Kitobni o'qish: «Беседы о покаянии»

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви

ИС Р17-648-3666

© Издательство «Благовест» – текст, оформление, оригинал-макет, 2017

Беседа первая
О покаянии (по возвращении из села)

Помнили ли вы о нас, когда мы в течение этого времени были в разлуке с вами? Я так никогда не мог забыть вас, но и, оставив город, не оставил памяти о вас. Как любящие красоту телесную, куда бы ни пошли, везде носят с собою любимый образ, так и мы, возлюбив красоту вашей души, всегда носим с собою прекрасный образ вашего духа. И как живописцы, смешивая различные краски, делают изображения тел, так и мы вашу ревность к собраниям, усердие к слушанию, благосклонность к проповеднику и все другие добрые дела смешав, как бы различные краски добродетели, начертали образ вашей души и, поставив его перед очами ума, от созерцания его получали немалое утешение в разлуке с вами. И этим мы занимались постоянно: и когда сидели дома и вставали, и когда ходили и отдыхали, и когда входили и выходили, всегда представляли себе вашу любовь.

И этим созерцанием услаждались мы не только днем, но и ночью; с нами тогда было то же, о чем сказал Соломон: Я сплю, а сердце мое бодрствует (Песн. 5, 2); потребность сна смыкала наши вежды, но сила любви вашей пробуждала от сна очи души моей; и часто казалось мне, будто я во сне беседую с вами. И в самом деле, душа обыкновенно ночью представляет то, о чем размышляет днем; это же было тогда и с нами: и, не видя вас плотскими глазами, я видел вас очами любви, и, не быв с вами телом, был с вами душою, а уши мои постоянно оглашались вашим воплем. И хотя болезнь телесная и побуждала меня оставаться в селе долее и пользоваться целительным для плотского здоровья воздухом, но сила любви вашей не позволяла этого; напротив, вопияла и не переставала докучать до тех пор, пока не заставила меня встать еще раньше надлежащего времени и ваше сообщество поставить наравне и со здоровьем, и с наслаждением, и со всем, что только есть доброго. И мы, склонившись на ее убеждения, предпочли возвратиться с остатками болезни, чем, стараясь о совершенном исцелении от немощи телесной, опечаливать долее любовь вашу.

Живя там, я слышал ваши упреки – частые письма доносили их до нас; и упрекающим я внимал не менее, чем хвалящим, потому что упреки те были выражением души, умеющей любить. Вот почему я встал и поспешно пришел; вот почему я никогда не мог выкинуть вас из своего ума! И что удивительного в том, что я, живя в селе и наслаждаясь свободою, помнил о вашей любви, когда Павел, обложенный узами, живя в темнице и видя бесчисленное множество грозивших ему опасностей, и в темнице, как бы среди луга, помнил о братьях и писал им так: Как и должно мне помышлять о всех вас, потому что я имею вас в сердце в узах моих, при защищении и утверждении благовествования (Флп. 1, 7).

Снаружи цепь от врагов, а внутри цепь любви к ученикам; но наружная цепь выкована из железа, а внутренняя составлена из любви; ту часто он и снимал, а этой никогда не разрывал. Напротив, как жены, испытавшие болезни рождения и сделавшиеся матерями, всегда привязаны бывают к своим детям, где бы они ни были, так или еще гораздо крепче их и Павел всегда привязан был к ученикам своим, и тем крепче, чем болезненнее духовное рождение плотского. В самом деле, и он был в муках рождения, и не однажды, но для одних и тех же дважды, и потому вопиял: Дети мои, для которых я снова в муках рождения (Гал. 4, 19). Этого никогда не может испытать жена, никогда не вытерпит она в другой раз те же муки рождения; а Павел вытерпел то, чего нельзя видеть в природе: он снова зачал тех, которых уже раз родил, снова перенес для них жестокие муки рождения. Поэтому, желая пристыдить их, он и говорил: «Для которых я снова в муках», как бы разумея: «Пощадите меня; никакой сын в другой раз не подвергал матернего чрева мукам рождения, а вы заставляете меня терпеть это». Притом те болезни мучат одно мгновение и прекращаются, коль скоро дитя выйдет из утробы матерней, а эти не так; напротив, продолжаются даже по целым месяцам. Павел часто по целому году был в муках рождения и не мог родить зачатых им. Там труд плоти, а здесь болезни терзают не чрево, но поражают саму силу души. И, чтобы увериться, что эти болезни духовного рождения тяжелее, подумай, какая мать решилась когда-либо пойти в геенну за своих детей? А Павел не только решается пойти в геенну, но и желает отлучен быть от Христа, только бы ему родить иудеев, для которых он всегда и непрерывно был в муках рождения. И так как это не сбывалось, то он с горестью говорил: великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему (Рим. 9, 2). И опять: Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос (Гал. 4, 19).

Что блаженнее той утробы, которая могла рождать таких детей, кои способны иметь в себе Христа? Что плодоноснее той, которая родила всю вселенную? Что сильнее той, которая родившихся и возросших недоносков могла снова зачать и преобразовать? Это в естественных родах невозможно. Но почему Павел не сказал: «Дети мои, которых рождаю», но: «для которых я снова в муках рождения», хотя в другом месте говорит о себе, что он рождает: я родил вас во Христе Иисусе благовествованием (1 Кор. 4, 15)? Потому, что там он хотел показать только сродство, а здесь старался выставить и труд. Как же он называет чадами тех, которые еще не родились? Если он болезнует, значит, еще не родил: как же называет чадами?

Дабы ты знал, что он терпит уже не первые муки рождения; и этого довольно было, чтобы пристыдить галатов. «Я, – говорит, – был уже раз отцом и перенес для вас, какие следовало, муки рождения; и вы раз сделались уже чадами. Для чего же снова подвергаете меня вторичным мукам рождения, для чего же снова терзаете меня болезнями?» В самом деле, падения верных причиняли ему не меньшую скорбь, чем грехи еще не уверовавших: невыносимо тяжко было видеть, как верующие после участия в таких Таинствах уклонялись в нечестие. Поэтому он весьма горько и жалобнее всякой жены плакал и говорил: Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос (Гал. 4, 19).

