Kitobni o'qish: «Загробная жизнь по учению святых отцов»

Не хощу… вас, братие, не видети о умерших, да не скорбите, якоже и прочии не имущии упования

(1 Сол. 4, 13).

Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века (11 и 12 чл. симв. веры). Поминай последняя твоя, и во веки не согрешиши

(Сир. 7, 39).

© Издательство «Сатисъ», 2001

Предисловие

Непрочна и суетна жизнь, которой мы живем на земле; неудержимо и скоротечно время, в пределах которого проходят дни нашей жизни. Самое ясное течение ее часто омрачается совсем неожиданно самыми черными тучами житейских бурь. Ненадежно и шатко наше счастье на земле; радости наши смежны с горем; от богатства – недалеко нищета; здоровье никогда и ничем не защищено от болезней; жизнь всегда может пресечься смертью. Грустно становится, когда следишь за скоротечностью нашей жизни, когда видишь и испытываешь всю непрочность ее благ. Но еще грустнее должно быть, когда при этом остаешься безутешным. А где искать утешения? Не будем ли искать его в постоянном наслаждении чувственными благами, в ежедневных пиршествах и празднествах, в удовлетворении страстей своих? Не пожелаем ли последовать примеру евангельского богача, говорившего душе своей: почивай, яждь, пий, веселися (Лк. 12, 19)? Люди, подобные этому богачу, бывали всегда и везде; много их и в настоящее время. Вот как они рассуждают, по свидетельству премудрого Соломона. Мал есть и печален живот наш, – говорят они, – и несть исцеления в кончине человечества… Яко самослучайно рождени есмы, и по сем будемякоже не бывше… имя наше забвено будет во время, и никтоже воспомянет дел наших… Стени… преход житие наше, и несть возвращения кончины нашея… Приидите убо, и насладимся настоящих благих, и употребим создания, яко в юности скоро. Вина дражайшего и мира благовоннаго исполнимся, и да не прейдет нас цвет жития… Ни един от нас лишен да будет нашего наслаждения, везде оставим знамение веселия, яко сия часть наша, и жребий сей (Прем. Сол. 2, 1, 2, 4, 5, 6, 7, 9). Неужели же последуем примеру этих людей, так безумно, по свидетельству Апостола, восклицающих: да ямы и пием, завтре бо умрем (1 Кор. 15, 32)? Прежде всего не всякий имеет достаточно материальных средств, чтобы предаваться постоянно наслаждениям земным. Но и тот, кто имеет такие средства, может скоро утомиться постоянными празднествами, может устать в однообразии удовольствий; пропадет для него и вся мнимая прелесть наслаждений; сам он потеряет силу и крепость, преждевременно состарится. Тогда опять настанет для него скука и тоска, с придачей утомления жизнью. А иной, иногда и богатый, и обладающий средним достатком, а тем более, угнетаемый бедственным положением, ничем не утешается, озлобляется на все и на всех, даже и на самого себя, и что же? Смерть, но не своевременная и естественная, а преждевременная и насильственная, кажется ему лучшим исходом. Первые, не имея утешения, ищут его и находят не в том, что может действительно его доставить, а этот последний отчаивается во всяком утешении. Но и те, и другие – все они забывают лучшее утешение, то утешение, за которым недалеко ходить, которого не долго искать, потому что оно заложено в самой нашей природе и которое может быть истинно благотворным для всякого. Это великое утешение состоит в твердой надежде, что настоящая земная жизнь не оканчивается еще смертью, что мы должны ждать жизни будущей, загробной. Говоря о ней, св. апостол Павел обращается с такими словами к солунским христианам: не хощу… вас, братие, не ведети о умерших, да не скорбите, якоже и прочии, не имущии упования (1 Сол. 4, 13). Только не имеющие надежды на продолжение настоящей жизни по смерти сетуют и печалятся во все течение жизни и ни в чем не находят утешения. Но будущая жизнь некогда настанет для всех умерших, живущих и имеющих жить, и надежда на это, ожидание этого составляет источник истинного утешения и успокоения. Разум человеческий, как сам по себе, так особенно при озарении Слова Божьего, приходит к мысли о возможности и необходимости будущей загробной жизни. Действительность ее с несомненностью явствует из Слова Божьего и учения св. отцов, излагающих нам и некоторые свойства будущей жизни. Для нас, православных христиан, будущая загробная жизнь – непререкаемая истина, это верование, учение и исповедание св. Церкви, ежедневно торжественно возглашающей в слух верующих: чаю воскресениямертвых и жизни будущаго века (11 и 12 чл. симв. веры).

