Kitobni o'qish: «Однажды все апельсины стали большими… (мрачная фантастическая повесть с запахом морали и кусочками нравственности)»

Предисловие.

Однажды все апельсины стали большими, но маленький мальчик Тим, когда проснулся ранним солнечным жарким утром, ещё этого не знал. Он вообще многого не знал и поэтому весьма часто глупо или нехорошо себя вёл, поэтому Тима многие считали дурным и плохо воспитанным ребёнком. И не напрасно. Он кидал камни в кошек (в собак боялся, потому что, как выяснилось: 1) собакам не очень нравилось, когда в них чем-либо бросают; 2) если им что-то нужно, собаки весьма шустро передвигают лапами, гораздо быстрее, чем любой, даже самый лёгкий на ногу, мальчик; 3) собачьи зубы могут не только разорвать штаны, но и оставить ощутимый след на ягодицах; 4) после встречи с собакой на некоторое время любой, даже самый крепкий, мальчишка превращается в подушечку для иголок).

К тому же, Тим не ел овощные, очень полезные и питательные супы, которые ему варила бабушка (так уж вышло, что, кроме бабушки, кормить Тима было некому, да и бабушке, по правде признаться, кроме Тима, кормить было некого). Впрочем, котлеты из нежной курятины и сочной свинины он тоже не ел, предпочитая им конфеты и пирожные из запертого на ключ буфета. Но бабушка Тима сквозь пальцы смотрела на любые капризы упрямого мальчишки, потому что света белого без него не видела.

Кроме котлет и супа Тим ненавидел школу, в которой, конечно, не учили ничему полезному, только бумагу зря пачкать. Математика нагоняла на мальчика тоску, а буквы и запятые так неохотно выползали из-под дрожащих пальцев, будто боялись оказаться на бумаге, и стояли врастопыр, едва-едва держась друг за друга. Чудилось, что если щёлкнуть по началу строчки, то поднявшаяся волна собьёт и без того неловко замершие знаки, как кегли.

Единственным предметом, который Тим обожал, была его рогатка. Он сам выточил её из кленовой развилки, очистил от коры, при этом порезав палец украденным дома ножом для чистки рыбы, но так было даже лучше: покрытая бурыми пятнами рукоятка без слов свидетельствовала о свирепом нраве владельца оружия. Тонкая резиновая полоска от бабушкиных сапог, почти превратившихся в калоши, поскольку Тим экспериментировал с длиной и шириной, тянулась почти до запястья, а в роскошный кругляшок бордовой кожи, совсем недавно (настолько недавно, что она ещё не знала об этом) вырезанный из зимних бабушкиных перчаток, ловко ложилась обкатанная трудолюбивой волной галька, которую Тим украдкой доставал из мощёной дорожки, то тут то там зиявшей впадинами и рытвинами.

Конечно, достать гальку было проще пареной репы: всё-таки маленькая семья жила в горной деревушке, где быстрые реки весной вытаскивали прямо к садам целые горы камней, но Тима туда не пускали: бабушка справедливо полагала, что берег строптивого потока – не лучшее место для игр. Однако Тим категорически был с этим не согласен, выражая негодование своеобразным способом – выколупывая гальку из дорожки, ведущей к их крошечному домику, бревенчатому, с соломенной крышей.

По мнению жителей местечка, домик походил на пивную бочку, такими выпуклыми казались стены, впрочем, надёжно подпёртые толстыми дубовыми балками. Летом он прятался в густой зелени сада, а зимой (зимы в этой местности были такими же тёплыми, как лета, только туманными и дождливыми) дом пыхтел, как паровоз, выпуская густые клубы сизого дыма, окутывая апельсинные деревья, глянцевитые листья которых подёргивались росяными прозрачными тягучими каплями.

В деревеньке, где жил Тим, люди растили прекрасные апельсины, которые потом развозили по городам и странам на лошадях, машинах и даже пароходах. Бабушка Тима, несмотря на солидный возраст и подагру, скрючившую пальцы наподобие куриных лап, тоже ухаживала за апельсинными деревьями, гордясь каждым оранжевым плодом.

По традиции в день сбора урожая самый огромный апельсин торжественно вручали ребенку, который проявил себя с лучшей стороны: например, не гонял собак на четвереньках, выучился играть на скрипке или таскал за пожилой Марбель её тяжёлую корзину так, чтобы все видели. Тим ни в чем подобном замечен не был, поэтому ему ни разу не достался самый прекрасный оранжевый плод в деревушке, но лучший апельсин из их сада, конечно, вручался единственному внуку. Тим считал это вполне обыденным делом, поскольку привык к повышенному вниманию, считая себя особенным, – ведь об этом ему неустанно толковала бабушка, а уж она-то врать не будет. Зачем врать, если в этом нет никакой выгоды?

Вообще бабушка была маминой мамой. Насколько Тим помнил, мама и бабушка были немножко разные. Мама больше любила существительные, поэтому называла Тима ангелом и красавчиком, бабушка – прилагательные, поэтому обращалась к внуку не иначе как дорогой и драгоценный, а вот сам Тим обожал частицы и глаголы, поэтому чаще всего от него можно было слышать: «Не хочу, не буду, не знаю, не умею». Отец же Тима больше склонялся к предлогам, поэтому однажды ещё до рождения сына исчез из его жизни под каким-то незначительным из них. Но бабушка этому факту радовалась больше, чем огорчалась, однако мама загрустила, потом заболела, да и умерла, оставив Тима на попечение тогда ещё крепкой старушке.

В то утро, когда начался сбор урожая, Тим, как обычно, проснулся очень рано – солнце едва выглянуло из-за горизонта, и ночные тени ещё шуршали по углам, прячась в корзины и коробки, укладываясь на хранение в чуланы и кладовки, заползая в башмаки и гнездясь под кроватями.

Бабушки дома уже не было – она ушла на другой конец деревни помогать собирать небывалых размеров плоды: год выдался щедрым на дожди и на солнце. Тим, зевая, выполз на крыльцо, немного постоял в дверях, ослеплённый сиянием и свежестью утра, подтянул постоянно сползающие пижамные штаны, вернулся в дом, позавтракал молоком и лепёшкой, прикрытой от мух льняной салфеткой, и выкатился в сад – гонять лодыря и бить баклуши. Только лодыря, кроме самого себя, он не нашёл, но зато увидел петуха, как нарочно, сидевшего на самой низкой ветке. Едва только мальчик примерился рогаткой к мирно дремавшему петуху, как раздался вкрадчивый голос:

– Эй, Тим!

Тим на всякий случай поспешно спрятал рогатку за спину и завертел головой, пытаясь понять, откуда идёт звук, но голос молчал. Однако едва Тим натянул резинку, чтобы гладко отёсанный рекой камешек со свистом впился петуху прямо в голову, как голос снова позвал:

– Я здесь, Тим, прямо за забором.

Тим резво подскочил к ограде и лихо подтянулся на руках, чтобы увидеть наконец, кто его зовёт, и заодно продемонстрировать, как ловко он умеет подтягиваться.

За оградой, спрятав руки в карманы, покачивался с носка на пятку незнакомец.

Незнакомец был самым обычным. Невысокий, но и не маленького роста, не толстый, но небольшое брюшко нависало над брючным ремнем. Лицо круглое, но не шарообразное. Блёклые голубые глаза улыбались так дружелюбно, что от них веером прямо к серебристым вискам разбегались мелкие морщинки. Можно сказать, что в нём все было знакомо Тиму, более того, он бы поклясться, что где-то видел этого человека.

– Привет, Тим, – улыбнулся незнакомец так, что Тим охотно разулыбался в ответ.

–Здравствуйте, – благовоспитанно поздоровался он, ведь бабушка учила его быть всегда вежливым даже с незнакомыми людьми. – А откуда вы меня знаете?

– Эге, – присвистнул незнакомец, – да кто ж тебя не знает? Ты же тот самый ловкий Тим, который может забраться куда и как угодно.

Тим засветился так, что апельсины на соседних деревьях померкли перед сиянием его лица.

– Кроме того, – продолжил незнакомец, – я живу вон там, на краю, и всё про всех знаю. Вообще часто те, кто находится на краю, слишком много знают. Ты не замечал?

Тим отрицательно замотал головой, незнакомец, усмехнувшись, неопределённо махнул рукой в сторону, явно показывая, где находится его дом. Теперь Тим с важным видом покивал: не мог же он показать, что понятия не имеет, куда показывает незнакомец.

– Но я к тебе не просто так, а по делу, – деловито сказал незнакомец. – У меня в саду, – заговорщически продолжил он. – Растёт самое большое апельсинное дерево, а на его верхушке зреет самый большой в мире апельсин. Хочешь посмотреть, а может быть, если, конечно, тебе хватит сил и смелости, сорвать его?

Тим заколебался: с одной стороны, самый большой апельсин в мире, а с другой, бабушка строго запрещала не то что смотреть на чужие апельсинные деревья, а даже разговаривать с их владельцами.

– Ну же, – подбодрил незнакомец Тима, видя, что тот сомневается. – Такой случай выпадает только раз в жизни. Но, конечно, если ты боишься, то я могу позвать с собой кого-нибудь другого, хотя бы твоего друга Кима.

Последние слова незнакомца окончательно убедили Тима в том, от такого предложения глупо отказываться: он ни за что на свете не уступил бы этому мерзкому Киму, который всегда и везде оказывался чуть-чуть лучше. А как на него смотрела Лиз – самая красивая девочка в классе! Тим всячески демонстрировал ей свою симпатию, подкладывая навозных жуков и козьи орешки в портфель, но благосклонность Лиз всё равно доставалась этому противному Киму, который вечно начёсывал волосы на макушке так, что они топорщились петушиным гребнем. Когда Тим об этом вспомнил, у него зачесались руки наподдавать ни в чём не повинной птице на дереве ещё сильнее, чем планировал, – пусть знает, с кем связалась!

Словно услышав мысли Тима, незнакомец протянул руки к ограде и ободряюще улыбнулся:

– Давай, я поймаю, мне не впервой ловить маленьких мальчиков. А уж с апельсином потом делай, что хочешь. Его вполне можно подарить какой-нибудь, – незнакомец сморщился от улыбки, – какой-нибудь принцессе.

Тим замер и покраснел.

– Впрочем, – поспешно добавил незнакомец, – можешь просто оставить его себе. Такого апельсина, уж поверь, я знаю, о чём говорю, свет ещё не видывал.

И Тим спрыгнул прямо в объятья незнакомцу, который аккуратно поставил его на землю, чтобы тотчас взять за руку.

Тим робко огляделся. На пустынной улице никого не было: все взрослые были заняты сбором урожая, а дети ещё спали. Только незнакомец быстро шёл вперёд, почти таща за собой Тима и оглядываясь по сторонам.

Когда Тим вконец запыхался и уже подумывал, что затея не так уж и хороша, незнакомец подвёл Тима к заброшенному дому на самом краю улицы.

– Ну вот, заходи, – сказал он, гостеприимно распахивая тугую от ржавчины

калитку, чьё деревянное основание порядком сгнило и расшаталось.

– Но здесь же давно никто не живёт, – боязливо заметил Тим, не решаясь сделать шаг в заросший сад. – Бабушка Сирануш уже два года на небе. Я был маленький, но помню, как зимой её пронесли в деревянном ящике. Ещё шёл дождь, и мама сказала, что это слёзы льются потому, что она была хорошей женщиной, а бабушка сказала, что…

– Не всё ли равно, что сказала твоя бабушка? – раздражённо перебил Тима незнакомец. Он почему-то нервничал и торопился, буквально подталкивая мальчика ко входу. Тим не мог этого не заметить. Незнакомец тоже понял, что перегнул палку, поэтому почесал подбородок и виновато сказал:

– Прости, Тим, но лучше поспешить: у меня сегодня ещё очень много дел.

Это успокоило Тима: он знал, что взрослые постоянно заняты и вечно куда-то торопятся.

– Так куда мне идти? – с любопытством поинтересовался он, внимательно рассматривая дом, покосившийся без ухода и присмотра.

– Вперёд и только вперёд, – бодро ответил незнакомец. – Мимо нужного дерева, поверь, ты не пройдёшь.

Тим осторожно шагнул вперёд, поросший травой гравий зашуршал под подошвами его поношенных сандалий. Крапива, обогнавшая мальчика и по росту и по зловредности характера, так и норовила погладить Тима по лицу и голым рукам. Ветки кустов цеплялись за штаны, но мальчик осторожно отводил их в стороны, точно зная, что за порванную одежду бабушка по головке не погладит. И вот наконец они добрались до самого сердца сада.

– Вот это дааа! – восхищённо протянул Тим, задрав голову вверх.

Незнакомец не обманул, потому что Тим стоял у подножия самого большого апельсинного дерева, которое он только видел. Оно было настолько высоким, что за густой блестящей листвой не было видно неба, и таким старым, что казалось шерстистым из-за клочков мха и лишайника, усеявших его с ног до головы.

– Но я, – обеспокоенно протянул Тим, напряжённо вглядываясь в зелень, – но я не вижу ни одного апельсина, не говоря уже о самом большом.

– О, – засмеялся незнакомец, – конечно, снизу ты его и не увидишь: ведь он на самом верху. Это очень старое дерево. Говорят, что перед гибелью, напоследок, апельсинные деревья рождают только один плод, но зато какой! Тебе нужно только взобраться повыше, вон туда.

И незнакомец ткнул пальцем наверх, в самую гущу ветвей. Тим заколебался: он ещё никогда не лазал так высоко.

– Ну что же ты? – подбодрил его незнакомец. – Жалко будет, если апельсин пропадёт. Да не просто апельсин, а царь-апельсин, которого свет ещё не видывал. Но впрочем, – с сожалением добавил незнакомец, – можешь, конечно, пойти домой, только зайди уж, пожалуйста, к Киму и позови его сюда: уж этот-то плут да и просто ловкий малый точно не побоится.

Тим молча снял сандалии. Оставшись босиком, мальчик поёжился: было ещё слишком рано и земля не успела достаточно прогреться, поэтому его длинные, как у обезьянки, пальцы мёрзли, пока он переступал с ноги на ногу.

Незнакомец молчал и, видимо, ждал, пока Тим соберётся с духом.

Наконец время пришло. Тим подошёл к стволу и решительно схватился за него: пласт мха отошёл от ствола, обнажив серую древесину.

– Я же говорил, что дерево очень старое, – развёл руками незнакомец.

Тим поискал взглядом, за что бы ему зацепиться, но увы – ветки начинались гораздо выше его роста.

– Давай-ка подсажу, – незнакомец любезно подставил плечо и Тим едва-едва смог дотянуться до самого нижнего толстого корявого сука, подтянулся и уселся верхом на ветку. Внизу незнакомец ободряюще улыбался, задрав, как индюк, голову.

Тим перевёл дыхание и споро пополз дальше. Из-под его гибких пальцев во все стороны летела кора, а некоторые притворявшиеся живыми сухие ветки обламывались, но Тим вовремя успевал перехватить руки – ловкости ему было не занимать. Ствол же, по мере того как Тим подвигался к вершине, истончался и вот уже сквозь зелёную глушь мелькнул небесный лоскут с приклеенным оранжево-жёлтым солнцем. Тим обрадовался и посмотрел вниз. Как только он сделал это, его маленькое бесстрашное сердечко древнего охотника и собирателя ухнуло прямо вниз. Оно упало сначала в пятки, а потом, набирая скорость, стремительно полетело вниз, пробиваясь сквозь листья и подпрыгивая на ветках. Остановилось оно только у ног незнакомца, который сверху казался не больше муравья – так высоко Тим залез. В отчаянии мальчик поднял глаза вверх, и золотистое тепло заструилось по его телу.

Он. Увидел. Чудо.

То, что Тим принял за солнце, висело на ветке, прогнувшейся под невиданной тяжестью. Это был он – самый большой в мире апельсин. Когда Тим схватился за ветку, на которой висел плод, ему показалось, что от толстой душистой оранжевой корки исходит слабое свечение. Но, протянув дрожащие пальцы к апельсину, Тим не обратил внимания на слабый треск. Ветка, которая едва удерживала тяжесть плода, не выдержала тяжести мальчика и обломилась, увлекая за собой и своего, и чужого ребёнка.

Последнее, что увидел Тим, уже лёжа на земле, – это длинные белые пальцы, тянущиеся к его горлу.

Глава 1. Другое.

(о том, что, где свои собаки грызутся, чужая не приставай)

…На лугу русалка бродит,

Возле речки тишь да гладь,

Гребнем по косе проводит,

Хочет польку танцевать.

Обронила гребень медный,

Да в потёмках не нашла,

Хочет, видно, парень бедный,

Чтоб ещё она пришла.

Только дивный, чудный голос

Будит птичек по жнивью,

Вызревает хлебный колос,

В мирном золотом краю.

Когда Тим проснулся, совсем рассвело: солнце высоко поднялось над горизонтом. Лежащий на спине, лицом к свету, мальчик чувствовал каждый солнечный луч так, словно солнце проливало не струйки живительного света, а кипятка, но при этом Тим не мог определить место, куда попал солнечный зайчик: тело ныло всё целиком, будто ошпаренное или избитое. Наверное, так же тяжело приходится только что перемолотому фаршу. Чувствуя острую боль в сдавленном удушьем горле, мальчик с трудом уселся, опершись на руки, и принялся тереть глаза, потому что все вокруг было слишком изумрудно и ослепительно, как всегда бывает при высокой температуре.

– Интересно, и долго ещё ты собираешься валяться? Между прочим, это моё место, и мне чертовски неприятно, когда на мне лежат, – голос, раздавшийся снизу, точно доносился со дна зеленого от ила, давно заброшенного колодца.

Тим вздрогнул: в спину что-то весьма ощутимо впилось. Что-то вроде сосновой иголки.

– Metues vitae, non metues mori. Бойся жить, а умирать не бойся. Джон, запас провианта не может быть лишним. Уж в этом-то Вы со мной точно согласитесь, не правда ли? – второй голос был немного мягче, благороднее и доносился откуда-то сбоку.

– Ты думаешь, что это еда? Если это так, то у меня для тебя плохие новости: ты не только туп, но ещё и слеп: оно же ещё свежее и – о ужас! – похоже, что живое! – никак не мог успокоиться первый голос.

– Мы с Вами оба, к величайшему моему сожалению, прекрасно знаем, как быстро свежие лишаются этого качества и приобретают новое свойство – становятся вкусными. Тем более, что голод, по мнению великих, наилучшая приправа к еде. Cibi condimentum est fames. К тому же, если что, то Вы ведь не откажете им в замене свежести на вкус…

Не веря своим ушам, Тим вскочил на ноги.

– Осторожней, жирдяй! – приглушённо донеслось с земли. – Господи, какой грязный! Просто навозная куча! Да перестань уже крутиться, сколько можно! Говорят тебе: прекрати топтаться. Это, между прочим, частная собственность! Ой, ну сейчас-то ку…

Раздался отвратительный звук лопающейся по швам ткани. Или хлопок раздавленного клопа. Звенящая тишина разлилась вокруг.

–Ну вот, достопочтенный Джон погиб, «sit tibi terra levis, mollique tegaris harena, ne tua non possint eruere ossa canes». «Пусть земля тебе будет пухом, И мягко покрывает песок, чтобы собаки могли вырыть твои кости», – второй голос не растерял спокойствия и флегматичности, но приобрёл скорбный оттенок. – Может быть, теперь Вы возьмёте себя в руки и перестанете ставить ноги или что там у вас куда попало?

Второй голос замолчал, явно дожидаясь ответа, но Тиму ничего не лезло в голову.

– Silentium est aurum, – глубокомысленно изрёк голос. – Молчание – золото. Хотя, так даже лучше. Вряд ли у нас есть общие темы для беседы, конечно, если вы не поклонник Овидия, в чём я очень сомневаюсь: Ваш запах – источник моих сомнений. Поэтому стойте спокойно, не шевелитесь, сейчас я позову сестру Джона, она решит, что делать; всё-таки они не чужие друг другу, почти ab incunabulis, с колыбели вместе. Пора, я полагаю, вернуть этого бездельника в лоно семьи.

Подо мхом вспухла и пропала крошечная прямая дорожка.

Тим мигом дотёр глаза до нужного уровня ясности и наконец осмотрелся: в этом никогда не виданном им раньше месте мягкий изумрудный свет струился от спиной к спине стоящих сосен; им был наполнен каждый сантиметр звонкого пышного леса, но ни звука, ни шороха птиц и насекомых не было слышно, только роса, собираясь в тугие шары, оттягивала иглы к черешкам, и мягко падала в изножье колючих великанов, почти до самой вершины заросших толстым зелёным мхом.

Тут и там плотные водяные сферы тяжело срывались с веток в тёмный мох, напитывая его и без того пышный ковёр прохладной влагой. Лес будто спал, изредка трепеща иглами сосен и каплями осыпая изумрудное одеяло. Вода и зелень, зелень и вода.

Сбоку раздался глухой стук. Под кроной вздрогнувшего во сне дерева лежала растрёпанная исцарапанная русалка, складками живота прикрывшая несколько крупных моховых кочек.

– Чего вылупился? – хмуро поинтересовалась она, опершись на пухлые руки и подтягивая рыхлое тело. – Не видишь, упала. Деревья нынче не то, что прежде, – слишком хрупки, чуть тронешь – трещат, а то и ломаются.

Какое-то воспоминание зашевелилось в мозгу Тима, но тотчас исчезло, смазанное необычностью происходящего.

Меж тем русалка хмуро, но не без интереса рассматривала гостя, когда мох рядом с её перепончатыми пальцами зашевелился и скорбно запищал.

– Случилось недоразумение, мадам: по вине этого юного джентельмена, но не по злому умыслу, исключительно по его неуклюжести Джон, Ваш братец, безвременно погиб, decederat non meus mors.

–Мадмуазель я. Да и чёрт с ним, – легкомысленно отмахнулась русалка, тут же отвлёкшись и легкомысленно обнимая шершавый ствол, покрытый каплями липкой смолы. – У меня таких ещё много.

Ухватившись за нижнюю ветку, она ловко подтянулась на руках и уселась на корявый сук, балансируя чешуйчатым хвостом. Потом почесала грязным пальцем растрёпанную голову и с подозрением уставилась на мальчика. Маленькие водянистые глазки светились тем же светом чувства и сознания, что и взгляд откормленной свиньи.

– Что молчишь? Тебе нечего сказать или ты думаешь, что слишком хорош?

Тим попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только сдавленный хрип. С ужасом схватившись за горло, Тим понял, что не может выдавить ни звука.

Русалка сочувственно поковыряла в носу, рассмотрела содержимое и со вздохом откинула в сторону.

– Да не переживай ты так. Джонни получает своё за слишком скверный характер не в первый раз. Но закапывать тело всё равно тебе придётся. Мне неохота портить маникюр.

Она с гордостью продемонстрировала толстые пальцы с ядовито-розовыми длинными ногтями. На некоторых из них лак слез, кое-где его заменяла траурная земляная каемка.

Тим внимательно посмотрел под ноги. Прямо возле ромашкового куста лежал раздавленный пополам червяк, больше на земле ничего не было.

Тим недоумённо поднял взгляд на русалку. Она же, тыча пальцем прямо под ноги Тиму, раздражённо командовала, указывая на что-то до сих пор не видимое глазу.

–Ты ослеп? Джонни прямо перед тобой! Давай бери его, заверни в листок и закопай – ничего трудного. Всё ж таки братец, сводный, правда. Папенька у нас затейник был, ухаживал за всем, что шевелилось. А мамка Джонни, уж поверь, неподвижностью не отличалась. Ты уж закопай его как следует, нехорошо покойнику на виду лежать.

Тим с превеликой осторожностью завернул останки червя в лист подорожника, отнес подальше и аккуратно зарыл в тёплый мох, прихлопнул ладонью и выжидающе уставился на русалку.

– Пусть земля тебе будет пухом и мох – мохом! – русалка некрасиво сморщилась, смахнула единственную, но гигантскую слезу и добавила вполне спокойно. – А вот теперь можно и познакомиться.

Она деловито достала из растрёпанной гривы пучок мха и с неохотой принялась жевать.

– Как мне надоел мох! – пожаловалась она с набитым ртом. – Хоть бы кусочек осетрины там или крабью лапку. Что молчишь-то? Неужели так тяжело поддержать светскую беседу?

– Да немой он.

Из-под зелёной кочки выбрался Джонни.

– Не немой, а глупый.

Из-под соседней кочки выбрался еще один Джонни.

Червяки переглянулись и с воплем «Близнецы!» бросились в объятья друг к другу.

– Ну вот, – вздохнула русалка, флегматично дожевывая мох. – Одного Джонни нам было мало, так ты их ещё и размножил. Да и щучьих котлет съесть тоже было бы неплохо.

– Я бы сказал точнее, размножил, поделив, – из-под ног раздался уже знакомый голос номер два. На дорожку выполз еще один червяк. На первый взгляд, он был точь-в-точь как Джонни, но несколько длиннее и более меланхоличный, перетянутый, как сосиска, узеньким ремешком из круглых одинаковых звеньев.

– Часовой пояс, – важно пояснил червяк, подтянув ремешок, – очень полезная вещь, особенно, когда куда-то опаздываешь. Rapit hora diem. Час, знаете ли, увлекает за собой день.

Тим стоял разинув рот и имел очень глупый вид. Червяк заметил это, потому что, обратившись к собеседнице, произнёс с необычной важностью:

– Мне кажется, мадам, юный джентльмен не совсем понимает, где находится.

Русалка же с тоской рассуждала вслух, полностью потеряв интерес к происходящему:

– Да и караси в сметане по весне тоже бывают хороши. Не мадам, а мадмуазель. Он до сих пор думает, что живой? Мне бы его самоуверенность.

Русалка, откинув волосы назад, неожиданно замолчала, присмотрелась к сосновой коре, быстро схватила что-то, явственно сказавшее «Ой!» и сунула в рот. Мерзкий хруст наполнил тишину леса.

Бесстрастный червяк с едва заметной обеспокоенностью во взгляде прикинул расстояние до сосны.

– Похоже, что так, мадам. Только вот не пойму, чей образ ему дали, в кого поселили его бессмертный дух? Lupus pilum mutat, non mentem. Волк меняет шкуру, а не душу.

– Мадмуазель. Да какая-то очередная болотная нечисть. Глист. Червяк. Головастик. Мало, что ли, их? Вопят по ночам, спать не дают. А главное, болотом пахнут, и сожрать их нельзя. Кто ты, куча мусора?

Тим со свистом выпустил воздух и скривил лицо, надеясь, что его пожалеют. Если бы Тим не был уверен, что это сон – один из тех кошмаров, которые видит любой ребёнок его возраста, он тут же и разревелся бы, размазал грязь по лицу, чтобы показать, что страдает гораздо больше, чем кажется, и нуждается в немедленном утешении.

– А оно определённо смахивает на тебя, по крайней мере, верхней частью, – один из Джонни неосторожно решил высказаться.

Русалка перестала жевать и внимательно оглядела Тима с головы до ног, потом перевела рассерженный взгляд на червя, чтобы отрезать:

– Не вижу ничего общего.

Если бы слова умели замораживать, Джонни уже давно превратился бы в крошечную колонну из розового мрамора, но, к сожалению, он не понимал намёков.

– Да нет же, посмотри на его выпуклые, как у лягушки, глаза, солому на голове и кожа! Да-да, кожа такая же бледная и липкая, словно яичный белок. Да вы явно одного вида, если не близкие родственники. Только, – Джонни возбуждённо качнулся на хвосте, озарённый догадкой. – Это, наверное, детёныш. Ты вполне могла бы быть ему бабкой!

– Acta est fabŭla. Alea jacta est, – едва слышно прошептал червяк с часовым поясом, не разделяя восторга Джонни. – Пожалуй мне уже пора. Dixi et animam salvavi. Не смею злоупотреблять вашим гостеприимством.

Русалка задохнулась от гнева. Раздувшись в несколько раз, она медленно поползла к червям. Через несколько мгновений поляну огласил радостный вопль: «Четверняшки!».

– Ну что ж, – разделавшись с червями, русалка задумчиво посмотрела на Тима. – Может быть, Джонни в чём-то прав. Но, – палец с грязным ногтем важно уперся в небо, – у тебя явно есть кое-что лишнее, – палец изменил направление, указывая на расцарапанные коленки мальчика. – Я думаю, что две мясистые ножки вполне могут скрасить вечер и мне, и этим господам.

Тим, заворожённо следивший за пальцем, поднял глаза на русалку. Она улыбнулась, обнажив ряд острых треугольных зубов, повела рукой, указывая на замерших в напряжении червей, и медленно подалась вперёд.

Тим сам не понял, как ноги понесли его в сторону. Он мчался среди деревьев, петляя, как заяц, и волоча за собой длинную, испуганно трепещущую тень – это его душа стремилась и не могла уйти в пятки: так быстро Тим бежал. Вслед неслись затухающие рыдания:

– Клянусь, я не имела в виду ничего такого! Меня превратно поняли! Я так одинока! Как можно поговорить по душам с теми, у кого даже нет души?

Остановился Тим только тогда, когда голос русалки остался далеко позади, а рёбра распирало от быстрого бега. Очень хотелось пить. Но солнце поднялось высоко, и среди звенящей зелёной тишины не было слышно ни стука капель, ни журчания ручейка. Только в волосах что-то неприятно шевелилось и жужжало. Запустив пальцы в грязные свалявшиеся пряди, Тим ухватил что-то небольшое и с крыльями и теперь изумлённо разглядывал. Незнакомец имел чёрное туловище, прозрачные крылья и зелёную голову с длинным хоботком, из которого доносился звенящий шёпот. Тим поднёс то, что поймал, прямо к уху и едва не выронил с испугу, потому что услышал слова:

– Это не мёд, – разочарованно трубил незнакомец. – Далеко не мёд.

Тотчас в районе затылка раздались возмущённые вопли.

– Поддерживаю. Совсем не мёд, – прозвенел тенор где-то у виска.

– Потому что это дерьмо, – удручённо произнёс низкий баритон. – Почему так трудно признать очевидное?

– Фу, mon chéri! Я много раз просить тебя говорить parla france. Мы же совсем забыть france и не сможем после вернуться на наш малый родина. Неужели ты хотеть попасть к любителям rostbif? Это уму не постигать!

– Прости, цветок моей навозной кучи, – виновато поправился баритон. – Я хотеть сказать merde, чистой воды merde, моя дорогая.

– Это невыносимо, – завопил еще кто-то у затылка. – Может, вы наконец заткнётесь и разрешите уложить детей?!

– Уа!

– Заткните своих личинок! И сами заткнитесь! Я отсыпаюсь после ночной смены! – на темечке кто-то свирепо загудел низким басом.