А это говорил он для того, чтобы в то же время и ободрить, и устрашить галатов. Показав, что Христос не изобразился в них, Павел поверг их в смущение и страх; а, дав понять, что Он может изобразиться, опять возбудил в них бодрость. Слова – доколе не изобразится – показывают и то, что Христос еще не изобразился, и то, что Он может снова изобразиться. Если бы это было невозможно, то Павел напрасно бы и говорил им: доколе не изобразится в вас Христос, и обольщал бы их суетными надеждами.

2. Итак, зная это, не станем и мы отчаиваться, но и не будем совершенно беспечны: то и другое пагубно. Отчаяние не позволяет встать лежащему, а от беспечности падает и стоящий; то обыкновенно лишает приобретенных благ, это не позволяет избавиться от постигших зол. Нерадение низвергает и с самого неба, а отчаяние сводит в саму бездну зла, тогда как отсутствие отчаяния скоро изводит и оттуда. Вот смотри на силу того и другого. Дьявол прежде был добр, но, сделавшись беспечным и отчаявшись, пал в такую злобу, что после уже и не восстал. А то, что он был добр, – так послушай, что Христос говорит: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию (Лк. 10, 18).

Сравнение с молнией показывает и светлость прежнего состояния, и быстроту падения. Павел был хулитель, и гонитель, и обидчик; но так как возревновал и не предался отчаянию, то и восстал, и сделался равным Ангелам. Напротив, Иуда был апостолом, но, предавшись беспечности, сделался предателем. Разбойник, так как не отчаялся и после такой злой жизни, то прежде всех других вошел в рай; фарисей, по самонадеянности, пал с самого верха добродетели; мытарь, не поддавшись отчаянию, так исправился, что опередил и фарисея. Хочешь, покажу тебе и целый город, сделавший это? Так спасся целый город ниневитян. Хотя приговор повергал их в отчаяние, так как пророк не сказал, что если они покаются, то спасутся, но просто: Еще три дня, и Ниневия будет разрушена (Иона 3, 4), однако же, несмотря на то, что Бог угрожал, и пророк вопиял, и приговор не допускал ни отсрочки, ни ограничения, они не пали духом и не потеряли доброй надежды.

Бог для того не сделал в этом приговоре ограничения и не сказал: «Если покаются, то спасутся», чтобы и мы, когда услышим Божий приговор, произносимый без ограничения, тоже не отчаивались и не унывали, взирая на пример ниневитян. Но человеколюбие Бога видно не из того только, что Он, хотя и не сделал ограничения в приговоре, однако же, примирился с покаявшимися, а даже из того, что произнес безусловный приговор. Он сделал это, чтобы увеличить в ниневитянах страх и поразить великую их беспечность. Да и само время покаяния показывает неизреченное Его человеколюбие: что могли значить три дня, чтобы загладить столь великие пороки? Не видишь ли, как и отсюда открывается Божия попечитель-ность? Она-то преимущественно и содействовала спасению этого города.

Итак, зная это, не будем никогда отчаиваться, потому что нет ни одного столь сильного оружия у дьявола, как отчаяние. И мы не так радуем его, когда грешим, как – когда отчаиваемся. Можешь видеть на блуднике, как Павел страшился отчаяния больше греха. Обращаясь к коринфянам, он так говорил: Есть верный слух, что у вас появилось блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников (1 Кор. 5, 1). Не сказал: «на какое не решаются даже между язычниками», но: «какого не слышно», то есть, что у них нетерпимо даже по имени, на то у вас дерзнули самим делом. И вы возгордились. Не сказал: «и он, блудник, возгордился»; но, оставив согрешившего, обращается к здоровым, подобно тому как поступают врачи, которые, оставив больного, много говорят с родными его. С другой стороны, и сами здоровые были причиной гордости его, потому что не осуждали и не устрашали его.

Поэтому Павел сделал вину общей, чтобы удобнее было лечение раны. Худо грешить, но еще гораздо хуже гордиться грехами. Если надмение праведностью уничтожает праведность, тем более надмение грехами причинит нам крайний вред и будет гораздо виновнее самих грехов. Поэтому Господь говорит: Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие (Лк. 17, 10). Если же сотворившие всё должны уничижать себя, тем более грешнику прилично и плакать, и считать себя между последними. Именно на это указывая тогда, апостол говорил: вместо того, чтобы лучше плакать (1 Кор. 5, 2).

Что говоришь? Другой согрешил, а я буду плакать? «Да, – говорит, – потому что все мы связаны между собой наподобие тела и членов, а в теле мы видим, что если и нога получит рану, то склоняется голова. Что, кажется, почетнее головы? Но она не смотрит на свое достоинство во время несчастья; так и ты поступи». Поэтому Павел и увещевает радоваться с радующимися и плакать с плачущими (см. Рим. 12, 15). Поэтому и коринфянам он говорит: вместо того, чтобы лучше плакать, дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело (1 Кор. 5, 2). Не сказал: «и вы не постарались», – но что? Вместо того чтобы лучше плакать, как будто всеобщая болезнь и зараза постигла город.

Как бы так говорит он: «Потребны молитва, и исповедь, и усердные моления, чтобы эта болезнь была изгнана из всего города». Видишь, какой навел на них страх?

Они думали, что зло остановилось только на согрешившем, и потому апостол возбуждает в них беспокойство, говоря: Разве не знаете, что малая закваска квасит все тесто? (1 Кор. 5, 6) А это значит вот что: зло, распространяясь мало-помалу, касается и прочих членов; поэтому тебе нужно озаботиться, как подобает пекущемуся об общем бедствии.

Не говори мне, что он согрешил один; посмотри на то, что этот грех есть некоторого рода яд и от одного члена распространяется по всему остальному телу. И как во время пожара, и те, которые еще не пострадали от него, суетятся не менее подвергшихся уже этому несчастью и употребляют все усилия, чтобы огонь, распространяясь, не дошел и до их дверей; так и Павел возбуждает коринфян, говоря: «Пожар занялся; предупредим несчастье; погасим пожар, пока он не объял Церковь». Если же ты не обращаешь внимания на грех, потому что он совершился в теле другого, то и в этом случае поступаешь весьма худо: ведь согрешивший есть член всего тела Церкви.

