Антоновны, чьи реальные полномочия давно вышли за рамки скромного звания.

Глава 4 — Улица красных фонарей

Утром сторож рассказал, что какой-то мужчина опять ходил по территории подворья. И снова он не смог его задержать. Тот завернул за угол и будто испарился.

Настоятеля такие новости беспокоили, и он уточнил у сторожа:

— Ты с молитвой обход делаешь?

Тот быстро затараторил, словно опасался дополнительных вопросов:

— Конечно, батюшка, как вы и учили. Я уже и на память выучил, — и он, закрыв глаза, стал наизусть читать молитву: — «Богородице Дево, радуйся…»

Отец Захария кивнул:

— Понятно. Хорошо. Так и делай всегда, — и, благословив сторожа, вернулся в келью.

После обеда позвонили из городской администрации и попросили приехать. Не успел монах положить трубку, как сообщили, что машину за ним уже прислали.

Молоденькая секретарша с испуганными глазами сразу же проводила его в кабинет. На двери висела табличка, на которой крупным шрифтом было выведено: «Глава администрации Горев П. П.» За огромным столом сидел грузный мужчина.

— Проходите, батюшка, — сказал он, указывая на стул, — у меня заместитель пропал уже дней десять как.

Захария снял скуфейку и осмотрелся. В кабинете пахло свежей краской:

— Что же вы в полицию не обратились?

Хозяин кабинета торопливо достал из кармана большой платок и смахнул со лба капли пота:

— Да это так… Просто если бы не одна закавыка. Он взял пару отгулов, а потом сразу в командировку должен был ехать. Мы и не переживали. А когда не вышел на работу вовремя, стали разбираться. И выяснили, что в последний рабочий день он из здания так и не вышел. Вот и спохватились только сейчас, — руки у мужчины дрожали, и у него не получалось аккуратно сложить платок. В итоге он его скомкал и пихнул в ящик стола.

Терпеливо всё выслушав, отец Захария уточнил:

— Это понятно, но я чем могу помочь?

Чиновник, переходя на шёпот, оглянулся, будто в его обитом новой кожей кабинете кто-то чужой мог их услышать, а потом продолжил:

— Дело в том, что Кирилл Егорович был в тот день в Казанском соборе... И у нас есть кабинет для отдыха. Ну, там гостей принять, чаю попить. Вход туда замаскирован под дверь многостворчатого шкафа. Сегодня выяснилось, что там стало на одну дверь больше. И она не открывается.

Отец Захария встал и поправил подрясник:

— Ясно. Где дверь?

В кабинет заместителя прошли через приёмную, мимо секретарши. Лишняя дверь была немного светлее всех остальных и ютилась в самом углу.

Отец Захария осенил себя крестным знамением и потянул ручку на себя.

Глава администрации замахал руками:

— Ой, это шкаф-купе. Двери в сторону сдвигаются, — но тут же замолчал.

Отец Захария уже приоткрыл дверь. Он увидел узкую улицу, слабо освещённую красными фонарями, которые висели у каждой двери небольших домиков. Конец улицы терялся далеко в полумраке. В открытых витринах мелькали полуобнажённые женские фигуры. В воздухе стоял густой запах парфюма. Он закрыл дверь.

— Скажите, девушки часто в качестве гостей в этом кабинете бывали? — спросил он Петра Петровича.

Чиновник, покрываясь красными пятнами, замямлил:

— Ну, как вам сказать...

Отец Захария и так уже всё понял. Он посмотрел на телефонный аппарат, громоздившийся на письменном столе.

— Можете не продолжать. Разрешите мне позвонить?

Пётр Петрович засуетился, подвигая телефон к краю стола:

— Конечно, конечно.

Усаживаясь в удобное мягкое кресло отсутствующего хозяина, отец Захария пытался собраться с мыслями:

— Только я хотел наедине поговорить.

Пётр Петрович кивнул и торопливо вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Трубку поднял сам отец Лазарь. Духовнику Захария в последнее время звонил часто. Ситуация в городе была необычной. Он подробно всё описал. Тот выслушал и уточнил:

— Что тебя смущает?

Монах потёр виски:

— Неприятно как-то в такое место идти.

Духовник согласился. В его голосе чувствовалась одновременно озабоченность и теплота:

— Ты прав. Монаху одному путешествовать вообще не полезно. Может, возьмёшь кого из братии с собой?

Отец Захария подумал недолго.

— Может, Мишеньку, моего келейника? Такого послушного простеца я ещё не встречал. Он за послушание готов хоть куда идти.

Отец Лазарь пообещал помолиться, пожелал Божией помощи и положил трубку.

Мишеньку привезли не прошло и получаса. Молодой послушник, выслушав наставление, приготовил чётки и надвинул скуфейку на глаза.

Первым в этот опасный духовный мир вошёл Захария. Мишенька следовал чуть позади. На домах всё так же тускло мерцали фонари. Они медленно двигались по улице. Красавицы за стеклом при их появлении вскакивали со своих кушеток и пуфиков, зазывая их в свои спальни.

Оглянувшись, отец Захария посмотрел на начало улицы, которое уже терялось во мраке. Краем глаза он увидел слишком активную особу и тихо шепнул послушнику:

— Мишенька, погромче читай молитву, — а потом тихо добавил про себя. — Неужели он везде побывал? За десять дней?

И тут он увидел, что одна из витрин пуста. Указывая на неё, он громко, почти крикнул келейнику:

— Нам сюда!

Дверь была не заперта. Кругом полумрак. Подушки, кушетки, накрахмаленные салфетки. Голова начала кружиться от спёртого воздуха.

Послушник показал штору, за которой мелькали тени:

— Батюшка, вон там кто-то есть.

Захария слегка отстранил Мишеньку:

— Ты дальше не ходи, тут постой. Я сам, — и решительно отдернул полог.

Среди ярких подушек лежал седовласый старец. Две девицы в восточных нарядах держали подносы с фруктами и кормили его по очереди с рук, третья танцевала перед ним, мелькая пышными формами в клубящемся дыму.

Увидев отца Захарию, все трое затряслись, задрожали и медленно растаяли в воздухе. Быстро открыв все окна, отец Захария позвал послушника, и они на руках понесли почти невесомого старца к выходу. Дым из комнаты тянулся уже вдоль всей улицы.

— Скорее, Мишенька. С этим мраком нам не справиться, — крикнул отец Захария, и они прибавили шагу.

Они вошли в кабинет и положили на ковёр бледного юношу лет двадцати пяти.

— Скорее вызывайте скорую. Время идёт уже на минуты, — сказал монах расплакавшейся секретарше и подтолкнул её к телефону.

Возвращались они на подворье пешком. В суматохе о них сразу же забыли.

Только они вышли за ворота и прошли мимо охраны, Мишенька задал вопрос, так его мучивший:

— Батюшка, почему он такой старый был?

Захария вдохнул свежий воздух полной грудью:

— Душа состарилась. Всё, что можно испробовать, испробовала. А без Бога ничего не может вдохновить. Вот уныние и нападает, — отец Захария остановился и спросил послушника. — А ты что там видел?

Мишенька сморщил лоб:

— Пустая улица. А у того дома ангел стоял скорбный. Жалко его было.

Отец Захария перекрестился:

— Да. Крещёный, значит, наш Кирилл. Пойдём, позвоним отцу Лазарю и поблагодарим за молитвы.

Время в том другом мире текло по своим законам. Когда они вошли на территорию подворья, колокол звонил к отбою.

Глава 5 — Маг-консультант

На следующий день, войдя в кабинет к Дарине, отец Захария увидел там двух мужчин.

— Познакомьтесь. Это наш консультант Эрик, — сказала Дарина, указав на молодого человека с пронзительным взглядом. — А это потерпевший.

Она говорила ровно, с привычной собранностью.

Отец Захария представился и присел к столу.

Потерпевший, коротко стриженный мужчина в малиновом пиджаке, оживлённо рассказывал:

— Представьте, пацан шести лет исчез среди ночи! Мы и в полицию, и в скорую… А утром он опять в кроватке спит.