– А навозникам здесь вообще не место! – где-то у шеи недовольно проскрипел сварливый меццо-сопрано. – Ищи себе другую навозную кучу!

– Ты меня ещё учить будешь: где мне жить?

В голове яростно завозились.

– Заткнитесь все! – недовольно прожужжал высокий сопрано у левого уха. – Так жить нельзя!

– Мама, я всё и я прилип, – зазудел детский голосок там же.

– Потому что это дерьмо, как его ни назови, – тихо вздохнул баритон.

– Эй, куда ты мчишься, не разбирая дороги? – озабоченно спросил первый бас. – Мне дует! Почему я должен это терпеть?

Сквозь свист разрезаемого собственной головой воздуха Тим услышал обеспокоенный вопль:

– Потому что это…! Дерьмо! Мы сейчас утонем!

Глава 2. Вечный дождь.

(о том, что когда тонешь, то ухватишься и за раскалённый железный прут)

Задыхаясь от быстрого бега, Тим уткнулся в границу дождя. Плотный поток не разбивался на капли и струи, не журчал и не плескался: ровным стеклянным куполом с толстыми матовыми стенами он закрывал сердцевину, как крышка маслёнку. Вода стояла плотной пеленой, за которой не было ничего: ни земли, ни неба.

Тим решил обойти странный купол, но даже спустя полчаса пути вдоль стены она не кончалась, где-то далеко за горизонтом сливаясь с сероватым воздухом. Следующий час Тим шёл в обратную сторону, но и там поток струился непроницаемой завесой, ровной полосой уходя в землю. Тогда Тим подумал, что больше ничего не остаётся, как, задержав дыхание, войти в водяную стену. Мальчик осторожно протянул руку – вода повела себя словно в обычном лесном ручье жарким летом – не холодила, но и не обжигала, обтекала ладонь, стремясь уйти по одному ей известному пути – тогда Тим осмелел и сделал первый шаг, а потом – ещё и ещё. Он шёл на ощупь, но стена казалось бесконечной. Одна минута, две – под пальцами по-прежнему упруго пружинит вязкая жидкость. И вот когда воздуха уже не хватало, стена наконец с чавканьем выплюнула задыхающегося мальчика. Тим стоял на четвереньках и всё кашлял и кашлял, извергая из себя целые горные реки с тихими заводями и шумными водопадами. Недовольные насквозь промокшие мухи сидели тихо и не жужжали. Это продолжалось так долго, что Тим не сразу разглядел место, куда попал. Лишь когда в ногу вонзилось что-то острое, он попятился, потому что земля прямо под беззащитными ступнями странно шуршала и копошилась. Тим пригляделся: дело было вовсе не в земле.

Внутри полусферы сплошь кишели насекомые. Восьмилапые, мохноногие, уродливые коричневые создания размером с ладонь пронзительно пищали, стрекотали, набрасываясь друг на друга и поедая более слабых. Всюду валялись оторванные лапки, исходили паром распоротые брюшки, слабо клацали оторванные муравьиные челюсти. И везде звучал несмолкаемый хруст. Отвратительные создания даже с распоротым брюхом умудрялись убирать себе подобных. Они пожирали свои собственные кишки.

Детеныши рождались, и матери тут же набрасывались на них, щёлкая жвалами в коричневой слизи. Уцелевшие взбирались на чью-либо голову и методично грызли её, пока не добирались до мягкой плоти, заменявшей существам мозг. Ужасный шум, воспроизводимый тысячами челюстей, напоминал гудение тысячи мельниц, с хрустом перемалывающих зерно.

Крошечные блестящие глаза некоторых отвратительных созданий уже заметили босые ноги мальчика, и мерзкие существа стрекотали, возбуждённо клацая жвалами и готовясь наброситься.

– Гнусно, правда?

Тим в отчаянии поднял голову. На тонкой паутинке прямо над макушкой мальчика висело, слегка покачиваясь, такое же отвратительное создание с восемью лапами и с любопытством смотрело прямо в лицо ребёнку чёрными бусинками глаз. Правда, размером оно было с сенбернара. Толстое чёрное брюшко покрывали редкие жёсткие волоски. Существо висело вверх тормашками, держась коготками суставчатых лапок за тонкую полупрозрачную нить.

– Шмат, дань, рвань – что за дрянь?

Кровь, плоть, тлен – возьмём в плен?

Наверху под куполом на тонкой паутинке качался еще один точно такой же джентльмен, в серебряном жилете, из кармана которого свешивались круглые серебряные часы на длинной серебряной цепочке.

– Донки, ну не будь таким занудой, – чудовище распахнуло жвалы, явно пытаясь улыбнуться. – У нас так редко бывают гости.

В этот момент одно из созданий, кишащих под ногами, решило напасть. С пронзительным треском оно прыгнуло и тотчас было поймано одной из лап висящего незнакомца. Он резко сжал насекомое так, что хитиновый панцирь треснул, а потом отбросил его назад, где останки неудачливого охотника тотчас накрыло щёлкающей от голодного возбуждения толпой собратьев.

– Извините за столь мерзкое зрелище, – паук раздвинул жвалы в самой широкой и от этого ещё более неприятной улыбке. – Фаланги. Что с них взять? Но вынужден заметить, что следующую атаку я могу и не отразить. Просто не успею, потому что ослеплён мерцанием вашего серебра.

Тим не мигая смотрел на паука, не понимая, о чём он говорит.

– О, – паук хлопнул себя по лбу так, что упругая паутина подбросила его почти к потолку, чтобы так же быстро вернуть на место. – Недоразумение! Я, к сожалению, не всегда доношу до собеседника именно тот смысл, который планировал изначально. Я имел в виду шерсть, шерсть на голове.

Тим машинально взялся за голову: его выгоревшие на солнце пряди возмущённо зашевелились и загудели: промокшие мухи сушили крылья.

– Грязь, вонь, слизь: в лобик – лизь!

Дрянь, вопль, гнусь: муху – кусь!

– Донки! – укоризненно проговорил паук, не переставая улыбаться. – О, извините наше нетерпение. Может быть, поднимемся наверх? К сожалению, обстановка здесь не располагает к приятной дружеской беседе, – паук раздвинул хелицеры так, что показалась его глотка.

Тим сам не понял, как заглянул внутрь: ощущение оказалось не из приятных. Он посмотрел за спину паука. Сотни, тысячи фаланг медленно подбирались ближе, готовясь напасть. Их скорпионьи глаза блестели, муравьиные жвалы жадно щелкали. Но по понятным причинам Тим не торопился принимать дружеское приглашение хозяина этого ужасного места.

– А, – догадливо улыбнулся паук, – понимаю. Мы же ещё не знакомы. Позвольте представиться, – он галантно подпрыгнул и протянул когтистую лапку, – Хот.

Тим машинально пожал протянутую конечность, покрытую жёсткими волосками, и через секунду вскрикнул, потому что взмыл под потолок в объятьях паука. В ужасе он посмотрел вниз: место, где он находился секунду назад, уже захлестнула волна насекомых. С высоты фаланги уже не выглядели так мерзко; внизу шевелился, беспрерывно волнуясь, коричневый блестящий ковер. Отдельные части тел не различались, и подробности непрерывного кровавого пира тоже нельзя было увидеть.

Тим поднял глаза: на тонкой ниточке прямо перед ним сидел, покачиваясь, второй паук и шептал, поспешно сматывая липкую нить и пряча её куда-то за спину.

– Цап, плюх, шерсть – Донки хочет есть!

Хвать, хлоп, вред – Хот принёс обед!

– Тихо, Донки, – скомандовал Хот. – Теперь-то наш гость никуда не денется! Паук крепко держал Тима шестью лапами так, что пленник не могу ни охнуть и не вздохнуть, а Донки подбирался всё ближе и ближе, хищно клацая жвалами. Когда паук оказался так близко, что Тим увидел своё отражение в каждом из двенадцати блестящих неподвижных глаз, Хот так сжал голову мальчика, что Тиму показалось, будто она вот-вот лопнет. Вот Донки приблизил хелицеры, с которых что-то капало: слюна или яд – прямо на лицо жертвы, и Тим зажмурился, потому что больше всего на свете боялся увидеть собственную гибель, приближавшуюся неотвратимо и неминуемо.

Но…ничего не происходило. Только что-то легко гладило и ерошило волосы. «О Боже, нет! – Вот оно, наказание за грехи наши…Я ещё личинка и ничего не видел в этой жизни! – А я знал, что из дерьма варенье не сваришь. – Только не меня, его – возьми лучше его – он жирнее!».

Под неумолчный писк Тим открыл глаза, чтобы увидеть, как Донки медленно и с удовольствием поедает кричащих мух, которые, однако, не спешили покидать уютное местечко, надеясь отсидеться.

В этот момент Тим вспомнил булки с изюмом. Когда бабушка пекла их, то Тим выковыривал и съедал изюм, а тесто скармливал бродячим псам.

– Аккуратнее, – заметил Хот, бережно сжимая голову пленника, – это ребёнок: я чувствую, как он пахнет цыплёнком.

Через непродолжительное время писк ослабел, а потом и вовсе умолк: только тогда железная хватка Хота ослабла, и он аккуратно пересадил Тима в серебристый гамак, подвешенный к краям купола. Донки изящно промокнул пасть серебристой салфеткой:

– Дёрг, жах, зырк – что за крик?

Шлёп, шмыг, шмяк – Хот-добряк!

Хот аккуратно протянул лапку прямо к лицу Тима. Тим зажмурился и закрыл лицо руками.

– О, что же ты? – Хот озадаченно посмотрел на свою лапку, потом на дрожащего Тима. – Ах, ну конечно. Так я и думал: бедный малыш уверен в том, что мы хотим его съесть. Что за странные предрассудки? Неужели если у тебя есть клыки, лапы, яд, грозный взгляд и желание убивать, то ты обязательно представляешь угрозу? Какая чушь! Правда, Донки?

– Бац, брык, след – сущий бред!

Плюх, порх, дичь – сыч, не хнычь!

– Более того, – дружелюбно продолжал Хот. – Если вдруг ты, малыш, захочешь остаться, а наше общество, поверь, гораздо приятнее многих вокруг, то мы будем заботиться о тебе, как родные папочка и мамочка. Ты согласен со мной, Донки?

– Шарах, шарк, шварк – это так!

Скрип, грох, месть – если мухи есть!

– И даже, – закончил Хот, – дадим тебе одежду: не дело это – голым разгуливать. Если, конечно, это не привычный облик, по-моему, поверх этой бледной тонкой кожицы должно быть что-то ещё: шкура или панцирь, например. Так оно и есть, Донки?

Над головой Тима раздался пронзительный свист. Но едва мальчик успел поднять глаза, как в затылок пребольно врезалось что-то тяжёлое. То, что стукнуло Тима по голове, скатилось прямо в гамак, слившись цветом с ним. Потирая затылок, Тим поднял круглый предмет, представлявший из себя клубок серебристых ниток, точно таких же, из которых был сплетен гамак и целая сеть канатов в лапках пауков. Донки, который с возмущением размахивал лапами, накинулся на Тима, чтобы немедленно вырвать, без сомнения, нечаянно потерянный им клубок и пулей взлететь по верёвке вверх, возмущенно крича:

– Шум, гул, гам – нитки не дам!

Нос, глаз, губа – Хот сошел с ума!

– Ох, не обращай внимания, – Хот виновато улыбнулся, – Донки из тех, у кого одно богатство – серебро. Собственно поэтому мы здесь. Ну что же ты молчишь, как воды в рот набрал?

Паук легонько дотронулся коготком до лба мальчика.

– Ба, да ты дрожишь.

Тим внезапно понял, как замёрз. Под куполом было прохладно, и зубы мальчика выбивали не просто барабанную дробь – они заходились в пляске святого Витта. Висящий спиной к Хоту и Тиму Донки хмыкнул и так быстро поднялся еще выше, что паутина в его лапках затрещала и засверкала маленькими молниями. Хот вздохнул и повернулся спиной к Тиму, напряг черное округлое брюшко с блестящими вздутиями на его удлиненном конце и выстрелил в воздух сверкающей, как перламутр, струёй.

– Быстрее, – просипел паук, не поворачиваясь, – обернись ею, пока она не затвердела.

Тим проворно схватил нить за кончик, чтобы ощутить в руках шелковинку из чистого серебра. Кончик уже затвердел, но чем дальше, тем нить становилась более мягкой и липкой. Не теряя времени, Тим закрепил паутину на талии и завязал крепким двойным морским узлом.

– Теперь кружись, кружись, как в танце, – напрягаясь от усердия, Хот выпускал из себя целые километры тонких нитей, поднимающихся в воздух серебристой метелью. Тим проворно завертелся вокруг своей оси, как юла, наматывая на себя липкую нежную паутину, подобно катушке для ниток.

Донки наверху заметно забеспокоился.

– Спесь, смесь, высь – Хот, остановись!

Боль, смерть, резь – ты погибнешь здесь!

А серебряная нить тем временем волнами ложилась на тело Тима, покрывая его круг за кругом прочным красивым полотном, липким и мягким вначале, но очень прочным потом. И действительно, новая одежда не жала и не была велика, в ней не было ни жарко, ни холодно. Она удобно растягивалась и тотчас сжималась, принимая изгибы тела. Когда нить наконец закончилась, Тим невольно так залюбовался новым блестящим нарядом, что не сразу обратил внимание на Хота, сморщившегося до размеров кошки. Паук вяло протянул крест-накрест блестящие нити, которые при этом рвались, потом ещё и ещё, пытаясь завернуться в них

– Ох, мальчик, боюсь, что я потратил больше, чем имел. Ты, как и любой ребенок, кажешься таким маленьким, а нужно тебе так много.

Блестящий клубок выпал из лап Динки и повис на ниточке:

– Бульк, бух, провал – Хот всё отдал.

Ныть, мыть, выть – как Динки быть?

– Ну-ну, всё обойдётся, – слабо пробормотал Хот. – Время отдавать долги, Донки, время отдавать долги. А тебе, – теперь он обратился к Тиму, – надо отдохнуть. День умирает, да и я порядком вымотался.

С этими словами уменьшившийся вдесятеро паук поджал ножки и маленьким камушком повис на тоненькой короткой паутинке.

Сквозь водяную призму закатное зарево наполнило огнем свод, но вскоре погасло. В его медленном угасании томилась тихая, неведомая раньше Тиму грусть. Впервые мальчик почувствовал, что, получая что-то, непременно отнимаешь это у другого. Но вот наконец тёмная, тихая ночь прокралась сквозь вечный дождь. Только внизу бесконечный бой не утихал ни на минуту. Утомлённый, Тим крепко задремал, пригревшись в уютном коконе. Тиму снилось, что море качает его на волнах и шуршит галькой. Вот так:

–Ага, угу, ого – прочь его!

Чего, кого, того – сбрось его!

Раздражающий шепот зудел прямо возле уха. Тим открыл глаза, но в беззвёздной ночи ничего не было видно. Только что-то раскручивало его всё сильнее и сильнее по часовой стрелке, аккуратно подвесив вниз головой.

Скрежет и шуршание раздавались уже совсем рядом, когда тонкая нить оборвалась. Не успев опомниться, Тим полетел вниз и рухнул вниз прямо в коричневую щёлкающую челюстями массу. Фаланги не разорвали мальчика сразу только потому, что оказались не менее удивлены, чем он сам.

– О, нет! Донки, что же ты творишь?

Маленький сморщенный Хот, скрючив лапки, в жесте отчаяния растопырил их в стороны. Он потратил всю свою паутину и поэтому не мог спуститься.

Тем временем густая коричневая жёсткая масса хитина под Тимом возбужденно зашевелилась, в предвкушении щелкая жвалами.

– Донки, помоги же, – в отчаянии просипел Хот, раскачиваясь на своей короткой паутинке.

– Шарах, шварк, юрк – грабителю каюк!

Схвачу, сожру, сожму – поделом ему!

Все восемь глаз Донки с интересом смотрели на вспучивающуюся волну фаланг, готовых наброситься на Тима, беспомощно стоявшего прямо в центре купола.

– О Донки, что же с тобой стало? – тихо прошептал Хот и неловким движением трясущейся лапки оборвал последнюю тоненькую нить, на которой висел.

Крошечный сморщенный комочек упал рядом с Тимом. Он был слишком маленький и слабый, чтобы спастись, но достаточно сильный, чтобы сберечь несколько драгоценных мгновений, пока две крупные фаланги, готовые кинуться на Тима, бросились на паука.

– ХОООТ! – взревел Динки, обрывая собственную нить, чтобы камнем упасть вниз. Динки рухнул неподалеку с таким грохотом, что фаланги расступились, и, растопырив когти, ощетинив жвалы, ринулся напролом к Хоту, ломая, разрывая на куски всё, что попадалось ему в лапы.

Но было уже поздно. Почуявшие вкус чужой плоти, фаланги словно взбесились. Они разрывали Хота на кусочки, его трепещущие лапки разламывались по суставам. Каждый член этой бешеной своры, оказавшийся поблизости, ухватил себе кусок, но стая напирала, и теперь между хищниками и Тимом остался лишь крохотной кусочек паучьей шкуры. Не зная зачем, Тим выхватил его прямо из челюстей хитинового монстра и сунул за пазуху, прижав к сердцу. Фаланга бешено щелкнула челюстями и присела, готовясь к броску.

– Выпь, вошь, мышь – спасайся, малыш!

Шорох, свист, шаги – насквозь беги!

Динки, милый Динки, крутился на паутине, быстро увеличивая радиус. Его лапки мелькали, как спицы в велосипедном колесе, разбрасывая фаланг, не давая им приблизиться, обматывая их драгоценной серебряной нитью. Круг ширился, но и Динки выдыхался, сморщивался, как и его брат, ведь нить кончалась, а противников не становилось меньше. Более того, они рвали нити, грызли их, погребая куски под тяжестью своих тел. Перепутанные, фаланги рвались, чтобы напиться свежей крови. Не дожидаясь нового крика, Тим рывком поднялся на ноги и побежал к краю купола прямо по жёстким головам, хрустящим и лопающимся под босыми ногами. Коричневая жижа, в которой вязли ступни, булькала, несколько хелицер достигли своей цели и отщипнули немного кожи, обнажив плоть. Но прежде чем новая волна чудовищ поднялась от запаха крови, Тим уже влетел в водяной поток, который монстры преодолеть не могли: они визжали и корчились, как только на их покрытые панцирем тела попадала вода.

Тима же водяная стена выпустила так же охотно, как и впустила. Скрежет и визг остались внутри безмолвного купола, и теперь Тим стоял на рассвете нового дня в абсолютной тиши, сжимая в руках кусочек паучьей кожи – единственное, что осталось от храбреца, который отдал жизнь ради спасения того, кого даже не знал.

– Хлоп, цап, грел – Донки смел! Грох, пых, ох – Донки бог!

Глава 3. Драконья долина.

(о том, что не стоит пИсать на всё, что видишь)

Тим держал путь на юг, вдоль лугов, добрался до высокого вала и прошёл по его гребню, изгибавшемуся широкой дугой, довольно много. Лучи рассвета только набирали силу, но воздух, уже тяжёлый и сухой, дрожал зыбким маревом над пустынными лугами. Солнце становилось всё жарче, растительность – беднее, а склоны холмов отвесней и круче. Водяной купол серебряным напёрстком висел далеко позади, его сменил раскалённый камень. Солнце палило нещадно. Оно не жалело не только случайных путников, но и постоянных своих обитателей: чахлую пыльную зелень в расщелинах и мелких сусликов, живущих среди скал, – уныло посвистывая, они изредка высовывали головы на поверхность.

К полудню стало так нестерпимо жарко, что камни начали плавиться, как асфальт на городских дорогах. Пот со лба Тима лился ручьём на спину и дальше. Он щипал шрамы, которые покрывали голени, разъедал нежные края, но при такой суши дело всё равно шло на поправку – раны полегоньку затягивались. Изнывая от зноя, Тим вышел на широкую каменистую гряду, внутри которой когда-то очень давно текла глубокая полноводная река. Теперь же русло высохло, превратившись в неприветливую, каменистую землю, унылую на вид – ни родников, ни колодцев. Это место не обещало ни покоя, ни долгожданного отдыха.

В длинном овраге то тут, то там поднимались струйки дыма из многочисленных вулканчиков, которые бесчисленным множеством усыпали обширную долину. Временами то один, то другой выдыхали белоснежные дымовые колечки. Меж вулканчиков лежали в беспорядке довольно крупные серые валуны.

Обойти долину не представлялось возможным. Тим понял, что нужно спуститься: с таким солнцем шутки плохи. Но мелкие каменные осколки под ногами поползли вниз, и, подняв тучу пыли, мальчик оказался внизу гораздо быстрее, чем ожидал, и теперь сидел, растирая исцарапанные колени у подножия самого маленького вулкана. Удушливый зной ссыпался вместе с ним.

Вулкан оказался очень небольшим, всего по пояс, горячим, как растопленная печка, и его беспрерывно дымившее жерло было заткнуто странным гладким предметом, больше всего напоминавшим мяч для игры в регби, только меньшего размера. Тим осторожно дотронулся до него пальцем и тотчас запрыгал, держась за ухо и мысленно сказав то, за что бабушка на месяц оставила бы его без сладкого: камень оказался страшно горячим. Тим подул на обожжённые пальцы и, поискав вокруг глазами, остановил выбор на длинном базальтовом осколке. С помощью него мальчик осторожно качнул необычный предмет и тотчас же отдёрнул руку, потому что изнутри что-то ощутимо и несколько раз стукнуло в ответ.

Краем глаза Тим заметил движение сбоку: крупный серый валун неподалеку, медленно развернулся, открыв злую острую морду, покрытую плотной чешуёй. Тонкий раздвоенный язык, трепеща, провел по каёмке окрашенного в шелковисто-красный цвет узкого рта, в котором угадывались острые зубы.

Очень-очень медленно Тим отступил назад. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком неотрывно следили за каждым его движением. Валуны у других вулканов тоже стали трескаться, разворачиваться, и теперь долина наполнилась множеством небольших гребенчатых ящериц с серой, золотистой и зелёной кожей. Их изящные змеиные головки плавно поворачивались вокруг оси, внимательно следя за нарушителем спокойствия.

– Не стоило бы тебе, парень, трогать их за яйца, – тихо раздалось из-за небольшой скалы.

Ящерицы внимательно следили за каждым движением, поэтому Тим не мог повернуть голову, чтобы разглядеть собеседника.

– Это же драконы, проклятые злобные твари. О, не смотри на них: они того не стоят; смотри на меня: я достоин того, чтобы приковать себя взор каждого из всех.

Из-за скалы с громким лаем выскочил старый облезлый пес, подбежал к ближайшему вулканчику, задрал тощую лапу с клочками шерсти на ляжке и помочился на него. Ящерица издала резкий гортанный крик, встопорщила хвостовой гребень и взмахнула крыльями, которые до этого плотно прилегали к спине и поэтому не были видны. Двухметровые крылья росли, наливались густой холодной кровью, и вот уже тысячи драконов взмыли в воздух и, словно огромная стая ласточек, замельтешили в воздухе. Их резкий протяжный крик наполнили басовые ноты. Вскоре небо потемнело: небольшие драконы росли на глазах. Тела, будто воздушные шары, наполнял нагретый солнцем и вулканами воздух. И вот уже тысячи огромных крыльев с лёгким гудением разрывали небо.

Старый пес подскочил к ноге Тима, чтобы, не прерывая процесс, помочиться и на неё:

– Пора уносить ноги, парень!

Драконы спустились чуть ниже. Грудь одного из них засияла ярким оранжевым блеском, и спустя несколько мгновений золотая огненная струя ударила рядом с мальчиком, превратив серый камень в лавовый поток.

Оцепеневший было Тим бросился за псом, со всех ног мчавшимся к небольшому отверстию в скале. Пёс, не останавливаясь, юркнул в тёмную, неприятно остро пахнущую дыру. Тим замешкался, но как только новая струя пламени обдала жаром спину, не раздумывая, нырнул вслед за собакой.

Нора сужалась. С её стен сыпался песок и мелкие камни. Время от времени пол и потолок дрожали, сотрясаясь от надземных ударов. Тим не понимал: поднимаются ли они выше или ползут вниз, но упрямо пробирался вслед за облезлым хвостом, пока не вывалился в светлую пещеру со стенами из песчаника. Солнечный свет сквозь многочисленные дыры в стенах заливал неровный пол. Из дальней треснувшей пополам стены сочилась влага, собираясь в небольшой, в рост человека, и неглубокой, до колена, купели. Пёс с высунутым языком бросился к роднику и жадно принялся лакать. Тим присел рядом и поднёс ладонь к прозрачной тоненькой струйке. Вода оказалась настолько холодной, что Тиму показалось, что он пил лёд, который таял не на языке, а в желудке. Напившись, пёс устало прислонился к стене и утомлённо спросил:

– Что же ты, парень, забыл здесь, в Драконьей Долине?

Тим смущённо развёл руками. Пёс сразу потерял к нему интерес. Он улегся в тени и стал вычёсывать блох.

– А, так ты из тех, кто ищет Дога и дал обет ничего-не-говорить-и-никого-не слушать, – раздражённо заметил он после продолжительного молчания, разрываемого лишь клацаньем обломанных клыков и лопающихся жирных блох. – Видел таких. Драконы от них и костей не оставили. Ваши ограничения, посты и молитвы не помогут его отыскать. А знаешь почему?

Пёс положил голову на лапы и скучающе зевнул, чтобы не менее равнодушно продолжить:

– Глупые фанатики всегда гонятся за тем, что никогда не поймать. Нельзя поймать то, чего нет. В этом мире нет ничего, кроме вулканов, драконов и их яиц. Нет, парень, в наших краях бродят только крылатые дьяволы и выпестывают новых. Драконы откладывают яйца, из них вылупляются новые драконы, которые опять откладывают яйца в вулканы. Такой вот круговорот драконов в природе, драконоворот, если быть точнее. Я ворую и ем яйца, драконы пытаются съесть меня, а вулканы дымят, к сожалению, больше они ни на что не годны, – пёс подавился собственной шерстью, отставил заднюю лапу в сторону, зачем-то понюхал её и с великим чувством собственного достоинства продолжил. – Может, я и не дракон, но я имею право получить от жизни то же, что и все. Одно плохо: драконы настолько тупые твари, что этого не понимают: если беда грозит яйцу, детенышу либо самому дракону, ну или дракону показалось, что угрожает опасность, или дракону показалось, что ему показалось, будто что-то не в порядке, то это очень нехорошо: в гневе проклятые ящерицы вырастают в сотни раз и гоняются за мной, пока не устанут, однако я каждый раз выхожу сухим из воды. Хочешь посмотреть?

Тим осторожно подошёл к одному из отверстий в стене и увидел, что пещера находится внутри горы, возвышающейся над долиной драконов. Свирепые матери искали обидчика и летали над долиной, тревожно крича. Некоторые садились на камни, но не учитывали свои размеры, срывались и давили яйца, отчего приходили в ещё большую ярость и нападали на других, более осторожных матерей либо затем, чтобы украсть их яйца, либо затем, чтобы эти яйца раздавить.

Подняв под ногами острый кусок гранита, Тим, как умел, нацарапал на полу: «Что же мы будем делать?» Пес внимательно посмотрел на надпись.

– Прежде всего, пообедаем. Волка ноги кормят, как говорят. Что предпочитаешь: жаренную драконами собачью лапу или жареную лапу дракона?

Тяжело поднявшись, пёс шмыгнул в одно из отверстий. Спустя несколько минут маленькая рыжая точка внизу со всех лап мчалась по долине. Драконы заметили пса, и огненный дождь щедро пролился над долиной. Пес ловко увертывался от огненный струй, плавивших камень. Драконы злились, и вот уже струи пламени фонтанами били не только в собаку, но и в другие драконов. Ящеры поливали друг друга огненным дождём. Сталкивались в воздухе, падали на землю недвижно или тяжело прыгали по ней с поломанными, искорёженными крыльями и пронзительно кричали.

Через полчаса пес с опалённым хвостом, тяжело дыша, втащил за собой дымящийся кусок мяса, покрытый обугленной чешуей и представлявший собой те глухие закоулки окорока, которыми дракон при жизни имел меньше всего оснований гордиться.

– Я же говорил, – покрытые редкими клоками оползающей шерсти бока пса быстро вздымались и опадали. – Зло не побеждают добром: это чушь собачья. Зло можно одолеть только ещё большим злом. И лучше, если оно само себя породит, а ты так и останешься ни при чём. Чистеньким, понимаешь ли, среди камней, яиц и драконов. И пламени, которое боятся все, но не я, потому что я, на самом деле, и есть самое большое зло в этом мире.

Уверенность пса насмешила Тима, ведь даже тот небольшой клочок мира за пределами долины был населён не только драконами. Тим отвернулся, скрывая улыбку, и пёс это заметил; честолюбивые мысли до последней степени разогрели его нетерпение. Оскалив зубы и глухо зарычав, он подошел к стене, чтобы нырнуть в одно из отверстий, оставляя на камне клочья свалявшейся шерсти.

– Иди за мной, – еле слышно донеслось из тёмного извилистого коридора, больше похожего на трубу музыканта. Тим почувствовал неуверенность в собственной безопасности, причем почему-то гораздо большую, чем после спуска в долину, но тем не менее, конечно, не без колебаний отправился следом, едва протискиваясь и обдирая в кровь локти и колени. Но вскоре узкое вначале отверстие постепенно расширилось, пока даже Тим смог стоять в нём, не доставая затылком до потолка. Сбоку раздался полный ощущения собственного превосходства, восторженный лай:

– Посмотри вокруг!

Ещё одна пещера разительно отличалась от предыдущей тем, что не имела одной стены. Вместо неё синело только яркое небо и било в глаза слепящее солнце. Резкий свет выделял все, что находилось на плато, но лишал способности верно воспринять окружающее, и поэтому выходить на открытое пространство Тиму показалось неразумным. Наполовину стоя в норе, он увидел, что стена напротив сплошь изрисована изображениями собак самых разных пород. Они как будто поблекли и слились с общим фоном. Едва различимо с шершавой поверхности смотрели печальные морды ризеншнауцеров, наполненные грозной силой мощные фигуры ротвейлеров, строгие лики остроносых колли и не по-щенячьи взрослые глаза маленьких лабрадоров.

Наверху же, у скользящего вниз потолка величаво и мудро взирал с высоты гигантский остроухий пес серой масти – Дог.

Пёс в два прыжка оказался у стены, чтобы задрать заднюю лапу. Его язык свешивался набок из пасти, а слюна капала на тощую грудь с пучками наполовину вылезшей шерсти.