3. Но смотри еще на то, что, если ты поленишься и не обратишь внимания на чужой грех, он когда-нибудь овладеет и тобой. Посему, если не ради брата, то, по крайней мере, ради самого себя воспряни и останови заразу, не дай распространяться яду и прекрати губительный недуг. Итак, сказав это и больше этого, и повелев предать грешника сатане, Павел после того, как грешник переменился и сделался лучше, говорит: Для такого довольно сего наказания от многих… И потому прошу вас оказать ему любовь (2 Кор. 2, 6, 8).

Так как он всем представил его как общего врага и неприятеля, отлучил от стада и отсек от тела, то смотри, сколько употребляет теперь старания, чтобы снова сблизить и присоединить его. Не просто сказал: «полюбите его», но – прошу вас оказать ему любовь, то есть покажите любовь твердую и неизменную, жаркую, горячую и пламенную; покажите благосклонность, равносильную прежней вражде. «Что сталось, скажи мне? Не сатане ли ты предал его?» – «Да, – говорит, – только не для того, чтобы он оставался в руках сатаны, но чтобы скорее избавился из-под власти его. Смотри же, насколько Павел, как я сказал, боялся отчаяния, как сильного оружия дьявола. Сказав: прошу вас оказать ему любовь, присовокупляет и причину: дабы он не был поглощен чрезмерною печалью (2 Кор. 2, 7). «Овца, – говорит, – в пасти волка, поспешим же, исхитим ее, пока волк не поглотил и не погубил нашего члена».

Корабль обуревается волнами: постараемся спасти его, пока не потонул. Как ладья тонет, когда море воздымается и волны восстают со всех сторон, так и душа, когда отовсюду обнимает ее печаль, скоро гибнет, если никто не подаст ей помощи; и спасительная печаль о грехах от неумеренности становится гибельной. И смотри, какая точность в словах. Не сказал: «Да не погубит его дьявол», но что? «Да не будем обижены от сатаны» (см. 2 Кор. 2, 11); а здесь слово «обида» значит похищение чужого. Итак, показав, что согрешивший через покаяние сделался уже чужим для дьявола и своим в стаде Христовом, Павел говорит: «Да не будем обижены от сатаны», потому что если сатана и после этого будет удерживать его, то он похищает уже наш член, берет овцу из нашего стада, так как тот уже сложил с себя грех через покаяние.

Так Павел, зная, что сделал дьявол с Иудой, боялся, чтобы и здесь не случилось то же самое. Что же сделал дьявол с Иудой? Иуда раскаялся: согрешил я, – говорит, – предав кровь невинную (Мф. 27, 4). Услышав эти слова, дьявол понял, что Иуда вступает на путь к лучшему и идет ко спасению, – и устрашился такой перемены. «Человеколюбив, – говорит, – Господь: когда хотел Иуда предать Его, Он плакал о нем и многократно вразумлял его, – не гораздо ли более примет его кающегося? Когда он был неисправим, и тогда влек и звал его к Себе, – не гораздо ли более привлечет к Себе исправившегося и познавшего свой грех? Для этого-то Он пришел и на распятие». Что же сделал дьявол? Смутил Иуду, омрачил чрезмерностью печали, гнал, преследовал, пока не довел до петли, пока не вывел из настоящей жизни и не лишил намерения покаяться.

А то, что и Иуда спасся бы, если бы остался жив, это видно из примера распинателей. Если Господь спас вознесших Его на Крест и на самом Кресте умолял Отца и просил им прощения в грехе, то явно, что Он со всем благоволением принял бы и предателя, если бы этот принес надлежащее покаяние. Но тот не в состоянии был воспользоваться сим врачевством, поглощенный чрезмерной скорбью. Этого-то именно опасаясь, Павел понуждает коринфян исхитить того человека из челюстей дьявола. И зачем говорить о том, что было у коринфян? Петр трижды отрекся после участия в Таинствах, но слезами загладил все. Павел был гонитель, богохульник и обидчик, гнал не только Распятого, а также и всех последователей Его, но – раскаялся и стал апостолом. Бог требует от нас только малого повода и дарует нам отпущение многих грехов. Скажу вам и притчу, которая служит подтверждением этого.

4. Были два брата; они разделили между собой отеческое имение, и один из них остался дома, а другой прожил все, что было ему дано, и ушел в чужую сторону, будучи не в состоянии переносить стыда от бедности. Эту притчу нашел я нужным сказать для того, чтобы вы знали, что отпускаются и грехи, сделанные после крещения, если мы будем внимательны. А это говорю не для того, чтобы вовлечь вас в беспечность, но чтобы отвлечь от отчаяния, потому что отчаяние причиняет нам больше зла, нежели беспечность.

Итак, этот блудный сын представляет собой образ падших после крещения. А то, что он означает падших после крещения, видно вот откуда: он называется сыном, а сыном никто не может назваться без крещения. Он и жил в доме отеческом, и получил долю во всем отеческом имуществе, а прежде крещения нельзя ни воспользоваться отеческим достоянием, ни получить наследство. Таким образом, все это указывает нам на общество верных. Притом, блудный сын был братом жившего честно, а братом не мог быть без духовного возрождения. Итак, этот блудный сын, дойдя до крайней степени порока, что говорит? Возвращусь опять к отцу моему (см. Лк. 15, 18). Отец для того и отпустил его и не помешал ему уйти на чужую сторону, чтобы он на опыте узнал, сколько получал благодеяний, живя дома.

И Бог часто, когда не убедит словами, дает урок самими делами, – об этом Он говорил иудеям. Так Он, когда, потратив через пророков множество слов, не убедил и не склонил их, то, определив дать им урок наказанием, говорит к ним: Накажет тебя нечестие твое, и отступничество твое обличит тебя (Иер. 2, 19). Следовало бы верить Ему и прежде самого события, но так как они были настолько бесчувственны, что не верили Его увещаниям и советам, коими Он предотвращает их от порока, то Он уже попускает самим событиям вразумить их, дабы хотя таким образом снова привлечь их к Себе.