— Ваш сын? — уточнила Дарина, её пальцы постукивали по ручке кресла.

— Первенец, — гордо сообщил мужчина.

— Продолжайте.

— Мы с супругой выпытывали у него. А он чего? Малец. Твердит одно: «Травка, речка».

— У вас охраняемая территория? — Дарина отложила ручку.

— Конечно! Сторож, собаки. Никто не выходил. Решили поставить камеру. Так он ночью встал и открыл дверь домика трёх поросят.

— Какого домика? — брови Дарины чуть приподнялись.

— Ну, стены расписаны сказками. Там есть домик… соломенный, что ли… — мужчина наморщил лоб. — Открыл и исчез. Через час вернулся. Это мы по видео увидели.

— С рисунком что сделали?

— Ничего не получилось. Не открыть, не закрасить. Задвинули комодом и комнату закрыли.

— Мы решили привлечь Эрика, — сказала Дарина, обращаясь к отцу Захарии. В её глазах мелькнуло что-то твёрдое. — У него… особая методика поиска.

— Как скажете, — нехотя согласился монах, а про себя подумал, что методика методике рознь.

— Поедем на место сейчас же, — распорядилась Дарина, поднимаясь. Её движения были резкими.

Доехали быстро. В огромном особняке весь второй этаж был отдан под детские. Хозяин отодвинул комод, открыв нарисованную дверь домика и трёх поросят рядом.

Эрик поставил на комод портфель и достал оттуда книгу, жезл и прочую мелочь. Отец Захария заглянул через плечо. На книге красовалась надпись: «Черная магия». Эрик уже набрасывал тёмный балахон.

— Э, нет! Так не пойдёт! Я в этом участвовать не буду, — твёрдо сказал монах и направился к выходу.

— Вы что, отказываетесь сотрудничать?! — взвизгнула Дарина, и в её голосе впервые прозвучали нотки неподдельного гнева.

— Да, отказываюсь. Можете так и записать. Обязательно запишите! — крикнул он ей уже с лестницы.

«Бог поругаем не бывает. Это всё равно что грязными сапогами с чёрного хода в дом вломиться. Экспериментаторы несчастные…» Отец Захария быстро дошёл до остановки и сел на первый подошедший автобус в сторону города.

Потом она звонила, просила прощения. Говорила, что Эрик пропал, и нужна его помощь.

— Но такое сотрудничество ничего общего со смирением не имеет! — кричал он ей в трубку в ответ на призывы к христианским добродетелям.

А затем приехал «малиновый пиджак» и, запинаясь, объяснял:

— Уговорили они меня, я и поддался…Мальца за Эриком послали…Помогите.

— Вы что же, ребёнка туда, к этому Эрику, отправили?! — удивлению и возмущению монаха не было предела. Собираясь, он не мог успокоиться: «Как тут мир хранить? Идиоты несчастные… Прости, Господи, меня грешного за такие слова».

Снова детская спальня. Заплаканная молодая женщина всхлипывала:

— Мы в тот день первый раз ко причастию с Гошей ходили, вот дверь и открылась, — она сердито посмотрела на мужа. — Обещал воспитанием заняться, а не только баловать!

Открытый портфель стоял на комоде. Балахон валялся на полу. Отец Захария толкнул нарисованную дверь — ручку на ней не удосужились изобразить — и шагнул на зелёную траву.

Луг простирался во все стороны. Неподалёку бежала речка. Мальчик у дерева разглядывал что-то в траве.

— Вкусные ягоды? — спросил монах, глядя на щёки, испачканные земляникой.

— Угу, — кивнул тот, запихивая в рот новую горсть.

— Ты дядю тут не видел?

— Собачка. Там. Злая, — малыш махнул ручкой в сторону, откуда пришёл монах.

Он обернулся. Чёрная такса сидела у розовой двери, странно смотревшейся в этом раю.

— Ясненько. Методика, говорите… — отец Захария взял малыша на руки. — Пойдём к маме?

— Собачка злая, — ребёнок с опаской посмотрел на таксу, скалящую зубы.

— Не бойся, сейчас мы её… — у отца Захарии дрогнула нога, но он удержался. Всё же творение Божие.

Сначала он вывел мальчика и передал его матери. За таксой пришлось вернуться — она билась о невидимую преграду в проёме двери.

На выходе из комнаты он обернулся и увидел, как Эрик-такса, всё ещё скалясь, судорожно сгребал свои вещи в портфель.

Глава 6 — Тени прошлого

— Обычно на ошибках учатся! Зачем же на одни и те же грабли наступать? — отец Захария в сердцах бросил трубку.

Рука Мишеньки дрогнула, и он пролил кипяток мимо чашки.

— Батюшка, что случилось?

Монах не мог успокоиться.

— Снова эта история с Эриком! Дарина, вроде, неглупая, сама видела результат его манипуляций. Но нет! Опять вляпалась. Единственное её оправдание — молодой человек, полковник. Любит, вот и бросилась помогать.

Келейник вскочил, готовый начинать сборы:

— Когда поедем? Сейчас? Рясу приготовить?

— Нет, не надо. Они сюда приедут.

— Что, сам из двери вышел? — удивился послушник.

Отец Захария взял в руки чашку с дымящимся травяным сбором.

— Там какая-то запутанная история. Придут — расскажут. Я ещё успею чаю попить, думаю.

Приехали через час. Дарина была в элегантном длинном пальто.

— Познакомьтесь, это Игорь, — представила она высокого статного брюнета с ясными, васильковыми глазами.

Игорь приятно удивил, сразу подойдя под благословение.

Говорила в основном Дарина, её слова лились скороговоркой:

— Мы уже около года вместе. Когда будем готовы, отношения узаконим, — предвосхитила она возможный вопрос монаха. — Игорь был тогда в соборе по долгу службы. В отличие от меня, он… верующий.

Захария слушал её внимательно, а сам смотрел на жениха.

— Исповедовались, причащались?

Тот взмахнул густыми ресницами.

— Да… Правда, в школьные годы чаще — бабушка водила. А сейчас в основном на Пасху.

«Этот сердцеед вряд ли скоро созреет для семьи», — мелькнуло у отца Захарии.

— Расскажите подробнее о своей… двери.

Голос Игоря дрожал.

— Никакой новой двери у меня не появилось. Проблема с машиной. Я обычно езжу сзади. На днях открываю дверь — а на сиденье трое младенцев. Я — к водителю. Тот открывает свою дверь и смотрит на меня: с его стороны салон пуст. В общем, отшутился, сел впереди… А эти младенцы… так там и остались.

Захария уже начал догадываться о причине этого явления.

— Вы сразу Дарине рассказали?

Игорь смущенно потер переносицу.

— Нет, дня через два. Думал, как они там, голодные… А зайти боялся. Вот и признался.

— Ну, а Эрик-то чем вам помог? — вздохнул монах.

Тут вмешалась Дарина:

— Он заверил, что справится! Пентаграммы чертил, весь гараж разрисовал…

Монах перевёл взгляд на Игоря.

— И каков результат?

Тот с надеждой в синих глазах посмотрел на отца Захарию.

— Дети всё там же. Только… они теперь разного возраста. Девочка лет пяти и два мальчика — трёх и двух. И выглядят… реальнее...

— Да! И теперь я их тоже вижу! — воскликнула Дарина и неожиданно громко икнула, смущённо прикрыв рот.

Отец Захария выглянул в окно.

— Где ваша машина?

Дарина показала на автомобиль у ворот.

— Вон та, чёрная, с водителем. Мы сами на такси приехали.

Отец Захария встал и направился к выходу.

— Дариночка, вы побудете здесь. Мишенька вас чаем угостит. А мы с Игорем сходим одни.

***

Водителя полковник отпустил и, глубоко вздохнув, нерешительно шагнул в салон вслед за монахом.

Дети, увидев Игоря, потянулись к нему и в три голоса защебетали: «Па-а-па!»