– Я же говорил: всё чушь, не больше, чем картинки. Смотри, что я делаю, и мне за это ничего не будет! Здесь я – Дог! Великий драконий Дог! Пастуший пёс, чьи овцы дышат огнём и серой! Пасть моя вершит судьбы мира! Великая лапа моя попирает непопранное!

Перемена в поведении пса была так внезапна, что поразила Тима и даже слегка испугала, краем глаза зацепившего лёгкую тень, надвинувшуюся на солнце, словно грозовая туча. Но пёс не замечал её. Упоённый собой, он лаял, не слыша за собственным лаем ни шороха кожистых крыльев, ни скрежета стальных когтей.

– Никто не сравнится со мной! И ваш хвалёный Дог – лишь мираж, призрак, выдумка волков, чтобы боялись дворняжки! Но не я! Я не боюсь того, чего нет, потому что этого не может быть в царстве дыма и пламени!

Возле стены уже собралась небольшая остро пахнущая лужа, но пёс не прекращал, уже через силу выжимая из себя последние капли желтоватой мочи, когда огненная струя обрушилась и на него, и на стену, превращая все в пепел и лаву.

Огненный смерч хлынул в нору. Потоком горячего воздуха Тима протащило по узкому коридору и выкинуло в пещере прямо в родниковую купель. Жар был такой силы, что ледяная вода за минуту согрелась до температуры только что сваренного супа. Не в силах больше терпеть, Тим выскочил из купели, но всё уже было кончено: стены вокруг разрушены, местами оплавлены. От пса не осталось и пепла, только чудом уцелевшая дымящаяся полоска кожаного ошейника, отлетевшая в углубление скалы, куда огонь ящера не смог добраться.

На золотом жетоне, привязанном к ошейнику, сквозь налипший пепел светилась гравировка «Если кто меня найдёт, пусть хозяину вернёт».

И подпись – «Дог».

Глава 4. Мадам Месье и месье Мадам.

(о том, что изломанного лука двое боятся)

Пейзаж постепенно менялся, спуск с горного массива был не таким крутым, как подъём, и движения давались намного легче. Длинные прохладные тени ползли вниз по горам. Воздух больше не сжигал изнутри лёгкие. Почва из песчаной и каменистой постепенно сменилась чёрной жирной землёй, заросшей травой и цветами. Наконец впереди показалась и широкая дорога, шагать босыми обожжёнными ногами по которой было одно удовольствие.

Ночь кончилась. Стоял тот предрассветный час, когда небо уже светло, но солнце ещё спит. Лес, который Тим видел с края каменистой гряды, редел по мере приближения и, в конце концов, превратился в большой огороженный живым колючим кустарником сад. В высокой изгороди, усыпанной цветами и птичьими гнездами, довольно скоро отыскалась и небольшая калитка. Прямо напротив, буквально в двух шагах, среди кустов мшистого тиса, подстриженного ромбами, находилась точно такая же распахнутая дверца.

После долгого стука по тёплому дереву никто не отозвался. Поэтому, озираясь по сторонам, Тим робко вошёл в сад, в глубине которого среди тёмных стволов неясно белел небольшой одноэтажный домик, похожий на детский кубик.

Дверь оказалась распахнута. Среди разбросанных вещей, разбитой посуды, порванных занавесок прямо на полу, разбросав ноги и храпя, спала худенькая женщина с рыжими пышными кудрями. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тень на белоснежную кожу щёк. Губы крепко сжаты и изогнуты в гордой капризной усмешке. Грязная одежда изодрана, будто её рвал дикий зверь.

На столе, истыканном ножами и вилками, разлито молоко. Ржаной хлеб наломан кусками и плавает в глиняном кувшине, куда брошены несколько яблок и груш, порезанных на ломти. Несколько котов со связанными лапами и ртами, в которых кляп из чего-то грязного и розового, лежат вокруг кувшина, от которого за версту пахнет бродящим сидром. На полу, прямо на нежно-розовых половиках разбитые горшки со сломанными стеблями. В потолок воткнут подсвечник.

Внезапно старые часы на стене загудели. В полной тишине было слышно, как кукушка, живущая в часах, неуверенно прокуковала два раза и замолчала. Немного подумав, добавила еще три «ку-ку», закашлялась, плюнула (на пол упала небольшая шестеренка) и прокуковала ещё ровно тринадцать раз.

Первый луч всходящего солнца пробежал по лицу женщины, которая недовольно сморщилась и перевернулась на другой бок. В комнате началось движение. Опрокинутый стол плавно встал на все четыре ножки у окна; порванная скатерть вылетела из камина и накрыла собой столешницу; ножи и вилки, встряхнувшись на манер мокрых собак, прыгнули в ящик кухонного буфета; стулья разлетелась по местам; осколки разбитых окон немедленно собрались вместе; занавески взлетели на выпрямившиеся гардины; перья вернулись в подушки; трещины и прорехи на стенах затянулись, словно заживающие раны; молодую женщину в платье, по которому споро бегали иголки, таща за собой мышиные хвосты ниток, аккуратно приподняло и опустило на розовую кровать с блестящими шишечками по бокам. Дергающееся одеяло под ногами, которое Тим принял за грязный придверный коврик, наконец высвободилось, встряхнулось и с последним тринадцатым ударом часов накрыло опрятно причесанную и умытую неряху ровно до подмышек. Как только утих последний звон, женщина открыла глаза и резко приподнялась на локтях, как Тиму показалось, с надеждой оглядевшись и посмотрев под одеяло. Спустя мгновение она со вздохом разочарования крепко ударила кулаком по перине и откинулась на подушку так, что шишечки стукнули по деревянной стене.

Спустя секунду загудел пузатый чайник с розочками на боках, который за мгновение до этого сплющенный валялся возле крыльца.

– Заткнись! – злобно прошипела хозяйка. Её голос был так нежен, что не мог заглушить даже мурлыканье белоснежного котенка с розовым бантом на шее, невесть откуда взявшегося в доме.

Тим неловко переступил с ноги на ногу. Блестящие, натёртые душистым воском половицы скрипнули. Хозяйка вздрогнула и приподнялась, внимательно рассматривая незваного гостя.

Её глаза широко раскрылись, миловидное лицо исказилось жуткой гримасой:

– Пошёл вон, дрянь! Ты даже в аду не можешь оставить меня в покое!

В Тима полетела розовая подушечка и подсвечник, стоявший на одной линии с музыкальной шкатулкой и ароматической ванильной свечой.

– Вон! Пошёл вон, сопляк!

Отступив к двери, Тим, спотыкаясь, выбежал наружу.

– Вон! Вон, мерзкое отродье! Никогда сюда не возвращайся! Ты испортил мне жизнь, я не позволю испортить ещё и смерть!

Увесистый аквариум с золотой рыбкой полетел в окно. Сумасшедшая женщина громила дом. Выбежав через калитку, Тим, не оглядываясь и не останавливаясь, влетел в другую напротив.

Здесь всё было иначе. Огромный дом с башенками и черепицей стоял, приосанившись, среди лабиринта ровно подстриженных кустов, разделённых прямыми, как стрелы, гравийными дорожками. Не слышно пения птиц и жужжания насекомых. Только мёртвая звенящая тишина, в которой ни шороха, ни шелеста. Мраморные ступени заканчивались тяжёлой дубовой дверью с отполированными латунными ручками. Только она вносила разлад в продуманную четкую симметрию, строгий порядок которой оказался нарушен едва заметной щелью между дверным полотном и коробкой.

Тим осторожно вошёл внутрь. Пол, устланный каменными плитами, гулко повторял шаги, разнося шум по холлу, упирающемуся в сверкающую хромом кухню. Кругом чистота как в операционной. Ни пылинки не было ни на ровной поверхности мраморной столешницы, ни на полках с расставленными в порядке убывания блестящими кастрюлями. Тим поднялся по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, которую можно было стелить на стол вместо скатерти, прошел по пустому гулкому коридору. Двери комнат вдоль коридора тоже оказались открыты. В них, совершенно бесцветных, также царил порядок и запустение. Одинаковые кровати, устланные серыми, без единой морщинки, покрывалами. Коврики возле них. И тишина. Ничто не оживляло молчаливой, опрятно пахнущей серости.

Дойдя до конца коридора, Тим подумал было, что неплохо бы вернуться назад, но узкая полоска света за единственной закрытой дверью манила, заставляя посмотреть, что там внутри. Ручка дубовой двери не поддалась, но стук отозвался тяжёлыми торопливыми шагами. В едва заметную щель испуганно смотрел голубой глаз.

– О боже мой! – раздалось за дверью. – Я не могу поверить!

И дверь распахнулась настежь.

За ней стоял мужчина средних лет с необыкновенно красивым лицом. Это лицо было бы ещё лучше, если бы его не портило выражение робости и неуверенности. Нерешительность сквозила и в чересчур женственных движениях этого крупного сильного тела, в его скрещенных на груди руках, с которых капала на пол розовая краска.

– Этого просто не может быть! – воскликнул мужчина ещё раз и протянул к Тиму руку, растерянно, но радостно улыбаясь. – Милый мой мальчик!

Тим отступил на шаг назад. Улыбка на лице незнакомца слегка погасла. Он растерянно шагнул следом за мальчиком. В другой руке у него была початая бутылка виски.

Незнакомец смущённо спрятал бутылку за спину.

– Не осуждай меня, что же ещё делать в месте, где есть только виски, если не пить виски?

Он протянул вторую руку с пятнами розовой краски, желая то ли схватить, то ли обнять Тима.

– Мальчик мой, – его красивые глаза умоляюще скользили по лицу Тима. – Неужели ты меня не узнаёшь?

Тим услышал неуверенность в его голосе и замер, прислушиваясь и наблюдая. Но эти правильные аристократически выверенные черты не были ему знакомы.

– Ну же, ты так похож на меня, – ободряюще прошептал незнакомец, смаргивая выступившие на глазах слёзы длинными девичьми ресницами. – Это же я, твоя мама. Стой, не бойся, не беги! Я не подойду ближе, если ты, конечно, не позволишь.

Мужчина осторожно наклонился, поставив бутылку у косяка, выпрямился и поднял руки к груди ладонями наружу, отступая назад.

– Вот видишь, я не опасна. Ты мне не веришь, и это правильно. Значит, у тебя есть мозги, в отличие от твоей глупой несчастной мамочки. Но ты всё равно мой сын. Ведь тебя зовут Тим, верно?

В мозгу Тима будто вспыхнула лампочка, озарившая всё вокруг светом воспоминаний. Он неожиданно вспомнил, этот человек действительно назвал верное, только Тиму принадлежащее имя. Но этого мало для того, чтобы доверять кому-либо, а уж тем более мужчине, считающему себя женщиной.

Незнакомец сделал еще шаг назад.

– Не бойся. Позволь рассказать тебе.

Он развёл руки в стороны и приглашающе махнул рукой. Тим подошёл ближе и встал на пороге.

Определённо в этом роскошном доме хозяин жил в самой маленькой комнате. Чопорные клетчатые стены были вымазаны розовой краской, как и пол, и стены. На окне, настежь распахнутом, стоял горшок со свежей пахнущей дождём землёй, из которой торчал жёлудь.

– Он не успеет вырасти за день, – грустно заключил мужчина, заметив вопросительный взгляд мальчика. – Но это хоть что-то живое. Я набираю желуди у ограды. Только там можно найти что-то, лежащее не на своем месте. Таково моё наказание.

Но ты молчишь. Ты не можешь говорить?

Тим утвердительно качнул головой.

Мужчина с невыразимой жалостью во взгляде смотрел на мальчика, потом его лицо искривилось. Он отвернулся и громко, навзрыд заплакал, некрасиво морща рот.

– О мой бедный сын! Ты такой несчастный! Это я во всем виновата!

В порыве сочувствия Тим подошел к мужчине и положил руку ему на плечо. Тот порывисто обернулся и, прежде чем мальчик успел отскочить, рухнул в его объятия, обильно орошая хрупкое плечо слезами.

Прошло немало времени, прежде чем он смог хотя бы немного прийти в себя. Этому немало поспособствовало полбутылки виски, найденного в кухонном шкафу. Кроме бутылки и половинки засохшего лимона, больше в шкафу ничего не было. После виски, влитого через силу, так как при каждом глотке мужчина морщился, и добрая часть напитка выливалась на его безукоризненно выглаженную рубашку, уже изрядно заляпанную розовым, он смог немного успокоиться и теперь ласково и восторженно улыбался, пытаясь при каждом удобном случае обнять и поцеловать Тима, который, впрочем, довольно быстро научился ловко уворачиваться. При всякой подобной попытке пьяница неизменно падал, но, хихикая, поднимался для того, чтобы усесться обратно в мягкое кресло, пожалуй, единственную уютную вещь во всем доме.

– Да, мой милый сыночек, вот так живёшь и не знаешь, когда умрёшь. Ик…И что потом – не знаешь. Налей-ка мне ещё виски… Я вообще-то не пью, ты не думай, что твоя мамочка – горькая пьяница. Уж в этом я ни-ни. Но ничего другого в этом проклятом доме нет. Ночь за ночью холодный ветер продувает ненавистный замок насквозь. И ни искры огня, чтобы согреться…Пламя выживает здесь только в бутылке. Да и к тому же не всякий день находишь ребёнка, правда? Да ещё и живого. Точнее, неживого, но здорового…Точнее, почти здорового…Ах, ты же меня понял?

Мужчина посмотрел на Тима, прыснул и, грозя пальцем, самому себе с великой серьёзностью сказал:

– Только никак не возьму в толк (он сосредоточенно наморщил лоб): как тебе удалось пробраться сюда? Это же никому не удавалось. Тут же у каждого своё наказание: в соседнее не попасть, а ты как-то сумел …Не иначе, как Он помог.

Мужчина сложил руки и благоговейно посмотрел на потолок. От резкого движения у него закружилась голова, и незнакомец покачнулся, ухватившись за Тима.

– Что-то мне нехорошо. Но ведь могло быть и по-другому! А меня вот сюда поселили. А ведь могла в котле вариться или ещё похуже, а я вот в доме живу, и еда есть. Правда, я ненавижу лимоны. Это папочка твой покойный любил, а я терпеть не могу, впрочем, как и (незнакомец широко махнул рукой) всё вокруг. Но твоему отцу очень понравилось бы. Кстати, не хочешь ли с ним познакомиться? Вряд ли вы когда-нибудь виделись…

И не дожидаясь реакции мальчика, мужчина схватил его за руку для того, чтобы втащить из комнаты и провести по лестнице через лабиринт выстриженных кустов прямо к открытой настежь калитке.

– Эй! – мужчина упер руку в бок, чтобы гордо выпрямиться, но покачнулся и, чтобы не упасть, вынужден был опереться о Тима рукой. – Эй! Месье Мадам! Выйди на минуточку! Слышишь, мерзавец, покажись!

Он замолчал, всматриваясь в дом, но на крыльцо никто не вышел.

–Что, твоя аристократическая задница слишком хороша для нашего общества, да, Мадам? Иди сюда, негодяй! Ведь именно из-за тебя я здесь!

Покачнувшись, мужчина схватил горсть гравия с дорожки и, неловко забросив руку назад, швырнул его в сторону соседского дома. Гравий, не пролетев и пары метров, упал возле калитки. Мужчина тоже едва не рухнул рядом.

– Ты мерзавец, Мадам! Да ещё и трус! Ты настолько труслив, что боишься из дома нос высунуть!

Входная дверь белёного домика напротив с грохотом хлопнула по стене. Широко расставив стройные ноги с тонкими изящными щиколотками, на его пороге стояла рыжеволосая хозяйка, скрестившая руки на груди.

– Мадам Месье, не Вам говорить мне о трусости.

Её голос звучал холодно, а прищуренные глаза смотрели с невероятным презрением. Мужчина наигранно всплеснул руками.

– Это почему же, Мадам? Не ты ли боялся ответственности за ещё не рождённое дитя? Не ты ли так боялся стать отцом, что отравил его зачатки в самом себе, потому что иные пути требуют недюжинной силы духа? И после всего этого, ты не трус, Мадам?

Рыжеволосая женщина легко соскочила с крыльца и быстрым уверенным шагом направилась к калитке. Но будто налетев на невидимую преграду, остановилась ровно на линии её открытия.

– Как смеешь ты, подкравшаяся со спины, упрекать меня в трусости? Да, я отказался от неприятной мне роли, но лишь потому, что её навязывала мне ты и твоя полоумная мамаша. Чего ты ожидала, заставляя меня? Неземной любви? Она не родится на такой почве.

Так что вина в том, что случилось, только твоя. Да и потом, у тебя хотя бы есть виски. В моем доме только фрукты и молоко, которое скоро пойдёт у меня носом.

И тебя, мерзкое отродье, гнилая кровь порядочного семейства, – тонкий палец женщины указал на меня, – я уж тем более не хотел. Знал, к чему это приведёт. И не ошибся. Немного лет прошло, как ты уже успел оказаться здесь.

Мужчина рядом со мной пошатнулся:

– Мерзавец, негодяй! Как ты смеешь! Ведь он твой сын!

– Нежеланный и ненужный, прошу заметить. Его появление – это твоя затея. Твой способ привязать меня к себе. И теперь ты пьёшь виски, а я давлю гусениц на зубную щетку, чтобы хоть чем-то почистить зубы. Мерзкая живность повсюду. Всё шуршит и попадает под ноги. Ну ничего. Посмотри-ка сюда!

Женщина, злобно ухмыляясь, вытянула руку, которую всё это время держала за спиной. В ней, подвешенный за уши, спокойно висел премилый крольчонок с усатой мордочкой. Его лапки были прижаты к груди, а нос смешно двигался, нюхая воздух.

Мужчина ахнул и прижал руки к груди:

–О Мэгги, моя милая Мэгги!

Рыжеволосая недобро ухмыльнулась:

–Как мило с твоей стороны дать имя еде.

И резким движением ударила крольчонка о землю.

Животное даже не успело пискнуть, только несколько раз дёрнуло лапками и вытянулось.

– Нет!

Мужчина бросился к кролику, но будто налетел на невидимую стену, которая тотчас отбросила его назад:

– Нет-нет! Зачем ты делаешь это снова и снова!

Женщина нагнулась и подобрала кролика.

– Прими и смирись, да не разводи сырость: он все равно оживёт завтра. И ты это прекрасно знаешь.

Она перекинула безжизненную тушку через плечо и, посвистывая, пружинистой походкой направилась к дому, чтобы хлопнуть дверью о белёную стену.

Но мужчина был безутешен. Он искал слова и не находил их. Кашляя от слёз, он бился о землю, рвал безукоризненный газон и вытирал глаза пучками травы.

– Когда же это закончится!? Когда прекратится эта пытка!? Я не могу так больше! Я ненавижу это тело и это место!

Тим положил руку ему на плечо. Мужчина вскинул несчастные заплаканные глаза и в упор посмотрел на мальчика. Слезы всё ещё текли, но он бормотал:

–Я должна…должна все тебе рассказать. Может быть, ты сможешь. Пойдём.

Они зашли, точнее, забежали в дом. У пыльного камина мужчина остановился, переводя дыхание и махнул рукой:

– Видишь всё это?

Не в силах отвести взгляд, Тим кивнул.

– Это моя темница, тюрьма, из которой нельзя освободиться или сбежать. Точнее, можно. Но как – ни я, ни этот мерзавец напротив не знаем. Я…я не могу тебе всего рассказать, а из одной детали мозаику не сложить. Но запомни, крепко запомни: нет ничего страшнее, когда гнусный получает власть над беззащитным.

Незнакомец обнял мальчика, понизив голос до шёпота.

– Слушай, слушай, – он лихорадочно сжал руки Тима и боязливо огляделся по сторонам, – сюда попадают все, кто когда-то совершил что-то плохое. И я, и твой отец здесь потому, что совершили непростительное – убийство. Я убила его, а он всего-навсего забрал мою жизнь.

Тим замотал головой и замычал, пытаясь возразить. Мужчина прижал палец к губам и прошептал совсем тихо:

– Я знаю, что у меня не было иного выхода. Но убийство – это грех, я признаю это. Поэтому несу наказание почти без ропота, хотя и ненавижу тело, в которое заключили мою душу. Подумай, каково это: каждый день видеть в зеркале причину твоих страданий и наслаждаться тем, что так дорого кому-то другому, но ненавистно тебе? Но тебе проще: не может быть, чтобы там у тебя все было завершено – ты так молод. Слышишь меня? Иди и не возвращайся.

Тим попятился, собираясь бежать, но мужчина неожиданно удержал его за руку.

– Стой. Я забыла вернуть тебе кое-что.

Он покопался в карманах брюк. Тим со страхом следил за его беспорядочными несобранными движениями и бессвязным бормотанием:

– Ну где же? А, вот оно.

Мужчина протянул сомкнутую в кулак руку. Его лицо кривила диковатая ухмылка сумасшедшего, когда он разжал перевёрнутую к потолку ладонь.

Тим боязливо заглянул внутрь. На белой, не знавшей тяжёлого труда коже лежал серый речной камень. Но не простой, а с дыркой посередине.

Тим узнал его, потому что сам находил такие камни сотнями. Мальчишки называли его куриным богом и верили, что он оберегает от злых сил, нагоняющих дурное настроение на мам и бабушек.

– Вот, я возвращаю тебе твою вещь. Бери же, – голос и ладонь мужчины чуть подрагивали.

Тим растерялся, судорожно пытаясь понять, что ему делать.

– Бери же, – почти беззвучно прошептал его собеседник. – Ты, верно, не помнишь, но эта вещь действительно твоя. Когда ты был совсем крошечным, после очередного весеннего потока мы гуляли на берегу. Там ты и нашел эту безделушку, чтобы отдать её мне. Знаешь, – пробормотал он, запинаясь. – Сюда ведь нельзя ничего брать, но эту вещь я смогла пронести незамеченной. Ну, что же ты стоишь?

Ладонь незнакомца затряслась, как если бы он едва сдерживал рыдания. Камень поскакал по ней, подпрыгнул и упал прямо на каменный пол, едва не разбившись – в последнюю минуту Тим успел подхватить его за витой шнурок, продетый в выточенную водой и временем дырочку.

– Надень! – не то выкрикнул, не то простонал хозяин. Страшная судорога искривила его красивое лицо, выпустив на миг черты другого – миловидного женского и снова спрятав их.

Тим торопливо накинул шнурок на шею, чувствуя, как камень колотит о кости, подхватывая отчаянный стук его сердца, крошечной птицы, бьющейся в рёбрах клетки.

Мужчина обхватил ладонями голову и упал на колени, раскачиваясь.

– Я знаю, что сыновья не прощают матерям, если не являются смыслом их существования. Прости меня за то, что я всегда хотела быть с твоим отцом, а не с тобой. Прости меня, а теперь иди. Слышишь, иди вон!

Глаза мужчины покраснели, рот искривился. Странно трясясь и рыча, будто сумасшедший, он пошел к Тиму, вытянув пальцы будто когти.

– Вон, вон!

Тиму ничего не оставалось делать, как выбежать за калитку. И слева, и справа от него в домах билась посуда, ломались вещи и раздавались дикие, будто звериные крики. Иногда смерть – не самое страшное, что может случиться с человеком. Вечность страшнее. От неё, говорят, сходят с ума.

Глава 5. Тёмный лес.

(о том, что раз в год и палка стреляет)

Идя по извилистой тропинке, Тим встретил ещё много подобных домов, хотя больше не решился зайти ни в один из них, пусть крики проклятий и вопли ужаса звучали почти в каждом пристанище грешных душ.

В этот раз путь был долог, но пыль на дороге лежала толстым ковром, поэтому ноги не уставали, по щиколотку погружаясь в мягкую серую массу. Когда солнце окончательно утвердилось где-то среди фарфоровых облаков, в воздухе запахло солью. Так пахнет море. Тим раньше никогда не видел моря. Он много слышал о нём, и даже знал, как оно пахнет: с моря привозили длинную белую рыбу с блестящей кожей без чешуи. Рыба пахла свежим огурцом и солью.

Так вот, Тим никогда не видел моря, но сразу узнал его, как узнал бы каждый. Оно, казалось, простиралось до самого горизонта, но вдали воздух так трепетал от жаркого марева, что разглядеть ничего было нельзя. Синяя гладь была неподвижна, как в озере, и прозрачна, как стекло. Тим решил пробраться к берегу, но крупные стволы поваленных сосен, истерзанных, сломленных не то бурей, не то небрежными лесорубами, преграждали путь к воде. Уцелевшие деревья, местами вплотную подступавшие к берегу, тесно сплелись ветвями, то ли обнимая, то ли отталкивая друг друга, и недобро смотрели тёмными глазницами дупел, а уродливые корни выползали из-под земли, не таясь, не пытаясь отыскать пропитание в земных глубинах.

Сосны блестели на солнце, их гладкая кора, сплошь покрытая жуками и мухами, некоторые из которых ещё слабо дергали лапками, источала сок, стекающий к корням. Воздух был спёртый и затхлый, как бывает в нежилых помещениях, пахло влажным песком и гниением.

В песке тут и там виднелись крупные куски янтаря с впаянными в них насекомыми и мелкими зверьками. Когда-то очень давно они влипли в смолу, будто в мёд. Некоторые даже просто спали, когда ласковый убийца укрывал их блестящим одеялом. И таких янтарных кусков здесь было очень много. Они производили тягостное впечатление, будто гробы с покойниками, которые забыли закопать.

Тим ускорил шаг. Подлесок стал редок, и почву под ногами устилала хвоя. Из-за деревьев, надёжно закрывающих обзор, постепенно выплывали очертания острых, как клыки хищника, скал, глубоко вдающихся в море. Над немыслимой высотой каменных зубцов тревожно носились чайки, однако они не приближались к лесу. Пришла уже середина дня, но в лесу стоял полумрак. Странным было и то, что не было слышно ни птичьего пения, ни звериного дыхания. Это был мёртвый лес. Но казалось, будто этот мертвец ждет удобного момента, чтобы воскреснуть. Он словно чувствовал, что не один, но и Тим чувствовал его, инстинктивно стараясь не приближаться к странным деревьям. В этом лесу таилось нечто, заставлявшее подниматься волосы на затылке.

Возле кривых стволов мох усыпали белые веточки. Нагнувшись, Тим подобрал одну и тут же выронил, сильно побледнев. Это были не веточки, а кости. Огромное множество маленьких хрупких косточек птиц и зверей. Дрожа, Тим все-таки добрался до берега, всячески стараясь держаться подольше от корявых стволов и изогнутых сучьев.

Берег оказался покрыт грязью. Весь в морской пене, он к тому же был усыпан тоннами сосновых игл, перемешанных с песком. Однако чуть дальше виднелась бескрайняя пустыня, по которой волнами пробегал ветер, вороша барханы, перекатывая их, словно волны с места на место. Тим ускорил шаг. Как вдруг – бааам! – он ударился обо что-то так, что искры из глаз посыпались. Спустя несколько минут, когда пчелиный рой в голове у мальчика слегка сбавил жужжание, а лучи солнца по-иному осветили берег, Тим разглядел то, что преградило ему путь. Это были скалы. Более того, они оказались абсолютно прозрачными, словно стеклянные пирамидки, да и к тому же скользкими. Лишь верхушки, которые Тим увидел издалека, темнели то ли мхом, то ли пылью.

А позади ждал пугающий лес. Деревья угрюмой стеной недобро смотрели в спину мальчику. Казалось, что молчаливые наблюдатели сократили расстояние, но, возможно, это было всего лишь игрой воображения, ведь деревья не умеют ходить. Однако Тим не стал утруждать себя поисками причин для своего беспокойства, потому что у него нашлись дела поважнее: попасть по ту сторону стеклянных скал. Но как бы он ни старался, их поверхность не удалось не только разбить, но и даже поцарапать.

Устав от бесплодных попыток победить стекло, Тим уселся на песок, прислонившись спиной к скале, для того чтобы с криком подскочить. На мгновение мальчику показалось, что он сел на муравейник, но причиной оказались мелкие голубоватые огоньки, бегающие между песчинками у самого основания скалы. Чуть дальше песок был обычным морским тёплым, но не огненным песком. Только в самом торце скалы он горел.

Немного подумав, Тим прошёлся вдоль берега для того, чтобы насобирать вынесенных на берег выбеленных морем коряг – веток деревьев, погибших тысячу лет назад, – и развести из них костёр. Как только сучья падали на таинственный голубой огонь, просолённое и высушенное солнцем и бризом дерево мгновенно занималось и горело ярко и жарко, но недолго. Постоянно приходилось подкладывать ещё топлива. Раздевшись догола, Тим прополоскал одежду, чтобы аккуратно разложить её рядом с горячим песком, вымылся сам и до темноты сумел набрать горсть ракушек, чтобы бросить их в костёр, в котором моллюски запищали и раскрылись, обнажив сочную мякоть. Этот скромный ужин Тиму не с кем было разделить, но он не мог сказать, что была один в этом лесу, поскольку деревья постоянно скрипели, близко наклоняясь друг другу и словно о чём-то перешептываясь.

Оставшемуся в одиночестве мальчику не спалось, он сел и погрузился в мрачные раздумья. Наступили сумерки – странное, зыбкое время между днём и ночью. Заходящее солнце вычерчивало острые зубцы скал, играло на зеленых макушках леса. Временами Тим подкидывал дров, чтобы высокое пламя осветило зловещие силуэты, но вскоре огонь костра оказался бессилен справиться с влажной, густой темнотой.

Деревья стояли уже в двух шагах. Во всяком случае стремительно гаснущее солнце уже еле выглядывало сквозь спутанные ветви. Но ближе подходить боялись. Тиму показалось, что их истомившиеся ожиданием корни осторожно щупают песок, но почему-то не решаются проникнуть сквозь него. Деревья шелестели, как живые. Иногда Тим будто бы видел, как они, дотронувшись до редких голубоватых огоньков, словно трясут корнями, будто обжёгшись, и суют их в дупла, точно дети, которые засовывают обожжённые пальчики в рот.

Сумерки сгущались. Когда языки пламени очередной раз взметнулись, осветив собой угрюмую древесную толпу, Тим заметил, что на изломанном суку одного из стволов качался и поправлял перышки крупный чёрно-белый дятел в красной шапочке. Он поднимал поочерёдно то левое, то правое крыло и пропускал сквозь клюв каждое, даже самое маленькое перо. Временами дятел крутил головой, постукивал по стволу длинным острым клювом, чувствуя себя в полнейшей безопасности.

Дерево чуть ниже с густым переплетением кривых ветвей аккуратно расправило деревянные пальцы. Несколько из них, извиваясь, как змеи, осторожно подползали к ничего не подозревающей птице. Тим было открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но звуки как будто замёрзли в его горле. Дятел расправил крылья, собираясь взлететь. Ему не хватило какой-то секунды для взлета, когда ветка молниеносно кинулась к птице и бесшумно скрутила её, сминая хрупкие кости.