Доказательства бессмертия души, почерпнутые из рассмотрения природы и общего убеждения в бессмертии

Если кто сомневается в том, что жизнь человеческая будет продолжаться и по смерти человека, то для удостоверения его, что так может быть и будет, можно заставить говорить окружающую нас природу. В природе, этой великой книге Божией, в которой через рассматривание тварей, составляющих ее буквы, можно видеть невидимое (Рим. 1, 20), каждая буква ее, каждая тварь Божия говорит, что человек бессмертен. Вот как говорит об этом в одном из своих слов наш знаменитый проповедник Филарет, митрополит Московский. «В целом мире, – проповедует он, – нельзя найти никакого примера, никакого признака, никакого доказательства уничтожения какой бы то ни было ничтожной вещи; нет прошедшего, которое бы не приготовляло к будущему; нет конца, который бы не вел к началу; всякая особенная жизнь, когда сходит в свойственный ей гроб, оставляет в нем прежнюю, обветшавшую одежду телесности, а сама выходит в великую, невидимую область жизни, дабы паки явиться в новой, иногда лучшей и совершеннейшей одежде»¹.

Посмотрим, например, на солнце. Вот оно утром, как бы рождаясь, выходит на небо; в полдень, как бы возмужавши, сияет оно с полным блеском и силой; к вечеру, подобно старцу, теряет свой жар; а потом, как бы умирая, заходит под землю. Но не меркнет дневное светило, когда оставляет наш горизонт во мраке ночном; нет, оно светит по-прежнему, только по другую сторону земли, и наутро снова рождается для нас с тем же блеском.

Или взглянем на землю. Весной она, как дева, является во всей красоте; летом, как матерь, приносит она плоды; осенью она истощается в силах, как старица; а зимой покрывается снегом, будто умершая – саваном. Но не теряет земля своей жизненной силы, когда поверхность ее замерзает от холода; снова на ней наступит весна, и тогда, сбросив с себя снеговое покрывало, явится она в новой красе, с той же животворной силой.

Посмотрим ли на травы полевые, на которые и Спаситель указывал в назидание людям (Лк. 12, 27, 28), и они, подобно нам, рождаются, растут, а потом увядают и тлеют в земле, но не уничтожаются: из праха их вырастают новые травы. Вообще, на что ни посмотрим в природе, все в ней умирает и ничто не гибнет; но, что истлевает в одном существе, то обновляется и живет в другом. «Если твари низших степеней, – восклицает тот же проповедник, – разрушаются для воссоздания, умирают для новой жизни: человек ли, венец земли и зеркало неба, падет во гроб для того только, чтобы рассыпаться в прах, безнадежнее червя, хуже зерна горчицы?²

В непреложных, неизменных законах Божиих, по которым в творении все явления исчезают и снова рождаются, человек может видеть для себя залог своего бессмертия, вечное, небесное ручательство за свою будущую жизнь, за свое посмертное бытие.

От наблюдений над бессловесной и неразумной природой обратимся к сознанию разумного существа – человека. От сотворения мира и до настоящего времени в человеческом роде сохранялось и сохраняется убеждение, что жизнь человека по смерти его не прекращается. Всегда и везде все люди, на какой бы ступени развития и просвещения ни находились, от дикаря до первого мудреца, единодушно сознавали бессмертие человека и его загробную жизнь. Язычники, как ни грубы, как ни чувственны, как ни полны заблуждений были все их религиозные понятия, всегда верили в действительность будущей жизни³.

И лучшие из язычников, выделявшиеся по своему умственному и нравственному развитию, видели сами в этом общем, повсюдном и всегдашнем веровании ясное доказательство и явное свидетельство в пользу действительности бессмертия человека. Христианские древние писатели, как например, св. Иустин, философ и мученик⁴, св. Иоанн Златоуст⁵, и наши православные богословы⁶ также видят в общем веровании народов в будущую загробную жизнь одно из доказательств действительности ее. Но язычники имели не только одно отвлеченное верование в будущую жизнь, или, вернее сказать, предчувствие ее; нет, они и заботились о ней, стараясь оставить по себе память в потомстве. Все они, особенно великие люди заботились о сохранении своего имени в следующих за ними поколениях, поэты и философы – в своих сочинениях, цари и полководцы – в своих деяниях, различных памятниках и грандиозных постройках. Что все это доказывает, как не полную уверенность язычников в имеющей настать по смерти иной, загробной жизни? Иначе к чему бы прилагать столько забот к тому, что будет по смерти, если самое существование их прекратится вовсе?.. Откуда же такое согласие у язычников относительно будущей жизни? Как оно могло возникнуть? Без сомнения, вера в будущую жизнь распространялась по преданию, но где начало этого предания? Несомненно, или в природе человеческой есть побуждения верить в другую жизнь, или эта вера получена свыше. Философ древности Цицерон, указав на эту общую веру, прибавляет: «Более всего убеждаемся всей древностью, которая, конечно, тем лучше видела, чем ближе была к началу и божественному происхождению». Эта живая уверенность древности в бессмертии человека побуждает нас обратиться к ней и у нее искать ответа на вопрос, где начало веры человека в загробную жизнь. Обратимся для этого к первым дням существования человека на земле; рассмотрим повествование Моисея об этих днях.