Полковник инстинктивно рванулся назад, но отец Захария мягко, но настойчиво удержал его за локоть:

— Не бойся. У тебя есть дети?

Игорь, дрожа всем телом и пытаясь уклониться от малышей, норовивших забраться к нему на колени, прошептал:

— Нет… Я не был женат, детей нет.

Отец Захария, с болью в сердце смотрел на призрачных детей.

— А подруги твои… делали аборты?

Игорь вдруг обмяк, будто из него вытащили стержень.

— Но это их личное дело… Ну да… Были… наверное…

— Ты знал об этом? — безжалостно уточнил монах.

Игорь и перестал отстранять детей. Его руки бессильно опустились.

— Да… Кажется, да.

Отец Захария пристально посмотрел на молодого человека.

— Ты в этом никогда не каялся?

Игорь лишь молча, с бесконечным стыдом, покачал головой.

— Пойдём в церковь. Там у меня епитрахиль, — мягко сказал отец Захария, открывая дверцу.

После долгой исповеди отец Захария и заметно успокоившийся Игорь вернулись в келью.

Дарина тут же вскочила:

— Ну что, разобрались с мистикой? Эрик говорил, что это сглаз! Надо вернуть всё отправителю…

Жених ласково, но твёрдо обнял её за плечи:

— Пойдём, дорогая, нам нужно серьёзно поговорить. Я должен тебе кое-что рассказать.

Они вышли. Отец Захария наблюдал из окна, как Игорь открывает дверь машины — теперь уже обычную, пустую. Через минуту сторож защёлкнул замок ворот.

«Похоже, жених наконец-то созрел для семьи. По нынешним меркам неплохой парень. Нелёгкий, однако, разговор ему предстоит», — размышлял отец Захария, открывая дверь Мишеньке, пришедшему унести посуду.

Глава 7 — Сейф бухгалтерши

— Я в Казанский, к обеду не ждите, — крикнул отец Захария брату-повару, забираясь в присланную за ним машину.

Запыхавшийся Мишенька подбежал, когда машина уже тронулась.

— Батюшка, батюшка, подождите! Возьмите меня с собой, я так давно хотел к чудотворной Казанской приложиться! — Послушник умоляюще сложил руки.

Отец Захария кивнул на заднее сиденье. По дороге кратко объяснил суть дела.

— Настоятель Казанского собора звонил утром — пропал казначей . Пришлось сообщить Дарине, протокол обязывает.

Когда они подъехали, она была уже на месте, разговаривала с настоятелем на крыльце. Все вместе прошли внутрь. К удивлению отца Захарии, Дарина тоже подошла к иконе. Неуверенно перекрестившись, приложилась вслед за остальными.

В маленькой комнате казначея помещались только письменный стол и высокий металлический сейф. Настоятель, показывая на него, объяснил:

— Давно пожертвовали. А ключи потеряли, наверное. Стоит закрытый, мы уже привыкли. Думали на металлолом сдать — тяжёлый очень.

Дарина достала блокнот.

— Давно человек пропал?

Настоятель замялся.

— Вчера утром была на службе. А потом... потом я её поругал. За дело поругал. Отчёт вовремя не сделала.

Захария проверил запоры на окне.

— И из собора она не выходила?

Настоятель покачал головой и тяжело вздохнул.

— Да. Вообще-то, и из комнаты не выходила и дверей новых никаких нет, — добавил он, хотя это и так было очевидно.

Мишенька подошёл к сейфу, приложил ухо:

— Гудит, — сообщил он.

Отец Захария перекрестил сейф и повернул колесико в верхней части дверцы. Раздался щелчок. Затем ещё и ещё. Дверь со скрежетом приоткрылась. Внутри не было полок, оттуда потянуло кисловатым запахом.

Дарина перекинула сумочку на другое плечо и решительно направилась к сейфу.

— Идёмте.

Монах перегородил ей дорогу.

— Подождите! Куда это вы?

Отступать майор не намеревалась.

— У меня от начальства чёткие указания. Мне нужно пройти с вами в дверь. Наверху требуют подробный отчёт.

Захария оценивающе посмотрел на неё.

— Начальству виднее, как говорится. У вас другой одежды нет?

Дарина поправила кофточку.

— А вам разве не всё равно? Вполне современная, даже модная.

Монах, думая о чём-то своём, невозмутимо обратился к настоятелю:

— Есть у вас детская одежда какая-нибудь?

— Сейчас посмотрю, — настоятель вышел и вскоре вернулся. — Вот, — и протянул стихарь маленького размера. — Сын пономарил, когда ему было лет шесть.

Монах покачал головой, но взял:

— Мишенька, ты тоже пойдёшь. Твоя помощь понадобится. — И, слегка наклонив голову, первым шагнул в сейф.

Из тёмного тамбура они вышли в огромный универмаг. В центре зала сверкали чистотой стеклянные лифты. В зеркалах отражались яркие люстры. У самого выхода всё было заставлено тележками с женской одеждой и обувью.

— Ой! Это же Dolce & Gabbana! — пропищал тоненький голосок.

Отец Захария с Мишенькой оглянулись. Уменьшенная раза в три Дарина вертела головой во все стороны. Кофточка на ней болталась, как на вешалке.

Отец Захария со вздохом протянул ей стихарь.

— Вот, переоденьтесь. И не забудьте в отчёте упомянуть об этом.

Дарину в золотом стихаре Мишенька усадил в освобождённую от тряпок тележку и покатил по зеркальному полу.

Они заезжали во все отделы подряд. Дарина умудрялась на ходу дотягиваться до нарядно одетых манекенов и ощупывать ткани.

Отец Захария устало присел на скамейку.

— Здесь шопингом можно заниматься не часами — сутками.

Дарина по детски шмыгнула носом.

— И пить очень хочется.

Мишенька помог Дарине выбраться из тележки.

— Вы посидите, а я поищу воду.

Священник благословил послушника.

— Ты поаккуратней, в мужские отделы не заходи.

Через пятнадцать минут Мишенька вернулся с водой.

— На третьем этаже зона отдыха. Она там.

У барной стойки на высоком табурете сидела полная женщина в вечернем платье с блёстками. Она держала бокал и разговаривала с огромной зелёной жабой:

— Я тружусь, стараюсь, а он ругает. Не для себя стараюсь — для храма...

Жаба понимающе кивала и подливала в бокал мутную жидкость. Вся стойка была заставлена пустыми бутылками из-под яблочного уксуса.

— Я тружусь, стараюсь... — как заезженная пластинка, бормотала женщина.

Увидев отца Захарию, жаба позеленела ещё больше и расплылась лужей по стойке. Тягучая жидкость потекла на блестящую ткань платья.

Дарина всплеснула руками.

— Ой, Versace! Смотрите — испортите!

Женщина вздрогнула, посмотрела на отца Захарию.

— Вот, обижаюсь я.

Монах, присаживаясь рядом, понимающе кивнул.

— Хорошо, что вы это осознаёте. Часто здесь бываете?

Женщина попыталась встать, но не смогла даже руку оторвать от стойки.

— С того дня — каждый день. Тут красивые вещи. Хотя, конечно, ничего не возьмёшь с собой — исчезают сразу за дверью.

Захария с усилием оттащил стул вместе с бухгалтером от стойки с бутылками.

— Крепко вас эта жаба прихватила. Помоги, Мишенька.

Они помогли женщине забраться в тележку к Дарине и покатили её к выходу.

Глава 8 — Похищение

Вернувшись с Урала вечером, отец Захария почувствовал такую усталость, что отключился, едва коснувшись головой подушки.

Утром за чаем он делился с келейником монастырскими новостями.

— Слава Богу, все живы-здоровы. Служба идёт по распорядку. Хотя неделю назад случилось искушение — в монастырский архив пробралась собака. Когда отец Лазарь с Рыжиком зашли, она набросилась на кота. Игумен буквально вырвал любимца из зубов. В итоге у Рыжика лапка сломана, а отец Лазарь с перевязанной рукой ходит.