Дерево подтащило добычу к чернеющему дуплу, запихнуло туда слабо дёргающийся комок перьев и захлопнуло отверстие, словно сомкнуло губы. Всё это происходило в абсолютной тишине. От вида тошнотворного зрелища Тима замутило, и он со стоном опустился на песок.

Вот в чём дело! Вот как питался этот лес!

Он ловил таких же незадачливых путешественников, как маленькие глупые мальчики, и пожирал их, в период изобилия выплёвывая кости. Но, скорее всего, особенности этого места вскоре стали известны местным обитателям, которые, за редким исключением, забыли сюда дорогу, и лес нагулял аппетит.

Но пока Тим возле скалы, ему ничто не угрожает. Ведь так? Иначе деревья давно рассовали бы его по дуплам.

И правда. Сомкнув ряды на границе песка, лес мрачно смотрел на Тима.

Тим показал ему кулак.

Словно это послужило спусковым механизмом, лес тяжко вздохнул и задрожал, словно от щекотки. Крошечные золотые искры посыпались из разверстых в немом крике дупел и трещин, сливаясь на песке в золотые ручейки, которые соединялись, крепли, и вот уже золотая лавина быстро поползла по песку.

Тим вжался в скалу, но огненная волна не боялась голубых огней, так надёжно защищавших от хищных объятий деревьев. И вот она подкатилась к ногам мальчика и отчего-то замерла. От нее отделилась крошечная капля, забравшаяся на большой палец мальчишеской ступни.

Тим наклонился и осторожно подцепил каплю. На его руке сидел крошечный муравей и водил усиками, словно принюхиваясь. Внезапно руку обожгла острая боль, будто к ней приложили раскалённую кочергу.

Тим с воплем хлопнул по руке, и это послужила сигналом к нападению. Полчище огненных муравьев ринулось в бой, желая отомстить за смерть погибшего собрата. Тим бегал по песку, давя храбрых солдат. Весь берег был усыпан трупами, но муравьев было так много, что песка не было видно за телами яростных воинов. Пару раз Тим чуть было не выбежал за пределы голубых огней, и тогда жадно протянутые ветки едва не схватили его за волосы. В пылу паники весь запас топлива был разбросан по берегу и потихоньку начинал тлеть; спасаясь от незваных гостей и пожара, Тим совершенно не заметил, как его нарядное, сотканное из паутины платье, сначала замерцало, потом покрылось редкой рябью, а потом и вовсе растаяло, превратившись в серебряные ручьи, устья которых упирались прямо в топазовые газовые огни. А муравьи наступали. Тима уже несколько раз пребольно укусили, и волна не уменьшалась, напротив, она превратилась в огненную лавину, желавшую погрести упрямую добычу под своей тяжестью.

Берег уже пылал. Теперь приходилось уворачиваться и от горящих факелов, которых муравьи совсем не боялись. Напротив, они шныряли сквозь огонь, как саламандры. Тим совершенно выдохся и еле перебирал ногами. Муравьи упрямо ползли по голому телу, впиваясь в нежную кожу бедер, живота, шеи, живьем поедая плоть. Их ничто не могло остановить.

Но вдруг что-то большое, тёмное внезапно метнулось вверх из-под песка, и в порыве отчаяния Тим ухватился за это. Спустя мгновение он понял, что не чувствует под собой твёрдой земли и открыл глаза, с удивлением наблюдая за тем, как быстро поднимается в воздух, оставляя внизу и муравьёв, и хищные деревья, разочарованно машущие ветвями. Тим поднимался все выше и выше, держась за огромный кусок тёмного полотна. Но откуда оно взялось? И Тим вспомнил, как ухватил кусок шкуры Хота, когда спасался от фаланг. И вот теперь его платье, сотканное из серебряных паучьих нитей, растаяло, кусочек паучьей кожи, спрятанный за пазухой, впитал в себя серебро, превратившись в большое полотнище, а горячий воздух от голубых огоньков и дым от коряг поднял его в воздух. Хот и после смерти оберегал мальчишку.

Тим же страшно боялся, всем телом ощущая пустоту воздушных струй, – высь стискивала сердце. Огромный голубой простор, открывшийся вокруг него, захватывал и без того слабый дух мальчика. Но едва Тим достиг вершины стеклянного хребта, как шкура начала медленно и плавно спускаться. Запас горячего воздуха иссяк, и теперь паучья кожа превратилась в парашют, несущий болтающегося, словно марионетка, Тима в плоскую песчаную даль.

Глава 6. Горючие пески.

(о том, что мал муравей телом, да велик делом)

Приземление оказалось не столь удачным, как сам полёт. Под действием остаточных воздушных потоков Тима несколько метров протащило по песку, который лишь на вид казался бархатным, но без усилий содрал нежную детскую кожицу, обнажив розовую мякоть. Однако заживо освежёванный мальчик, к своему собственному удивлению, несмотря на страшную боль, не только не заплакал, но даже не показал виду, что ему больно. Прихрамывая, Тим сжал в тонкую полоску обветренные губы, накинул на плечи полотно и побрёл сквозь барханы, то и дело увязая в песке.

Впереди, до самого горизонта, стелилась голая выжженная солнцем земля, пустыня без травы и деревьев. Ровное полотно сыпучего песка. Ни впереди, ни справа, ни слева – ничего, кроме равнодушных, лениво перекатывающихся барханов. Спустя полдня пути раскалившееся до белого хрустящего цвета солнце до корочки поджарило кожу, а губы трескались при малейшем прикосновении к ним. Искусанное муравьями тело горело и чесалось, а безмолвной пустыне не было видно ни конца ни края. Изредка возникали колодцы в окружении пышных пальм, но как только Тим, спотыкаясь, брел к оазисам, миражи с громким пронзительным криком исчезали, обращаясь в гигантских птиц с головами грифов и когтями стервятников. Птицы кружили над головой, дожидаясь добычи и точно зная, что скоро они получат пищу. Солнце между тем не стояло на месте: на смену изнуряющему зною пришел леденящий холод ночи, безветренной и беззвёздной.

Ночь тоже не принесла покоя. После нескольких часов блуждания по песку, прогретому солнцем до состояния углей, Тим чувствовал себя совсем иссохшим и увядшим и решил остановиться на отдых. Но тут и там в темноте за барханами суетливо метались чёрные тени, шуршали, ища место, в котором можно уместиться, или кров, под которым укрыться, но ничего не находили, напрасно вороша песок, роя в нем норы, которые тут же заполнялись мелкой сыпучей массой. Под мерное шуршание, рождённое трением, Тим задремал. Сколько он спал, мальчик сказать не мог, зато он точно мог назвать время, в которое проснулся. Тим открыл глаза среди темной пустынной ночи в миг, когда шелест и шёпот беспричинно стихли: мертвенная тишина может тревожить не меньше самого громкого звука.

Тим приподнял усталую голову: внезапно шевелящийся, беспокойный песок замерцал, засветился, переливаясь; тонкие светящиеся струйки хлынули в разные стороны. Разбегаясь, они переплетались, играя, подползали ближе. Их танец походил на северное сияние, пока они вплотную не приблизились к грязным босым ногам Тима, чтобы нежно обвиться вокруг щиколоток и неожиданно сдавить их стальными кольцами. Из горящего песка в темноте ввысь поднялась скользкая голова огромной огненной змеи. Змея росла, пока её капюшон не сравнялся размером с простынёй. Она внимательно смотрела на Тима холодным немигающим взглядом, всё крепче сжимая хватку переливчатого хвоста. Её глаза будто бы были сделаны из золотисто-жёлтого пламени, залитого в форму и затвердевшего. Песок под её телом пылал, языки пламени обнимали чешую и кожу мальчика, но не обжигали. Их прикосновение было холодным, как лёд. В полной тишине змеиный голос звучал журчанием песка, пересыпаемого из ладони в ладонь.

– С-с-скучно, с-с-столько с-с-скуки, с-с-сколько пес-с-счинок здесь-сь-сь. Маленький человечек, ты доставишь-шь-шь мне удовольс-с-ствие с-с-своей компанией?

Спрашивая, змея качалась, всё крепче сжимая хватку. Не имея иного выбора, Тим кивнул, с ужасом чувствуя, как немеют ноги. Змея развила кольца, чтоб помахать кончиком хвоста, на котором вместо трещотки находились песочные часы. Только в колбах болтались не песчинки, а крошечные шевелящиеся фигурки вроде блох. Приглядевшись, Тим смог рассмотреть игрушечные ручки, ножки. Фигурки барахтались, цеплялись друг за друга, пытаясь взобраться по головам и гладким стенкам сосуда. Поскальзываясь, они падали вниз, чтобы увязнуть среди других заключённых стеклянной тюрьмы. У некоторых были хвосты, рога или копыта. Но ни у одного из них не было лица. Однако фигурки пищали и визжали, колотя крохотными кулачками по звенящему стеклу. Змея тряхнула хвостом. Фигурки ссыпались вниз.

– Мы поиграем. Порас-с-скинем мозгами. Если выигрываешь-шь-шь ты, можешь-шь-шь уйти, – я не трону маленького человечка. Но если победу одержу я, то ты прис-с-соединишь-шь-шься к моей коллекции. Ты с-с-согласен?

Не в силах отвести взгляд от необыкновенных часов, Тим кивнул.

Змея раздула капюшон.

– Мы с-с-сыграем в загадки. Я знаю много ребус-с-сов и ш-ш-шарад. Вечнос-с-сть, знаешь-шь-шь ли, не имеет конца. Много времени. Ес-с-сть над чем поразмыс-с-слить. Но тебе нужно всего три. Три правильных ответа на три моих с-с-сложных вопрос-с-са. И тогда я отпущу тебя. Итак, с-с-слуш-ш-шай.

Змея подняла хвост вверх. Человечки завопили и медленно начали падать в пустую половинку часов.

– Паучье племя носит вос-с-семь,

Шес-с-сть – муха с чёрной головой,

Четыре с-с-стол с пос-с-судой нос-с-сит,

Я ж не имею ни одной.

Тим почувствовал, как холодный пот потёк по спине. Он не знал отгадки. А может быть, просто не мог ничего придумать. Да и нелегко думать, когда огромная гадина одним движением может переломать кости, а может сделать что-то и похуже.

Змея потрясла хвостом, отчего маленькие человечки внутри стеклянной колбы гневно забили крошечными кулачками о прозрачные стены своей темницы. «Время! Время!» – прошипела змея. Голос её поднимался и опадал, как прибой.

В голову ничего не шло. Загадка казалась неразрешимой. Пот потёк по спине так, что паучья шкура промокла и прилипла к коже. Змея нетерпеливо дёрнула хвостом. Последний человечек едва держался в узкой шейке часов. Но вот его маленькие пальчики стали разжиматься. Мизинец, большой – и вот уже человечек летит вниз. Он падал целую вечность.

– Час-с-с пробил!

Ой! Что-то пребольно ужалило Тима в ступню. Так больно, что он потерял равновесие и машинально потянул ступню ближе к лицу, чтобы рассмотреть укус. Вверх по лодыжке шустро пробежал огненный муравей и скрылся в складках шкуры.

– Что ж-ж-ж, – разочарованно протянула змея. – Ты отыс-с-скал ис-с-стину.

Змея холодно смотрела на поднятую ногу. «Нога!» – осенило Тима. Ну конечно же, как он сам не додумался до этого!

Но змея не собиралась сдаваться. Снова повертев хвостом, она продолжила:

– Мой первый с-с-слог – с-с-себя названье,

Второй как резкий грубый крик,

А вмес-с-сте то, что над гортанью,

Держать ответ он не привык.

У Тима внезапно пересохло в горле. Очень захотелось пить.

– Пос-с-спеш-ш-ши, пос-с-спеш-ш-ши, – прошипела змея, раскачиваясь на хвосте, как маятник.

Тим почувствовал, что ему не хватает воздуха. Задыхаясь, он приоткрыл рот. Тотчас маленькая точка скользнула внутрь, чтобы огненной молнией пронзить язык. Боль в ноге немедленно заглушила другая, ещё более острая. Казалось, что в язык вонзили кинжал. Тим взвыл и немедленно высунул его наружу.

– Ж-ж-жаль, – сказала змея. – Я трачу с-с-слишком много времени. Но игра с-с-становится вс-с-сё более интерес-с-сной. Ты опять прав. Это язык.

Часы вновь застонали, когда змея неспешно прочитала третью, последнюю загадку.

– Мой первый с-с-слог брос-с-сают курам,

С него и лопнуть нехитро,

Лишь замените хвос-с-ст лемура

На рог барана иль зеро.

Ну и обрежьте с-с-самый кончик,

Прибавив мой последний с-с-слог.

Он и не глуше, и не звонче,

Хоть первым быть вс-с-сегда бы с-с-смог.

С-с-соединить всё вмес-с-сте можно,

Но нужно ли? Тебе решать.

Получишь то, что невозможно,

Коли пригрел, с груди с-с-сорвать.

Огненная искра пробежала по руке Тима, чтобы скрыться в чешуе змеиного тела. Испугавшись, что муравей укусит любительницу загадок, Тим ткнул пальцем и замычал, пытаясь указать местоположение огненной точки.

Капюшон разочарованно опал.

– Что ж, я всегда держу с-с-свое с-с-слово. Маленький человечек может уйти.

Змея ослабила хватку и развернулась, собираясь уползти прочь. Человечки в часах прильнули к стеклу, повернув безликие головы в сторону мальчика. Что-то тяжёлое крепко сдавило ему грудь. Сосущая боль под сердцем становилась все сильней. Тим стоял неподвижно, опустив руки, как вдруг не в силах сдержаться, он сам не зная почему вцепился в ускользающий хвост.

Песок вскипел под чешуйчатым телом змеи, когда она в холодном гневе повернула величавую голову к нарушителю спокойствия заведённого в этом месте порядка:

– Что ещё, маленький человечек? -с ледяным неудовольствием спросила змея.

Тим опустился на карточки и провёл пальцем по огненному песку рядом с её хвостом, в ночной темноте буквы горели ярко и чётко.

«Уминя ест кожух»

– Я не понимаю с-с-смысла, маленький человечек.

Тим внимательно прочитал то, что написал, подумал секунду и стёр последнюю букву, кое-что добавив.

«Уминя ест кожура», – теперь гласила надпись.

Змея раздула капюшон и покачала головой, бросив на мальчика взгляд, исполненный невыразимого презрения:

– Я вс-с-сё ещё не понимаю, что маленький человечек имеет в виду.

Тим собрался с силами, чтобы исправить ещё раз:

«Уминя ест кожа»

– Кожа ес-с-сть у любого маленького человечка. Если, конечно, её с него не с-с-содрали, – равнодушно отозвалась змея. – Ты хочеш-ш-шь её лишитьс-с-ся?

Тим помотал головой и длинным движением ладони стёр надпись. Поразмыслил минуту – змея терпеливо ждала, раскачиваясь, словно маятник; её однообразный танец будил некую память, доселе дремавшую в крови, – потом, глубоко вдавливая палец, написал: «Загатка. Да – я, нет – чисы».

Тим выпрямился, посмотрел в холодные отполированные змеиные глаза, созерцавшие бессознательно, однако с глубоким вниманием, кивнул, тыча себя пальцем в цыплячью грудь, потом помотал головой из стороны в сторону и указал на песочные часы.

–Так-с, так-с, – задумчиво проговорила змея, наклоняя огромное тело и, как показалось Тиму, с любопытством рассматривая его. – Это интерес-с-сно. Мне это нравитс-с-ся. Но не с-с-слишком ли я рис-с-скую?

Тим стоял, выпрямившись во весь рост. Но даже так он выглядел цыпленком. Змея наклонила изящную голову.

– Я с-с-согласна с-с-слушать.

«Чя кожа?» вопросительный знак Тим вывел таким большим, чтобы размеры затмевали смысл написанного. Но змея поняла. Он наклонилась так близко, что Тим услышал ее дыхание – такой запах источает кусок льда.

Змеиный хвост закачался так, что человечки бились о стекло, переворачиваясь в воздухе. Змея принюхивалась к шкуре. Её пасть с узкой злой щелью рта выпустила и тотчас же убрала изящную вилку языка. Наконец она гордо выпрямилась, чтобы с холодной уверенностью заявить:

– С-с-слишком прос-с-сто. Это с-с-свиная ш-ш-шкура.

Тим обрадованно покачал головой из стороны в сторону. Змея слегка склонилась и принюхалась.

–Это беш-ш-шеная с-с-собака? – предположила она с осторожностью.

«Нет», – нацарапал Тим. Несмотря на то что был слаб и возбуждён, глаза его раскрывались всё шире и шире и он точно задыхался от волнения, его пальцы бегали по песку быстро и уверенно.

Змея опустила голову так, чтобы коснуться языком куска чёрной шкуры.

– Ос-с-сел? С-с-слон? Барс-с-сук? Мышь-шь-шь-перерос-с-сток?

Весь дрожа от нервного истощения,  Тим лишь качал головой, боясь лишь одного: как бы поглощённая нетерпеливым желанием выиграть не изменила правила игры. Змея разочарованно сдула капюшон, превратившись из ядовитого цветка в ветку.

– Что ж, я всегда держу с-с-свое слово. Я с-с-сделаю то, что ты прос-с-сишь-шь-шь. Это вс-с-сего лишь-шь-шь партия, но не вс-с-ся игра. Вечнос-с-сть. Впереди вечнос-с-сть. Но у меня есть ус-с-словие. Не ус-с-словие: прось-сь-сьба. Мне нужна эта ш-ш-шкура, чья бы она ни была.

В загадочности и безучастности владычицы пустыни было что-то настолько привлекавшее Тима, что, вопреки ужасу, невольно склонявшему ему голову к песку, он осмелился спросить, нацарапав короткое: «Кто ты?»

Змея неожиданно замерла. Перестал двигаться и песок. Даже человечки в колбах замолчали. Наконец после продолжительного молчания змея сказала, и её голос прозвучал тише трения песчинок:

– Ты не поймёш-ш-шь, маленький человечек. Боюс-с-сь, что не поймеш-ш-шь: я – то, что идёт, проходит и все же с-с-стоит на месте, что изменяетс-с-ся не меняяс-с-сь, ис-с-счезает и возвращаетс-с-ся. Я – и здес-ссь, и там, и тогда, и теперь. И каждая моя час-с-сть с-с-служит друг другу, и одновременно с-с-служит целому. Ты понял, кто я, маленький человечек?

Тим не понял ничего и хотел было соврать, однако не сделал этого, испытав прилив почти благоговейного трепета, и… отрицательно покачал головой.

– Что ж, ты не с-с-стыдиш-ш-шься своего незнания…Необычное свойс-с-ство для маленького человечка. Однако плохо, что у тебя нет с-с-своего голос-с-сочка. Пожалуй, я могу вернуть его тебе.

Змея снова раздула капюшон до невиданных размеров. Раздался хлопок, чешуйчатая кожа кольцами упала вниз и замерла. Тим постоял мгновение, подошёл ближе и наклонился, чтобы поднять песочные часы с бьющимися в колбах человечками. Тотчас из-под вороха чешуи и блеска в воздух взвилась блестящая струйка цвета ртути и впилась мальчику прямо в горло. От ужаса Тим замахал руками и закричал так громко, как только мог:

– А-А-А-А-А-А!

Последнее, что он услышал, теряя сознание, был шелестящий шёпот змеи:

– Иногда, маленький человечек, чтобы докопаться до ис-с-стины, приходится голыми руками перерывать пус-с-стыню. Нам не вс-с-сегда открывается подлинный с-с-смысл происходящего, но помни: иногда даже с-с-самые ужас-с-сные вещи неким непос-с-стижимым образом с-с-совершаются во благо, прос-с-сто человечки слиш-ш-шком малы, чтобы пос-с-смотреть на с-с-случившееся с выс-с-соты нужной точки зрения.

Было что-то грозное и полное какого-то тайного смысла в этой светящейся фразе, которую Тим понял лишь впоследствии, когда стал взрослым. Но сейчас угасающим взглядом он едва смог разглядеть, как змея медленно истаивала в полумраке, рассыпаясь на тысячу огненных песчинок, часть из которых быстро погасла, а другая растворилась в ночном воздухе.

Когда Тим вышел из нелёгкого забытья и заставил себя открыть глаза, ничто не напоминало о произошедшем. Ничто, кроме маленьких песочных часов в его руке и кучи блестящей змеиной шкуры.

Тим приподнялся, оглядываясь, и зажмурился: рябь рождающегося на востоке света сливалась в сплошное ослепительное сияние. И Тим – всего лишь песчинка в песочных часах – пошел навстречу к неведомому рассыпчатому блеску, крепко сжимая в кулаке змеиный подарок.

Глава 7. Курятник.

(о том, что из ястребиного яйца всегда ястреб выходит)

А ослепительное сияние становилось все ярче. Воздух такой чистый, точно его совсем не было, сменила душная вонь, всё усиливающаяся по мере приближения к источнику таинственного блеска. Когда же Тим перешагнул последнюю песчаную полосу, тёплая, пахучая жара накрыла его с головой, и мальчик увидел, что свечение распалось на крошечные квадраты – перед ним находилась гигантская золотая клетка. Она была настолько огромной, что заслоняла полнеба.

Постояв с минуту в нерешительности и отшвырнув назад последние струи предрассветной прохлады, Тим набросил прихваченную змеиную шкуру на плечи, отворил изящную дверцу и шагнул внутрь.

Тотчас первые солнечные лучи скользнули за ним, осветив пёструю разнородную постоянно колышущуюся массу, и густую утреннюю тишину разорвало звонкое радостное:

– Ку-ка-ре-ку! Ровно шесть! Просыпайтесь! Дело есть! Время ежеутреннего гимна, объединяющего нас отдельных в одно единое неделимое.

И неверный, срывающийся на дискант, а временами и на фальцет, бас тревожно и торжественно запел:

О Великий Орёл, ты ценнее из всех украшений,

Что на вечности лике сияет!

Пусть лучшие из даров

Сыплются на тебя с небес!

О Орче, наш народ сберечь бы!

Коль мы падём, пощады нам не ждать,

Нас деспот может без надежды

В узде навечно всех держать!

Счастье своё мы в борьбе отстояли,

Силу свою мы в борьбе обрели,

Ночью сполох когтей петухам бросал свет –

Это подлым врагам был наш гордый ответ.

Пробил час тревожный! Вытащим кишку!

Пусть кругом, как гром, грохочет:

Кукареку! Кукареку! Кукареку!

И под последнее рассыпающееся «кукареку» Тим наконец разглядел: пёстрое море перед ним состояло из куриных перьев и их владелиц. Разнообразные несушки, тощие, с голенастыми лапами и приземистые с красными сережками, лысые, с просвечивающей на крыльях и голове кожей и похожие на воздушные шары, облепленные пухом, блестящими от любопытства глазами уставились на него. Воцарилось молчание. Однако едва Тим пошевелился, ближайшая курица завопила во всю глотку. Остальные, как по команде, подхватили заполошный крик, и спустя минуту прутья клетки дрожали от кудахтанья.

– Вор! Убийца! Курокрад!

Тим попятился. Тотчас же куры завопили ещё громче.

– Так, так, так, – донесся из верхнего угла зычный голос. – И кто же к нам пожаловал? Враг, лазутчик, шпион? Запад снова взялся за своё?

Куры задрали клювы и заорали в тысячу глоток:

– Душегуб! Палач! Злодей!

– Тишина! – прогремело сверху. Распластав огромные крылья, на землю спустился серый филин. Тотчас куры замолкли и равнодушно разошлись по своим делам. Филин распушил перья, так что стал похож на большой шар и грозно, но с большим удивлением спросил, глядя прямо в лицо Тиму круглыми янтарными глазами:

– А ты что тут делаешь, птенчик?

Тим откашлялся, по привычке развёл руками и вдруг, сам не ожидая от себя подобного, ответил:

– Я не знаю.

Филин изумился настолько, что повернул голову на 180 градусов и не сразу вернул её в исходное положение:

– Что значит «не знаю»?

– То и значит, – пожал плечами Тим.

– Тогда тебе лучше убраться отсюда, – строго заметил Филин. – Здесь не место для желторотиков.

– А где тогда моё место? – не преминул поинтересоваться Тим.

– Я не компетентен в данном вопросе, – раздражённо отозвался филин. – Впрочем, ты всегда можешь обратиться за советом к нашему главнокомандующему. Обычно он не принимает без записи, но тут явно экстраординарный случай.

– Какой? – недоумённо переспросил Тим.

– Требующий безотлагательного вмешательства, вот какой, – проворчал Филин. – Чему сейчас учат в школах? Но есть загвоздка: Орёл ни при каких условиях не должен покидать своего места. А оно, – Филин вертикально взмахнул крылом, – очень высоко.

– Я неплохо лазаю по деревьям, – неожиданно вспомнил Тим.

– Тогда тебе не составит труда осилить и эту высоту. Я буду рядом. И еще одно: я не даю никаких твёрдых гарантий и обязательств, что ты не спустишься оттуда по кусочкам – господин наш Куратор часто бывает не в духе.

Будто подтверждая слова многомудрого Филина, с неба камнем упал крошечный бурый комочек. Филин протянул было лапу, но комочек ловко вывернулся из-под неё, оказавшись обычным домовым воробьём.

– Осторожно, Курощуп, – прочирикал он. – В Винокура его милость запустил утренним помётом.

– Значит, в меня ему запустить больше нечем, – ответил филин. – А тебе поделом, Щелкопёру-сплетнику, и новая статья, я полагаю, будет готова гораздо быстрее: материал-то тебе предоставлен, к тому же, не сомневаюсь, что в достаточном количестве – Орче вчера плотно поужинал.

Добираясь до стены, по которой он планировал подняться, Тим брёл по колено в птичьем помете, брезгливо взирая на каждую несушку, являющуюся крепким и подлинным порождением этой почвы. Куры занимались обычными куриными делами: копались в том, что в изобилии лежало под ногами, бестолково и беспорядочно мельтешили, ссорились и бранились. Некоторые лежали распластав крылья и вытянув лапы – грелись на солнце, затянув глаза тонкой белёсой пленкой. Тим же глазел по сторонам.

По пути им попался птичий базар, на котором червей меняли на яйца. Пара ощипанных кур за горсть зерна продавала собственные перья. Целое семейство цыплят во главе с измученной квочкой просило милостыню и жалобно пищало. Другие куры проходили мимо: некоторые равнодушно отворачивались, другие делали вид, что ничего не видят.

Прямо же около стены в парадном облачении, сотканном из разноцветных куриных перьев, на дубовом пеньке стоял исполинский Козодой, весьма упитанный и бородатый. Широко разведя крылья в стороны, он грозно спрашивал у толпы:

– Что же, куряне, действительно появилось раньше: курица или яйцо?

Толпа, сплошь состоящая из куриц, многие из которых трясли синими от старости гребешками и едва стояли, прикрыв морщинистыми веками мутные глаза, нестройно прокудахтала:

– Конечно же, курица, Ваше Козодойшество!

– А откуда тогда она вылупилась? Ответь мне, курянка, – устрашающе шипя, поинтересовался он у миловидной молодки в первом ряду.

Та торопливо мазнула крылом по клюву:

– Как откуда, Ваше Козодойшество? Неужто забыли? Сами же говорили, что она появилась из ребра петуха!

– Вот! – поднял крыло вверх Козодой, указывая куда-то вверх. Куры послушно задрали головы. – Потому-то и почитаем, и преклоняемся перед ликом его, по подобию своему создавшему великого нашего Куратора, лапы чии обнимают небосклон, который…

– Дозволь, батюшка, к мощам-то приложиться, – перебила его пожилая курица. – С самого конца ведь шли.

– Цыплёнок, – деловито бросил Козодой, на секунду прервавшись.

Курица зорко оглядела многочисленную толпу своих детей, выхватила взглядом одного из них – маленького и хромого – и подтолкнула клювом. Птенец жалобно пискнул. Козодой открыл исполинский клюв – цыплёнка как не бывало – потом подобрал раскинутое веером облачение.

– Гляди, курянка, и трепещи перед чудом нелапотворным.

Тим вытянул шею, пытаясь разглядеть, что такое мощи.

И увидел: в стеклянном саркофаге, сложив лапки, покоился высохший труп клеста, распространявший дивный еловый запах. Перекрещенный клюв застыл в страдальческом движении.

– Нетленный, свидетельство жизни вечной, – торжественно взмахнул крылом Козодой. – А дабы и далее, жизнь нашу праведную не осквернять неблагочестием, Куратору нашему воспоём, – козодой прокашлялся и заголосил. Тим же положил руки на решетку и под заунывное «Куратору нашему честь и славу воспоём. Долгие лета…» пополз по стене клетки, ставя руки на перемычки. Филин действительно находился рядом: он то парил, распластав крылья, то тяжело взмахивал ими, набирая высоту, и в это время просвещал Тима, боясь как бы тот не ляпнул чего лишнего:

– Когда ты увидишь Отца и Владыку нашего, избегай прямого взгляда. Помни: безмолвие и неподвижность знаменуют глубокое почтение. Резких движений не совершай: Куратор подозревает всех и вся, причём у него нет ничего святого, чего, собственно, и не должно быть на его посте. Прояви должное почтение и не болтай лишнего: он сеял ужас и смерть ещё до твоего рождения, и это неизменно давало желаемый результат, – то ли со страхом, то ли с восхищением в голосе вещал Филин. – Мы стабильны и процветаем, в отличие от западного крыла. Подумать только, эти куроголовые едят червей не с головы, а с хвоста! Варвары и живоглоты! Смерть нечестивцам!

Тим уточнил, чувствуя, как неприятно сжимается желудок:

– У вас война?

Филин замялся на секунду, затем, тщательно подбирая слова, явно придуманные не им, ответил:

– Видимо, я выразился недостаточно ясно. «Война» – неуместное преувеличение. Сейчас речь идет об умиротворении и наведении порядка в племени, презирающем законы логики, здравого смысла и, конечно, многовековых традиций: там, где нужно кланяться вправо, они нагибают головы влево; где нужно вытянуть колени в тупой угол, они делают самый настоящий прямой. Кроме того, – подумав, добавил он, – у них нет ничего такого, что бы нам хотелось бы заполучить, так что мы не можем считаться врагами.

– Но если вы не враги, тогда кто? – недоуменно спросил Тим, совсем запутавшись и запыхавшись.