Что же мы видим в повествовании Моисея? Бог, сотворив первого человека, обещает ему бессмертие, если он пребудет верен данному ему завету. Что первозданный человек одарен был бессмертием, это видно из того, что Бог угрожает смертью именно за нарушение завета. От всякого древа, еже в раи, заповедует Бог первому человеку, введя его в рай, снедию снеси: от древа же, еже разумети доброе и лукавое, не снесте от него: а в оньже аще день снесте от него, смертию умрете (Быт. 2, 16, 17). Таким образом, как говорит премудрый Соломон, Бог смерти не сотвори (Прем. 1, 13). И действительно, от Источника жизни не могло проистечь ничего, кроме жизни же. Видимым залогом бессмертия было древо жизни, находившееся посреди рая (Быт. 2, 9). По самому значению названия своего древо жизни – такое древо, плоды которого сообщают вкушающему жизнь. Плоды этого райского древа жизни благотворным действием на телесный организм восстанавливали здоровье в теле, ослабляемое летами, по закону стихийной жизни, и поддерживали способность жить во веке⁷.

В Новом завете мыслью о бессмертии проникнуто все учение: христианство основано на той мысли, что Бог наш – Бог жизни. Христос, Его Апостолы, а за ними и вся св. Церковь уже излагают ясное и положительное учение о будущей жизни человека. Итак, из исторического взгляда на веру в бессмертие, как полученную свыше, непосредственно от Бога, постоянно сохранявшуюся в человечестве и у народа Божьего, и в язычестве, и, наконец, утвержденную в христианстве, следует придти к невозможности отрицать истину бессмертия.

Доказательства бессмертия души, почерпнутые из рассмотрения свойств душевных

Перейдем теперь к внутреннему, психологическому, взгляду на человека, рассмотрим его внутренние качества, чтобы еще более укрепить в себе убеждение в истинности будущей жизни. Последуем совету учителя Церкви Тертуллиана, который говорит, что для убеждения в истине бессмертия лучше обратиться к самому же себе, к свидетельству души⁸.

Следовательно, и в самой природе человеческой есть внутренние побуждения верить в существование иной жизни.

Читая повествование Моисея о сотворении человека, мы встречаем такие подробности. Сначала Бог сотворил человека из персти земной, потом в лицо сотворенного вдунул дыхание жизни, после чего человек стал душой живой (Быт. 2, 7). Вникая в эти подробности, видим, что человек состоит из двух, различных одна от другой, частей: из тела вещественного, созданного из земли, и невещественной души, происшедшей от дуновения Божия⁹.

Итак, по существу своему, тело человека вещественно, материально, а душа проста, духовна. Как различные по существу, душа и тело должны быть различны и по законам своего существования. Душа самостоятельна по отношению к телу и отделима от него. Тело было создано прежде души и существовало некоторое, хотя и краткое, время отдельно от души (Быт. 2, 7). И когдачеловек согрешил, стал недостоин дарованных ему благ, Бог наказывает его смертью. Возвратишися в землю, говорит Он человеку, от неяже взят еси: яко земля еси, и в землю отъидеши (Быт. 2, 19). Но из земли сотворено одно только тело человека. Поэтому и возвратиться в землю должно только тело человека; душа же, как дыхание Божие, как существо духовное, не может подлежать одному с телом закону смерти и разрушения. «Во мне двоякая природа, – говорит св. Григорий Богослов, – тело сотворено из земли, и потому и преклонно к свойственной ей персти; адуша есть Божие дыхание, и всегда желает иметь лучшую участь пренебесных»¹⁰.

Если телу суждено умереть, прекратить свое бытие, то ничто не мешает душе продолжать свое существование и по отделении от тела. И возвратится персть в землю, якоже бе, пишет Екклезиаст, и дух возвратится к Богу, иже даде его (Еккл. 12, 7). Не убойтесь от убивающих тело, души же не могущих убити, учит Спаситель (Мф. 10, 28). Итак, душа человека, по самому существу своему, может и должна быть бессмертна. Такова же она может и должна быть и по своим свойствам.

Намереваясь сотворить человека, Бог говорит: сотворим человека по образу нашему и по подобию (Быт. 1, 26). Сказав о сотворении человека Богом, бытописатель присовокупляет, что Он по образу Божию сотвори его (Быт. 1, 27). А премудрый Соломон говорит, что Бог во образ подобия своего сотвори человека (Прем. 2, 23). Что же это такое значит, что человек создан по образу и подобию Божьему? По учению отцов Церкви, образ Божий находится в самой природе нашей, в ее свойствах, а подобие Божие состоит в надлежащем развитии и усовершенствовании этих сил человеком¹¹.