— Но как собака могла попасть в архив? — удивился Мишенька.

— В том-то и загадка! И все летописи переворошила, тварь едокая, — сокрушался отец Захария.

Он взял ежедневник и пробежал глазами записи:

— Посмотрим, что у нас на сегодня. Через час встреча с благодетелем. После обеда — вызов к Дарине. Вроде всё, — он захлопнул тетрадь.

В этот момент в дверь постучали. Вошедший брат сообщил, что срочно просят пособоровать тяжелобольного на дому.

Отец Захария быстро собрал требный чемоданчик.

— Мишенька, отмени встречу, договорись на другое время. К больному ехать надо.

У ворот его ждал мужчина в клетчатом костюме и старомодных круглых очках. «Прямо как Берия», — мелькнуло у отца Захарии.

Они уселись на заднее сиденье роскошного автомобиля, и водитель резко тронулся с места.

***

Когда машина скрылась за воротами, зазвонил телефон. Мишенька поднял трубку.

— Мишенька, позови отца Захарию, — услышал он голос игумена Лазаря.

— Благословите, батюшка. Он только что уехал. Что передать?

— Я сегодня был у врача. Та такса, что неделю назад меня укусила — рана никак не заживает. Врач сказала, что это след от человеческих зубов. И ещё — какой-то неприятный тип в круглых очках спрашивал у братии про отца Захарию. Передай, пусть будет осторожен. А я за него помолюсь, — отец Лазарь положил трубку.

***

— Что, так срочно? — поинтересовался отец Захария у «Берии», когда они на полной скорости пронеслись на красный свет. Монах обернулся посмотреть на пешехода, которого чудом не задели.

— Очень, — прозвучало за спиной и в тот же миг он почувствовал резкий укол в шею. В недоумении Захария уставился на «Берию», который держал пустой шприц и нагло ухмылялся.

У монаха поплыло перед глазами. Последнее, что он успел заметить, — знакомый оскал Эрика-водителя, обернувшегося на него.

Сознание возвращалось медленно. Где-то рядом разговаривали:

— Сейчас выясним группу крови и решим, кого будем инициировать.

— Мне подойдёт любая. У меня четвёртая, — этот голос принадлежал Эрику.

«Ага, маг-недоучка затеял очередную пакость», — попытался пошевелиться монах. Он лежал на спине на чём-то твёрдом. Руки и ноги были жёстко зафиксированы.

— Кажется, приходит в себя. Пойдём, займёмся делом, — незнакомый голос был с хрипотцой.

Шаги затихли. Отец Захария открыл глаза. Помещение напоминало заброшенную операционную: обшарпанные белые стены, тусклая лампа над головой.

«В таком положении остаётся только молиться». Снотворное ещё действовало, и он снова провалился в сон.

Очнувшись опять, он увидел рядом Эрика на соседнем столе. Между ними располагалась сложная система трубок. Игла была введена в его левую руку, а в правую руку Эрика... По трубкам медленно текла кровь.

«Моя кровь», — с отвращением понял он.

— Зачем вам это? — хрипло спросил он у Эрика.

Маг оскалил мелкие зубы.

— Магистр считает, что твоя кровь обладает особыми свойствами. Поэтому ты и можешь открывать двери.

Отец Захария отвернулся: «Эх ты, такса глупая... Кто же духовные проблемы решает телесными методами?» Вслух спросил:

— Всю до капли собираетесь выкачать?

Эрик захихикал.

— Нет, поэтапно. Не волнуйся, умрёшь не сразу.

В следующий раз он очнулся в одиночной палате. Решётка на окне, дверь заперта. На улице стояла ночь.

«Интересно, сколько времени прошло? Сутки? Двое?» Он попытался приподняться, но голова закружилась, подступила тошнота. Решил проверить карманы. Освящённое масло, просфора... И вот она — маленькая бутылочка с отваром от старца из Долины, которую дал ему отец Лазарь. Он всегда брал её на соборование, давая по капле в критических ситуациях. Встряхнув, капнул себе на язык. На тумбочке стоял поднос с едой. Он выпил томатный сок.

«Подкармливают. Значит, живой ещё нужен». В голове прояснилось, сонливость отступила, сменившись приливом сил.

Вскоре звякнул замок, и в дверном проёме возник бледный Эрик.

— Можно войти? — спросил он, и в его голосе не было прежней наглости, лишь видимая усталость.

«Странный вопрос к узнику. Юродствует, что ли?» — подумал монах.

— Конечно.

Эрик вошел, плетясь как сомнамбула, и тяжело опустился на табурет у койки.

— Плохо мне... — прошептал он, смотря куда-то сквозь монаха. — Может, у тебя в крови какая-то зараза? Ничем не болеешь?

«Заботливый какой. Будешь знать, как чужую кровь воровать», — монах промолчал, давая магу выговориться.

— Магистр договорился с одним швейцарским центром... — Эрик безучастно повел рукой. — Они экспериментируют с изъятием души из крови. Для переселения. Я вот думаю…А вдруг моё сознание исчезнет, а не переселится в тебя? Я не готов платить такую цену...

— Давно магией занимаешься? — спросил отец Захария, стараясь звучать нейтрально.

Вопрос, казалось, выдернул Эрика из ступора. Он горько усмехнулся.

— Бабка перед смертью «одарила». Сунула мне в руки свой замызганный гримуар — «бери, внучек, сила в тебе есть». А сила-то оказалась кривой, голодной. Её надо постоянно кормить.

Он вдруг посмотрел на отца Захарию горящими глазами, и в них плеснулась давно копившаяся горечь.

— Ты думаешь, это легко? Каждую ночь слышать их шёпот за спиной? Чувствовать, как они шевелятся под кожей, высасывают из тебя всё тепло, всю радость? За каждую крупицу силы — платить куском души!

Он сгреб пальцами свои волосы, голос его дрожал.

— Но без этого... без этой проклятой силы я — никто. Снова стану тем жалким, затюканным мальчишкой, над которым все смеялись. Которого даже родные боялись. Эта сила... она давала мне хоть какую-то власть. Хоть каплю уважения. Пусть и через страх.

— Родные? — мягко переспросил отец Захария.

— Мама в психушке. Отец запил и сгинул. Бабка, передавшая «дар», сгорела заживо от спонтанного возгорания, — Эрик коротко и безжалостно выложил семейную историю, словно давно заученный приговор. — А я... я теперь вот здесь. И кормлю их своей и твоей кровью, лишь бы они не отвернулись от меня. Лишь бы не остаться в одиночестве.

Отец Захария содрогнулся от отвращения к такому образу жизни.

— Заканчивай с этой бесовщиной. Пока не поздно.

Эрик молча встал и побрел к двери. На пороге он обернулся, и в его руке вдруг оказался шприц с мутной желтой жидкостью.

— Вообще-то... я хотел тебя убить. Чтобы разорвать круг. Чтобы моя кровь в тебе всё похоронила.

Он посмотрел на шприц с брезгливым омерзением, затем швырнул его в угол, где тот разбился о стену.

— Но я, видно, слишком ничтожен даже для этого.

Дверь за ним тихо закрылась, оставив в комнате тяжёлую тишину и горькое послевкусие от исповеди.

«Несчастный... — с болью подумал отец Захария. — А ведь всё, что ему нужно — не сила, а прощение. И чтобы его кто-то просто полюбил без всяких условий».

До утра отец Захария не сомкнул глаз — молился и размышлял.

***

Утром запыхавшийся Эрик прошептал в замочную скважину:

— Прилетели специалисты из Швейцарии. Начинают через два часа.

Отец Захария стал готовиться к кончине. «Без смерти не умрёшь», — говаривала его бабушка. Похоже, время встречи с Господом приблизилось. Он начал читать канон на исход души.

Ровно через два часа дверь распахнулась. Команда врачей во главе с «Берией» вошла в палату. Комната была залита ослепительным белым светом, исходящим от единственного окна, хотя за ним была ночь. В светящимся проёме виднелась тёмная фигура монаха.