– Не друзья, – коротко ответил Филин. – И никогда не сможем ими стать, не скажу, что к сожалению. Нас, скорее, можно назвать соседями. Беда в том, – озабоченно добавил он, – что силы равны. У нас есть зяблики, у них – чижи. У нас буревестники, у них – альбатросы. У нас бекасы, у них – аисты. Как видишь, достичь благой цели, которую мы преследуем, очень тяжело, – с горечью продолжал Филин, тяжело и равномерно махая крыльями. – Однако я много раз имел возможность убедиться в том, что ещё не построен такой корабль, в котором рано или поздно не открылась бы течь. И ты, я думаю, сможешь нам помочь.

– Построить корабль или открыть течь? – наивно спросил Тим, резво шевеля руками.

– Не то и не другое, – уклончиво ответил Филин и резко скрылся из виду.

Тим же полз так долго, что солнце давно перевалило за полдень, когда он наконец добрался до самого верха. Тут было на что посмотреть. Тим увидел прямо перед собой тяжёлый золотой насест, на котором в совершенной неподвижности мирно дремал огромный орёл. Его золотые глаза были прикрыты, но Тим углядел тонкую полоску между веками и понял, что на самом деле орел наблюдает за ним. Рядом, вытянувшись в струнку и пригладив перья, расположился Филин.

– Ваше величество, Парноперистый Главнокомандующий, первый и единственный Глаз и Коготь своего королевства, великий Куратор, разрешите доложить, – поднеся крыло к клюву четко отбарабанил он.

Не открывая глаз, орёл милостиво кивнул.

Филин крепко прижал крылья к бокам.

– Несанкционированное вторжение, великий Куратор, нарушитель границ Куролевства пойман и доставлен согласно приказу.

Орёл на секунду ослепил Тима пронзительным взглядом, чтобы вновь прикрыть глаза и довольно лениво ответить:

– Ложная тревога, Курощуп. Это чужак, случайный цыпленок, забредший, видимо, по ошибке из другого курятника.

Филин склонил голову.

– Ваша правда, великий Куратор. Но, может быть, мы могли бы использовать птенца в своих интересах? Да и к тому же численный перевес нам не повредит. По правде говоря, наши ряды будут рады даже цыплёнку…

– Не сметь порочить нашу славную армию, могущественнее и величественнее которой нет в целом Куролевстве! – Орёл так взмахнул крыльями, что поднявшийся ветер чуть было не сдул Тима на землю.

– Виноват, Ваше Орлейшество, – торопливо исправился Филин. – Как прикажете, Ваше Орлейшество! Вышвырнуть желторота вон?

Орёл сложил крылья, чтобы вновь застыть в неподвижности. После недолгого раздумья он переступил лапами.

– Торопиться никак нельзя. Кроме того, мальчишка может быть шпионом. Ты шпион? Отвечай быстро!

– Никак нет, – четко отрапортовал Тим.

– Что ж, может, это действительно так, – раздумчиво проговорил Орел. – А если нет? Рисковать судьбой Куролевства и своей собственной? Что ж, может, ты и прав, – обращаясь к Филину, заметил Орёл. – Полагаю, что эффект неожиданности нам не повредит.

Орёл взмахнул крыльями, лёгким движением правого указав на качающуюся золотую жёрдочку напротив, и велел:

– Немедленно накормить нашего гостя, прибывшего с дипломатической миссией!

Тим не посмел отказаться. Он неловко уселся на соседней жёрдочке, пока перед ним на спине альбатроса шустрые ласточки молниями раскладывали разнообразные кушанья: все виды яиц: варённые вкрутую и всмятку, пашот, омлет и глазунью, а на десерт гоголь-моголь и безе.

– Надежда на удачу делает нас щедрыми, – Орел не мигая смотрел на мальчика. – Ешь, пей, знай наше гостеприимство и помни о нём. Полагаю, врождённое чувство чести не позволит тебе не оправдать наших надежд? Хотя в последнее время ни на что нельзя слишком полагаться: кругом враги.

– Поэтому Вы так ожесточены? – осторожно спросил Тим, не прикасаясь ни к еде, ни к питью.

– Как же иначе? – удивился Орёл. – Ведь в наших крыльях благополучие всего Куролевства.

Владыка распушил перья, превратившись в надутый важностью шар, и приказал:

– Посмотри же внимательно.

Тим вытаращил глаза, изо всех сил вглядываясь в яркое, с чуть заметной проседью оперение. Орёл снисходительно поправил его, попросив не прожигать взглядом крылья, а всего лишь опустить голову.

– Что ты видишь? – спросил Орёл, когда увидел, что правильное направление было взято.

Тим послушно прищурился, но ничего, кроме пёстрой массы, деловито и неспешно копошившейся в собственном навозе, разглядеть не смог.

– Видишь? Если бы не мы, то что бы стало с ними? Куролевство погрязло в хаосе и неразберихе. Куры не неслись, а цыплята не выводились. В том, что сейчас происходит ровно наоборот, есть и наша заслуга как представителя мудрой, законной и справедливой власти, знающей как должно и как не может быть.

– По-моему, они и сами неплохо справляются, – неосторожно заметил Тим. За его спиной то ли ухнул, то ли ахнул Филин.

Однако Орёл, как и полагается мудрому правителю, сдержал себя. Владыка лишь пронзил глупого мальчика жёлтым немигающим взглядом и холодно приказал:

– А теперь обернись и скажи мне, что теперь перед тобой.

Тим, боясь рассердить собеседника, послушно завертел шеей, посмотрел назад и в далёком правом углу клетки разглядел на золотом насесте, отсюда казавшемся блестящей спичкой, маленькое тёмное пятно с белой головкой. Пытаясь разглядеть таинственное пятно, мальчик прищурился и с удивлением разглядел точно такую же птицу, как та, что находилась напротив него.

– Кто это? – осторожно поинтересовался он. – Ваш брат?

Орёл внезапно вздыбил перья, распростёр крылья и закричал так, что прутья решётки задрожали, распространяя вибрацию по всей поверхности клетки.

– Не сметь равнять нас с этим мерзавцем, с этой трусливой летучей крысой!

Прятавшийся в тени Филин тотчас подскочил к правителю и принялся умолять его, взывая к голосу разума.

– Будьте милосердны, Орче. Это всего лишь желторотый неоперившийся цыплёнок, который сам не ведает, что пищит.

Не сразу, но Орёл пригладил перья:

– О, нас всегда выводит из себя тупое недомыслие, – вздохнул он с раздражением. А Филин меж тем, так близко наклоняясь к Тиму, что последний слышал цыплячий дух из его клюва, тихо и серьёзно дополнял то, что могло показаться неясным.

– Как владыка мы владеем всем вокруг, даже тем, чем никогда не хотел. Там, на Западе, ты видел нашего злейшего врага – Орлана, – пылко говорил орел, расхаживая туда-сюда по жердочке.

– Прокурор Запада. Из-за его непродуманной политики и завышенных амбиций и гибнут лучшие из народа, – торопливо добавлял на ухо Тиму филин.

– У него в подчинении целая орава гнусных головорезов и завзятых бездельников с извращёнными представлениями о действительности, – с ненавистью вещал Орёл.

– Орлан управляет толпой, лишенной не только лучших качеств, но и воли и самосознания, – с нескрываемым презрением пояснил Филин.

– Столько лет Орлан и его шайка досаждают лично нам, Глазу и Когтю Куролевства, – прокричал Орел. Филин тотчас защекотал клювом ухо Тиму:

– Долгие годы мы боремся с Западом и его происками, желая лучшей жизни для общества и будущих поколений.

– Да, – с жаром подтвердил Орёл. – Без спокойствия власти невозможно счастье народа.

– Эта борьба бесконечна, сколько я себя помню, – заметил Филин.

– Но когда-нибудь наступит светлый миг, правда восторжествует и победа будет за нами! – торжественно закончил Орёл. Филин, прослезившись, захлопал крыльями.

– Нами-ами-ми! – отразилось от стен клетки и было подхвачено несушками внизу, которые, конечно, не услышали, что сказал правитель, но с восторгом подхватывали любой доносящийся до них шум.

– И ты нам в этом поможешь! – хором заявили Орёл и Филин, жадно глядя на Тима. Тим внезапно понял, что в горле у него так сухо, что слова перестали выскальзывать изо рта. Превозмогая себя, он осторожно поинтересовался:

– Но что, если я не хочу?

– Как! – изумился орел, во весь рост поднявшись на жердочке и возвышаясь над мальчиком. – Ты не хочешь остановить побоище? Не хочешь, чтобы цыплята, маленькие и ни в чём не повинные птенцы, такие же, как и ты, могли спокойно расти, зная, что они в безопасности?

– Но разве цыплята могут быть в безопасности? – наивно поинтересовался Тим. – Ведь если они не погибнут от лап хищника, то их все равно зарубит на суп хозяйка.

– Крамола! Это же настоящая крамола! Мы слышим речи шпиона! Кого ты привёл? – напустился Орёл на Филина, от потрясения так широко открывшего клюв, что Тим ненароком увидел маленький розовый птичий язычок, который трепетал, будто змеиное жало.

– Подождите, господин главнокомандующий, позвольте показать ему, – торопливо и умоляюще заговорил Филин. Орёл ничего не ответил, но, оборвав самого себя на полуслове, отвернулся.

– Ну же, – обратился Филин к Тиму. От страха глаза птицы катались по глазницам, как теннисные мячики. – Посмотри снова на запад, а потом вниз. Только внимательнее, прошу тебя, будь внимательнее.

Тим опустил взгляд и так сильно прищурился, что нижнее и верхнее веки почти сомкнулись, а всё для того чтобы увидеть, как абсолютно одинаковая пёстрая куриная масса, беспрестанно колыхавшаяся, ровно посередине клетки разделена пустой полосой. На этой полосе (теперь-то Тим видел это очень ясно) не на жизнь, а на смерть бились петухи. Тим видел, что бой не прекращался ни на минуту: из задних рядов на смену павшим выступали все новые и новые бойцы. Голенастые длинноногие почти цыплята с яростным криком бросались в атаку на таких же совсем юных петухов, чтобы спустя мгновение, истерзанными, упасть замертво. Горячая кровь лилась рекой. Сидящие по краям полосы стервятники время от времени тяжело поднимались в воздух, чтобы утащить окровавленного цыпленка в кучу таких же бездыханных тел, откуда потом тела незаметно исчезали.

Стоящие в тылу суетились, горяча друг друга ударами шпор и песнями:

– Шпоры и пух, цыпленок – петух, сила и дух!

Тим торопливо закрыл лицо руками. Он не хотел больше смотреть.

– Как это страшно! Кому это нужно?

– Убери руки от лица, дитя, – равнодушно промолвил Орёл, по-прежнему глядя куда-то в противоположную от мальчишки сторону. – Такова жизнь. Куры едят червей и выводят петухов, петухи проливают кровь и кормят червей, чтобы их могли склевать куры. Петухи веселы каждый день: в их жизни есть смысл – поэтому они поют даже тем утром, когда точно знают, что погибнут. Кроме того, петухов всегда, всегда рождается слишком много. Но они практически бесполезны. Отсюда смуты и беспорядки. Ведь, – Орел понизил голос до грозного шёпота, – десять петухов, к сожалению, по силе равны одному филину, а сто – орлу. Никто из находящихся в здравом уме не будет растить силу, способную противостоять действующей власти.

Однако Тим никак не мог понять очевидное и снова спросил:

– Но зачем? Зачем тогда нужна эта власть? Если и без нее куры будут клевать червей, а петухи – петь?

– Что за ересь ты несешь? – с раздражением откликнулся Орел. – У любого роя должны быть матка, а у рыбы – голова. Не лезь в то, где ничего не смыслишь. Если бы не неусыпный контроль и строгий отбор, то кто знает, каким хаосом все может кончиться. Всего этого, – Орёл показал крылом на золотую жёрдочку и сытую свиту, – тоже не будет: для функционирования механизма лишние детали не нужны. Иными словами, если не оставить всё на своих местах, многие их потеряют.

– А что будет с ними? – с жаром почти крикнул Тим, указывая вниз. – Для них что-нибудь делается? Или их места уже давно определены?

Орёл устремил взгляд в пространство.

– В честь каждого нашим царственным указом будет названа звезда, – после долгого раздумья произнес он. – Видишь, мы думаем о них.

– Но это же неправда, – возразил Тим, уловив в голосе собеседника явное презрение.

Орёл усмехнулся.

– Правда – это то, что приносит благо государству, – довольно жёстко заявил он. – Никакой другой правды не существует.

Тим закрыл лицо руками, с отчаянием ощущая, что от сказанных фраз холодная логика правителя не оставляет и камня на камне.

– Я хочу уйти, – проговорил Тим. – Пожалуйста.

– Э нет. Эта возможность тебе больше недоступна: ты слишком много знаешь. Настало время решить, на чьей ты стороне: с нами (Орёл слегка наклонил хищно загнутый клюв) или с ними (он брезгливо повёл крылом в сторону запада).

– А разве, – Тим чувствовал себя бесконечно запутанным и опустошённым, – я не могу быть на своей стороне?

Орёл резко развёл крылья в стороны, давая понять, что возражений более не потерпит.

– Не ты первый ищешь простой выход из сложной ситуации. Но запомни: его не существует, как не было и нет иных сторон, кроме правильной и чужой.

Когда Тим понял, что из множества путей свободным остался только один, на душе у мальчика неожиданно сделалось легко и просторно. Теперь он полностью владел своими чувствами.

– Хорошо, – не поднимая глаз, сказал Тим. – Хорошо. Если я соглашусь, то что должен буду сделать?

– Вот это уже другой разговор, – с удовольствием проговорил Орёл. – И ответ очевиден: нападать, конечно же, нападать. Громить, сеять хаос и смерть, убивать противника в зародыше, а зародышей в яйце.

– И в этом заключается ваш план? – изумлённо переспросил Тим. – Не слишком ли он очевиден? Скорее всего, ваш враг придумает что-то гораздо более тонкое.

Орёл расхохотался. Тим подивился тому, насколько смех птицы походил на кудахтанье. Отсмеявшись, Орёл наконец соизволил объясниться:

– О чём ты говоришь? – насмешливо поинтересовалась птица. – Неужели ты думаешь, что правая рука не знает, что творит левая? Орлан издревле живет только острой и злой наблюдательностью, но не умом и опытом, как я, а его племя может лишь потреблять, истреблять, оскорблять, ослаблять. На большее, чем прямая и очевидная атака, они не способны, поэтому только сила, чистая и злая сила, чья волна окажется сильнее, чтобы поглотить другую.

Тим наклонил голову, показывая, что логика Орла ему понятна.

– Хорошо, а что если я не соглашусь?

– О, в этом случае все гораздо проще. Враги Куролевства идут под суд, а честный и справедливый судья решает, как с ними поступить.

– И кто же судья?

– Естественно, глаз и коготь Куролевства, – подал голос доселе молчавший Филин. – И могу заверить, на моем веку мне ни разу не довелось выслушать оправдательный приговор.

Тим немного подумал и решительно кивнул.

– Я в деле, – с доселе неизведанным блеском в глазах жарко заявил он. – Я готов помочь Куролевству спасти его от тирана.

– Вот это дело! – Орёл одобрительно захлопал крыльями. – Теперь с тобой, с твоими руками и не совсем пропащей головой мы осмотрительно подготовимся к штурму и выполним его с разумной предосторожностью…

– Одну минуту, Ваше Орлейшество, – Тим поднял руку, как в школе. -Позвольте мне предложить новый план. Мне кажется, он достоин хотя беглого взгляда и справедливой оценки.

Орел снисходительно усмехнулся:

– Ах, сладкий мрак невежества. Я не думаю, что цыплёнок может меня чему-нибудь научить. Однако нам было бы интересно выслушать только начинающий набирать крепость и силу писк.

Тим благодарно кивнул, откашлялся и деловито выложил собственные соображения.

– Хотя ваш план, без сомнения, испытан суровыми временами, было бы гораздо разумнее и быстрее провести такую военную операцию, о которой враг не имеет ни малейшего представления, опередить противника, обмануть его ложным спокойствием.

– Несусветная чушь, – фыркнул внимательно слушающий Филин. Но на его возглас никто не обратил внимание.

– А в этом что-то есть, – задумчиво проговорил орел. – Только очень глупый охотник стреляет по вальдшнепу, который уже пролетел. Как я понимаю, нам нужно сражаться, не подавая вида, что мы сражаемся?

– Именно так, Ваше Орлейшество, – с вежливой улыбкой подтвердил Тим. – Именно так.

– Нельзя сдавать позиции, – встрепенулся Филин, но его слова будто бы опять никто не услышал. Преднамеренное невнимание переходило в оскорбительную фамильярность.

– Рассредоточиться. Сейчас вы сражаетесь в одном месте, но если вы вернете петухов в их семьи, то сражаться будет не с кем и противник покинет поле боя. Тогда-то их можно застать врасплох, подкравшись со спины.

– Готтентотская мораль, – наконец так громко заявил Филин, что его услышали.

– Тишина! – гаркнул Орёл, недобро покосившись на верного советника. – Ты много лет на посту, но все твои планы, все твои советы не дают раз и навсегда покончить с летучим отродьем. Глупо раз за разом биться в закрытую дверь, если рядом открыто окно.

Филин нахохлился и закрыл глаза. Он делал так всегда, когда хотел стать незаметным. Ведь всем известно, если ты ничего не видишь, значит, не видят и тебя.

Орёл же, больше не обращая внимания на неугодного советника, распростёр крылья и трижды хлопнул ими так, что поднявшая в воздухе волна едва не сбила Тима с закачавшейся, как маятник, жёрдочки. После чего издал крик, от которого тонкие прутья решётки завибрировали, как натянутые струны, и наполнили переливчатым звоном всю клетку.

– Внимание! Я запрашиваю временное перемирие! Военное положение продолжается, право войны остается в силе, но воины могут навестить свои семьи, обнять квочек, утереть слёзы несушкам, посмотреть на подросших цыплят. Военные действия прошу возобновить с наступлением рассвета. Если противоположная сторона не согласна или хочет внести какие-то уточнения, прошу сделать это прямо сейчас.

Воцарилась мёртвая тишина. Истосковавшиеся по сыновьям, мужьям и отцам куры и птенцы все как один замолчали. В оглушающей тишине не было слышно ни криков, ни стонов, ни шорохов. Только лёгкое дуновение ветерка разносило по клетке привычный запах навоза и крови.

– Ну вот и хорошо, – громогласно с удовлетворением объявил Орёл. Владыка наклонился совсем близко к мальчику и шёпотом проскрипел ему на ухо. – Штурм завтра. Не вздумай подвести нас.

Эта ночь показалась Тиму бесконечно длинной. Он съёжился на неудобной жёрдочке, боясь упасть, и наблюдал, как внизу разноцветными ручейками петухи разбредаются по домам, как их встречают несушки, плача и кудахча что есть мочи.

Наутро на боевой полосе не оказалось ни одного петуха. Орёл сидел на жёрдочке нахохлившись и всячески демонстрировал дурное расположение духа.

– Как это понимать? – раздражённо поинтересовался он у Тима. Тим пожал плечами.

– Воинам надоело проливать кровь. Я думаю, что за годы сопротивления её запасы порядком поистощились.

– Что за чушь? – нахмурился Орёл. – Эти запасы неисчерпаемы, пока жива хотя бы одна несушка. А как ты объяснишь то, что со стороны противника тоже никого нет?

– Я думаю, что это одна из тех игр, в которую нельзя играть долго, – ответил Тим.

Орёл уставился на Тима немигающим золотым глазом.

– И что же мне теперь делать? В чём моя роль защитника и хранителя?

– Но ведь чем больше народу, тем его интереснее защищать, – наивно предположил Тим. – Да и к тому же защищать можно и не нападая.

Орёл призадумался и чуточку повеселел:

– Может, ты и прав. Только, – он веско взглянул на Тима, – свой народ. Я знаю, чем займусь. Я отфильтрую чужих петухов от своих и устрою показательную казнь.

– А нельзя ли обойтись без кровопролития? – осторожно поинтересовался Тим.

– Единственная жидкость, способная держать мятежников в узде, – это кровь, – заявил Орёл.

– Позволю себе не согласиться.

Из мелкой щели шустро выпорхнул воробей, неведомо где и как скрывавшийся так, чтобы оставаться незамеченным. – Костры бунтов не менее хорошо тушить вином.

– Coq au vin, – задумчиво проговорил Орёл. – Это довольно вкусно…

Потом, спохватившись, добавил:

– Никакого вина, подданные Куролевства обладают ясным и чистым разумом. Поэтому я просто обязан удалить тех, кто пришел с Запада, пока эти варвары не перепортили всех белокурых молодок. И заодно, – подумал он с минуту, – на всякий случай разобью снесённые сегодня и завтра яйца, то есть, так сказать, заранее призову к ответу будущих убийц, насильников и грабителей.

Орёл расправил крылья и вспорхнул над жёрдочкой, впрочем, тотчас же приземлившись обратно.

– Да, давненько я уже не летал, – смущённо пробормотал он. Но вынести тяжесть позора в устремлённых на него глазах гордая птица не могла, и через силу Орёл тяжело и неуклюже закружил над собственным копающемся в навозе народом.

А Тим, успокоившись, получил редкую возможность подремать.

Разбудил его тяжёлый голос владыки, звучавший прямо над его головой.

– Как ты мог обмануть меня! Это же государственная измена! А ты государственный изменник! А я государственный глупец!

– Я что-то изменил в вашем государстве? – испугался Тим. – Если это так, простите: я не нарочно.

– О не тут-то было. Теперь я ещё более мудр и опытен, чем день назад, поэтому все твои попытки обмануть меня бессмысленны, ты сам загоняешь себя в тупик, откуда я с блеском выбрался. Ответь мне прямо: зачем тебе это нужно? Ты задумал захватить власть? Править Куролевством?

– Я не понимаю, о чём вы толкуете? – в отчаянии прошептал Тим.

– Не понимаешь? – взвился Орёл. – Не можешь понять? Тогда посмотри вокруг!

Тим в который уже раз огляделся, но ничего нового среди пёстрого моря перьев не увидел.

– По-моему, – осторожно начал, – ничего существенно не изменилось. Всё ровно так же, как и раньше.

– Всё так, всё так, – слишком спокойно согласился Орёл, однако глаза его сверкали от едва сдерживаемого гнева. – Тогда ответь мне на один вопрос: Как теперь я отличу врагов своего народа от собственно своего народа? -

Орёл в отчаянии рвал перья на и без того лысеющей голове. – Они же одинаковые!

Внезапно прекратив своё утомительное и малоэффективное занятие, Орёл лихорадочно блестя глазами, указал крылом на Тима:

– Однако показательная казнь все-таки состоится! Курощупа ко мне!

Филин отделился от стены, где каким-то невообразимым образом оставался невидимым, находясь на виду.

– Ну что же, Курощуп, – недобро ухмыльнулся владыка. – Время исправлять свои ошибки.

– Да, Ваше Величество, – расшаркался Филин и с ненавистью схватил Тима за шиворот так быстро, что мальчишка и пикнуть не успел. – Пожалуйте на суд!

Филин перевернул Тима и, как тот не бился и не брыкался, через секунду уже висел вверх тормашками.

– Выставить стражу!

Мелькавшие ласточки, склонив головы, застыли в неподвижности у ног правителя, альбатросы заунывными криками призывали народ собраться, а воробей-Щелкопёр что-то строчил гусиным пером, которое постоянно парусило на ветру, увлекая за собой слишком лёгкую для него птицу.

– Признаёшь ли ты, шпион, что прибыл в Куролевство для того, чтобы причинить ему вред, разобщить его и разрушить все устои, воздвигнутые нашими предками и предками их предков?

– Нет! – что есть мочи закричал Тим, болтая в воздухе руками и свободной ногой.

– Да! – донеслось снизу.

– Принимаю во внимание волю народа, – проскрипел Орёл. – Занесите в протокол.

Воробей с удвоенной силой заскрипел пером. Филин благосклонно кивнул, откашлялся и прочитал поданный свиток:

– Волей государя нашего, Орла, дезертир приговаривается к смерти через раздирание когтями и растерзание клювом.

– Помогите, – что есть мочи заорал Тим.

Ответом ему была лишь неумолчная одобрительная воркотня.

Тим почувствовал, как место когтистой шершавой лапы заняла лапа жёсткая и чешуйчатая, – Тима перехватил Орёл. От страха Тим притих и лишь плавно раскачивался, крепко прихваченный за ногу орлиными когтями.

– Ну что ж, – бесстрастно сказал Орёл. – Пора начинать.

Тим почувствовал, как орлиный захват сузился и когти едва-едва вошли в кожу щиколотки. От боли и ужаса Тим забился и закричал так, что прутья решётки тоненько зазвенели. Куры задрали головы и одобрительно заголосили.

– Вор! Убийца! Курокрад! Смерть ему!

И вот только тогда, когда мир перевернулся с ног на голову, Тим вспомнил всё: он вспомнил и бабушку, и оставленный дом, и таинственного незнакомца, по вине которого он вынужден болтаться в птичьей лапе в столь неприглядном и унизительном виде. А также Тим вспомнил, что его держит за ногу пусть и говорящая, но все-таки обычная птица, одна из тех, которым Тим в своё время немало попортил крови рогаткой. Изловчившись, Тим пнул Орла прямо в костлявую грудь. И этот удар не укрылся от взгляда кур. Птицы замолкли и принялись внимательно разглядывать того, кто посмел поднять ногу на внушавшего им смертельный ужас правителя. Лёгкий шепоток пробежал по пёстрым рядам, когда плащ мальчика перевернулся, открыв нечто привлекшее птичье внимание:

– Смотрите, это же Прокуратор, бог Куриный и Единый, – заполошно вскрикнула молодка в первом ряду, крылом указывая на мальчика.

Болтаясь вниз головой, Тим не заметил, как выпал и повис на верёвочке куриный бог – камень, полученный им раньше. Куры тотчас же, одна за одной, упали в земном поклоне, зарывшись клювами в собственный навоз.

– Второе пришествие, – заполошно выкрикнул Козодой, неистово размахивая крыльями и срывая с себя парадное одеяние.

Орёл затравленно оглянулся на притихшую свиту и со злобой сдавил лапу так, что Тим ударил его уже не раздумывая и изо всех сил. Внутри у птицы что-то булькнуло, потом крякнуло и словно оторвалось. Орел коротко вскрикнул, а Тим, ослеплённый ужасом, кубарем скатывался вниз по спинам заполошно заметавшейся, замельтешившей свиты. Ласточки, альбатросы, куры и козодой смешались в едином вихре из перьев и пуха. Тим ничего не видел, только слышал крик, писк и чуял, как трепыхаются птичьи тела вокруг. Когда круговерть закончилась, опустошённый, растерянный, Тим нашёл себя стоящим на коленях в центре куриного круга. Он нимало не пострадал, однако очень испугался и пополз туда, где глаза птиц, как ему казалось, были наполнены сочувствием. Он полз и полз, пока не наткнулся лбом на невидимую преграду. Не веря своим глазам, Тим поднялся – на него в упор несчастными глазами смотрел такой же взъерошенный мальчик в изодранном чешуйчатом плаще. Тим протянул руку, чтобы вложить ладонь в ладонь мальчику, который в точности повторил его движения. И Тим понял, что смотрел на своё отражение, потому что клетка была перегорожена огромным зеркалом. Тим оглянулся: куриное стадо с тем же тупым и покорным вниманием наблюдало за ним, и тогда он сделал то, чего сам от себя не ожидал: хорошенько размахнувшись, он впечатал свои маленькие, но крепкие кулаки в стекло. Зеркало загудело, но выстояло.

– Эй, не сметь, не сметь этого делать! – Орёл быстро спускался с насеста на распластанных крыльях.

Тим размахнулся и ударил ещё раз: стекло задрожало, покрылось рябью трещин, но в целом осталось невредимым.

– Я кому говорю – перестань! – Орёл приземлился и теперь неуклюже подвигался к Тиму большими неловкими скачками. Здесь, на земле, он ничем не отличался от кур, разве что размером и крючковатым клювом.

Тим ударил в третий раз, вложив в удар всю боль, весь страх – и тогда зеркало, прогнувшись, ссыпалось вниз тысячей осколков – за ним никого и ничего не было: пустоту западного крыла наполнил мелодичный звон стекла. Куры дружно ахнули, и все как одна уставились на оставшегося в одиночестве правителя. Из целой неделимой толпы разноцветными каплями стали собираться в ручеёк редкие петухи, чтобы волной накрыть орла, не успевшего взмыть в воздух, потому что за годы покоя птица заметно отяжелела и обрюзгла. Филин же испарился из клетки, как будто его здесь никогда и не было.

Однако Тим ничего этого уже не видел. С лицом, искажённым омерзением, мальчик ступил на осколки – они заскрежетали, как первый снег, и прошагал всю западную половину, с непонятным самому себе злорадством, не оглядываясь и наслаждаясь бодрым хрустом под босыми ногами, когда неприятно пахнущие тёплые сумерки, выкипали, пузырясь, в набухшей сыростью темноте подступающей ночи. Его никто не остановил.

Глава 8. Болото.

(о том, что дружные сороки и гуся утащат)

Ночь Тим провел там, где она его застала, – в тёмной и холодной впадине мокрого луга. Мальчик успел основательно продрогнуть, когда неуверенный свет разгоравшегося утра разбавил серый с серебристыми переливами и жемчужными завитками туман. Холодный и липкий, он подымался рваными клочьями из низин, полз по мокрым склонам холмов, орошая и без того влажную землю, тянулся за пальцами, оставляя на них налёт измороси. Тим шёл, почти ничего не видя, сквозь серую завесу, но он не мог не заметить, как в хлюпающие следы набиралась вода, и с каждым шагом всё больше. Однако солнце к полудню сдёрнуло серую влажную простынь, и путешественник обнаружил себя на краю густого, словно овощной суп, болота. В расслаивающемся воздухе дрожали душные испарения, колебавшие пышную, неестественно глянцевую зелень и ядовито-яркие цветы. Что-то хлюпало и урчало, скрываясь под листьями и гнездясь в граммофонах и блюдцах лилий и орхидей. Кругом стрекотало и плакало, ухало и пищало, а нечаянный гость этого роскошно украшенного гиблого места все пробирался и пробирался вперёд, в сырой и смрадный сумрак.

Наконец Тим зашел так глубоко, что его ноги стали не просто тонуть, а вязнуть: густая жирная почва, напитанная водой и пронизанная хлипкой сетью тонких кореньев, с каждым разом все неохотнее выплёвывала босые ноги мальчишки. И вот когда он вдруг подумал, что идти вперёд не всегда может быть и не такой уж хорошей идеей, сумрак расступился и впереди блеснула водная гладь, натянутая, словно жидкий шёлк на остов реки. Тим активнее заработал ногами и через несколько минут чавканья уже стоял на берегу, задрав голову и открыв рот в восхищении. И недаром: ведь над берегом реки мрачно нависали грибные зонтики высотой в несколько метров. Под их пластинчатые шляпки не проникал дневной свет, а иногда при порывах ветра скользкие края соприкасались и скрипели, осыпая воду кусками грубой кожицы.