Т.е. человек при самом создании одарен такими же душевными свойствами, какие имеет Сам Бог, – это и значит, что он сотворен по образу Божию; с этим вместе человеку дана возможность и способность усовершаться в своих способностях душевных, приближаться к Богу, уподобляться Ему в Его бесконечно совершенных свойствах, это и значит, что человек сотворен по подобию Божьему. На бесконечную усовершимость способностей душевных человека указывал и Сам Спаситель, говоря: будите совершени, якоже и Отец ваш небесный совершен есть (Мф. 5, 48). Так сам Творец вложил в нас способность к бесконечному усовершенствованию и непреодолимое стремление к нему и указал высокий идеал этого совершенства. Но, с одной стороны, идеал этот слишком высок для него, так что по мере стремления к Нему он водит его все выше и выше над собой; с другой стороны, и силы человека, ограниченные сами по себе, подтачиваются внутренними страданиями и внешними потрясениями, и жизнь коротка. Неужели же Бог вложил в природу нашу способность и стремление к усовершенствованию для того только, чтобы мы всю жизнь стремились к нему? К чему было вкладывать в сердце человека такое обманчивое желание? Нет, чтобы не противоречить премудрости Творца, создавшего нас с такими силами и потребностями, нельзя допустить, что Он не предопределил нас еще для другой, нескончаемой, жизни по окончании настоящей. Мы рассмотрим, в частности, все главные способности человека, чтобы придти к большему убеждению в этом. Способностей этих три – ум, воля и сердце.

Св. Макарий Египетский, беседуя о свойствах души человека, говорит: «Господь вложил в нашу душу разумение, мышление, волю и ум, как вождя прочих совершенств»¹².

Чего же достигает он, этот, по выражению св. Макария, «вождь совершенств»? Уму человека глубокие свойства дарованы Богом. Сей бо, пишет премудрый Соломон, даде мне о сущих познание неложное, познати составление мира, и действие стихий, начало и конец и средину времен, возвратов премены, и изменения времен, лет круги, и звезд расположения, естество животных, и гнев зверей, ветров усилие, и помышления человеков, разнство летораслем, и силы корений. И елика суть скрыта и явна, познах: всех бо художница научи мы премудрость (Прем. 7, 17–21). Вот как широки и глубоки способности ума. Но в то же время и как они ограниченны. Человек имеет такую жажду ведения, что с каждым расширением своих познаний он чувствует потребность новых и новых открытий в области истины. Сами великие мудрецы сознаются, что они весьма многого не знают. Спросите у тех, кто всю жизнь посвящает наукам, они скажут вам, что чем более приобретают они познаний, тем яснее сознают скудость своего ведения и безграничную область предметов, им еще не известных. Так, умножая свои познания, ум наш никогда не успокаивается, а ищет всегда высшего и совершеннейшего ведения. Нет, Бог бесконечно премудр: Он не мог даровать человеку такую жажду ведения и не даровать в то же время емудругой жизни, где бы эту жажду он мог удовлетворить. И кроме того, мы видим, что в старости у человека постепенно угасают силы и ослабляются способности. Человек волей-неволей порывает все свои связи с внешним миром, делаясь все менее восприимчивым к его впечатлениям, и является тупым, забывчивым. Но чем более он отрешается от внешнего мира, тем более входит вглубь себя, сосредотачивается в себе и здесь перерабатывает все свое внутреннее богатство, все виденное, слышанное, читанное, передуманное. Таким образом, при угасании внешней жизни человек живет полной умственной жизнью внутренней, зреет и крепнет в своих умственных способностях. Не для того же, конечно, он зреет и крепнет, чтобы у гроба с большей торжественностью исчезнуть, уничтожиться, а для другой, новой жизни, куда он перенесет свое внутреннее содержание и где опять начнет еще более зреть и крепнуть.