Первым ринулся вперёд «Берия», ухватил отца Захарию за рукав и неожиданно для себя ... влетел вслед за ним в дверь духовного мира монаха, превратившись в огромного белого попугая. Остальные вкатились жёлтой калабахой с надписью «Швейцарский сыр». Эрик предстал в образе таксы, стоящей на задних лапах, с аккуратным пробором на голове.

— Ну вот, может, и очеловечишься, — похвалил его отец Захария, почесав за ухом. — Ты уж прости, я вас тут оставлю. Присмотри за остальными.

Ещё раз окинув взглядом зелёный луг, простиравшийся под ярким солнцем, он вышел в реальный мир.

Долго блуждал по зданию, похожему на заброшенную зеркальную фабрику. Уже на первом этаже из динамика раздался хриплый голос:

— Сдавайтесь! Здание окружено! Выходите по одному, сначала — заложник!

Выйдя на улицу, он увидел группу захвата. Операцией руководили Дарина и её голубоглазый полковник. Как выяснилось, Мишенька разыскал Дарину и всё рассказал. Нашли и свидетеля-пешехода, запомнившего монаха в машине. Сработали чётко и быстро.

Из двери своего духовного мира Захария вывел сначала швейцарцев, затем приунывшего Эрика. «Берию» же передал в клетке — в образе попугая. «У магистра знания побогаче, чем у ученика. Тем для него и хуже», — подумал отец Захария и обнял всхлипывающего Мишеньку.

Глава 9 — В гостях у Гоши

Рождественский пост прошёл относительно спокойно. Новые двери не открывались, и отец Захария с головой погрузился в текущий ремонт братского корпуса — к 300-летию обители ожидалось множество гостей.

В конце святок позвонила Дарина. Назначила встречу, сообщив, что появились новые факты и требуется его присутствие.

В кабинете у Дарины сидел осунувшийся и взъерошенный Эрик.

— Вот, наконец-то раскололся, — указала она на него едва вошедшему отцу Захарии.

— Не раскололся, а заключил сделку и дал признательные показания, — поправил её Эрик.

— Это было бы куда ценнее месяц назад, — строго одернула его Дарина.

Монах отметил про себя, что майор слегка нервничает.

— А от «Берии», то есть, простите, Эдмонда, чего-нибудь добились?

Карандаш, который Дарина держала в руках, сломался с треском.

— В том-то и дело, что гражданин Австрии Эдмонд Цукер сбежал.

Захария привстал.

— Как?! Я же лично передал его вам!

Дарила отложила сломанный карандаш и развела руками.

— Вот так, не уследили, когда принесли на допрос, в клетке сидел голубой волнистый попугайчик. Комиссия орнитологов признала в нём обычную птицу, и её поместили в зоопарк. Преступник скрывается где-то в городе. Эрик, расскажите отцу Захарии то, что вчера сообщили нам.

Эрик, виновато посмотрел на отца Захарию.

— В тот первый раз, когда я вошёл в дверь мальчика Гоши, я оставил внутри маячок. Ну, чтобы можно было входить туда в любое время, код доступа знал магистр Эдмонд. Думаю, он может скрываться именно там, — закончил Эрик и вытер вспотевшие ладони о штаны.

— Уведите задержанного, — распорядилась Дарина, и когда дверь закрылась, повернулась к монаху: — Как будем действовать, отец Захария?

«Уже прогресс — не командует, а советуется», — подумал монах, а вслух спросил:

— Вы пока ничего не предпринимали?

— Нет. Решили без вас не начинать.

Отец Захария решительно поднялся.

— Думаю, нужно ехать прямо сейчас.

«Шкафа» дома не оказалось. Как его звали на самом деле, отец Захария так и не вспомнил. Дверь открыла хозяйка:

— Что случилось? С Виталиком всё в порядке?

Дарина сделала успокаивающий знак рукой.

— Нет-нет, не волнуйтесь. Мы по другому вопросу. Сын дома?

Женщина посмотрела на лестницу.

— Да, наверху, играет.

Дарина, бросив вопросительный взгляд на Захарию, наугад задала вопрос.

— Нас интересует ваш попугай.

Хозяйка беспечно беспечно затараторила.

— Кеша? Представляете, вырос в такого красавца! В зоомагазине говорили, что взрослый и больше не вырастет. А он вырос, стал большим, и цвет сменил с голубого на белый.

Дарина и отец Захария переглянулись.

Майор нащупала в сумочке наградной револьвер Beretta.

— Где он сейчас?

— Летает где-то. Он у нас не в клетке — птица должна летать, — гордо подняв подбородок, сообщила домохозяйка.

Дарина с настороженностью смотрела наверх — туда, куда вела лестница.

— Понятно. Скажите, а дверь в мир сына вы как закрываете?

Женщина посмотрела на отца Захарию, словно ожидая слов одобрения.

— Знаете... мы решили не закрывать. Там безопасно, лучше любого детского садика. Иногда я с Гошей сама туда хожу. Пока он змея запускает, я могу расслабиться — поплавать, позагорать, отдохнуть от домашних дел. А в воскресенье мы обязательно в храм.

Священник кивнул, соглашаясь с её словами.

— Можно пройти в спальню? Хотелось бы кое-какие догадки проверить.

Хозяйка встрепенулась и гостеприимно указала на лестницу.

— Конечно, конечно!

Мальчик в спальне, сидя за столом, рисовал разноцветного бумажного змея, парящего в облаках.

Дарина наклонилась к ребенку.

— Георгий, ты не знаешь, где Кеша?

Мальчик спрыгнул со стула и открыл дверь своего мира.

— Там живёт.

За дверью по-прежнему зеленела травка и светило солнце, хотя, возможно, уже не так ярко, как в прошлый раз. Дул лёгкий ветерок. Гоша схватил лежащего неподалёку змея и предложил:

— Давайте запустим. Пусть полетает.

Отец Захария взял из его рук шевелящийся живой хвост и осторожно положил обратно на траву.

— Откуда он здесь взялся? Ты его принёс?

— Не-а, это Кеша. Хороший Кеша, — мальчик потянулся к скользкому хвосту.

Голова бумажного змея с капюшоном, словно у кобры, медленно поднималась вверх, влекомая ветром. Глаза-бусинки смотрели не мигая, раздвоенный язык трепетал в пасти, которая раскрывалась всё шире.

— Безопасно, говорите, тут? — тихо прошептал отец Захария и, закрывая собой мальчика, встал перед змеем.

Он пытался вспомнить что-нибудь о борьбе со змеями, но в голову не приходило ничего, кроме названия натирки со змеиным ядом.

Вдруг мальчик выбежал вперёд и замахал на змея руками:

— Кеша, не надо! Кыш, кыш!

А потом достал из кармана конфету и протянул гибридному бумагозмею. Тот взял лакомство и принялся чавкать, пуская слюни.

— Кеша добрый, хороший, — приговаривал мальчишка, гладя зверюгу по скользкому хвосту.

Когда они вернулись в комнату, отец Захария сообщил Дарине:

— Всё там в порядке.

Затем повернулся к матери мальчика и сказал:

— Хорошее имя у вашего сына — Георгий. Именины на Георгия Победоносца?

Женщина поцеловала сына в макушку.

— Да, шестого мая. В этом году как раз на Пасху выпадает.

На улице Дарина с возмущением набросилась на монаха:

— Что значит «всё в порядке»?! Где преступник? Он должен понести наказание! Да и посол Австрии уже который раз звонит, разыскивает его.

— Успокойтесь, Дарина. Он уже наказан. Сам выбрал себе место заточения. Находясь там, он, по крайней мере, никому не навредит. И будем надеяться, что сахарного диабета у него нет, — отец Захария тихо улыбнулся, — ведь у нашего Георгия очень доброе сердце.