Поднатужившись, Тим надавил на одну из ножек так, что белая плотная мякоть надломилась и шляпка рухнула прямо на мелководье. Чуть-чуть побродив по побережью и вооружившись скребком из найденной под ногами щепки, Тим тщательно и не жалея рук в течение нескольких часов убирал грибную мякоть, кишевшую черноголовыми личинками, после искал подходящие распорки из валежника и тростника, чтобы шляпка держала форму утлого судёнышка, которое, тем не менее, держалось на воде. Как только мальчик выбросил горы негодной, унизанной длинными ходами мякоти, оставив только толстую кожуру, он забрался внутрь и, оттолкнувшись длинным острым шестом, найденным здесь же, медленно двинулся вниз по течению. Лодка плыла вдоль берега, слегка покачиваясь от всплесков отрывающихся грибных кусков, и наконец приблизилась к заболоченному берегу, за которым густой стеной стоял неподвижный лес. Плотные шеренги стволов настойчиво напирали на реку, готовые задушить её. Густые чащобы наполовину утонувших в воде деревьев стискивали дорогу, с ветвей их свисали наросты древесных грибов и густые бороды лишайников, отражавшиеся в чёрной воде. Стоячий воздух, поглощавший лучи заходящего солнца, здесь был холоднее, чем в могиле. Тим так продрог, что неловко стучал зубами, еле-еле уговаривая себя шевелить шестом, осторожно подвигая судно, которое то и дело застревало в густых пучках водорослей, устилавших сравнительно неглубокое дно. Тим совсем уже было собрался причалить, чтобы попытаться пройти сквозь джунгли пешком, как вдруг речной холод и мрак прорезало тонкое пение, больше похожее на писк:

– Плохо тебе – лежи,

Страшно тебе – дрожи,

Грустно тебе – визжи,

Хочешь держать – держи,

Хочешь сказать – скажи…

Необычная песня напряжённо стремилась к цели – ушам слушателя – и достигла её: Тим перестал грести, прислушиваясь к тонкому голосочку, словно взмывавшему ввысь, к небу, как вдруг его что-то пребольно укололо в шею. Совершенно не отдавая отчёт в своих действиях, путешественник шлёпнул ладонью по коже. Писк оборвался. Тим пригляделся: на его ладони едва дрыгал ножками раздавленный комар.

Тотчас установилась абсолютная тишина. Поёжившись, Тим дёрнул было шестом, как вдруг всё его тело болезненно засвербело под градом тысяч укусов. Тим замахал руками, словно ветряная мельница, и шлёпал сам себя с такой яростью, что следующее утро обещало встретить всеми оттенками синего, если бы, конечно, оно наступило. Однако ничего не помогало. На смену тысячам погибших кровопийцев приходили миллионы новых, ещё более голодных и отчаянных. Наконец совершенно ошалевший от боли мальчик не выдержал и нырнул прямо в чёрную недобрую воду. Проплыв несколько метров до ближайших зарослей круглых глянцевых листьев, он тихонько вынырнул и как раз вовремя, для того чтобы услышать тонкое и едва различимое даже сквозь полное отсутствие каких-либо звуков:

–Где личинка? Где она?

Но как Тим ни напрягал зрение, ему никак не удавалось увидеть того, кто говорил, только серая комариная дымка противно зудела, извиваясь, над водой. Тим вытянул шею, чтобы разглядеть, куда медленно двигалась его лодка, лишившаяся одновременно всех: и капитана, и боцмана, и матроса.

– Ага, вот он, он здесь! Все сюда! Я нашёл личинку!

Тотчас мерзкий писк смолк, ведь Тим шлёпнул по очередному комару, ловко притаившемуся у него на щеке, но было поздно. Словно услышав голос своего собрата, целая комариная армия бросилась на обидчика, желая завалить его трупами. Тим снова нырнул под воду, чтобы выплыть в другом месте. Он уже не сомневался, что снова услышит:

– Где личинка? Где же она?

Но услышал совсем другое. Ему показалось, что где-то в отдалении поёт чудный хор, каждый голосок которого был подобен волоску в хорошей причёске, то есть находился на своём месте. Тим замер, насколько это было возможно, и прислушался:

– Средь пиявок есть тюльпан, есть тюльпан, есть тюльпан,

Над ним не властен ураган, ураган, ураган,

Это смелый мальчуган, мальчуган, мальчуган,

Жизнь в нём точно океан, океан, океан… БУШУЕТ!

И тут Тим почувствовала, как что-то вонзилось ему прямо в ногу. С воплем, который потонул в воде, мальчик рванул к поверхности так быстро, словно его преследовал крокодил. Отчасти так оно и было: ведь когда Тим вынырнул на поверхность и взобрался на грибную шляпку (сам он, кстати, совершенно не помнил, как и когда это произошло), то с немалым удивлением и негодованием обнаружил у себя в левой пятке (да, да, той самой, которая ближе к сердцу) огромную, жирную, до невозможности противную пиявку! Чёрная, будто нефтяная капля, она перекатывалась между пальцами и, совершенно никого не стесняясь, сосала кровь, перекачивала её из чужой ноги в собственный мускулистый желудок. Содрогаясь от отвращения, Тим с трудом оторвал кожистый сгусток и раздавил его между пальцами. И тут, как только он подумал, что самое мерзкое уже позади, как услышал над головой радостное:

– Личинка! Вот же она!

Тим быстро поднял голову и как раз вовремя: ведь огромная дымная туча, полностью состоящая из комаров, с огромной скоростью летела прямо на него. Тиму на секунду показалось, что он даже увидел блестящие, остро наточенные жала, но только на секунду, потому что тут же рухнул в воду и с воплем вынырнул обратно: ведь вода больше походила на бульон, состоящий из водорослей и качающихся на них радостных пиявок. Но комары так быстро облепили ему голову, что Тим нырнул снова, ведь пиявки тоже нуждались в компании. В конце концов, устав от бессмысленной гонки, запыхавшийся и почти захлебнувшийся, раздражённый от чередования абсолютной подводной тишины и невообразимого нагромождения писка над водой Тим наконец в отчаянии вскрикнул:

– Что вам нужно? Оставьте меня в покое!

Тотчас комариная туча, будто и ждала этого вопроса, радостно задрожала, загудела, запищала на разные голоса:

– Личинка говорит! Личинка умеет говорить, вероятно, она умеет и слушать, а может быть, она даже разумна!

Тим раздражённо ответил, собрал волю в кулак, чтобы не расчесать вздувшиеся то тут то там на теле волдыри:

– Представьте себе, я и слышу, и слушаю, и говорю!

– О! – тотчас в восхищении замельтешило облако, рассеявшееся в воздухе на отдельные пылинки, одна из которых зависла прямо перед глазами Тима и предупредила:

– Я парламентёр! А парламентёры неприкосновенны! Поднимите руки так, чтобы я их видел, и не вздумайте хлопать. Любой несогласованный хлопок кончится для вас очень и очень плохо – вполне обоснованным нападением! Уж я-то знаю, о чём говорю.

– Хорошо-хорошо, – торопливо согласился Тим, не сводя глаз с крошечного длинноносого парламентёра, с боязливой важностью взиравшего прямо в глаза Тиму.

– Так что же вы хотите? – в конце концов Тим решил, что не выдержит битву взглядов с обыкновенным комаром, потому что комары, увы, не моргают, ведь у них, к сожалению, нет век. Или веков, Тим не был точно уверен в том, как нужно правильно говорить.

– Налог, – удовлетворённо пропищал парламентер, удостоверившись, что Тим выполняет выдвинутое требование как следует. – Мы хотим лишь того, что нам положено по праву. Как жители этих прекраснейших реки и болота, мы вправе брать дань за пользование нашими обширными территориями, проплыв по нашей изумительной воде, продых нашим чистейшим воздухом и продёр по нашим необыкновенным заповедным зарослям.

– И налог на налог! – пропищал самый маленький комарик, севший Тиму прямо на кончик носа. Тим не посмел его шлёпнуть. Вместо этого он обречённо спросил:

– И что же вы хотите в качестве платы?

– О, – обрадовано загудела комариная туча, – самую малость, всего лишь капля крови – и личинка может двигаться дальше, в воды Инквазиторов – там-то уж с него сдерут последнюю шкуру.

Тим обрадовался, ведь капля крови – это ничтожно мало, в местечковых сражениях за звание чемпиона улицы ему приходилось терять гораздо больше; он был рад настолько, что даже не обратил внимание на всё, что прозвучало после «капля крови». Он уже поднял руку, чтобы не тянуть и расплатиться с вымогателями, но сам не зная почему решил уточнить:

– Всего лишь капля? Одна капля – и я могу плыть?

Казалось, воздух посерел от тучи комаров, взявшихся неоткуда и круживших прямо над головой Тима в голодном нетерпении. Десятки нелепых обрывочных мыслей тотчас завертелись в голове у Тима, как это обычно бывает у всерьёз испуганных людей. Он почувствовал острую необходимость вернуть утраченное самообладание и сжал поднятую руку в кулак.

– Да, капля, – тотчас же подтвердил парламентёр, отчего-то потирая лапками жало, будто оттачивая его.

Комариная туча расслоилась, рассредоточилась, потеряла цвет, превратившись в сплошную мутноватую пелену, сеть, которая медленно и неотвратимо опускалась прямо на голову забеспокоившемуся мальчику. Но прежде чем Тим окончательно понял, что здесь что-то не так, маленький комарик, сидевший на кончике его носа, поднял крошечную лапку и тихонько добавил, прежде чем вонзить малюсенькое жальце ему под кожу.

– Для каждого из нас.

И комары спикировали вниз на поднятую в ожидании руку мальчика, и на голый торс, спикировали на белобрысую голову, метя прямо в глаза. Тим успел лишь почувствовать, как его рука будто взорвалась болью, а нос и рот оказались полностью забиты ножками и крылышками, прежде чем ноги приняли решение спасть всё тело целиком и, оттолкнувшись, сбросили Тима в воду. Пока мальчик медленно падал на дно, он чувствовал, как под панцирем грудной клетки, рядом с бешено колотящимся сердцем, бились на жарком ветру последнего глубокого вздоха два паруса расправленных на максимальную ширину лёгких и видел, как медленно пиявки подплывают ближе и раскрывают голодные рты. Тим понял, что это конец, и закрыл глаза, однако ничего не почувствовал. Лишь когда мальчик достиг дна, наступил штиль и крепко надутые паруса опали, превратились в сморщенные тряпочки, то он решил открыть глаза, чтобы увидеть сквозь кристально прозрачную воду беспрестанно мелькали непонятно откуда взявшиеся розовые молнии. Тим изо всех сил гонял по телу крошечные пузырьки живительного кислорода, доставая их из уголков пустых мешков лёгких, но в конце концов был вынужден, кашляя и задыхаясь, вынырнуть на поверхность, маша руками, будто ветряная мельница. Однако ничего не происходило, и Тим посмотрел наверх, чтобы увидеть, как основательно поредевшая туча с судорожным писком взмыла вверх и растворилась в воздухе. Пиявок тоже след простыл.

Ничего не понимая, он, едва дыша, подплыл к лодке и залез в неё. Немного отдохнув, поднялся и взмахнул шестом, надеясь убраться подальше из негостеприимного места, когда услышал странное урчание. Тим осторожно заглянул за борт, но, кроме усеянной глянцевыми пластинками листьев водяной кувшинки, ничего не увидел.

Тогда он осторожно опустил шест в воду.

– Ну и дрянь! Девочки, смотрите, ну и дрянь!

Тим бросил шест и испуганно оглянулся, но опять никого не увидел.

– Да-да, дрянь!

– Что сделать с этой дрянью?

– Поква-ква-китаться с дрянью! Ликва-ква-квидировать дрянь!

– Тихо, девочки.

Теперь Тим не сомневался, что ему не показалось, он напряг все внимание и наконец его взгляд упал на огромных лягушек, которые таращились из ряски и насмешливо квакали, раскрывая в беззубом оскале подведённые чем-то красным пасти.

– Будьте добры показать кви-ква-танцию за пересечение аква-ква-тории. Вы уже прошли ва-ква-квалификационный экзамен на добыв, отсос и перенос крови? Если это не так, Вам грозит дисква-ква-лификация за пределы аква-ква-тории с последующий конфискацией всего движимого и недвижимого, дышащего и недышащего, слышимого и слышащего имущества и существа. Такова буква-ква-ква закона.

Тим помотал головой и протянул руку к ближайшей из лягушек, надеясь удостовериться в том, что голос издаёт именно она, как тотчас же что-то липкое и розовое ударило его по щеке.

– Убери свои грабли, ква-ква-квашня! – громко возмутилась лягушка, ныряя под воду.

– Тише, девочки.

Лягушки почтительно смолкли. Тим во все глаза следил за тем, как быстро освобождался узкий проход в сплошных зарослях. Те зелёные служанки, которые не участвовали в очищении воды, образовали по краям коридора нечто вроде живого канта, в трепете и восхищении скрывающегося до уровня золотистый глаз под водой, пока мимо них едва тащился огромный кувшинковый лист, который одновременно и тянула, и толкала сразу дюжина отборных лягушек. На этом листе недвижно сидела, тяжело и со свистом дыша, огромная бородавчатая жаба, бугристую голову которой венчал венок из беспрерывно движущихся слева направо комаров. Серая струящаяся мантия из того же материала обвивала рыхлое тело. Белый лоснящийся мешок на её горле мерно вздымался. Золотистые глаза непроницаемо смотрели на Тима, заворожённого необычным зрелищем. Жаба открыла пасть. Её голос звучал не музыкальнее скрипа старой телеги.

– Так-так-так. Что за нежный цветок попал в наш дружный ква-ква-коллектив? Что за прелесть принесло в наше болото? Что за чудесный экземпляр….

– Меня зовут Тим, – весьма невежливо прервал любезную речь Тим, не сводя глаз с то надувающегося, то опадающего бурдюка на толстой морщинистой шее. Он снова взялся за шест и попытался оттолкнуться, но шест не двигался с места, видимо, глубоко завязнув в илистом дне.

– О, – жаба ничуть не смутилась и, словно не заметив тщетность усилий мальчика, звонко хлопнула лапками так, что дряблая кожа на пупырчатых предплечьях мелко задрожала. – Какое чудное имя! Правда, девочки?

Тим, не оставляя попыток раскачать шест и сдвинуть его с места, мельком взглянул на ряску, но ни одна пара золотистых глаз не изменила положения, показывая, что лягушки или не разделяют мнение жабы, или знают то, чего не знает Тим.

– А правда ли, – жаба будто не замечала ничего вокруг, кроме Тима, – правда ли, – она понизила голос почти до шепота, – что ты еще головастик? Стоит ли мне верить моим старым глазам, которые говорят что передо мной жирненький, мягкий детёныш, вызывающий порхание в желудках и животиках и трепетание жальцев?

– Я не головастик! – с негодованием отмел Тим эту мысль. – Я мальчик!

– Мальчик? – переспросила жаба. – А кто это – мальчик? Новая разновидность головастиков?

– Маленький мужчина, – с гордостью ответил Тим, не спуская глаз с воды. – Мужчина, который просто чуть ниже других мужчин, но это ненадолго.

– Как? – наигранно удивилась жаба, холодным чистым взглядом наблюдая за ним. – Весь твой вид говорит об обратном. Да и кто сказал, что мальчики не могут быть головастиками, равно как и наоборот? Ведь всё зависит от того, как назвать предмет. Нареки я тебя ежевикой, и никто не запретит мне сорвать ягодку, ведь так?

– Я так не думаю, – отважно возразил Тим.

– О, молодость вообще думает редко, – удовлетворённо заметила жаба. – Но это и хорошо: мысли, знаешь ли, отравляют не только жизнь, но и само тело, делая его или пресным, или кислым, в зависимости от рода мыслей, разве ты этого не знал? Поэтому молодые слаще, ведь их черепные коробки забиты розовой сладкой ватой.

– Мне никто ничего подобного не говорил, – Тим заметно нервничал, не понимая, куда клонит неприятная собеседница, и туда-сюда дёргал проклятый шест, который и не думал двигаться равно, как и лодка.

– И не должны были, – заметила жаба. – Если знать, что тебя ждёт что-то дурное, то зачем к этому стремиться, не правда ли?

– Может быть, – уклончиво заметил Тим, не оставляя попыток освободиться.

– А знаешь ли ты, необыкновенно умный и привлекательный головастик, – продолжала жаба, подавшись вперед и раскрыв рот в глумливой усмешке, – с кем ты имеешь честь беседовать?

– Нет, – Тим решил был честным до конца. Он наконец оставил в покое шест и уставился прямо в золотистые жабьи глаза. Тим так долго не мигая смотрел в прикрытые морщинистыми веками золотые монеты, что его щёки прорезали слёзные дорожки, но взгляда не отвёл.

– Ну-ну-ну, – успокаивающе проурчала жаба, – не надо солить воду, в которой не должно быть и грамма соли – это так вредно для кожи. Хотя я понимаю твой восторг и разделяю его: неизвестно, что было бы со мной на твоём месте, ведь перед тобой королева, само Величество и Величие, Императрица налогов и Владычица даней, а всё это (жаба неопределённо махнула лапой) мои владения, а все эти (жаба махнула другой лапой), мои верноподданные, готовые на все ради процветания нашего болота и благополучия нашей реки.

– О, – неосторожно заметил Тим. – Но меня совсем недавно в том, что эти чудные места принадлежат им, убеждали комары.

Лягушки возмущённо заурчали так, что вода закипела пузырями. Жаба презрительно надула горловой мешок.

– У рабов воздуха нет земли: они живут там, где мы это позволяем делать, и охотятся тогда, когда это удобно нам, взамен предоставляя столько своих детей, сколько требуется.

Жаба щёлкнула языком над головой, слизав значительную часть живой жалобно запищавшей короны, которая, впрочем, тут же заполнила собой образовавшуюся брешь.

– Видишь? Они нам не указ. Лучше поведай нам всем, дитя, как ты собираешься платить не за то, что ты, уж не знаю по чьей воле, сюда попал, а за то, чтобы покинуть наши края в том же виде, в котором ты оказался здесь.

– А что вы хотите? – поинтересовался Тим, у которого внезапно пересохло во рту, несмотря на обилие воды вокруг.

– Всё зависит от того, что ты можешь предложить, – ответила жаба и вытащила на волю розовый язык, чтобы облизать края пасти. Вид беззащитной розовой плоти внезапно привёл мальчика в чувство. Он вдруг вспомнил, кто он, и усмехнулся. В своё время он немало переловил лягушек и совсем их не боялся, зная, насколько они малы и слабы, как хрупки их лапки и трусливы души. Сейчас же его, скорее, смутила самоуверенность жабы и её товарок, ведь это качество нередко придаёт вес в глазах окружающих самым незначительным людям, что уж говорить про лягушек – их она сделала великанами в глазах мальчика. Однако улыбка Тима не сумела ускользнуть от проницательного взора старой жабы.

– Ты смеёшься, – бесстрастно констатировала она, растянув в ответ беззубый рот. – Это хорошо: смех продлевает жизнь, то вот не говорят – чью.

Тим захохотал в голос, ведь эта наглая жаба прямо ему угрожала, да ещё угрожала, будучи в полной уверенности, что может себе это позволить. Смех разнёсся по реке и запнулся в камышах, пока совсем не исчез. Жаба же, казалось, не удивлялась ничему, по-прежнему крайне равнодушно смотря на Тима, однако скользкие пальцы её бородавчатых лап мерно сжимали и разжимали край зелёного листа. Будь на лапах острые когти, лист давно превратился бы в решето. Жаба чего-то ждала, упиваясь властью. Но лягушки ждать не могли.

– Достать бесполезную дрянь и разделить её! – послышались голоса. – Чего мы ждём?

– Тише, тише, – жаба успокаивающе подняла лапку, и лягушки тотчас же почтительно смолкли.

– Вам тоже нужна моя кровь? – радушно поинтересовался Тим.

– Кровь? – с наигранным удивлением переспросила жаба. – Ну уж нет, здесь и без того полно воды. Мы любим нечто более существенное, более, – она продолжительно откашлялась, – так сказать, более материальное.

– Да-да! – возбуждённо заурчали лягушки, впиваясь в Тима огоньками неподвижных золотистых глаз.

Тим не поверил своим ушам. Если комары претендовали лишь на кровь, то лягушки готовы были полакомиться и мясом с костями.

«Чего доброго, – пришла в голову Тиму неприятная мысль, – они задумают объединиться, вот тогда беды не избежать. Мне не удастся спрятаться ни на воде, ни под водой».

Желая протянуть время, он приступил к переговорам, надеясь, что едва заметное течение потихоньку утащит плот подальше от плотоядных лягушек и их кровожадной атаманши.

– Не стоит, я ещё ребенок, а детей нельзя облагать налогом, а уж тем более поедать.

– Так кто ты? Ты всё-таки головастик, а не маленький мужчина? – удивилась жаба. – Совсем такой, как этот?

Она быстрым движением метнула казавшуюся неуклюжей лапу в воду и вытащила крошечного скользкого чёрного головастика, похожего на чёрную запятую. Жаба брезгливо держала его за извивающийся хвост и, даже не глядя на него, поинтересовалась у Тима:

– Так что же нам делать? Может быть, нам тебя отпустить?

– Да, да, – торопливо согласился Тим, – отпустите меня, пожалуйста.

– Ну что же, – легко согласилась жаба, янтарные глаза которой на секунду блеснули хищным блеском из-под полуопущенных век. – Пожалуй, это легко организовать, но сначала я всё-таки отпущу этого малыша на волю, воздух без воды ему вреден, думаю так же, как и тебе, вода без воздуха.

И она разжала лапу. Головастик, извиваясь, полетел к воде, но он не успел даже коснуться её, как был подхвачен длинным розовым языком одной из лягушек, выпущенным, как стрела, из её пасти и в ту же секунду скрылся в ней, как будто его никогда и не существовало.

Так Тим понял, что не всегда быть отпущенным на волю полезно для здоровья.

– Ты в нашей власти, дрянь, ты в нашей власти! – возбуждённо загомонили лягушки. Тим заметил, что они будто бы стали ближе.

– Теперь ты видишь, что нахождение в шкуре головастика совершенно не основание для неуплаты инква-ква-квизиторского адеква-ква-кватного налога для комфортного пересечения ква-ква-квадранта нашего аква-ква-кваполиса? – жаба многозначительно прищурилась и заговорила лягушачьим языком, – тем более, – жаба подалась вперёд, – такой большой шкуре, что никто и никогда, – полушёпотом закончила она, – не ел ничего подобного.

И словно услышав команду, первая лягушка незамедлительно прыгнула на плот и обвила розовым языком щиколотку мальчика. Тим уставился на неё в недоумении: его ужас от высказанной угрозы сменился смехом, ведь это было совсем не больно, а лишь щекотно. Но облегчение оказалось временным. Следом прыгнула вторая, потом ещё и ещё и вот уже массивный плот опасно накренился, грозя вот-вот перевернуться под грудой скользких пучеглазых лягушек. Почувствовав неминуемую опасность, Тим так дёрнул шестом, что упал навзничь, поскольку не почувствовал никого сопротивления. Вслед за вытянутым шестом, словно из рога изобилия на Тима хлынули лягушки, до того крепко державшие шест в неподвижности под водой. Отмахиваясь, мальчик нечаянно задел песочные часы – подарок змеи и расколол их, но даже не заметил этого, раскрошив стекло в пыль, а крошечных легких, как пух, человечков подхватил первый же порыв ветра, поднявший их куда-то высоко над рекой и сбросивший часть в реку.

Но самая главная жаба, тяжело оттолкнувшись, взмыла над грудой товарок и шлёпнулась на них. Плот встал вертикально, и Тим, не удержавшись, упал в воду, проклиная немощность собственных мышц. Следом его накрыло судёнышко, за которое мальчик судорожно цеплялся, но лягушек было так много, а края оказались такими скользкими, что его камнем тянуло на дно. Один за одним пальцы Тима разжимались: кулак обмякал, превращался в ладонь, которая слабо подёргивалась под упругой зелёной массой лягушачьих тел: всё вокруг шипело, булькало и клокотало, рождало пузыри и водовороты, впивалось жадными ртами в жертву. Только звуки внутри Тима становились все тише и медленнее. Однако при каждой попытке вынырнуть лягушки с криком бросались ему прямо в глаза, прыгали по рукам и забивали тиной ноздри. Тим понял, что утонет, когда, куда бы он ни тянул руки, всюду натыкался на брёвна или на лягушек, пытавшихся взобраться к нему на голову, забиться в глотку и раздиравших лапками с острыми коготками глаза. Конец был предрешён, но воля к жизни всё ещё была велика. Да и исступлённая надежда заставила собрать остатки мужества: Тим из последних сил рванулся наверх и неожиданно почувствовал, как невиданная монолитная плита рассыпалась на куски, а могучие мышцы воды дали слабину, и после короткой борьбы он вынырнул рядом с бортом и, уцепившись онемевшими кончиками пальцев, попытался подтянуться, чтобы взгромоздиться на него. Однако лягушки не дремали, и хотя Тим внезапно обнаружил себя не под плотом, а на нём, положение его едва ли стало лучше: он совсем уже было обессилел под грудой скользких мерзких тел, опутавших его розовыми языками, и чувствовал, как иссякают мысли и едва тлеет огонёк надежды, полузадушенный зелёной слизью. Мальчик лежал навзничь, плотно прижатый к плоту, и мог шевелить разве только глазами, когда главная жаба, переваливаясь с боку на бок, заползла ему на грудь.

– Какой прекрасный экземпляр, – она нежно провела скользкой лапкой по груди мальчика. – Какая уязвимая кожа. Я думаю, что из неё можно сшить чудесные платья. Сладко представить, какова она на вкус, если так прекрасна на ощупь. Я думаю, что стоит попробовать.

И Тима едва не стошнило, потому что он почувствовал прикосновение языка старой жабы, которое было так же отвратительно, как кем-то пережёванная жвачка на пальцах.

– Что это? Что это такое? – вдруг истерически воскликнула жаба, и Тим почувствовал, как давление лягушечьей массы, облепившей его, заметно ослабело, пока наконец не ослабло настолько, что он мог сесть. Весь в мерзкой слизи, Тим смотрел и не верил своим глазам: воздух вокруг него кишел мелкими точками, которые пылинками приземлялись на лягушачьи спины и лапы так густо, что те серели на глазах, а лягушки то и дело беспорядочно взмахивали языками и яростно скребли лапами, счищая с себя налёт неведомой дряни. Однако Тим теперь хорошо знал, откуда взялась эта плесень, чьи грибки так обширно и быстро атаковали лягушачью банду, потому что он разглядел на собственном носу крошечного комарика, но уже не одного. На его спине аккурат меж крыльев воинственно размахивал крошечными волосками рук обитатель песочных часов, которые Тим выменял у змеи. И теперь каждая крохотная песчинка оседлала своего комара и яростно, тучей, набрасывалась на жаб, жаля и кусая их. Как это оказалось просто – заслужить верность угнетённых, презираемых и презренных: достаточно было протянуть к ним руку.

– Плотнее ряды! – скомандовала жаба, окружённая маленьким отрядом самых крупных лягушек, сплошь усеянных комарами, но беспрерывно мелькавших языками так, что на нежной бородавчатой кожице их предводительницы не было ни одного кровососа.

Но лягушки не слушали. Покрытые толстой шевелящейся шубой, они одна за одной в беспорядке разбегались и расплывались кто куда, но и воде им не было покоя: там лягушек встретили укрощённые человечками пиявки, так похожие на головастиков, одну из которых жаба опрометчиво закинула себе в пасть. И вот уже одна за одной жабу покидают и самые верные слуги. Вот первые точки укусов багровеют на нежной зелёной коже, но жаба не меняет положения, будто и не замечает их. Первый эффект неожиданности уже схлынул, и теперь жабе, как истинной царице, оставалось лишь смотреть, как рушится то, что казалось ей нерушимым, и побеждаются те, что слыли непобедимыми.

А лодка Тима тем временем, не встречая ни малейшего сопротивления, под действием водного потока плыла и плыла меж глянцевых листьев.

– Куда же ты, милый славный головастик? Неужели ты уйдешь, даже не попрощавшись? – Тим услышал крик и обернулся, чтобы встретиться глазами с жабой, провожавшей его взглядом, полным холодного удивления. Несмотря на то что она увеличилась в несколько раз от укусов и вся будто бы была одета в шевелящуюся серую шубу, жаба, как истинная королева, помнила о приличиях, потому что настоящая королева даже на эшафоте не забудет принести извинения палачу по поводу возможных доставленных неудобств. Тим же сидел на дне, вцепившись в борта и смотрел, как последние верные стражи покидают свою правительницу, расплываясь кто куда, и она остается одна, погребенная под тысячей комаров, на медленно уходящем под воду глянцевитом листе, сплошь истыканном крохотными коготками, и не имеющая пути к отступлению, – ведь жабы не умеют плавать. Но, впрочем, подумал он на минуту, ведь так и должно быть: кому нужны королевы, не сумевшие удержаться на своем месте, даже если и места, как такового, больше не существует?

Когда через мгновение река сделал поворот и все до единой лягушки остались за ним, а вокруг плескалась только широко разлившаяся река, Тим вообще забыл о жабе, потому что, как оказалось, слизь с тела и из головы очень легко смывается водой, особенно той, в которой утонул твой враг. И нет ничего чище и слаще этой воды. Поэтому Тим без сожаления отвернулся, чтобы занять место кормчего.

Глава 9. Крысилище.

(о том, что осторожность – мать трусости)

Тим встал на носу судёнышка как раз вовремя – вода заиграла серебром: деревья отступили, и теперь река широко и вольготно раскинулась среди зелёных лугов. Путешественник невольно залюбовался, отставив шест в сторону. С плота открывался чудный вид на обширную равнину, утопающую в солнечном свете и уходящую за горизонт. Хотя до вечера было еще довольно порядочно, Тим, донельзя измученный сегодняшним приключением, стал немедленно присматривать место для ночлега. Течение заметно усиливалось, и путешественник, приобретший в этом странствии завидную осторожность, поспешил резвее скрести шестом каменистое дно, чтобы прибиться ближе к берегу, лавируя между водоворотов-невидимок, с гулким бульканьем выпускавших наружу целые гроздья пузырьков, и несущихся, словно торпеды, полузатопленных стволов.