Святи будите, яко Аз свят есмь Господь Бог ваш (Лев. 19, 2, сл. 11, 44; 20, 7), говорил Бог человеку еще в Ветхом завете. Образ дах вам, да якоже Аз сотворих вам, и вы творите такожде (Ин. 13, 15), сказал Христос Спаситель. Вот какой неизмеримо высокий идеал дан человеку для его деятельности. Возвышаясь в своей деятельности над земными стремлениями, душа может сама себя определять к деятельности по идее доброго и святого, может свободно преуспевать в добродетели, восходить от совершенства к совершенству. Но она в то же время слишком далека от достижения образца нравственного совершенства, вложенного Богом в природу нашу и указанного нам, как руководство для нашей деятельности. Люди благомыслящие и благочестивые при всех успехах своих в нравственной жизни видят и сознают, что им многого еще не достает, многое еще ими не сделано. И вот они постоянно стремятся вперед в своей нравственной деятельности, не прекращающейся и тогда, когда все земное готово их оставить. Бог праведен, и дал воле нашей стремление к праведности, к нравственному совершенству; но если Он праведен, то не сделал этого стремления обманчивым, не прекратит его смертью, а даст ему продолжаться в другой жизни. И действительно, люди праведные и святые, живя Богом, ощущая в себе присутствие и веяние Духа Божьего, уже предвкушают сладость иного какого-то бытия, совсем не похожего на земное, бытия собственно духовного, вечного. Если бы, напротив, жизнь наша кончалась смертью, то к чему бы вся наша нравственная деятельность, зачем совесть, судящая наши поступки и оценивающая их? Даже и язычники, по словам Апостола, делая добро, в совести имеют для себя одобрение, равно как делая зло, в ней же имеют и осуждение (Рим. 2, 15). Она, – по словам св. Иоанна Златоуста, – неумолкающий в нас обличитель, который не может быть обманут или обольщен. «Пусть, – говорит он, – человек, учинивший грех и совершивший беззаконное дело, успеет скрыться от всех людей, но от этого судьи укрыться он не может, напротив, всегда носит в себе этого обличителя, который беспокоит его, мучит, никогда не утихает… Как усердный врач, она не перестает прилагать свои врачевства; и пусть не послушают ее, она и тогда не отстает, но продолжает постоянно заботиться, непрерывно напоминая о грехе и не давая грешнику дойти до забвения… чтобы хотя через это сделать нас не столь склонными к прежним грехам»¹³.

Зачем же, в самом деле, этот строгий судья нашей нравственной деятельности, если бы временной жизнью навсегда оканчивалось бытие человека? Тогда бы человек легко мог в скотоподобном состоянии пускаться на всякое зло, предаваться чувственным наслаждениям, никого не признавая, ничего не уважая – ведь все равно после этой жизни ничего не будет! Нет, уж если так необходима для человека добродетель, если так строг судья, оценивающий наши поступки, значит не все еще кончается этой жизнью, значит настанет когда-то другая жизнь, где настоящее наше нравственное развитие будет представлять низшую и переходную ступень для будущего и совершеннейшего нравственного развития.

Наконец, сердце наше одарено способностью ощущать приятность или неприятность различных впечатлений и стремлением к блаженству, к безмятежному и блаженному состоянию. Но кто из смертных наслаждается чистым, безмятежным блаженством в этой жизни? Мы видим, что все животные наслаждаются свойственным им блаженством и остаются довольны тем состоянием, какое им предназначено Творцом. Рыбы довольны своим обитанием в недрах вод; птицы удовлетворяются свободой парить в воздухе; четвероногие не простирают дальше своих желаний, как только, чтобы земля производила все, нужное для их пропитания. Один только человек не может удовольствоваться временными благами, которые должны быть также и его долей. Спросите, например, богача, доволен ли он своим состоянием, он ответит вам: «Нет, не доволен». Различные опасения лишают его покоя, различные обстоятельства причиняют ему много беспокойств и огорчений. Вообще, на земле нет человека, вполне довольного своим состоянием, который бы не желал лучшей жизни. Но невозможно же, чтобы для удовлетворения только человека, этого высшего по своему достоинству в мире существа, ничего не восхотел создать Творец, в преизбытке наделивший Своими дарами и самые малые из Своих созданий. Даже нравственное преуспеяние, добродетель, чем так возвышается человек над всеми земными тварями, не могут доставить человеку счастья. Правда, в добродетели для человека – великое счастье, которое помогает равнодушно переносить многие житейские неприятности и смотреть на самые высокие блага мира, как на не имеющие особенного значения. Но, во-первых, добродетель приобретается не без тяжкой борьбы, не без сильных страданий, которые причиняют великую скорбь, составляют величайшее бедствие жизни. Притом и среди утешений, доставляемых добродетелью, человек не находится в безопасности от скорбей, причиняемых телесными болезнями, голодом, потерей близких и дорогих сердцу и т. п., которые не могут не чувствоваться болезненно и тяжело. Наконец, само наше бытие и ненасытная жажда к нему, которые и сами по себе доставляют человеку истинное блаженство, и другие блага жизни усугубляются чувством блаженства, и они не доставляют нам полного блаженства. Вся наша земная жизнь не более, как первое лишь вкушение сладости бытия. И едва только мы успеваем вкусить и почувствовать всю сладость его, как Господь в нашей смерти лишает нас этого высокого дара любви Своей. Итак, если человек, при всем изобилии земных и духовных благ, простирает свои желания выше того, чем он теперь обладает, то это значит, что не эти только одни блага для него предназначены. Премудрость Божия, даровавшая нам сердце, не могущее удовольствоваться этим видимым миром, осталась бы к нам несправедливой, если бы она не назначала для этого сердца какого-то иного счастья, способного удовлетворить его желания. Если бы человек был создан только для земли, то он в праве был бы жаловаться, что о нем мало позаботились. Или следовало бы дать ему все, что нужно для удобства земной жизни, или же не следовало давать ему таких желаний блаженства, удовлетворить которые не могут все блага мира. Бог бесконечно благ, и как таковой, Он не мог, даровав нам ненасытимую жажду блаженства, не удовлетворяемую никакими благами земными, не создать для нас иной жизни, где бы наша жажда блаженства нашла утоление.