Глава 10 — Выставка утерянных картин

Поезда из Москвы обычно приходят утром. Этот подъехал к Московскому вокзалу минута в минуту. Отец Захария вышел из вагона первым. Машина его ждала в обычном месте — на стоянке «у помойки». Точнее, у контейнера для мусора. Водитель наемный работник был не в курсе ночного происшествия. Пришлось набраться терпения и молиться, чтобы в голове не крутились разные версии, объясняющие, зачем ночью воры забрались к нему в келью.

Келейник встретил его на крыльце братского корпуса, и не успел отец Захария подняться на ступеньки, как тот с сокрушением стал говорить:

— Батюшка, капитан Синичкин из полиции ещё не ушёл. В келию не пускают. А там такой беспорядок. А я только вчера полы помыл, — и горестно громко вздохнул.

Было непонятно, что так его расстроило. Сам ли факт взлома или то, что ему придется опять убираться в келье.

Настоятельские покои были открыты. Следователь там был один. Он не дождался пока отец Захария снимет пальто.

— Гражданин отец Захария, у вас окна были закрыты на защёлки?

Настоятель посмотрел на окна, а потом на келейника. Тот утвердительно кивнул и выразительно пожал плечами:

— Я уже говорил, что вчера всё было закрыто.

Синичкин, покосившись на Мишеньку, продолжил:

— Вор поднялся по пожарной лестнице и забрался через окно. Проверьте, всё ли на месте.

Отец Захария посмотрел на вещи из шкафа и комода, разбросанные по полу.

— Так сразу и не скажешь, — и стал всё осматривать.

Бельё вряд ли кого могло заинтересовать. Книги, которые стоят строго по темам и по авторам, не тронули, слава Богу. Огромная библиотека занимала всю стену от пола до потолка.

В комоде лекарства и разные мелочи. Ценного, в общем-то, ничего нет в келье, если не считать пару старинных икон. А они как раз-то и висели на своём месте — в святом углу.

— Кажется, пропала коробка с запасными ключами от келий. Там ещё от старых, вышедших из строя замков было штук десять. Всё никак было не собраться выбросить. Не понимаю, кому они нужны? — сообщил отец Захария Синичкину, закончив осмотр.

Следователь резко застегнул молнию на папке.

— Заявление будете писать?

Монах покачал головой.

— Так ничего ценного не пропало ведь.

Капитан, попрощавшись, ушел. А они с Мишенькой стали наводить порядок. День прошёл в суете. Отец Захария устал и решил лечь пораньше. Но ночью неожиданно проснулся, как будто его кто-то разбудил. Огонек лампадки освещал лики на иконах. Часы показывали 3:00, сон улетучился.

Он решил пройтись по корпусу, проверить сторожа. Василия на своём месте не было. Дверь в корпус на улицу была открыта нараспашку. «Вот работник нынче пошёл. Просил же ночью дверь держать закрытой», — возмутился настоятель и хотел закрыть дверь на замок, но ключа в замке не было. «Да что же ты будешь делать. Придётся на Василия епитимью наложить», — решил отец Захария и тут услышал шаги и какое-то звяканье.

Сторож спускался по лестнице со второго этажа и тянул за собой мешок с железками, который с лязганьем подпрыгивал на ступеньках. Отец Захария в недоумении воскликнул:

— Вася, ты что тут делаешь? Что громыхаешь, братию разбудишь!

Сторож с мешком прошёл мимо настоятеля. Глаза у него были закрыты.

— Не хватало нам ещё сторожа-лунатика, — тихо сказал отец Захария и пошёл за сторожем, чтобы разбудить его не на ступеньках.

Василий вышел уже на крыльцо, когда внезапно какая-то тень сбоку метнулась к нему и, выхватив мешок из его безвольных пальцев, помчалась к открытой калитке, которая в это время тоже должна была быть на запоре.

Отец Захария бросился в погоню. Но ноги его неожиданно налились тяжестью и с трудом передвигались, как будто он бежал по вязкой глине. Монах осенил себя крестным знамением, прогоняя морок.

А женщина никуда вовсе не бежала. Она не торопясь укладывала мешок в сумку, совсем даже не беспокоясь о погоне.

Поэтому, когда Захария ухватил её под локоток, обернулась и со страхом на него посмотрела. Тут подоспел очнувшийся Василий.

Полиция примчалась моментально и увезла ночную гостью.

Через пару дней позвонил капитан Синичкин. Оказывается, что это гипнотизерша была нанята какой-то группой коллекционеров картин.

Монах слушал в недоумении.

— Что им у нас-то нужно было, если они коллекционируют картины, а не иконы.

На том конце провода Синичкин громко шелестел бумагами.

— Знаете, в городе ведь уже все знают, что вы двери открываете. Вот они и решили, что у вас есть ключи-отмычки специальные. А им нужно открыть какую-то комнату-хранилище с редкими картинами. Это пока всё, что мы выяснили.

Отец Захария положил трубку и размышлял о том, что как люди, любящие искусство, могут мыслить только материальными категориями. Ведь художественные произведения возвышают душу и можно предположить, что от этого она становится ближе к духовному миру. Но, наверное, если художественные произведения становятся просто предметом обладания, для того, чтобы тешить самолюбие, то начинает действовать страсть накопительства — мшелоимство. А любая страсть она затуманивает духовное око. Размышление его прервал звонок телефона. Настоятель Владимирского собора просил помочь их прихожанке:

— Она ведёт у нас воскресную школу, занимается с дошколятами. А вообще работает экскурсоводом в Эрмитаже. Помогите. Я её к вам пришлю.

— Да, да, конечно. Помогу, чем смогу, — пообещал отец Захария.

Скромно одетая, как и одеваются все коренные петербурженки, Наталья, в своём сером берете и кружевной косынке, наброшенной на плечи, не вызывала сомнения в принадлежности к касте экскурсоводов. Прикрыв ресницами свои грустные раскосые глаза, она рассказывала:

— Я по воскресеньям иногда провожу бесплатные экскурсии для своих дошколят. Начальство разрешает. Недавно открыли часть залов после длительного ремонта. Я и подумала, что просто новый зал открыли. Там правда были картины не по авторам развешаны, а по цвету, как мне нравится. Все малоизвестные, я многие первый раз видела и вместе с детками рассматривала. Некоторые фотографировали картины на свои телефоны. У нас не разрешается, но это же дети... А когда мы вышли, дверь в зал закрылась, и сотрудники не могут туда попасть.

Да и я больше не заходила. На следующий день приболела и неделю дома была, — рассказывала женщина тихим голосом. — А прошлой ночью ко мне пришли незнакомые люди и потребовали, чтобы я их отвела в тот зал, так как все картины там ворованные из разных музеев и частных коллекций.

— Вы бы начальству своему сообщили, — посоветовал отец Захария.

— Так начальство в курсе и покрывает их, — грустно вздохнула она.

— И что вы сделали?

— А что я могу сделать? Отвела их туда.

— А дальше что?

— Они сейчас все там. Я не смогла их оттуда увести. Боюсь, что меня не только в краже картин обвинят, но и в похищении людей, — закончила свой рассказ экскурсовод.

Отец Захария дослушал рассказ и позвал келейника.

— Мишенька, собирайся. Игумен Лазарь после случая с Эриком благословил всегда тебя с собой брать на эти дела. А ещё мне кажется, что заочно я уже знаю этих горе-коллекционеров.

В Эрмитаже в этот день был выходной. Но там их уже ждали сотрудники. И Дарину отец Захария позвал. Уговор есть уговор. Увидев Дарину в форме, женщина-экскурсовод испуганно замерла.

— Не бойтесь, это полиция, так сказать, по духовным вопросам, — и он озорно подмигнул серьёзной Дарине.

За красивыми дубовыми дверями духовного мира экскурсовода был огромный зал, стены которого были увешаны полотнами. Группа подростков сидела напротив одной из них, и оживленно что-то обсуждала.

Хозяйка этого мира горестно вытирала глаза уголком своей кружевной косынки.

— Я их вчера в таком состоянии и оставила, — указывая на галдящих детей, сказала она. — Они не слышат ничего. Я не виновата, я ничего не делала.

Отец Захария выглянул за дверь и позвал келейника:

— Мишенька, помоги.