Когда же до заросшего травой берега оставалось лишь несколько метров, течение убыстрилось так, что шест, не выдержав напора воды и тяжести плота, сломался, предоставив Тиму самому выкручиваться из сложившегося положения. Не раздумывая мальчик бросился в воду и, как оказалось, очень вовремя, ведь вынырнул он, отфыркиваясь у самого края огромного водопада, который гудя ровно и бесстрастно, крутя немыслимые кульбиты и выгибая пенистую спину над скалистым трамплином, прыгал куда-то в бездну, подёрнутую дымкой, сквозь которую просвечивали кроны деревьев. Время от времени туман вскипал, и в просветах вставали и опадали крошечные радуги. С величайшей осторожностью Тим подполз к краю обрыва и заглянул вниз.

Бешеный поток, крутя лихие кульбиты не хуже заправского акробата, рушился прямо в глубокую котловину, окаймлённую холмами, испещрёнными чёрными пятнами пещер на густой шерсти лесов, сквозь которую пробивался лёгкий дым кострищ. Там, словно внутри ладони спящего великана, исходила паром, жилым духом крошечная деревушка. Тим отчётливо видел сверху пёструю смесь черепичных и соломенных крыш, цветущих садов и ровных огородных прямоугольников. Деревушка кольцом нанизывались на холм наподобие детской пирамидки, огибала его и возвращалась обратно, кусая за хвост саму себя. Вершина же холма пряталась за облаками.

Обрадовавшись, Тим тотчас поспешил спуститься, оскальзываясь на покрытых зелёной пленкой водорослей камнях. Несколько раз он едва не полетел вниз с головокружительной высоты, когда нога не находила достаточно крепкую опору, поэтому неудивительно, что, оказавшись в низине, мальчик едва держался вертикально от трудности пути.

Теперь же, когда усталость мощным пальцем придавливала к земле его тщедушное тело, он смотрел, задрав голову, на огромную статую, представлявшую собой гигантское изваяние в виде льва с головой свиньи. Другое, точно такое же изваяние, мочило лапы с противоположной стороны реки. Мёртвые безжизненные глаза с одинаково безразличным видом смотрели поверх головы мальчика куда-то в сторону водопада. Тим даже обернулся, но ничего, кроме многотонной водной струи, широкой лентой сползавшей с высоты, так ничего и не увидел. Более того, с неприятным для себя удивлением мальчик также обнаружил, что иного пути пробраться в деревушку, кроме как по воде, нет: Свинксы (так окрестил он их про себя), надёжно стерегли все ходы и выходы.

И Тиму ничего не оставалось, как со вздохом вступить в воду и медленно брести по течению, снова разлившемуся тихим спокойным полотном, покрывавшим спящего великана, на груди которого плавали разбитые в клочья останки грибной шляпки, набухшие и осклизлые.

Неторопливый поток ласкался о мощённый серым камнем берег, вплотную подступая к гигантским статуям, гордо поднявшим пятачки над сложенными парой лапами. Река, подобно исполинскому артериальному сосуду, вливалась прямо в сердце тихой провинциальной деревушки.

Непроизвольно сглотнув слюну от страха и даже не пытаясь перебороть чувство снедавшего его беспокойства, Тим осторожно выбрался на берег и, стараясь не стучать зубами и пятками, отправился в деревню.

Тихие пустынные улочки настороженно оглядывались вслед. Вот-вот должно было взойти солнце, и в воздухе веяло острой свежестью раннего утра, туманного и холодного, разбавленного запахом острого сыра, но Тим не мог понять, что это, поскольку находился недалеко от водопада, свежесть водяных струй которого перебивала все остальные ароматы. Зато он точно чувствовал, как в густом влажном воздухе плыл дым от растапливаемых печей и запах пресного хлеба. Ещё пахло копотью, навозом и мокрой псиной – обычными ароматами человеческого жилья. Разноцветные домики разделяли широкие дороги, обсаженные деревьями, от них отделялись кривые улочки, а переулки были такими узкими, что два человека едва могли разойтись. За зубцами каменной ограды вставали старые деревья, погружая мостовую в тень, – здесь всегда было прохладно. Неверный холодный свет серого раннего утра, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, обрисовывал окрестности достаточно отчётливо. Тим весь обратился в зрение, стараясь не упустить ничего, ни одной мельчайшей детали, заметил, что дома пестрели нездоровой палитрой красок и структур, и, по мере того как утро разгоралось, Тим неожиданно для себя понял, что объятая утренней тишиной деревенька, казавшаяся на первый взгляд игрушечной, оказалась совсем не такой: мозаика, сверху слагавшаяся в яркую жизнерадостную картинку, рассыпалась на отдельные, малоаппетитные кусочки. И понял это Тим только тогда, когда пригляделся и принюхался, ведь всё вокруг: и домики, и ограды, и деревья, даже застывшие в однообразном крике птицы на крышах и ветках – всё это было из мусора.

Стены домов пестрели надписями на всех языках мира, потому что их сложили из использованных молочных пакетов; вместо стёкол оконные проёмы были запечатаны стеклянными банками, а крыши покрывали консервные крышки. Их чешую соединяли канцелярские скрепки и ржавые кнопки. Стволы гигантских деревьев были картонными, а их листья – из гнилой капусты, ботвы моркови и свёклы. Сиреневые кисти аккуратно свёрнуты из колбасных и сосисочных шкурок, и благоухали копчёным. На цветах из селёдочных хвостов сидели тучи разноцветных бабочек, но они разлетелись, шурша крыльями из конфетных оберток, как только Тим протянул к ним руку. Тротуары оказались вымощены не плитняком, но гнилой картошкой и источали непередаваемый аромат. В реке, текущей через весь город, было больше масла, кислого молока и протухшего огуречного рассола, чем воды. Тут и там в густой блестящей покрытой жирной пленкой жиже открывали рты металлические карпы, весьма похожие на сплющенные банки из-под консервированных оливок с начинкой из лосося, и сновали стайки студенистых медуз, таких же прозрачных, как пластиковые пакеты. Великое множество лебедей из автомобильных шин плавало по реке, выуживая насекомых, издали похожих на семечную шелуху и окурки. Даже воздух казался неопрятным и словно прилипал к лёгким, выстилая их изнутри грязной смоговой плёнкой.

При этом на мостовых из зачерствевшего до состояния камня хлеба не было ни души. Деревня словно вымерла. И уже через минуту Тим понял почему, ведь воздух затрясся от протяжного гулкого рёва, доносившегося со стороны водопада и легко перекрывавшего его шум.

– Благо дать! Благо дать! Благо дать! – трижды прогремело в воздухе и стихло, но ненадолго, ведь за троекратным криком, будто ожидая его, воздух стал стремительно сгущаться и наливаться синевой.

Тучи появились словно ниоткуда. Огромными дымными клубами они заволокли небо, спрятав солнце. Поднялся шквалистый ветер, и блеснула молния. Гром разорвал тишину дня, и первые капли застучали по жестяным крышам. Воздух загустел и заискрился.

Тим поднял разгорячённое лицо, подставив его дождю, чтобы освежиться, но вместо прохладных капель ему на лоб шлёпнулся гнилой помидор, рядом просвистело, ударившись о землю тухлое яйцо.

Тим побежал, не разбирая дороги, стремясь укрыться от снарядов, лавируя между падающими часами и тостерами. Земля горела и дыбилась под ним; по крайней мере, мальчику так казалось.

А мусорный дождь разошёлся не на шутку. Косые струи из сточных вод превращали улицы в реки грязи, густой и вонючей. Едва не задев мальчика, с громким гулом в мостовую ударила стиральная машина, от которой во все стороны брызнули осколки пластика и металла. Огромная ванна накрыла одно из капустных деревьев, сломав его пополам. Гнилые яблоки со свистом дырявили жестяные крыши. В мусорную реку упал старый ржавый корабль – Тима с ног до головы окатило вонючей жижей – и медленно, пуская пузыри, пошёл ко дну.

Наконец последняя упаковка с гнилой клубникой шлёпнулась рядом, взорвавшись кровавыми брызгами, и небо посветлело; тучи растаяли, как мороженое в жаркий день.

Глазам Тима открылась печальная картина: сломанные и расщепленные бурей деревья накрыли собой частично обрушенные и испачканные дома, лебеди плавают вверх лапками, но деревня потихоньку начала оживать.

Мирно переговариваясь, из-под крыш, землянок, спрятанных под домами, с чердаков, из ям и ямок начали выползать местные жители, чтобы, не обращая внимания на недавний разгул стихии, рассмотреть упавшее в неба на предмет нужности и полезности. Никто не обращал на Тима внимания. Все только и делали, что растаскивали добро по домам. Босоногие грязные дети с визгом дрались за порванного зайца и машину без колес. Хозяйки деловито рассматривали простыни с огромными дырами, растягивая их пальцами. А отцы семейств споро принюхивались к остаткам содержимого бутылей. Смрадное дыхание мусорной тучи потихоньку развеивалось, растаскивалось по углам и норам.

Выползший на свет нищий с белёсыми глазами, кланяясь, протягивал деревянную миску не обращавшим на него никакого внимания прохожим.

Деревня кишела жителями, как муравейник муравьями. Однако Тима поразило вовсе не это – он удивился тому, кем были эти жители. Ведь все они, все до единого, были крысами! Только нищий имел человеческое обличье, но Тим уже был настолько опытен, что ни за что на свете не подошёл бы к тому, что казалось знакомым и привычным, ведь, как это ни странно, обычно наибольшая опасность таится в собственной ванной, чем в далёких землях, потому нет ничего хуже для путешественника, как потеря бдительности. Тем более внимание мальчика гораздо более привлекли шнырявшие то тут, то там под ногами невероятных размеров особи с огромными жирными хвостами, белоснежные с красными глазами и совсем маленькие крысята. Тим боялся опустить ногу, чтобы ненароком не раздавить кого-нибудь из них.

То тут, то там слышались шорохи и шепотки:

– Быстрее, быстрее, времени совсем нет. Скоро пришествие.

– А то я не знаю! – огрызалось в ответ.

– Уберите ноги, – визгливо прокричала пожилая крыса с колпаком на хвосте. – Мне не пройти!

– Боже мой! – закатила глаза другая, специально остановившись и тряся жирными складками на каплеобразном брюшке. – Неужели нет другого места и времени, чтобы стоять столбом!

Тим торопливо подвинулся, пропуская её тянущую за собой старый роликовый конек, забитый доверху наполовину использованным флаконом из-под духов, изящной женской перчаткой без двух пальцев, но с меховой опушкой и надкушенным эклером с почти идеально сохранившейся шоколадной глазурью.

Однако деловитое, но монотонное шуршание было нарушено каким-то необычным звуком. Тим обернулся: каменные великаны вновь раззявили рты, обнажив каменные глотки (теперь-то Тим это ясно видел).

– Все блага! Все блага! Все блага! – утробно загудели каменные истуканы.

Крысы заметно взволновались. Пища и царапаясь, они второпях хватали всё, что успели увидеть, чтобы разбежаться по домам.

Странный звук из-за спины привлёк внимание мальчика. Что-то стучало и цокало, скребло патефонными иголками по камни, приглушённо звякало: «Туп-туп-туп».

Тим вытянул шею, чтобы увидеть, как водопад изменил и цвет, и направление, ровным красным потоком влился меж каменных великанов, захлестнул их и, быстро раскатываясь, расстелился по мостовой кровавым полотном, разбивающимся на струи и струйки.

Если раньше туча надвигалась с неба, то теперь она со страшным шорохом и скрежетом ползла по земле. Там была только тьма, тьма кровавая, живая и жадная. Тим дождался, когда струи подползли ближе, для того чтобы распасться на капли. И вот тут-то он остолбенел по-настоящему, ведь капля представляла собой краба размером с собаку. И таких капель были сотни, тысячи, миллионы, и каждая из них деловито двигалась по деревушке, быстро семеня острыми ножками и вытягивая страшные клешни, правая из которых достигала размер щипцов для колки дров.

Из оцепенения Тима вывела неприятность, произошедшая с его ногой: что-то пребольно укусило мальчика за пятку. Тим посмотрел вниз, на него чёрными бусинами уставилась блестящая, будто смазанная жиром, крыса.

– Что смотришь?– сурово шевеля усами, поинтересовалась она. – Тебя разорвут на клочки, если не поторопишься! Впрочем, какое мне дело, тут каждый за себя. И исчезла.

Крысы метались, пища и толкаясь. В их писке Тим не мог разобрать и слова. Только одна из них, полностью белая, покрытая то ли пылью, то ли пеплом, искала не укрытие, а кого-то в толпе. Она подбежала к Тиму и, глядя снизу вверх на него блестящими бусинками глаз, спросила в совершенном отчаянии:

– Мои крысята! Вы не видели моих крысят? Я нигде не могу их найти!

Голос, похожий на голос матери, ведь все голоса матерей похожи, когда они зовут своих детей, позволил ему вновь обрести себя и придал малую толику мужества. Тим настолько осмелел, что почувствовал крошечные холодные лапки на собственной ноге – крыса тянула чёрный нос вверх, с надеждой вглядываясь в лицо Тима.

– Эй, парень, если хочешь жить, не слушай эту сумасшедшую, – сердито, на бегу бросил крупный дымчатый крыс. – Никто и никогда не видел у нее крысят. Видимо, причина в том, что они живут только в её больной голове.

Тим посмотрел на несчастную крысу, у которой при этих словах подозрительно задрожали усы.

– Нет!– она сорвалась на визг. – Были крысята! Маленькие, миленькие крысята! Все белые, как первый снег, ведь их отец работал, не абы где, а в лаборатории – уж он-то умел пленить истинной добродетелью, о которой вы и не слыхивали! Ну где же они, где? Впрочем, может, они уже и дома.

Неожиданно крыса перестала визжать и взялась лапками за виски.

– Горе моей глупой голове! Ну конечно же, они дома! Где же еще им быть в такую дурную погоду, как не в безопасном месте? – задумчиво разговаривала она с собой и устремилась куда-то прочь.

Крысы прыгали, бились под ногами, Тим же, услышав о «безопасном месте», торопливо крикнул.

– Эй, постойте!

Но крыса лишь ускорила бег, вынудив Тима сорваться в погоню.

– Да подождите же!

– Я не знакомлюсь, молодой человек. Я замужем и с детьми, – с достоинством проговорила крыса, споро шевеля лапками.

– Я совсем не по этому поводу! – крикнул, задыхаясь на бегу, Тим.

– А по какому же ещё? – сварливо поинтересовалась крыса, не сбавляя темп. – Конечно же, по этому. Вы хитрец, но я раскусила этот приём. В утешение скажу лишь, что не Вы первый и не Вы последний. Мало кто смог устоять перед моим природным обаянием и чудным голосом.

– Постойте, послушайте ради моей бедной умершей матери! – наконец взмолился Тим, совсем запыхавшись. – Я же тоже ребенок и так надеюсь на материнское участие, ведь у вас, как я слышал, тоже есть дети.

– Дети? У меня есть дети? Вы с ума сошли! Или они все-таки есть? Иначе зачем я куда-то бегу? А с другой стороны, если дети уже есть, то куда спешить?

Крыса развернулась и застыла в неподвижности, словно превратившись в чучело, даже её глаза казались сделанными из стекла. А шуршание и скрежет панцирей с каждой секундой приближались. Тим в отчаянии затормошил крысу. Она тотчас же встрепенулась, извернулась и укусила мальчика за указательный палец.

– Уберите руки, наглец!

– Да Вы сумасшедшая! – в сердцах воскликнул Тим, тряся рукой, с которой не на шутку разошедшись, капал кровавый дождь. – Чокнутая!

– Что? – грозно переспросила крыса, ощетинив усы. – Да моих мозгов хватит на всех крыс здесь и еще останется с избытком! Как иначе объяснить то, что тебя сейчас заживо освежуют, а я, как всегда, выскользну целой и невредимой? Понял? То-то же…

И крыса, победно усмехнувшись, отчего её мордочка приобрела довольно-таки злорадное выражение, бросилась бежать одной только ей известными путями. И Тиму ничего не оставалось, как броситься следом.

– Зачем ты преследуешь меня? – кинула через плечо крыса. – И куда ты бежишь, если я точно помню, будто сказала, что вроде бы не стоит за мной, кажется, ухлёстывать?

– Я бегу куда глаза глядят, – честно признался Тим.

– И куда же они глядят? – поинтересовалась крыса, даже не запыхавшись.

– А глядят они, – ответил Тим, – куда-нибудь подальше отсюда!

– О, – обрадовалась крыса, – тогда, я думаю, нам по пути.

И, развернувшись, крыса бросилась в абсолютно противоположную сторону, проскочив прямо перед носом крабьей армады, заполняющей собой каждую щель деревушки, набиваясь даже в те уголки, в которых, казалось, и быть не могло крыс и, тем не менее, находя их и вытаскивая на свет божий, обмазанных глиной, тиной и навозом, присыпанных мукой и побелкой, укрытых дырявой мешковиной, грязной бумагой и пожухлыми листьями, с дыхательными трубочками во рту и наскоро откушенными хвостами. Но ни у одной крысы в лапах не было оружия. Ни одна из них не сопротивлялась, предпочитая визжать и корчиться, вместо того чтобы грызть, кромсать и ломать безжалостные клешни. Напротив, крысы, видя, что кто-то из их народа оказался в плену у крабов, не скрывали улыбки, ведь это значило, что хотя бы одна из конечностей уже занята. Замечая это, Тим не без колебаний последовал за грызуном, ловко петляя и уворачиваясь от вездесущих клешней, щелкающих, будто кастаньеты.

Крысиный поток, льющийся по улицам, теперь сочился слабой, быстро редеющей струйкой. Вскоре там, где ещё недавно царили шум и суматоха, стало пустынно и тихо. Только старый нищий до сих пор сидел у стены, своими лохмотьями практически сливаясь с ней.

Старик сидел неподвижно – копна седых волос разметалась по узким плечам, рот прятался в густой бороде, слёзы, постоянно сочившиеся из его бельм, прорыли в его коже глубокие реки и каналы. Он сидел, уставившись в одну точку где-то на краю горизонта, и улыбался, глядя безжизненными глазами на крабов, семенящих по улице.

– Поторапливайся, если хочешь жить! И не вздумай ни до чего дотрагиваться, если пойдёшь за мной, – предупреждающе крикнула крыса, заметив интерес мальчика к старику.

Тим указал пальцем на нищего, но крабы будто и не видели его, равнодушно проползали мимо. Кто-то опрокинул деревянную чашку, но старик и не сдвинулся с места. Зато раздался пронзительный визг. Тим обернулся и увидел, как крупный серый крыс визжал, извиваясь в клешне, победоносно поднятой к небу, в бессильной злобе кусая непроницаемый хитин.

– Ох, нет, пора бы нам ускориться: я не могу слышать эти отвратительные звуки – они раздражают слух.

И крыса рванула вперёд, не разбирая дороги. За ними по пятам мелко бежали другие крысы и крупно – крабы. Крыса лавировала только ей известными путями, но толпа не отставала. Тим уже не раз слышал слабые щелчки за своей спиной, но как бы он не ускорялся, восемь ног быстрее, чем две. И чувствуя, как клешни буквально скользят по коже, Тим припустил во весь дух, петляя среди гор и горок, нор и норок, дворов и задворок, усеянных, унизанных и заваленных горами отходов. Однако крыса оказалась не столь проста: пропустив вперед себя Тима, она легко качнула огромное сооружение, представлявшее собой стену из картонных коробок и половинок битого кирпича. Дождь порядком расшатал башню, и легонького толчка оказалось достаточно для того, чтобы она с грохотом обрушилась прямо за спинами беглецов. От невыносимого шума Тим остановился, не понимая, куда бежать, всё кругом забила кирпичная пыль, но крыса уже смотрела на мальчика, высунув нос из какой-то дыры, и всем своим видом любезно приглашала его проследовать за ней:

– Так и будешь пялиться?

У Тима заныло под ложечкой, но он пополз по крысиному ходу в темноте и без надежды на лучший исход. Мальчик полз, чувствуя, как узкие земляные стены хватают его за бока, и, честно говоря, если бы не крысиный хвост, щекотавший ему нос, то Тим давно бы уже потерялся в этой норе, постоянно разветвляющейся. Таинственная провожатая поворачивала то налево, то направо, и Тим покорно следовал за ней, пока наверху не забрезжила узкая полоска света. Крыса с размаху толкнула её, и полоска превратилась в крышку погреба, который со скрипом распахнулся, выпустив из своего нутра тех, кто недавно находился на волоске от смерти.

Но крыса умудрилась притащить с собой не только Тима, еле дыша от натуги, она вытянула за собой крабью клешню:

– А что добру-то пропадать? – резюмировала она, когда заметила полный ужаса взгляд спасенного ею мальчика, ведь клешня, несмотря на то что рассталась с владельцем, извивалась и щёлкала, норовя схватить хоть что-нибудь, до чего успеет дотянуться.

Не обращая внимания на извивающуюся конечность, крыса бросила её в угол и начала без умолку трещать, как будто бы они с Тимом были старинными друзьями, видимо, думая, что она не привела бы в дом кого попало. Тим же едва успевал расспрашивать хозяйку обо всём увиденном, не забывая оглядываться по сторонам. Несмотря на полутьму, мальчик разглядел, что стоит посреди большого крысиного гнезда. Раньше это, видимо, была большая, очень просторная комната, хоть и небогато, но со вкусом обставленная. Теперь свободным оставалось лишь небольшой кружок посередине. Все остальное от пола до потолка представляло перемолотые до клочков одеяла и постельное белье вперемешку с пухом и перьями, лоскуты самой разной одежды: и плотные почти негнущиеся клетчатые – твида, яркие узорчатые – парчи, легкие, невесомые – шёлка и тюля. Стоило засунуть руку в гущу этого мягкого гнезда и потрясти, и пуговицы дождём просачивались до самого пола, мягко стуча по нему. Но были и плюсы: толстая прослойка поглощала и проглатывала все звуки, рождавшиеся в утробе комнаты и за её пределами. Скрипы и стоны, вздохи и плач впитывались в тряпьё.

– О, этот чудный маленький домик в английском стиле достался мне от матушки, – щебетала тем временем крыса. – А ей, дай бог памяти, подарил сам крысиный король… Впрочем, говорят, что не просто так, вполне возможно, мы, как бы это сказать, кровные родственники…

– И здесь всегда так? – невежливо перебил её Тим.

– Как так? – с явным неудовольствием от того, что её перебили, заметила крыса.

Тим не знал, как смягчить слова, и поэтому решил сказать прямо:

– Вместо воды с неба льются помои, а проклятые крабы разгуливают по улицам и хватают кого ни попадя.

– Ха, это ерунда по сравнению с осами, – легкомысленно отмахнулась крыса. – Помнится мне, они особенно бушевали в тот год, когда я танцевала на выпускном балу с сыном губернатора. Представляешь? Тогда был дивный выпуск. Дочь полицмейстера с этой уродливой шляпкой из бутона якобы мускусной розы. Я так и сказала ей: «Вы, милочка, прямо мускусная крыса». А она не поняла, только похихикала. Она всегда так мерзко хихикала, считая это особенным девичьим шармом. Но это единственное, что из девичьего у неё осталось…А вот сын губернатора сразу это понял и весь вечер не сводил с меня глаз. Еще бы, такая шерсть! На неё ушел целый флакон воска, а его, надо сказать, не так-то легко и достать. Зато и результат! Такая мягкость, такая гладкость…

Не закрывая ни на секунду рот, осторожно и завистливо погладила его белую, вполне обычную, но человеческую кожу и слегка попробовала её на зуб. Тим поморщился, но не отстранился. Он продолжал утолять любопытство:

– И всё-таки здесь не опасно? Ведь осы, я слышал, могут проникнуть в любую щель.

– Да, да, – рассеянно согласилась крыса, – но они хотя бы боятся темноты, поэтому не залетят сюда, да если и залетят, уж я-то смогу тебя защитить, хотя ты такой гладенький, словно фарфоровая барышня. Совсем как та, которую мне подарил на Рождество мой будущий супруг. Правда, (крыса похихикала в усы) ни он, ни я тогда об это не знали. А статуэтка была превосходная. Да она и сейчас где-то здесь. Минуту! Никуда не уходи: моё отсутствие будет недолгим.

И крыса с разбегу нырнула в тряпьё и устремилась куда-то, судя по звукам, выгрызая себе дорогу. Тим выдохнул, но напрасно, потому что крыса неожиданно для неё самой наткнулась на нечто интересное и полностью переключила внимание, поскольку вынырнула из тряпья с жестянкой из-под бобов, размером почти с банку для огурцов. Отдуваясь, крыса сначала вытащила, а потом вкатила банку на середину комнаты, как бочку из-под горючего. Внутри что-то слабо шелестело и перекатывались. Крыса торопливо открыла крышку и отпрянула с радостным воплем, да и Тим отклонился, ведь на него пахнуло жаром самого жаркого пламени, что было странно, ведь сама жестянка ни капли не нагрелась.

– Что это? – восхищённо воскликнул Тим, когда сунул любопытный нос внутрь банки. Внутри горели и переливались самые разные драгоценные камни: кровавые рубины краснели, будто капли крови на свету, сапфиры сияли, как слезы радости, и алмазы издавали мягкое мерцание, как нежные улыбки матерей. Тим разглядел и сиреневые жилки аметистов, словно венки на тонкой коже, и напряжённые глазки яшмы. Но главное, все эти камни будто светились изнутри, отдавая вовне значительную толику тепла.

Крыса обняла банку, как младенца.

– Я думала, что потеряла её: так хороша она спряталась.

– Что это такое? – повторил вопрос неугомонный Тим (он не привык так легко сдаваться).

– То, что ты видишь, малыш, – отстранённо глядя в пустоту, голосом, полным важности, начала рассказ крыса, – есть самое дорогое, что только может иметь семья, – это память. Когда мы умираем, то единственное, что от нас остается – это вот такой камень. Тут почти все крысы, которые так или иначе были причастны к моему появлению на свет: вот это (она указала на крупный, почти с голубиное яйцо, рубин) дедушка Чарльз – гроза всех дам в округе, а вот это (крыса ткнула пальцем в тлевший голубым сапфир) – бабушка Маргарет, жена дедушки, охотно занимавшаяся не дедушкой, но селекцией и дрессировкой блох – у неё была необыкновенно большая коллекция.

– Но почему они горячие?– недоуменно спросил Тим, попытавшийся ткнуть пальцем в один из камней и довольно чувствительно обжёгшийся.

– Ах, все просто, – явно недовольная глупостью собеседника, откликнулась крыса, – это сердца тех, кто кого- то когда-то любил. Не больше и не меньше. Родственников-то у любой крысы хватит, для того чтобы заполнить целую комнату, а вот любящих сердец не так уж и много.

– А у крабов тоже так? – не унимался Тим.

– Не пори чушь, – сухо ответила крыса. – У крабов нет ничего, кроме панциря, а в нём – пустота. И вообще у каждого, кто в панцире, внутри пустота. Пора бы это знать.

– А…, – у Тима было ещё миллион вопросов, но Крыса сухо прервала его.

– А сейчас время пить чай, – сказала она, и Тим послушно умолк. Но крыса почему-то всё равно казалось недовольной. Напряжение в комнате сгустилось, и хозяйка гнезда, не обращая внимания на неловкое молчание, закопошилась и завозилась у жестянки из-под бобов, что-то к ней прикручивая. Когда крыса наконец закончила, от банки поднималась изогнутая труба, терявшаяся где-то в тряпье. И только Тим подумал, что разводить огонь среди такого количества горючего материала не просто неразумно, а очень опасно, как крыса ловко потрясла банку так, что камешки, стуча друг о друга, разгорелись чистым светлым пламенем, пожалуй, единственным, что было чистым в этом доме. Крыса удовлетворённо крякнула и тотчас ловко пристроила сверху казавшийся огромным для такого очага эмалированный чайник с оранжевыми каплями застывшего жира на боках и маленькой дырочкой на донышке, из которой беспрестанно бежала тоненькая струйка чего-то густого и зелёного. Тим неосторожно заглянув внутрь, крыса тотчас возмущённо зашевелила усами и прихлопнула варево крышкой, однако мальчик успел разглядеть нечто темно-зелёное и вязкое, как трясина заплывшего, затянутого ряской и осокой болота. Он непроизвольно сглотнул слюну, поднявшуюся к самому горлу.

– Моховой чай, первое средство от простуды и тоски. Я пью его литрами, поэтому бодра и весела, – почти выкрикнула крыса, оживлённо мешая чем-то – Тиму показалось, что лапкой, – внутри. Сосредоточенно поискав другой лапкой среди тряпья, крыса выудила консервную банку и наклонила чайник. Нехотя через носик полезла отвратительно густая и даже на вид скользкая масса. Крыса же протянула консервную банку Тиму с самой благодушной улыбкой. Отблески крысиных сердец бродили по её мордочке, отскакивали от огромных, как показалось Тиму, и остро наточенных зубов.

– Пей. Только будь осторожней – очень горячо.

Тим осторожно понюхал содержимое и вежливо отказался:

– Спасибо, но я не голоден.

Однако крыса оказалась настойчива:

– Пей, а то не вырастешь. А если не вырастешь, то легко можешь потеряться. Детям свойственно теряться, впрочем, как и взрослым. Помню я двоюродного дядюшку, так он сумел провалиться сквозь землю в собственном доме на целых два года. Правда, ходили слухи, что это были самые замечательные два года в его жизни, ведь его не смогла отыскать собственная жена, но все же…

– Я голоден, – не сморгнув, тут же соврал Тим. – Можно мне что-нибудь пожевать?

Крыса хлопнула себя по лбу и вскочила, чтобы тотчас нырнуть в тряпьё.

– Где-то, ах, где-то я же точно знаю, что была горбушка…или корочка…а может, найдется и кусочек…а там и до огрызка недалеко…

Тим остался сидеть там, где сидел.

– А вот это, это вот. О, как давно я тебя искала! Это же портрет моей драгоценнейшей бабушки, нору которой я так дивно украсила её же кринолинами. Возможно, что где-то здесь и сама старушка…Похороны мы так и не провели – кто знает, что и когда она выдумала. Она была такая затейница! Представляешь, приспособила крабовые клешни как прихваты для штор! Сделала, так сказать, из того, кого боится любая порядочная крыса, самую обычную вещь, хотя её этому никто и не у…

От писка крысы и духоты у Тима закололо в висках. Он снова невежливо перебил невидимую собеседницу, голос которой глухо раздавался то из одного, то из другого угла комнаты, и попытался разузнать побольше.