Но мало того. В здешней жизни мы постоянно встречаемся с таким явлением, которое как будто свидетельствует, что человек создан совсем не для блаженства. В самом деле, не постоянно ли мы наблюдаем, что добродетель гонят, преследуют, а порок торжествует, наслаждается. Где же здесь блаженство? И правосуден ли Бог, награждая тех, кто должен терпеть наказание, и наказывая тех, кто должен быть награжден? Справедливость требует, чтобы между нравственностью и блаженством человека было полное соответствие, т. е. чтобы люди добродетельные блаженствовали, а злые несли заслуженное ими наказание. Но в настоящей жизни мы не видим такого соответствия между нравственностью и блаженством. Если бы жизнь эта оканчивалась смертью, то мы должны бы, в таком случае, считать Бога, как бы покровительствующего величайшим преступлениям, венчающего порок и гнушающегося добродетелью, считать Его чуждым благости и правосудия. Но нет, Бог бесконечно правосуден. Не отказавшись от своего ума и здравых понятий о Боге, мы не можем подумать, что не будет другой жизни, где правосуднейший Судья небесный воздаст каждому по заслугам¹⁴.

Необходима другая жизнь за гробом, необходимо бессмертие для того, чтобы человек мог и осуществить присущий ему нравственный закон, и получить заслуженное воздаяние за жизнь свою. А в настоящей жизни Бог, по премудрому Своему промыслу, допускает добродетельным переносить многоразличные бедствия с той премудрой целью, чтобы они, через скорби и лишения, более и более усовершались в добре, очищались от греховных наклонностей и привычек, как золото очищается на огне. Полное же воздаяние за свою добродетель они получат в будущей вечной жизни. Блажени плачущии, яко тии утешатся, обещает Спаситель (Мф. 5, 4). Также и порочным Бог допускает наслаждаться счастьем, по Своему долготерпению ожидая от них исправления, и если они не исправятся, в будущей загробной жизни осудить их по правосудию Своему. Горе вам смеющимся ныне, сказал Спаситель, яко возрыдаете и восплачете (Лк. 6, 25).

Таким образом, природа наша, одаренная способностью и стремлением к совершенству, но не могущая достигнуть его в настоящей жизни, требует другой, будущей загробной жизни и чувствует, что она имеет некогда настать. И поэтому эта настоящая жизнь по отношению к той, имеющей некогда настать, представляет не что иное, как подготовительную ступень. Св. отцы Церкви, говоря о настоящей жизни и о будущей, приводят прекрасное подобие. Находясь в утробе матери, в форме зародыша, человек уже имеет готовыми все чувства для восприятия впечатлений из внешнего мира. Но все эти чувства не приходят еще в действие и даже как бы не существуют, и утробную жизнь младенца, находящегося во чреве матери, едва можно назвать жизнью по сравнению с тем временем, когда он появляется на белом свете. Явившись же в Божий мир, человек тотчас же начинает ощущать и воспринимать ощущения. Он с каждым часом, еще более с каждым днем и вполне с летами, развивается и совершенствуется в своих способностях. Но и здесь он не получает того развития, к какому он способен по своей природе, и здесь его способности не дают ему того, что они могут и должны ему дать, но что дадут они только в посмертной жизни. Так наша настоящая жизнь по отношению к жизни загробной является тем же, чем является утробная жизнь по отношению к самостоятельной жизни на земле. Там-то, в будущей жизни, собственно и начинается истинная жизнь человеческая, сообразная с тем богоподобным достоинством, к которому назначен человек. Сбросив узы бренной и немощной плоти, человеческий дух воспаряет за вратами смерти и быстро устремляется к своему нескончаемому совершенству¹⁵.

Вот как, например, говорит об этом св. Григорий Нисский. «Творец создал нас, – говорит он, – не для того, чтобы мы всегда оставались зародышами в утробе матерней; цель природы не та, чтобы нам, вышедши из утробы матерней, оставаться в детстве или в последующих за ним возрастах, которые друг за другом приходят и уходят; нет, все возрасты, все изменения нашего бытия суть только части того пути, которым мы теперь идем; а главная цель, конец нашего путешествия по разным периодам жизни – это достижение нашего древнего, первобытного состояния, которое есть не другое что, как наше богоподобие»¹⁶.