Когда же блудный сын, уйдя на чужую сторону и познав опытом, как гибельно удаление из дома отеческого, возвратился, отец не позлопамятствовал, но принял его с распростертыми руками. Отчего же так? Оттого, что он был отец, а не судья. И вот уже ликования и пиршества, и праздники, и светел и радостен стал весь дом! «Что говоришь? Это ли плата за порок?» – «Не за порок, человек, но за возвращение в дом; не за грех, но за покаяние; не за худые дела, но за исправление». И что еще больше, – когда старший сын огорчился этим, отец и его ласково успокоил, говоря: Сын мой! Ты всегда со мною… А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил (Лк. 15, 31–32). «Когда, – говорит, – нужно спасти погибшего, то тут время не суда и строгого исследования, но только человеколюбия и прощения».

Ни один врач, вместо того чтобы дать лекарство больному, не подвергает его взысканиям и наказанию за беспорядочную жизнь.

Если же блудному сыну надлежало непременно понести и наказание, то достаточным наказанием для него была жизнь на чужой стороне. Ведь столько времени он провел вдали от нашего сообщества, боролся и с голодом, и с унижением, и с крайними бедствиями. Поэтому говорит: брат твой сей был мертв и ожил. «Не смотри, – говорит, – на настоящее, но подумай о великости прежнего несчастья; перед тобой брат, а не чужой». Он возвратился к отцу, который не может помнить прежнего, а охотнее помнит только то, что может побудить к состраданию, милосердию, любви и снисходительности, свойственной родителям. Поэтому и сказал отец не о том, что сделал блудный сын, но о том, что он потерпел; напомнил не о том, что он истратил имущество, но о том, что перенес множество несчастий.

С такой же или еще с большей ревностью искал пастырь овцу. Здесь сын сам возвратился, а там сам пастырь пошел и, найдя овцу, привел ее и радовался о ней больше, чем обо всех, возвратившихся благополучно. Смотри еще, как и возвратил: не бичом погонял, но, возложив на плечи, принес и снова соединил со стадом. Итак, зная, что Бог не только не отвращается от обращающихся, но и принимает их не хуже добродетельных, что не только не подвергает наказанию, но и Сам идет отыскивать заблудших и, найдя их, радуется о них более, чем о тех, которые были в безопасности, не будем ни отчаиваться, согрешив, ни излишне надеяться на добрые дела, но и, живя добродетельно, будем бояться, чтобы от излишней надежды не пасть, а, когда согрешим, станем каяться.

Что сказал я вначале, то говорю и теперь, а именно, что и излишняя надежда стоящего, и отчаяние лежащего – то и другое гибельно для нашего спасения. Потому Павел, предостерегая стоящих, говорил: кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть (1 Кор. 10, 12); и опять: дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным (9, 27); а, восставляя лежащих и побуждая к большей ревности, писал к коринфянам так: чтобы не оплакивать мне многих, которые согрешили прежде и не покаялись (2 Кор. 12, 21), показывая этим, что слез достойны не столько согрешающие, сколько не раскаивающиеся во грехах. Да и пророк грешникам говорит: Разве, упав, не встают и, совратившись с дороги, не возвращаются? (Иер. 8, 4).

И Давид их же убеждает, говоря: О, если бы вы ныне послушали гласа Его: «Не ожесточите сердца вашего, как в Мериве, как в день искушения в пустыне» (Пс. 94, 7–8). Итак, доколе говорится это ныне, не будем отчаиваться, но, имея благие надежды на Господа и помышляя о бездне Его человеколюбия, изгнав из совести все злое, с великим усердием и надеждой возьмемся за добродетель и покажем самое глубокое покаяние, дабы, здесь сложив все грехи, с дерзновением могли мы стать перед судилищем Христовым и получить Царство Небесное, которого да сподобимся все мы по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу со Святым Духом слава, держава, честь ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Беседа вторая
О покаянии и о печали царя Ахаава, а также и о пророке Ионе

Видели вы в прошедший воскресный день брань и победу – брань дьявола, а победу Христа? Видели, как покаяние было похваляемо, и дьявол не снес поражения, но убоялся и вострепетал? «Отчего ты боишься, дьявол, когда покаяние похваляется? Отчего скорбишь? Отчего трепещешь?» – «Да, – говорит, – не напрасно я скорблю и сокрушаюсь: дорогие мои сосуды похитило это покаяние». – «Какие же сосуды?» – «Блудницу, мытаря, разбойника, хулителя». И подлинно, много сосудов похитило у него покаяние, разрушило и саму его твердыню, нанесло ему смертельный удар. Это можешь ты узнать, возлюбленный, из того, что недавно показал опыт. Но отчего же мы не любим собираться сюда и не приходим каждый день в церковь для покаяния? Ты грешник? Приди в церковь, чтобы исповедать грехи твои. Ты праведник? Приди, чтобы не потерять праведности: церковь есть пристань для того и другого.

Ты грешник? Не отчаивайся, но приди, принеси покаяние. Ты согрешил? Скажи Богу: «Я согрешил». Какой тут труд? Какое обременение? Какая скорбь? Какая тягость – сказать слово: «Я согрешил»? Если сам ты не назовешь себя грешником, то разве не будешь обвинен дьяволом? Предупреди же и лиши его этой чести; а его честь состоит в том, чтобы обвинять. Почему же не предупреждаешь его, и не исповедуешь греха, и не изглаждаешь преступления, когда знаешь, что есть против тебя такой обвинитель, который не может умолчать? Ты согрешил? Приди в церковь, скажи Богу: «Я согрешил». Ничего другого я от тебя не требую, кроме одного этого. Божественное Писание говорит: Говори ты беззакония твои первым, чтобы оправдаться (Ис. 43, 26); скажи грех, чтобы разрешить грех. Для этого не нужны ни труд, ни многословие, ни денежная издержка, ни что другое подобное, – произнеси слово, откройся в грехе и скажи: «Я согрешил». – «Но откуда известно, – скажет кто-нибудь, – что если я первый скажу грех, то разрешу грех?»