Они взяли с двух сторон скамейку, на которой спорили уже охрипшие эксперты, и потащили их, как на салазках, к выходу. Снаружи коллекционеры разом замолчали и, как бы очнувшись, с недоумением уставились на собравшихся сотрудников и представителей полиции. Дарина выступила вперёд:

— Граждане, вам придётся пройти с нами.

Отец Захария наставлял незадачливую прихожанку Владимирского собора:

— Вы уж в свой духовный мир никого больше не водите. А если у начальства будут ещё вопросы, отправляйте их к Дарине Антоновне, она им всё объяснит, — и он посмотрел на Дарину, которая в это время доказывала капитану Синичкину, что это дело её ведомства, и что задержанных уведут в их следственный изолятор. И что картины как считались пропавшими, так и остаются таковыми. Потому что вынести их из этого зала не предоставляется возможным. Они просто дематериализуются сразу же.

Глава 11 —Архив памятозлобия

«Может, в следующий раз берушами воспользоваться? Что поделаешь? Просил же в это время не беспокоить», — отец Захария с сожалением бросил последний взгляд на безоблачное синее небо и направился к выходу. Осторожно закрыл за собой дверь своего духовного мира и пошёл открывать келейнику — тот стучал в дверь настоятельской кельи с характерным упорством: тихо, но настойчиво. Видно, дело было важное, раз он пришёл в час, когда отец Захария обычно вставал на молитву. После случая с похищением, когда дверь его мира открылась в палате, она прочно обосновалась здесь, в его келье.

Так и есть. На пороге Мишенька. Он виновато щурился.

— Батюшка, простите. Я им говорил, что никак нельзя в это время. А они своё: «Нам закрываться, уже поздно. А вдруг там убийство...»

Отец Захария обречённо вздохнул и стал собираться.

— Ладно, сейчас выйду.

Узнав, что ехать нужно в ресторан, он с лёгким удивлением подумал, что никогда не бывал в подобных заведениях, но отказаться не вышло. Просят, да и Дарина звонила — ходатайствовала, хотя сама сейчас в отпуске.

Директор встретила у входа и, театрально заламывая руки, принялась рассказывать:

— У нас несколько банкетных залов. Этот зарезервировали давно. Организация серьёзная — «Газпром». У начальника одного из отделов юбилей. Приходила их бухгалтер Тамара. Женщина дотошная, всё заказала, проверила и оплатила сразу.

— А тут такой курьёз... — директор показала на две одинаковые двери.

— Вот справа — наш зал. Он подготовлен: напитки стоят, закуски поданы, — она открыла дверь для демонстрации. Всё внутри соответствовало описанию: накрытые столы, на возвышении скучали музыканты. Посетителей не было.

Зато из-за соседней двери явно доносились звуки чьего-то веселья. Хотя звуки были странные: похоже, там рычали, мяукали и лаяли.

Директор снова запричитала:

— Этой двери раньше не было! Это не наше помещение! Может, арендаторы какие гуляют — мы лишние комнаты сдаём, но этого помещения по документам не существует! Да и что говорить — мы же в своём уме! Это мистическая дверь! Так и полицейский сказал. И что сделать они ничего не могут — состава преступления, видите ли, нет! Обещали участкового в понедельник прислать. Что нам сейчас-то делать?

Монах и потянул ручку двери на себя.

— Всё понятно. Не волнуйтесь вы так. Сейчас посмотрим, что там за зверинец собрался.

За дверью оказался точь-в-точь такой же банкетный зал, какой ему показывали. Только вместо праздничных столов стояли обычные офисные. И посетители здесь были, хоть и в необычном виде. На возвышении, где должны были сидеть музыканты, стоял шикарный письменный стол. За ним восседал в костюме изысканного покроя человек с головой льва. Ближе к нему за столами разместились сотрудники с головами разных животных. У самого входа за отдельным столом сидели напуганные дети разного возраста. В центре зала, спиной ко входу, с огромной книгой в руках сидела, как понял отец Захария, хозяйка этого места — главбух Тамара.

— Вот тут у меня записано, что такого-то числа ты назвала меня полной, — говорила она женщине в розовом платье с головой свиньи, — и не говори, что пошутила! Я всё прекрасно помню! — главбух повысила голос и ударила хлыстом по столу обвиняемой. — А теперь давай жри, — закончила она со стальными нотками в голосе, пододвигая к женщине огромный торт, украшенный яркими розами.

Затем она повернулась к соседке с кошачьей головой:

— Ну что, моя ласковая, все тебя любят, значит? А помнишь, как толкнула меня в коридоре? Что? Случайно?! Не верю! И не надо мне тут «мяу»!

Потом обратилась ко всем:

— Никто не оправдается! У меня всё записано! — кричала она, потрясая книгой над головой, и вдруг её взгляд упал на отца Захарию. — А вы кто такой? Вас отец Владислав прислал? Я ему на исповеди говорила — это не памятозлобие, а факты! Факты плохих поступков плохих людей! Разве можно факты прощать?

— А они у вас прощения просили? — уточнил отец Захария, мысленно посочувствовав незнакомому отцу Владиславу.

— Да что мне их извинения? Одно лукавство и лицемерие! А у меня всё записано! — она протянула ему книгу в доказательство.

Отец Захария взял тяжёлый фолиант.

— И давно записываете?

Главбух гордо подняла голову, торжествующе выдохнула и устало опустилась на стул. Шесть часов в роли обвинителя давали о себе знать.

— С первого дня работы. Там про всех есть — и кто уволился, и кто только пришёл.

Монаху стало жалко эту несчастную. Она жила в таком тяжёлом духовном состоянии, не понимая, что памятозлобие, словно ржавчина, разъедает её душу.

— И где вы храните эти свои записи? Небось, не одна книга у вас?

Тамара показала на металлическую дверь за столом начальника.

— Как же! У меня всё систематизировано и хранится в архиве.

Священник ласково погладил её по завитым волосам.

— Можно туда заглянуть?

— Только ненадолго. Я никому этого не показывала. Это труд всей моей жизни, — сказала она, провожая монаха внутрь.

Увиденное повергло отца Захарию в ужас. Стеллажи с книгами полностью заполняли небольшое помещение. Он взял один том наугад и вслух прочитал:

«Машка совок не дала поиграть. Жадюга такая».

Закрыв книгу, он спросил:

— Неужели это нужно хранить? Не хотите избавиться от этого хранилища? — он с состраданием погладил её по руке.

Главбух задумалась:

— Но я столько лет собирала, систематизировала... Чтобы ничего не забыть... И вот так просто отказаться?

По мере того как сомнения овладевали ею, книги на полках начали исчезать.

— Вот и хорошо, — похвалил её отец Захария. — Знаете, преподобный Иоанн Лествичник называл памятозлобие червём ума и гвоздем, вонзённым в душу. Не нужно вам это сомнительное «богатство».

Когда они выходили из архива, последние книги растворились в воздухе. На пороге Тамара оглянулась и швырнула в колеблющееся пространство исчезающего хранилища тот том, который держала в руках.

Вместе они вывели сотрудников из зала. Тамара просила у всех прощения и, открыв дверь в зал с накрытыми столами, пыталась заманить туда бывших пленников. Зла на неё, похоже, никто не держал, но все разъехались по домам с поразительной скоростью.

Возможно, они и впрямь были не так уж невинны в ситуациях, столь тщательно зафиксированных в тех исчезнувших книгах.

Глава 12— Молчаливыйсвидетель

— Сегодня пойдём с тобой в кафе «Шоколадница», — сообщил отец Захария келейнику сразу после службы.

— Ух ты, здорово! — воскликнул Мишенька, а потом, усомнившись, уточнил. — А вы не шутите?

— Какие шутки? Возле Казанского, на канале Грибоедова, нас ждут в двенадцать. Через полчаса выходим.

Передвигаться по Питеру на метро быстро, хотя и суетно. На станции «Невский проспект» — вечный людской поток. У входа в кафе их ждала женщина вполне православного вида. Она держала за руку подростка, который смотрел в землю и на приветствие не ответил.