Итак, несомненно, что мы бессмертны по душе своей, и несомненна будущая загробная жизнь. Но основание нашего бессмертия находится в Боге. Он Един имеет бессмертие Сам в Себе, и обитает в неприступном свете (Тм. 6, 16). Все прочие творения, одаренные разумом, ангелы, архангелы, все небесные силы, все люди, и праведные, и неправедные, получают это бессмертие по воле и благодати Иисуса Христа, Спасителя нашего, взывающего: Аз есть воскрешение и живот: веруяй вМя, аще и умрет, оживет: и всяк живый и веруяй в Мя, не умрет во веки (Ин. 11, 25, 26). Аще любите Мя, заповеди Моя соблюдите. Не оставлю вас сиры: прииду к вам… и… вы… увидите Мя: якоАз живу, и вы живы будете (Ин. 14, 15, 18, 19). И св. Апостол, видя во Христе залог нашего бессмертия, так восклицает: аще в животе сем точию уповающе есмы во Христе, окаяннейши всех человек есмы… тще убо проповедание наше, тща же и вера наша (1 Кор. 15, 14, 19).

Смерть праведника и грешника. Частный суд. Мытарства

Как только душа человека освобождается от бренной телесной оболочки, для нее наступает другая, загробная, жизнь. Эта жизнь неодинакова для душ всех людей, праведных и неправедных. Напротив, состояние души человека после смерти существенным образом зависит от того, как жил и как поступал человек во время земной жизни. Сам человек готовит себе такую или иную участь по смерти. Настоящая земная жизнь есть время сеяния, а будущая – жатва. Еще аще сеет человек, тожде и пожнет, – говорит Апостол, – яко сеяй в плоть свою, от плоти пожнет истление: а сеяй в дух, от духа пожнет живот вечный (Гл. 6, 7–8). Эта жатва наступает тотчас же по смерти. Она некоторым образом проявляется даже в самой смерти человека, которая бывает не для всех одинакова.

Праведники ожидают смерти с великой радостью. Св. апостол Павел так говорил о себе: желание имам разрешитися и со Христом быти (Флп. 1, 23). В житиях святых находим много прекрасных образцов того, что святые не только не боялись смерти, но и встречали ее с великой радостью и с радостными видениями кончали жизнь свою. прп. Сисой великий, лежа на смертном одре, ожидает последней минуты, когда душа его разлучится с телом. Вдруг говорит он окружающей его братии: «Вот отецАнтоний прошел!» Потом, несколько помолчав, сказал: «Вот лик пророков пришел!» Наконец, еще немного помолчав, проговорил: «Вот Сам Господь грядет!» При этих словах лицо его просветилось, как солнце, и он тотчас предал дух свой Богу¹⁷.

Не менее утешительна была кончина св. преподобного Нифонта. Приближаясь к смерти, он сначала заплакал, потом просветилось лицо его, и он сказал: «Добре приидосте, ангели святии!» Потом проговорил: «Благодать вам, блаженные пророки!» Наконец, воскликнул: «Радуйся, обрадованная, красный мой свете, помощнице моя и крепость! Благословляю Тя, благая, ибо я помню милость благодати Твоей!» Затем умолк, и лицо его просветилось подобно солнцу, и слышен был голос, призывающий его в небесный покой¹⁸.

Перед кончиной св. Макария египетского явился херувим со множеством ангелов и святых; при них прп. Макарий и испустил дух¹⁹.

Перед блаженной кончиной св. Иоанна милостивого явился ему некоторый светоносный муж с золотым венцом на голове и сказал: «Царь царей зовет тебя»²⁰.

Св. мученик Карп, несмотря на близкую смерть, на которую был осужден, улыбался. Причину радости св. мученик объяснял тем, что он видел небо отверзстое и Господа, сидящего на престоле, окруженного херувимами и серафимами²¹.

Вот как утешительна бывает смерть для святых. Они не только не страшатся ее, но встречают ее с радостью, будучи напутствуемы радостными видениями небожителей, с которыми они надеются навеки соединиться и наслаждаться не- престающими радостями.

Насколько радостна бывает смерть праведных, настолько же, напротив, страшна бывает смерть грешников. И чем грешнее человек, чем более зла он сделал, чем менее каялся он в своих грехах, тем тяжелее последние минуты его жизни. В житиях святых находим много тому примеров. Достойна сожаления была кончина диакона Рафаила. Его пришел навестить во время болезни друг его, блаженный Епифаний; видя Рафаила уже близ смерти, он начал плакать. В это время и Рафаил, будучи возмущен духом, горько плакал и говорил: «Горе мне: я вижу, что злые дела мои перевесили добрые, а потому и добрые ангелы отступили от меня». Хотя Епифаний, по любви к Рафаилу, и стал молиться, но не помогала и молитва. Дьявол же, овладев своей жертвой, начал в виду всех, издеваться над умирающим: по его внушению и принуждению Рафаил то дергал по частям свою бороду, то дико кричал, то лаял, как собака. Смотря на такую кончину, блаженный Епифаний сказал: «Видно брат Рафаил соделал большой грех и в нем не раскаялся»²².