В Писании есть пример и такого человека, который исповедал грех – и загладил его, и такого, который не исповедал – и был осужден.

Каин умертвил брата своего Авеля из зависти, убийство было следствием зависти; он убил его, взяв его с собою в поле. И что же говорит ему Бог? Где Авель, брат твой? (Быт. 4, 9). Тот, Кто знает все, спрашивает не по неведению, но чтобы привлечь убийцу к покаянию. А что Он спрашивал не по неведению, это доказал Сам вопросом: Где Авель, брат твой? Каин же отвечал: Не знаю; разве я сторож брату моему? (Быт. 4, 9). Пусть так, ты не сторож, для чего же убийца? Ты не оберегал, для чего же умертвил? Но ты признаешься в том? Ты должен бы и беречь его. Что же Бог к нему? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли (Быт. 4, 10).

Тотчас обличил его и наложил на него наказание не столько за убийство, сколько за бесстыдство, потому что Бог ненавидит не столько согрешающего, сколько бесстыдного. И когда Каин раскаивался, Бог не принял его, без сомнения, потому, что он не первый исповедал свой грех. Что говорит Каин? Вина моя больше, нежели можно оставить мне (Быт. 4, 13); как бы так сказал: «Тяжко я согрешил, недостоин и наслаждаться жизнью». Что же к нему Бог? Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле (Быт. 4, 12); таким образом, определил ему страшное и тяжкое наказание.

«Не лишаю, – говорит, – тебя жизни, дабы истина не была предана забвению, но делаю из тебя закон, который бы могли все читать, чтобы твое бедствие стало матерью любомудрия». И Каин ходил всюду, как живой закон, как столп движущийся, безмолвный, и, однако же, издававший голос звучнее всякой трубы. «Никто не делай, – говорил он, – того же, что я сделал, дабы не потерпеть того же, что я терплю». Он подвергся наказанию за бесстыдство; осужден за грех, потому что не сам исповедал его, но был обличен в нем. А если бы он сам первый сказал свой грех, то загладил бы его.

2. Но, чтобы убедиться тебе, что это действительно так, посмотри, как некто другой, первым исповедав грех, загладил его. Обратимся к Давиду, пророку и царю. Впрочем, я охотнее называю его по пророчеству, так как царство его простиралось на Палестину, а пророчество – до пределов вселенной; царство разрушилось в короткое время, а пророчество приносит вечные глаголы. Лучше пусть солнце померкнет, чем слова Давида предадутся забвению. Он впал в прелюбодеяние и убийство. «Он увидел, – говорит Писание (см. 2 Цар. 11, 2), – моющуюся красивую женщину и возгорелся к ней любовью»; потом свои помыслы привел в исполнение. И вот пророк в прелюбодеянии, драгоценный перл – в грязи.

Но он еще не сознавал, что согрешил, – так был усыплен страстью! Когда правящий колесницей не трезв, то и колесница несется беспорядочно; а колесница и правящий ею то же, что наше тело и душа. Если душа омрачена, то и тело погрязает в нечистоте. Доколе правящий колесницей стоит твердо, дотоле и колесница бежит хорошо; но когда он теряет силы и не может править вожжами, тогда и сама колесница является в самом худом положении. Так бывает и с человеком. Доколе душа трезва и бодра, дотоле и само тело пребывает в чистоте; а, когда душа омрачена, тогда и само тело погрязает в нечистоте и сладострастии. Что же Давид? Совершил прелюбодеяние, но не сознавал этого и ни от кого не был обличаем. Притом совершил это в глубокой старости, дабы знал ты, что если будешь беспечен, то и старость не принесет тебе пользы, и, наоборот, если будешь рачителен, то и юность не может повредить тебе. Не от возраста добрые нравы, но от душевного расположения добрые дела.

Вот Даниил был только двенадцати лет – и судил; а старцы были преклонных лет – и замыслили прелюбодеяние (см. Дан. 13, 45 и след.); и как последним не принесла пользы старость, так первому не повредила юность. И, чтобы ты узнал, что дела целомудрия зависят не от возраста, но от душевного расположения, вот Давид уже в старости впал в прелюбодеяние, совершил убийство и был в таком состоянии, что и сам не знал, что он согрешил, так как управитель, ум, был упоен невоздержанием. Что же Бог? Посылает к нему Нафана-пророка. Пророк приходит к пророку. Так бывает и с врачами: когда врач сделается болен, тогда нуждается он в другом враче. То же самое и здесь. Пророк согрешил, пророк же принес и врачевство.

Итак, приходит к нему Нафан и не тотчас, как переступил порог, обличает его, не говорит: «Беззаконник, непотребный, прелюбодей и убийца! Столько почестей получил ты от Бога и попрал заповеди Его!» Ничего такого не сказал Нафан, дабы не сделать его бесстыдным, потому что оглашение грехов вызывает согрешившего на бесстыдство. Итак, Нафан приходит к Давиду и сплетает рассказ о тяжебном деле. Что же говорит? «Царь, у меня есть к тебе жалоба. Был человек богатый и был другой – бедный. У богатого были стада и много волов; а бедный имел только одну агницу, которая пила из его чаши, ела от стола его и спала на груди у него. (Здесь пророк указывает на любовь мужа к жене.) Но пришел к богатому один гость, и он пожалел своего, и взял овцу бедного, и заколол ее» (см. 2 Цар. 12, 1–4).

Видишь, как Нафан здесь сплетает рассказ, скрывая нож под губкой? Что же царь? Думая, что осуждает другого, он тотчас же произнес приговор. Таковы люди! Против других они охотно и быстро составляют и произносят приговоры. И что же говорит Давид? Жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это; и за овечку он должен заплатить вчетверо (2 Цар. 12, 5). А что Нафан? Он не стал долго смягчать рану, но тотчас открывает ее и весьма быстро разрезает, чтобы не уменьшить чувства боли. «Это ты, царь». Что же говорит царь? Согрешил я перед Господом. Не сказал: «Кто ты такой, что обличаешь меня? Кто послал тебя так смело говорить? Как ты дерзнул сделать это?» Ничего такого не сказал, но сознал грех и сказал: согрешил я перед Господом. Что же Нафан к нему? Господь снял с тебя грех твой (2 Цар. 12, 13). Ты сам осудил себя – я освобождаю тебя от осуждения; ты принес искреннее признание – и загладил грех; ты сам подверг себя осуждению – я уничтожил приговор. Видишь, как исполнилось слово Писания: Говори ты беззакония свои первым, чтобы оправдаться? Какой это труд – сказать первому свой грех?