— У Женьки аутизм, — пояснила женщина. — Мы с ним в тот день были в этом кафе. Сидели как раз у окна. Женька всё норовил на стекле контур собора обвести. И тут раз... и собора нет.

Мальчик поднял голову и посмотрел на кресты Казанского собора.

— А в следующий раз, когда мы пришли съесть пироженку — я его иногда балую — мы попали в другое кафе.

— Это как — в другое? — отец Захария внимательно посмотрел сквозь стекла на сидящих за столами посетителей.

Женщина повернулась к сыну:

— Женька заходи. Сейчас всё сами увидите.

Мальчик взялся за ручку двери с табличкой «Закрыто», стрелка указывала на соседний вход. Он пропустил всех вперёд и сам закрыл дверь своего мира.

Внутри оказалось кафе с таким же интерьером: те же столы, та же витрина со сладостями. Но ни одного человека внутри не было.

Мать виновато развела руками.

— Вот так каждый раз. А пирожные настоящие. Очень вкусные.

Женька уже взял большой кусок черничного пирога и тихонько начал его есть.

— Что же ты всухомятку? — засуетилась мать и налила сыну стакан морса. Потом вопросительно посмотрела на отца Захарию. — Будете?

— А почему бы и нет? Это же мир Евгения. Он и угощает, — согласился монах, присаживаясь рядом с мальчиком.

Мишеньке приглянулся чизкейк. Женщина тем временем рассказывала:

— Вообще-то на службу мы ходим в другой храм, поближе к дому. А здесь бываем часто — напротив Дом книги, где я иногда оставляю сына. Я по делам, а Женька на втором этаже читает и на собор смотрит.

— Хорошая у него дверь, — уплетая второй кусок чизкейка, одобрительно сказал Мишенька.

Женщина внимательно посмотрела на отца Захарию.

— Вот я думаю, можно ли нам сюда ходить? Может, это грешно?

Монах ответил на вопрос вопросом.

— А как Евгений к этому относится?

Мать с нежной любовью посмотрела на сына.

— Ему нравится бывать здесь. Возможно, даже не из-за сладостей, а потому что никто не мешает любоваться собором.

Мальчик, справившись с пирогом, встал и направился к двери подсобки.

Мать попробовала его остановить.

— Сын, выход там. Сейчас пойдём.

Но Женька уже открыл дверь и, поглядывая на монаха, застыл в ожидании. Отец Захария подошёл, и они шагнули через порог одновременно.

Каким-то образом они оказались снаружи, у входа в кафе. Внутри за столом сидели Мишенька, отец Захария и сам Женька.

Монах огляделся. Всё казалось обычным, кроме одного: листья на деревьях не распускались, а желтели, как бывает в сентябре. Да и воздух был каким-то густым.

— Нам туда, — указав на Дом книги, сказал Женька. Голос у него был совсем детский.

На двери висело объявление: «Санитарный день 5 сентября».

— Это же день исчезновения собора! — воскликнул отец Захария.

— Да, да. Нам сюда, — кивнул мальчик и уверенно прошёл сквозь стеклянную дверь.

В тамбуре он оглянулся и позвал монаха. Отец Захария, пытаясь нащупать стекло, сделал неуверенный шаг вперёд. Не встретив преграды, он присоединился к мальчику.

Внутри никого не было. Они поднялись на второй этаж.

У окна, выходящего на Невский, двое мужчин возились с прибором, похожим на телескоп. Ещё двое в куртках с накинутыми на головы капюшонами тихо разговаривали в стороне. На появление отца Захарии с Женькой никто не отреагировал — казалось, их не видят. Монах подошёл ближе.

— Технология непроверенная. Может, ничего не получится. Зря только деньги потратим, — говорил один. Голос был молодым.

— Но деньги-то не наши. Фонд выделил, и ладно. Они их печатают, наверное. Зато если получится... Бескровная революция и лёгкая смена власти, — возразил голос постарше.

— Верно. Лишённый воли руководитель — просто марионетка. Главное — умело подхватить бразды правления, пока никто не опомнился, — молодой собеседник нервно потер руки.

— Интересно, какой у них самих интерес? Уверяют, что власть в стране их не интересует. И почему именно в России решили испытать прибор? У них в Европе тоже можно такого наворотить! — старший повернул голову в сторону отца Захарии с Женькой. Монах инстинктивно съёжился, но мужчина смотрел сквозь них.

Отец Захария узнал его — человека годами возглавлявшего оппозицию.

Тем временем прибор, кажется, настроили. Все устремили взгляды на Казанский собор. Ко входу подъехал кортеж. Человек из первой машины направился к дверям.

— Ну что, приступим? — на ломаном русском обратился человек в плаще к беседующим. Из-под шляпы блеснули знакомые круглые очки «Берии».

Вспышка... и собор исчез. Казалось, это не входило в планы. Команда у прибора запаниковала. «Берия» достал спутниковый телефон и заговорил на немецком. Отец Захария не знал языка, но понял одно слово: «Gnade» — «благодать». Оппозиционеры с позеленевшими лицами ждали окончания переговоров. Появления собора они не дождались — Женька потянул монаха за рукав:

— Нельзя долго. Идти надо.

Когда они вернулись в кафе через дверь подсобки, мать встретила их словами:

— Я же говорила, что выхода там нет.

Выйдя на улицу, отец Захария попрощался с Женькой и его мамой. Мишеньке благословил возвращаться на подворье, а сам направился к Дарине.

Выслушав монаха, Дарина пулей выскочила из кабинета. Вернулась через полчаса:

— Будем брать Цукера. Ордер уже выписали, посольство уведомили. Группа захвата готова.

— А ничего, что свидетель... неговорящий? Женька вам ничего не сможет рассказать.

— Но вам-то он смог показать, — Дарина закрепила кобуру и надела пиджак. — Примем это как факт. Начальство не сомневается в достоверности ваших слов.

Во дворе ждали три машины с автоматчиками.

— Ну это уж слишком, — попробовал возразить отец Захария, когда двое бойцов стали упаковывать его в бронежилет. Его не слушали, и он подчинился правилам, не им придуманным.

Бойцы окружили особняк. Дверь открыла хозяйка в пляжном халате. Спецназ аккуратно оттеснил её в сторону.

— Не волнуйтесь, мы на минутку, — на ходу успокаивала её Дарина. — Только змея заберём. Ордер есть, — она потрясла бумагой перед испуганной женщиной.

Мальчика в комнате не было. Отец Захария предупреждающе поднял руку. Дарина кивнула и стала шепотом отдавать указания командиру группы. Бойцы выстроились полукругом напротив нарисованного домика. Розовые поросята, казалось, готовы были разбежаться от страха.

Отец Захария толкнул плечом нарисованную дверь. За ней — всё тот же луг и речка. Гоша сидел под деревом, читая книгу. Огромный толстый змей лежал рядом.

«Ничего себе, в какого Змея Горыныча превратился», — подумал монах.

— Георгий, не обижает тебя Кеша?

— Нет. Только летать больше не хочет, — пожаловался мальчик и пододвинул к бородавчатой морде корзинку с печеньем.

Монах наблюдал, как Цукер хрустит крекером.

— Отпустишь Кешу? К нему гости пришли. Пусть прогуляется.

Гоша кивнул, продолжая рассматривать картинки в книжке.

— Ага, пусть. Грустный он стал. Скучно с ним.

«Кажется, это русские народные сказки», — отметил про себя отец Захария и, взяв корзину с печеньем, поманил зверюгу к выходу.

За дверью змей так и остался змеем, только чешуя начала отпадать, обнажая клетчатый узор. Эдмунд лежал на полу, слабо шевелясь, напоминая удава, проглотившего добычу размером с оленя.

Бойцы держали автоматы наготове.

Дарина озадачено нахмурилась.

— Вряд ли мы его сейчас сможем допросить.

Отец Захария кивнул, соглашаясь с майором.