Разительна была также кончина Евагрия жестокосердого. Не желая примириться с прп. Титом, он так выразился: «Никогда не хочу с ним мириться, ни в сей век, ни в будущий». Но вдруг после того он упал, протянул руки так, что нельзя было их согнуть, разинул рот, вытаращил глаза и лежал, как давно уже умерший. В таком виде и был он погребен²³.

Не менее ужасна была смерть еретика Ария. Идя в церковь, он остановился для естественной нужды около одного здания; здесь расползлась вся внутренность его и вышла проходом, от чего и изверг он свою грешную душу²⁴.

Страшна также была смерть того Комита, который мучил св. Артемона. На другой день после того, как олень человеческим голосом обличил Комита, что он напрасно мучит праведника, за что он и сам погибнет лютой смертью, на другой день после этого, когда Комит ехал на коне посмотреть котел с кипящей смолой, приготовляемый для мученика, вдруг откуда-то взялись два страшных орла, стащили его с коня и бросили в котел²⁵.

Подобно этой, страшна была смерть и той девицы, которая оклеветала перед царем княгиню Анну в преступных связях. Выданная после этого в замужество за одного царского сановника, она родила двух близнецов. Близнецы эти однажды ночью, когда спали с матерью, вдруг ухватили сосцы ее и начали сосать, но не как дети, тихо, а как дикие животные хватали они их и кусали, так что мать никакой силой не могла оторвать их от груди; тем ее они и умертвили²⁶.

Вот как ужасна бывает смерть грешников; поистине, по выражению псалмопевца, смерть грешников люта (Пс. 33, 22).

По учению Православной Церкви, душа, отрешившись от тела, приводится к Богу на суд, который, в отличие от всеобщего и последнего Суда, называется частным, так как он совершается не торжественно, перед лицом всего мира, и имеет целью определить участь души не на целую вечность, как Суд последний, а только до всеобщего воскресения²⁷.

Действительность частного суда открывается из Св. Писания. Св. Апостол Павел говорит: лежит человеку единою умрети, потом же суд (Евр. 9, 27); очевидно, Апостол не полагает никакого промежутка между смертью и судом и, следовательно, разумеет не всеобщий суд, а частный. Равным образом, притча о богатом и Лазаре доказывает, что тотчас по смерти есть известное решение участи, смотря по делам умершего, следовательно, суд (Лк. 16, 22, 23 и след.). Вера в частный суд была и в Ветхом Завете. Так, премудрый сын Сирахов говорит: удобно есть пред Богом, в день смерти, воздати человеку по делом его (Сир. 11, 26). Св. отцы и учителя Церкви ясно проповедывали учение о частном суде. Св. Иоанн Златоуст говорит: «По отшествии из здешней жизни мы предстанем на страшный суд, отдадим отчет во всех делах своих, и, если пребывали во грехах, то подвергнемся истязанию и казни, а если решимся, хотя мало, внимать себе, то удостоимся венцов и благ неизреченных»²⁸.

Св. Димитрий Ростовский пишет: «Нам, православным христианам, довлеет комуждо на всяк день и на всяку нощь чаяти неизвестнаго часа кончины жизни своея, и ко исходу быти тову: то нам страшный суд комуждо свой, прежде общаго всем суда страшнаго»²⁹.

«Суд есть двоякий», в другом месте пишет он же, «особенныя и общий. Особенный суд всяк человек, умирая, имеет; ибо тогда увидит все дела свои»³⁰.

Блаженный Августин называет «справедливейшим и весьма спасительным верование, что души бывают судимы, как только исходят из тел, прежде нежели явятся на тот суд, где они будут судимы уже в телах воскресших».

Понятие о частном суде представляется под образом воздушных мытарств, которые душа через многократные встречи с духами злобы проходит по разлучении с телом. Для объяснения названия мытарства мы должны вспомнить, что во времена римского владычества над иудеями, мытарями назывались люди, занимавшиеся сбором царских податей. Так как исполнение этой должности не соединялось со строгой ответственностью, то мытари позволяли себе различного рода насилия, придирки, злоупотребления и бесчеловечное обхождение. Они становились в городских воротах, чтобы не пропустить ни одного входящего и выходящего. Поведение мытарей производило страх в народе. По тогдашнему народному понятию, имя мытаря означало человека без чувств, жестокосердого, способного ко всякому злодеянию, ко всякому злому поступку, вообще – человека отверженного³¹.