3. Но есть и другой путь покаяния. Какой же это? Оплакивание греха. Ты согрешил? Плачь – и изгладишь грех. Какой это труд? Ничего больше не требую от тебя, кроме плача о грехе. Не приказываю тебе ни рассекать моря, ни входить в пристани, ни путешествовать, ни отправляться в дальний путь, ни тратить деньги, ни вверять себя бурным волнам – но что? Поплачь о грехе. Но откуда, скажешь, известно, что если буду плакать, то уничтожу грех? Есть для тебя и на это доказательство в Божественном Писании. Был некто Ахаав, царь. Сам он, говорится, был справедлив; но из-за Иезавели, жены своей, царствовал худо. Он пожелал иметь виноградник одного израильтянина, Навуфея, и послал к нему сказать: «Отдай мне твой виноградник, который мне захотелось иметь, и возьми от меня или деньги, или другое место». Тот отвечал: «Не дай Бог, чтобы я продал тебе наследие отцов моих».

Ахаав, хоть и желал иметь виноградник Навуфея, однако же, не хотел взять его силой, так что от этого впал в болезнь. Но вот приходит к нему Иезавель, женщина бесстыдная и бессовестная, распутная и непотребная, и говорит: «Что ты печалишься и не ешь? Встань и ешь; я сделаю, что ты получишь виноградник Навуфея-израильтянина».

И вот пишет от лица царя к старейшинам письмо такого содержания: «Объявите пост и поставьте лжесвидетелей против Навуфея, которые бы показали, что он не благословил Бога и царя, то есть произнес хулу на них». О, пост, исполненный крайнего нечестия! Объявили пост, чтобы совершить убийство! Что же последовало? Навуфей побит был камнями и умер. А Иезавель, узнав об этом, говорит Ахааву: «Встань, овладеем виноградником, потому что Навуфей умер». Ахаав, хоть на время и опечалился, однако же, пошел и овладел виноградником. Бог посылает к нему Илию-пророка. Поди, – говорит, – скажи Ахааву: за то, что ты убил Навуфея и овладел виноградником его, прольется кровь твоя, и псы будут лизать кровь твою, и блудницы мыться в крови твоей (3 Цар. 21, 17–19). Гнев божеский, приговор решительный, осуждение окончательное!

И смотри, куда Бог посылает его, Илию? В виноградник. Где беззаконие, там и наказание. Что же далее? Увидев Илию, Ахаав говорит: Нашел ты меня, враг мой! (3 Цар. 21, 20); это значит: «Ты застиг меня виновным, потому что я согрешил; теперь имеешь случай напасть на меня». Нашел ты меня, враг мой! Так как Илия всегда обличал Ахаава, то Ахаав, зная, что согрешил, говорит: «Ты и всегда меня обличал, но теперь благовременно наступаешь на меня», – он сознавал, что согрешил.

В ответ на это Илия объявляет ему приговор. Так говорит Господь, – говорит он. – Так как ты убил, и еще вступаешь в наследство, и пролил кровь мужа праведного, то прольется и твоя кровь, и псы будут лизать твою кровь, и блудницы умоются в крови твоей (3 Цар. 21, 19). Услышав сие, Ахаав опечалился и плакал о грехе своем; он сознал беззаконие – и Бог отменил приговор, произнесенный на него. Впрочем, Бог наперед оправдал Себя перед Илией, чтобы он не оказался лжецом и чтобы не случилось с ним того же, что случилось с Ионой.

А вот что случилось с Ионой. Бог говорит ему: Пойди, возвести в городе Ниневии, где живет сто двадцать тысяч человек, исключая жен и детей: еще три дня, и Ниневия будет разрушена (Иона 3, 4). Зная человеколюбие Божие, Иона не захотел пойти, но что делает? Предается бегству. «Вот, – говорит, – я пойду проповедовать, а Ты, по Своему человеколюбию, отменишь Свой приговор, и убьют меня, как лжепророка». Однако же, море, приняв его, не скрыло, но возвратило земле и спасло для Ниневии, точно так, как добрая служанка сохраняет свою сослужанку. И встал Иона, – говорит Писание, – чтобы бежать, и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него (Иона 1, 3).

Куда бежишь, Иона? В иную землю уходишь? Но Господня земля и что наполняет ее (Пс. 23, 1). Или в море? Но разве не знаешь, что Его – море, и Он создал его (Пс. 94, 5)? Или на небо? Но разве не слышал ты, что говорит Давид: Взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов (Пс. 8, 4)? Но, несмотря на это, он, объятый страхом, якобы убежал, потому что на самом деле невозможно убежать от Бога. Когда же море выбросило его, он пришел в Ниневию и проповедовал так: Еще три дня, и Ниневия будет разрушена (Иона 3, 4). А что действительно он предался бегству, имея в мыслях то, что Бог по человеколюбию раскается о зле, которое определил ниневитянам, и что он явится лжепророком, это доказывает сам он. Проповедуя в Ниневии, он вышел из города и наблюдал, что будет. Когда же увидел, что три дня прошли и нигде не случилось ничего, чем угрожал он, – возвращается к прежней своей мысли и говорит: Не это ли говорил я, что Ты – Бог милосердый и долготерпеливый и сожалеешь о бедствии? (Иона 4, 2). Итак, чтобы не случилось того же с Илией, что и с Ионой, Бог объявляет ему причину, по которой Он простил Ахаава. Что же говорит Бог Илии? Видишь, как ходил Ахаав в скорби и печали перед лицом Моим? Не сделаю поэтому по нечестию его (3 Цар. 21, 29).

Чудное дело! Господь становится защитником раба, и Бог перед человеком ходатайствует за человека. «Не думай, – говорит, – будто Я без причины простил его; он переменил свой нрав, и Я отменил и укротил гнев Мой. Но и ты не будешь сочтен за лжепророка; и ты сказал правду. Если бы он не изменил своего нрава, то потерпел бы, что назначено по приговору; но он переменил нрав, и Я укротил Свой гнев». И говорит Бог Илии: «Видишь, как ходил Ахаав в скорби и печали? Не сотворю по гневу Моему». Видишь ли, что плач заглаждает грехи?

4. Есть у тебя и третий путь покаяния. Я представляю тебе многие пути покаяния, чтобы через разнообразие путей сделать для тебя удобнее спасение. Какой же это третий путь? Смиренномудрие. Будь смиренномудр – и разрешишь узы греховные. И на это есть доказательство в Божественном Писании, в повествовании о мытаре и фарисее. Пришли, – как говорит Писание (см. Лк. 18,10), – фарисей и мытарь в церковь помолиться, и начал фарисей вычислять свои добродетели. «Я, – говорит, – не такой грешник, как все люди или как этот мытарь».

Бедная и несчастная душа! Ты осудила всю вселенную, для чего же еще оскорбила и ближнего твоего? Мало было бы тебе вселенной, если бы ты не осудила и мытаря? Поэтому ты обвинила всех и не пощадила даже и одного человека. «Я не таков, как все люди или как этот мытарь: дважды в неделю пощусь, даю бедным десятую часть моего имущества». Надменные слова произнес фарисей! Несчастный человек! Пусть ты осудил всю вселенную, для чего же уязвил и стоящего близ тебя мытаря? Ты не удовольствовался бы осуждением вселенной, если бы не осудил и стоящего с тобой мытаря? Что же мытарь? Услышав это, он не сказал: «Ты кто таков, что говоришь это обо мне? Откуда знаешь жизнь мою? Ты не имел сношений, не жил со мной, не проводил много времени. Почему столько превозносишься? Кто свидетель твоих добрых дел? Зачем хвалишь сам себя? Зачем льстишь сам себе?» Ничего такого не сказал мытарь, но, преклонившись, помолился и говорил: Боже, будь милостив ко мне грешнику! (Лк. 18, 14) Через такое смиренномудрие мытарь сделался праведным. Фарисей вышел из храма, потеряв праведность, а мытарь вышел, стяжав праведность – и слова победили дела.

Один делами погубил праведность, а другой словом смиренномудрия стяжал праведность. Впрочем, это и не было смиренномудрие. Смиренномудрие состоит в том, когда кто, будучи великим, уничижает себя; но признание мытаря было не смиренномудрие, а сущая правда: слова его были справедливы, потому что он был грешник.

5. В самом деле, скажи мне, что хуже мытаря? Он пользуется чужими несчастиями, участвует в плодах чужих трудов; о трудах не помышляет, а в прибыли берет себе долю. Так, грех мытаря – самый тяжкий. Мытарь есть не что иное, как сделанное безопасным насилие, узаконенный грех, благовидное хищничество. Что хуже мытаря, который сидит при пути и собирает плоды чужих трудов, который, когда надобно трудиться, нисколько об этом не заботится, а, когда предстоит выгода, берет часть из того, над чем не трудился? Если же мытарь, будучи грешником, получил столь великий дар за смиренномудрие, то не гораздо ли более получит человек добродетельный и смиренный?

Итак, если ты исповедуешь грехи твои и покажешь смиренномудрие, то будешь оправдан. Но хочешь ли узнать, кто истинно смиренномудр? Посмотри на Павла, подлинно смиренномудрого, – на Павла, учителя вселенной, духовного витию, сосуд избранный, пристань необуреваемую, столп неколебимый, – на Павла, который в малом теле обошел вселенную и как бы на крыльях обтек ее. Посмотри, как он смиренно любомудрствует, он простолюдин и мудрец, бедняк и богач. Его-то называю истинно смиренномудрым, его, понесшего бесчисленные труды, одержавшего над дьяволом бесчисленные победы, проповедующего и говорящего: благодать Его во мне не была тщетна, но я более всех их потрудился (1 Кор. 15, 10). Он, потерпевший темничное заключение, удары и бичевания, уловивший посланиями вселенную, призванный небесным голосом, он-то смиренномудрствует, когда говорит: я наименьший из апостолов и недостоин называться апостолом (1 Кор. 15, 9).

Видишь великость смиренномудрия? Видишь, как Павел смиренномудрствует, называя себя меньшим из апостолов? Я наименьший из апостолов, – говорит, – и недостоин называться апостолом. В том-то и состоит истинное смиренномудрие, чтобы смиряться во всем и называть себя меньшим.

Подумай, кто был сказавший эти слова? Павел, гражданин небесный, хотя еще облеченный немощным телом, столп Церкви, земной Ангел, человек небесный. Люблю останавливаться на этом муже и созерцать красоту его добродетели. Не столько радует мои очи взошедшее и испускающее светлые лучи солнце, сколько освещает мою душу Павел. Солнце озаряет глаза, а Павел как бы на крыльях возносит нас к самим сводам небес и возводит душу выше солнца и луны. Такова сила добродетели: человека она делает Ангелом и душу как бы на крыльях возносит к небу. Этой добродетели учит нас Павел: постараемся стать ревнителями его добродетели.

Но мы не должны уклоняться от своего предмета. Нашей целью было показать, что смиренномудрие есть третий путь покаяния, что мытарь не смиренномудрствовал, но говорил правду, когда обнаруживал грехи свои; что стал он праведным, хотя и не тратил денег, не переплывал морей, не предпринимал дальних путешествий, не обтекал беспредельных морей, не упрашивал друзей и не потратил много времени. Нет, одним уничижением он стяжал праведность и удостоился Царствия Небесного, которое да получим мы все по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Беседа третья
О милостыне и о десяти девах

Знаете ли, откуда у нас началось недавно слово и где кончилось, или с какого предмета и до какого доведена прежняя беседа? Вы, думаю, забыли, где у нас остановилось слово; а я знаю и не виню вас в этом, не осуждаю. Каждый из вас имеет жену, печется о детях и заботится о делах домашних; одни заняты службою в войске, другие – ремесленники, словом, каждый из вас озабочен различными нуждами. А мы с этим [проповедничеством. – Ред.] имеем дело, этим занимаемся и в этом проводим свое время. Стало быть, вас нельзя порицать за непамятование прежней беседы, но должно хвалить за ревность, за то, что вы ни в одно воскресенье не покидаете нас, но, оставляя все, приходите в церковь. Это-то и составляет величайшее украшение нашего города – не шум его, не предместья, не позлащенные дома и столовые комнаты, но жители, ревностные и бодрые.

И добрую породу дерева мы узнаем не по листьям, но по плодам. Тем-то мы и отличаемся от бессловесных животных, что имеем дар слова, изъясняемся словом и любим слово. Человек, не любящий слова, гораздо глупее скотов: он не знает, для чего он почтен даром слова и откуда получил такую честь. Хорошо сказал пророк: Но человек, будучи в чести, не уразумел (сего), сравнялся с несмысленными скотами и уподобился им (Пс. 48, 13). Ты – человек, одаренный словом, и не любишь слова? Скажи же, какое будешь иметь извинение? Потому из всех вы для меня самые незаменимые, что, как на крыльях, слетаетесь к слушанию слова о добродетели и поставляете все ниже Божественных речений.

Так вот и мы возьмемся за предмет и продолжим беседу о том, о чем говорили недавно: я должен вам, и охотно плачу долг, потому что это приносит мне не бедность, но доставляет богатство. В делах мирских должники бегают от заимодавцев, чтобы не отдать долга; а я гонюсь за вами, чтобы отдать, и весьма справедливо, потому что в мирских делах отдача производит бедность, а в слове отдача рождает богатство. Например, я должен кому-нибудь деньги; если возвращу их, они не могут быть и у него, и у меня; нет, от меня они ушли, а к нему пришли. Но, если заплачу слово, оно и при мне находится, и вы все его имеете. Если задержу слово и не сообщу его, тогда я беден, а, когда заплачу, тогда становлюсь богаче. Если не заплачу слова, тогда я один богат; а если заплачу, то получаю плод вместе со всеми вами.

Итак, отдадим долг. Что же это за долг? Недавно рассуждали мы о покаянии и сказали, что есть многие и различные пути покаяния, чтобы легко было для нас спасение. Если бы Бог дал нам один путь покаяния, мы стали бы отговариваться так: не можем идти этим путем, не можем спастись. Но вот, чтобы отнять у тебя этот предлог, Он дал тебе не один только путь, и не два, и не три, но многие и различные, дабы через это множество сделать для тебя легким восхождение на небо. Сказали мы также, что покаяние не трудно и что нет в нем никакой тяжести.

Ты грешник? Войди в церковь, скажи: «Я согрешил» – и загладишь грех. В пример представили мы и Давида, который согрешил и загладил грех. Потом предложили и другой путь, то есть плач о грехе, и говорили: «Какой это труд? Не нужно ни потратить деньги, ни пройти длинный путь, ни сделать что-либо другое подобное, а надобно только поплакать о грехе». Тут привели мы из Писания то, что Бог переменил свое определение об Ахааве, потому что он заплакал и опечалился; и это Сам Бог сказал Илии: Видишь, как ходил Ахаав в скорби и печали перед лицом Моим? Не сотворю по гневу Моему (3 Цар. 21, 29).

Затем указали мы и третий путь покаяния и представили из Писания фарисея и мытаря, то есть, что фарисей, надменно похвалившись, лишился праведности, а мытарь, показав чувство смирения, вышел с плодом праведности и, не употребив никакого труда, сделался праведным – дал слова, а получил дела. Теперь пойдем дальше и представим четвертый путь покаяния. Какой же это путь? Это милостыня, царица добродетелей, весьма скоро возводящая людей в небесные своды, наилучшая защитница. Великое дело – милостыня; посему и Соломон восклицал: Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Велик полет у милостыни: она рассекает воздух, проходит луну, восходит выше лучей солнечных, достигает до самых небес. Но и там она не останавливается; напротив, проходит и небо, обтекает и сонмы Ангелов, и лики Архангелов, и все высшие силы и предстает самому престолу Царскому.

Научись этому из самого Писания, которое говорит: Корнилий, молитвы твои и милостыни твои пришли на память перед Богом (Деян. 10, 4). А слова перед Богом значат вот что: хотя у тебя много грехов, но так как милостыня твоя защитница, то не бойся; ни одна из вышних сил не останавливает ее; она требует должного, имея в руках собственное рукописание. Это глас Самого Господа, что кто сотворил одному из сих братьев Моих меньших, тот Мне сотворил (Мф. 25, 40).

Таким образом, сколько бы ни было у тебя других грехов, твоя милостыня перевешивает все.

2. Разве не знаешь в Евангелии притчу о десяти девах, пять из которых, как не имеющие милостыни, хотя и подвизавшиеся в девстве, остались вне брачного чертога? Были, как говорит Писание, десять дев, пять глупых и пять мудрых; у мудрых был елей, а у глупых не было елея, поэтому их светильники стали гаснуть. Придя к мудрым, глупые сказали: «Дайте нам елея из ваших сосудов» (см. Мф. 25, 1–8).

Стыжусь я, и краснею, и плачу, когда слышу о деве глупой; краснею, когда слышу, что они названы так после столь великой добродетели, после подвигов девства, после того, как они возлетели телом на небо и соревновали вышним силам, – перенесли жар и одолели пламя сладострастия. После этого они названы глупыми – и справедливо, потому что, сделав великое, побеждены были малым. И пришли, сказано, глупые, и сказали мудрым: «Дайте нам елея из сосудов ваших». А эти отвечали: «Не можем дать вам, чтобы не случилось недостатка и у нас, и у вас» (см. Мф. 25, 8–9). И сделали они это не по жестокости и не по злобе, но по тесным обстоятельствам времени, потому что ожидали пришествия жениха.