– А что же крабы? Они не боятся никого и ничего?

– О, да, никого и ничего, – с восторгом, слегка смазанным обилием тряпья, подтвердила крыса. – Только, быть может, солнечного света, да и немного – Садовника. А вообще здесь чудное место и есть все необходимое. А жужжание и топот – вот единственные звуки, нарушающие его тишину. Ну и конечно, крики. Иногда, – поморщилась она, снова высунув нос наружу, – они слишком громки. Но все это проходит: никто не может кричать постоянно, и тот, кто умеет прятаться, всегда выживает. А уж я-то, – с гордостью подытожила она, с явным превосходством взглянув на гостя, – умею это делать в совершенстве! И, конечно, учу этому детей!

Где я только не пряталась! В сапогах и ботинках, среди песка и воды, на спинах крабов и в рое ос – никто никогда не мог меня найти! Но мои малыши! Вот кто, без сомнения, переплюнул мамочку в искусстве скрытности и коварства! – с глубокой нежностью поведала крыса. -Представляешь, они …

– А кто это – Садовник? – недоуменно спросил Тим, пропустив мимо ушей все, что крыса говорила про крысят, в существовании которых у Тима зародились глубокие подозрения.

– Каждый знает, кто такой Садовник и что он живет высоко на холме, – не моргнув глазом, возмущённо выпалила крыса. – Этому учат с малых лет! Чем занималась твоя мать? Или я твоя мать? Или она где-то здесь? Кто здесь? – завизжала крыса и бросилась в лоскуты, словно пловец, вниз головой.

Тим с недоумением следил за каждым движением грызуна. И действительно, крыса неутомимо кружила по комнате, будто что-то ища, потому что писк раздавался из самых неожиданных мест:

– Здесь никого! И здесь никого! О, где же вы?

На всякий случай Тим откликнулся.

– Я здесь, – негромко сказал он, но крыса каким-то чудом услышала и высунулась наружу совсем не там, где мальчик ожидал её увидеть.

– А это ты, – разочарованно выдохнула она. – Впрочем, какая разница, я тоже рада тебя видеть.

– Так что там с Садовником? – решительно спросил Тим, желая во что бы то ни стало узнать интересующую его информации.

– А что с ним? – встрепенулась крыса. – Неужели помер? Если он помрёт, я слышала, что наступит конец света. О, вот почему тут так темно!

Тим невежливо перебил крысу.

– Вовсе не поэтому. Просто откройте глаза – и станет намного светлее.

– Действительно, – согласилась крыса, основательно проморгавшись. – Так намного лучше. Оказывается, для того чтобы стало светлее, в некоторых случаях необходимо просто открыть глаза.

Тим, не желая, чтобы крыса опять унеслась в дебри воспоминаний и пережёванной ткани, терпеливо повторил:

– Так где живёт этот Садовник? И почему от него так много зависит? Он что, главный здесь?

Крыса вылупила глаза.

– Конечно, это всякому известно. Садовник самый главный. Если выйти из дома и посмотреть куда глаза глядят, то увидишь холм. Там он и живёт. Только вот что: с каждым годом холм становится выше. Раньше мы хотя бы видели дом Садовника и то, как он там бродит; теперь же ничего, кроме облаков. Может, он и вправду помер давно, кто знает. Но если это было бы так, то крабы пожрали, а осы зажали и зажалили бы всех крыс без разбора.

– А разве сейчас по-другому? – наивно поинтересовался Тим.

Крыса даже поперхнулась от возмущения.

– Конечно, – заверещала она, – конечно, по-другому! Сейчас крабы и осы забирают только тех, в ком чернота, кто сделал что-то дурное или подумал об этом. Это ведь очевидно: ведь я-то до сих пор здесь!

Тим неосторожно вытаращил глаза, всем своим видом показывая зародившееся в глубине души сомнение.

– А как же…, – начал он.

– Хватит! – завизжала крыса. – Как-как? Почему? Что за глупые вопросы? Есть определённый порядок, закон, если хочешь знать, он нерушим и не нуждается в пояснении! Пей чай, говорю тебе: с тобой гораздо приятнее разговаривать, когда ты молчишь!

Тим торопливо отхлебнул глоток. Порядком остывшее варево оказалось таким же отвратительным на вкус, как и на цвет, но он выпил много, чтобы хоть чем-то наполнить живот и успокоить крысу.

– Вот так-то, – удовлетворённо заметила крыса и снова нырнула вглубь комнаты.

Тим между тем осмотрелся повнимательнее и невольно посочувствовал своей спасительнице, поняв, как печальна и однообразна её жизнь. Бедность в этой лачуге пялилась изо всех щелей. Она выглядывала из-под протекавшей крыши. Капли впитывались в тряпьё, распространялись по нему, придавая кокону ни с чем не сравнимый аромат плесени; излишки стекали прямо на пол к прорытой специально для этого случая канавке, уходящей под стену. Множество самых разных теней, тёмных и светлых, плясали на кривых стенах. Дым, не обращая внимания на затейливо изогнутую трубу, уходящую в потолок, стелился по комнате, пропитывая и без того нечистые лоскуты и ошметки. Тим внезапно почувствовал себя дурно: моховой чай подступил к горлу и грозил вот-вот выплеснуться наружу. Едва удерживаясь от того, чтобы немедленно не освободить желудок, мальчик судорожно осмотрелся и увидел пятно света, пробивавшееся через туннель в тряпье. Тусклый свет манил страдальца, как мотылька – уличный фонарь. Передвигаясь по мягкому тесному коридору под неумолчное бормотание, Тим в конце концов добрался до цели и приготовился уже было если и не распахнуть, то аккуратно приоткрыть окно, как вдруг заметил на подоконнике пять крошечных хлебцев из лучшей пшеничной муки, стоящих по размеру в порядке убывания. Тим протянул руку, взял в щепоть один из хлебцев и слегка надавил пальцами. Хлебец и не думал сминаться, был легким, сухим и ноздреватым, словно пемза. Тим нашел занимательным то, что крыса с тщанием хранила пшеничные просфоры и ухаживала за ними: среди всеобщего хаоса на подоконнике не оказалось пыли.

– Отдай! Не трогай! Не смей! Не делай этого!

Тим с испугом отдёрнул руку.

Крыса забилась в припадке, потому что запуталась в тряпье.

– Не трогай глазницу! Если видим мы, то видят и нас. Так ты подвергаешь опасности моих малышей. Я же говорила, что они уже дома. Они или заболеют, или вывалятся наружу и разобьются, или, что еще страшнее, сбегут из дома.

Но духота настолько сморила разум мальчика, а всё происходящее вызвало настолько болезненное любопытство, почти заглушившее и самый страх, что Тим, не обращая больше внимание на неумолчную трескотню старой крысы, распахнул окно настежь и выглянул наружу. Тотчас же воздух освежил ему голову и привел в чувство. Дурнота отступила, и взгляд прояснился. Сверху Тим видел, как тонкая цепочка крабов, у многих из которых в клешнях были зажаты визжащие и пищащие крысы и крысята, утекала куда-то вдаль, к холмам.

– Немедленно закрой окно! Ты их простудишь!

Тим настолько испугался, что не поверил сначала, что столь отвратительно громкие звуки может издавать одна небольшая крыса. А это была именно она. Прорыв коридор до самого окна, крыса высунулась наполовину из него и теперь истошно визжала, размахивая лапками, и одновременно пытаясь укусить Тима. Перепуганный, он хлопнул окном, и случилось непоправимое: хлебцы упали и раскололись на тысячу крошек, а крошки разлетелись в мелкую пыль, которая рассыпалась по всей комнате, забилась в трещины.

– Что же ты наделал? Мои дети! Я же никогда не соберу так, как должно было бы быть, так, как задумано!

Крыса наконец выпуталась из тряпичного капкана и теперь выла и стонала, ползая по полу и складывая из крошек хлебцы, придавала им исходную форму, но, конечно, ничего не получалось. Тим мягко присел рядом, пытаясь помочь. Крыса злобно оттолкнула его руку, не дала даже прикоснуться к крошкам.

– Уйди, не трогай, ты ничего не понимаешь. Ты убил их, убил!

– Да ведь это просто хлеб! – не выдержал Тим. – Сухарь и не больше.

– Ах, хлеб! – крыса неожиданно взвилась над полом, её глаза сверкали яростью и казались как никогда осмысленными. – Вот же тебе хлеб! Получай, получай!

Дрожащая фурия с бешенством накинулась на мальчика и впилась ему прямо в лодыжку острыми жёлтыми зубами. Тим взвыл и попытался отодрать от себя крысу, но она увязла в его ноге так глубоко, что только тряслась вместе с ней, растягиваясь, как пружина. Наконец Тим плашмя ударил прямо по грызуну, и крыса тотчас же разжала зубы и упала, сложив лапки на груди.

В первый момент ослеплённый болью мальчик разглядывал аккуратные скважины на собственной ноге, быстро заполнявшиеся кровью.

– Надо приложить хлеб, он впитает и закроет рану, – очнувшаяся крыса деловито, сосредоточенно и равнодушно собрала крошки, чтобы разложить их прямо на ноге Тима и зафиксировать повязкой, выдранной из кокона.

Тим не успел отстраниться, когда взгляд крысы снова помутнел, налился молоком. Крыса с растерянностью посмотрела на хлебные крошки, разбухшие и рубиново-красные, потом на собственные лапки и пропищала:

– Не сметь кровосмешивать!

Но Тим уже был начеку и успел перехватить её тряпкой, пока она пыталась прокусить вторую лодыжку.

– Отпусти меня, чудовище! Отпусти! Мои дети ещё живы! Им нужна помощь! – сумасшедшая визжала и брыкалась, норовя вонзить зубы.

Но Тим больше не слушал старую крысу, методично заматывая её в тряпки так, чтобы образовался огромный кокон с торчащей головой, который визжал всё тише и глуше. Тим опустился на пол, прижал к себе свёрток, неуклюже баюкая, и тут же подскочил, потому что ему показалось, будто он сел на уголёк, но на полу среди хлебных крошек оказались лишь пять маленьких топазов. Тим осторожно дотронулся до одного из них и тут же отдёрнул руку: тот оказался раскалённым. От неожиданности Тим потерял бдительность и выронил тряпичный сверток с крысой внутри. Тряпка раскрылась, но крыса осталась лежать в ней, безмолвная и неподвижная. Тим осторожно потряс её за вялую лапу, но та оказалась такой липкой и холодной, что Тиму невольно подумалось, что он слишком сильно сжал тряпку и задушил зверька. В испуге он схватил крысу и принялся растирать ее шкурку и мять тельце. И как только сердце мальчика достигло его пяток, потому что сумасшедшая хозяйка гнезда и не думала приходить в сознание, как крыса так широко раскрыла глаза, что Тим испугался, как бы они не превратились в бусины, не выпали и не потерялись в хламе. Крыса издала тихий звук – чуть слышный вздох, полный удивления.

– Всего лишь хлеб? – недоверчиво переспросила она. – Опусти меня. Я хочу видеть то, что видишь ты.

Тим заколебался, но всё-таки выполнил просьбу.

Крыса подползла к кучке топазов, всхлипнула и уселась возле, пересыпая из лапки в лапку крошки.

– Да, хлеб… – сказала она. – Теперь я точно вижу это…

Тим не знал, что сказать, что сделать. Казалось, крыса произнесла запретные слова, слова, которые долго скрывала в своей груди, и вот они вырвались помимо её воли. Она так долго убеждала себя в том, что если их не говорить, то под действием времени правда превратится в ложь, как виноград в вино. И вот теперь морок рассеялся, ничего не случилось, и крыса зарыдала. Она рыдала так, что у Тима сжималось сердце, а когда он решил, что ничего хуже уже и быть не может, то взглянула на него таким тоскливым и безжизненным взглядом, что, казалось, будто она вообще не видит ничего вокруг и едва ли понимает, что с ней говорят и, конечно, о чём говорят. Хотя Тим видел, что ласковость его интонации убаюкивает пленницу, обволакивая плывучей и зыбкой тьмой безумия, то теперь он точно был уверен, что кому-то лучше жить во тьме, не выныривая на поверхность.

А тем временем слёзы, катившееся горохом, редели, и вот уже одна-две редкие капли повисли на усах, а инстинктивно всхлипывающая крыса принялась, водя глазами по комнате, то и дело взглядывать на мальчика и умильно улыбаться. Тим на всякий случай схватился за кружку.

– А теперь выпьем-ка чаю, – нежно сказал мальчик, поднеся чашку к усатой мордочке, – ведь чай – средство от всех печалей.

– Не вздумай пить это!

Крыса выбила из рук Тима чашку, и теперь темно-зеленая жижа с мерзким хлюпаньем впитывалась в тряпье. – Это для надоедливых гостей.

Она деловито выбралась из тряпья и теперь преданно и нежно заглядывала Тиму прямо в глаза. От этого взгляда мальчику стало не по себе: ему внезапно подумалось, что курица, защищая гнездо, выклюет котёнку глаз. Но если этот же котёнок в темноте прокрадётся ей под крыло и утром курица обнаружит его там, то она до конца дней своих будет заботиться о котёнке, даже если он каждую ночь будет съедать по цыплёнку, – к сожалению, куры не умеют считать. И сейчас таким котёнком был он.

– Мне кажется, деточка, – с заботой проговорила крыса, – ты слишком легко одет.

И преодолевая слабое сопротивление, она тотчас навертела на него кучу тряпья, так что у Тима тотчас же зазудело в носу и зачесались глаза: в лохмотьях оказалось море пыли. Он раскашлялся и расчихался.

– Ах, да ты простыл! – отчаянно всплеснула лапками крыса. – Что ж, это явно от переохлаждения!

И Тим не успел глазом моргнуть, как сверху появился ещё один моток из кокона. Тим попытался встать, однако тотчас же запутался в лентах, высовавшихся, кажется, из старого выпускного платья, и с тихим проклятьем грохнулся на пол.

– Ах, деточка, да ты же ушибся! – крыса метнулась за охапкой мягких ватных одеял, и теперь Тим сам походил на крысиное гнездо, только вывернутое наизнанку

– Вот, – с удовлетворением заметила крыса. – Теперь ты самая пухлая и красивая в мире деточка! Не сыщешь толще и круглей!

Тим же едва мог дышать, не то что говорить, даже глазами и то вращал с трудом. Он мелкими шажками взял направление к окну. Крыса насторожилась и попыталась его остановить, хватая за бок и визжа:

– Нет-нет! Послушные деточки должны прятаться и уж никак не нарываться на неприятности!

Тим упал на колени, чуть дыша, пот лился с него градом, пропитывая и утяжеляя тряпьё, но полз, видя пред собой только крошечный бледно-голубой глазок с свободой за ним. Крыса ползла следом, причитая:

– Ты же убьешься, деточка, ты же покалечишься, деточка, ты же простынешь, деточка.

Но Тим больше не обращал внимания на её слёзы, потому что упёрся прямо носом в стекло; крыса визжа и плача вцепилась в кокон да так и осталась с ним в лапах, ведь Тим выскользнул из него, как дождевой червяк, и нырнул прямо в проём, даже не задумываясь о возможных последствиях.

– Куда же ты, деточка! Я не разрешала! Ох, что же это я говорю! Подожди! Не делай глупостей! – крыса что-то кричала вслед, но Тим торопясь, вытянул тело наружу, чтобы приземлиться в груду свекольной ботвы. Тим, кажется, слышал, как крыса выдирала последние волосы, кляня себя за резкость, но поспешил встать на дрожащие затекшие ноги и расправил плечи. Мальчик понял, что довольно долго находился в крысином жилище, потому что невольно принял его форму, поджал поджилки и скукожился, как шар, из которого выпустили воздух, чтобы поместиться на том небольшом пространстве, которое ему позволили занять.

– Я иду к Садовнику! – предупредил он крысу, чтобы она не волновалась.

– Я бы не советовала…– осторожно забормотала крыса, всё ещё всхлипывая, но Тим её больше не слушал, оставив бедную сумасшедшую позади. Теперь он ускорял шаг и радостно вдыхал в общем-то несвежий воздух, который после затхлой и душной комнаты-кокона, показался ему душистым и сладким – так пахла свобода. И то, что в темноте спрятанного войлочного яйца казалось вполне убедительным, на свету оказалось бледным и тусклым.

– Ты не понимаешь: это опасно! – донеслось ему вслед, но Тим лишь злорадно ухмыльнулся – больше он и не секунды не проведёт в крысином обществе. Он шёл упрямо вперёд, кипя от негодования – его завернули в тряпочку, как маленького! – пока мысли роились в его голове, жужжали там и гудели, как провода на ветру. Внезапно что-то защекотало ему шею. Не останавливаясь, Тим шлепнул по ней и тотчас взвыл от боли: его ужалили. Но этот укус был лишь первым из многих – откуда ни возьмись: из-под крыш, с крон деревьев, с неба, с берега реки – поднялась целая туча золотисто-черных насекомых и лавиной рухнула прямо на разинувшего рот мальчишку.

– Обож-ж-жаю ж-ж-жалить! – слышалось в том гуле, который производили их крошечные прозрачные крылышки.

Тим отчаянно замахал руками, разгоняя бурлящий и жужжащий воздух. Но даже солнце скрылось под натиском полосатых тел. Тим что есть духу помчался к подножию холма, но получал укусы и в шею, и в затылок, пока, обессилев от гонки и яда, не упал у подножия холма, на вершину которого сумерки уже набросили непроницаемую сеть мглы. Осы тотчас повернули обратно, потеряв интерес к полумёртвой добыче, и только старая седая полусумасшедшая крыса, дождавшись темноты, прокралась к мальчику, который бредил и метался в тишине ночи, чтобы наложить на укусы ломти сырого картофеля. Крыса сидела с ним до утра, пока не убедилась, что мальчик спит крепким и спокойным сном здорового ребенка и его жизни ничего не грозит. Тогда она молча собрала в старую холщовую сумочку ломти почерневшего картофеля – его еще можно было изжарить – и засеменила прочь, к себе в нору.

Тим же спустя несколько часов очнулся: на него смотрело небо, тронутое приближающимся утром. Мир был погружён в молчание и прислушивался к тому, как осторожно мальчик поднялся и, едва держась на ногах, медленно и осторожно зашагал к вершине холма, скрытой за облаками. От былой самоуверенности не осталось и следа: её высосала картошка, которая не оставляет следа от любого яда, если, конечно, её правильно приложить.

Глава 10. Садовник.

(о том, что дорога-то одна, да едут все по-разному)

Тим медленно ковылял вверх по холму, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Это случалось много раз, потому что следы осиных поцелуев не проходят так быстро – уж в этом-то осы знают толк. Тело мальчика покрылось липким потом, но Тим знал, что это хорошо: так выводилась отрава. Однако Тим еле-еле волочил ноги, как древний старик, шаркая ими сначала по каменистому изножию холма, потом по песчаной подушке, а потом уже по сочной траве. Хотя мальчик и осознавал, что производит слишком много шума, ему было всё равно, тем более что на пути так никто и не попался. Встревоженный собственной слабостью, Тим то и дело останавливался и отдыхал. В такие минуты он непременно оглядывался назад, чтобы с удовлетворением отмечать, что деревенька по мере отдаления становилась все более и более привлекательной на вид. С середины холма открывался чудный вид на гладкую плоть уходящей вдаль реки. Зеркальная поверхность казалась недвижимой, и воздух не колебался, донося запахи снизу, поэтому деревушка вновь стала игрушечной, не похожей на ту настоящую, нутро которой оказалось так неприглядно и отвратительно, а дом садовника, напротив, хотя и стоял на отшибе, становился всё больше, приобретая вполне законченные и очевидные черты, свойственные любому добротному строению. Пока же, едва шевеля ногами, Тим взбирался на холм, замутнённым от чрезвычайных усилий взглядом он не мог не отметить красоту сада, раскинувшегося на щедрой земле холма.

Это было дивное место, напоённое влагой и свежестью. Во всём здесь виделись признаки благополучия. Деревья, травы и цветы как бы излучали нежный свет – так и свежа и блестяща была их зелень. Тим поднял голову – над кронами сеялся тёплый дождь, крупные капли которого будто разбивались о листья, превращались в мерцающий туман, влажным паром окутавший ветви. Берёзы, слишком высокие и тонкие, чтобы выдержать вес собственной листвы, изрядно влажной и от этого чрезмерно обильной, перегнувшись через дорожку, клали вершины на плечи дубам, а ели настойчиво подставляли лапы соснам. Тим поискал взглядом ядовитые или сорные травы, вроде плюща или повилики, – но ничего, к своему удивлению, не нашел. Казалось, сама земля не позволяла, чтобы из неё выросло что-то дурное или негодное.

Когда задувал ветер, в ноздри мягко вползал пряный аромат травы и хорошо отдохнувшей, выспавшейся и сытой земли. Сладкая истома слышалась в стрёкоте сверчков и в самом свете солнца, которое по мере продвижения Тима к вершине сменило туман и светило ярко, но не обжигало, а нежно согревало. Капли росы на приторно-зелёной траве под его лучами сверкали, как золотые монеты. Лишь пение птиц, непрерывное и бесконечное, разбавляло медвяную сладость этого места. В полуденной золотой дымке деревья вокруг стояли в цвету и цвели так, как только могли. Сорванный с ближайшего дерева цветок прямо в руке превратился в яблоко. Испугавшись, Тим отбросил плод в сторону – он тут же вырос в новое цветущее дерево. Чем дальше – тем ярче сияло солнце сквозь нежную листву незнакомых деревьев, пахло чем-то сладким и душистым, но чем именно – Тим никак не мог уловить, потому что в чудесном аромате, казалось, были перемешаны все самые прекрасные запахи в мире, и пчёлы кружились вокруг. Звуки и запахи, все вперемешку, мягко обволакивали мальчика, и он, обессиленный, опустился на траву, чтобы наблюдать за тем, как вокруг него всё двигалось, порхало и трепетало в благоденствии и довольстве. Само солнце сияло здесь червонным золотом, отражаясь в янтарных пухлых облаках, так низко висящих, что Тим невольно протянул к ним руку и потрогал: облако было тёплым и мягким, будто сделанным из раскрашенной ваты. Тим, не веря глазам, отщипнул кусочек – и действительно, это оказалось не что иное, как вата, густо усыпанная блестками, но мягкая и нежная.

На дорогу из зарослей вышел огромный полосатый тигр, зевнул во всю алую бахромчатую пасть с белоснежными клыками, Тим зажмурился, но зверь подошёл и, как большой кот, боднул испуганного странника прямо в лоб, урча, а потом, видя, что мальчик не захотел его приласкать, обиженно удалился. Немного передохнув, а сад будто влил в мальчика свежие силы, Тим наконец добрался и до живой изгороди из диких роз, опоясывающей дом. У проёма, не имевшего ни двери, ни калитки, ни замка, ни засова, висела кривая табличка с надписью:

«Заходи скорее в сад – и хозяин будет рад. Садовник»

На миг Тиму почему-то показалось, что хотя он и не в ловушке, но уже пойман – так муха, вступившая лапками в блюдечко с вареньем, ещё не знает о скорой и неминуемой гибели. Но через мгновение дурное предчувствие исчезло без следа: необычное спокойствие этого места, так разительно отличавшееся от постоянного желания всех и каждого там внизу кого-то поймать, убить или причинить боль, так ошеломило мальчика, что он не мог двинуться с места, а стоял и смотрел во все глаза, ожидая подвоха.

Солнце всходило все выше и выше. Внезапно его кровавые лучи выхватили осанистую фигуру высокого старика, стоявшего с мотыгой среди пышных розовых кустов. Тиму показалось, что он стоит там довольно давно и лишь потому, что внимательно наблюдает за неожиданным появлением визитёра, но опять-таки это ощущение длилось лишь секунду, и Тим даже не успел его осмыслить. Садовник же спорым шагом приблизился к непрошеному и незваному гостю, и Тим оробел, ожидая чего угодно, поэтому опустил глаза, готовясь к худшему.

Первое, что усталый путешественник заметил сквозь опущенные ресницы, – это то, что Садовник был бос. Грубые натруженные ступни давно топтали землю, но сквозь серую дымку пыли светилась нежная розовая кожа тонких щиколоток. Его худое тело было облачено в просторный длинный хитон, перевязанной на животе пеньковой веревкой. Длинные рукава обнажали изящные кисти, плавные линии которых уходили в нежные, не знавшие тяжелой работы пальцы. Волосы и борода длинны и седы. Губы же сочные, как у молодого юноши, почти ребенка, и Тим так не смог разобраться в том, что прячет его улыбка. На щеках такой яркий и вместе с тем нежный румянец, что ещё хотя бы капля его, и он показался бы чрезмерным. Лоб чист и высок, без единой морщинки. Голубые глаза открыты, доброжелательны и наполнены бесхитростной чистотой. Он дружелюбно протянул к Тиму руки то ли в приветствии, то ли в ожидании объятий, но сияя от удовольствия, обливая гостя жаркими лучами бурной искренней радости:

– Вот ты и дома, дитя моё! В конце долгого пути всегда ждёт отдых.

Страстная убеждённость и необыкновенная приветливость, прозвучавшие в словах Садовника, показалась Тиму светом самой доброты, но ответить он так ничего и не смог, потому что сухой воспаленный язык как будто прилип к нёбу. Однако старик протянул руку, белую, с длинными крепкими пальцами и нежной кожей, подхватил мальчика под локоть и аккуратно, но настойчиво подтолкнул в сторону дома. И Тим пошел туда, куда ему указали.

Дом Садовника венчал холм, как корона украшает голову древнего правителя. Опрятно выбеленные стены сияли ослепительной белизной, а крыша, выложенная изящной черепицей, которую обожгло само солнце, а высушил весенний ветер, сулила надежное убежище для каждого, кто в нём нуждался. Добротные стены обросли вьющимися розами с чистым и свежим запахом, среди них скрывалась массивная дверь, отворившаяся сама собой, без скрипа, пропустив мальчика и едва не прихлопнув от внезапного порыва ветра самого Садовника, впрочем, ловко её поймавшего. Старик не прекращал улыбаться даже тогда, когда боролся с дверью, демонстрируя ровный ряд тускло блестящих великолепных зубов.

Не переставая приветливо растягивать губы, Садовник достал из ловко спрятанного кармана заранее припасённый флакон не больше его мизинца, встряхнул его, и внутри что-то загремело.

– Здесь всегда слишком холодно, – озабоченно проговорил он. – Мы же не хотим, чтобы ты простудился?

Тим отрицательно замотал головой. Тогда Садовник наклонил флакон и капнул ровно две капли на пол. Едва тягучие кали достигли камня, как стали расползаться, увеличиваться в размерах, обретать форму и объём. И вот перед глазами изумлённого Тима оказались две прехорошенькие пушистенькие тапочки. Садовник гостеприимно указал на них, наслаждаясь выражением крайнего удивления на лице гостя.

– Потрясающе, правда? А ведь это всего лишь правильно приготовленная вытяжка из корня сапожниковии растопыренной, или, как его ещё называют, обувного дерева. Что ж, не будем медлить. Надевай, и я покажу тебе свои владения, а заодно и ты расскажешь мне, как и зачем попал сюда.

Садовник неотрывно ходил следом. Его глаза с нескрываемым удовольствием ощупывали всё вокруг, будто впервые видели. Обведя взглядом комнату и удостоверившись, что порядок не нарушен, старик довольно потер руки и повернул к нежданному гостю лицо, растянутое до висков подобием улыбки. Тим же смотрел и трогал, трогал и смотрел, не веря своим глазам. Нельзя сказать, что в доме было что-то не так, но было ясно, что он переживает не лучшие времена. Как в доме пьяницы, утопившего свою жизнь в вине, тесные пыльные комнаты без числа и края от пола до потолка были заставлены банками и бутылками. Чего только не было в сосудах! Травяные настойки, мушиные крылья, мышиные хвосты, а в самом дальнем углу виднелась колба с полуиспарившимся содержимым. На её дне лежало что-то напоминающее скрюченный труп младенца с серой бугристой кожей. Было похоже, что он лениво шевелился и посасывал большой палец. Серая плоть колыхалась и подрагивала, но подходить ближе, чтобы рассмотреть содержимое бутыли, Тиму не хотелось.

– Если его как следует поливать, то он превратится в самого настоящего каменного великана – существо, которое растёт не по дням, а по часам, становясь всё более зрелым и сильным. Важно угадать момент, когда он подрастёт достаточно для того, чтобы сгодиться в практических целях, но ещё недостаточно, чтобы одержать победу в схватке за собственную жизнь. Я держу его про запас. Ведь если его кожу поскрести, а полученную пыль разбавить соком сонных цветов, то выйдет очень недурное средство против чумы, проказы, малярийной лихорадки и даже насморка. Хотя всем давно известно, что насморк – совершенно неизлечимая болезнь.

– Так ведь, если насморк всё равно проходит за неделю – лечи его или нет, – невежливо перебил гостеприимного хозяина Тим. – Зачем же так бесполезно убивать целого великана?

– Хм, – стушевался Садовник и очень пристально посмотрел на мальчика, будто желая сказать что-то не совсем приятное. Однако, как только он распахнул рот, старый буфет у противоположной стены затрясся, разбрасывая клубы пыли. Старик бросился к нему и обхватил руками, поглаживая:

– Тише, тише. Всё в порядке. Не стоит волноваться.

Тим же, отвлекшись, бродил по комнатам, рассматривая и по возможности стараясь не трогать те многочисленные странные предметы, что буквально выскакивали на него из разных углов. Ярко расписанные тарелки, свертки с тканями, тюки лент, груды оружия, игрушек и забавных поделок, вплоть до свистулек в виде птиц. Если подуть такой фигурке в хвост, статуэтка принималась чирикать сообразно представленному виду и махать крыльями.

– Чудесная вещица, – одобрительно кивнул невесть откуда подкравшийся Садовник. – Чем сильнее в неё дуешь, тем мощнее поднимается хлёсткий ветер. Иногда, – добавил он, – я выхожу в сад и дую в неё, что есть мочи: пролетающие мимо крысы так забавно кувыркаются и машут лапами – обхохочешься! А некоторые к тому же летят хвостом вперёд!

И он с улыбкой взглянул на Тима, однако ответной улыбки так и не дождался. Тим же углядел достаточно объёмный, настолько, что в него могла поместиться голова взрослого человека, кованый сундук с узором из листьев и ягод. Садовник молча распахнул крышку, и Тим нетерпеливо заглянул внутрь, но, к своему разочарованию, не увидел ничего, кроме дна, обитого мягким красным бархатом, закреплённым золотыми гвоздиками. Тим протянул было руку, чтобы пощупать обивку, но едва не лишился пальцев – Садовник так быстро захлопнул крышку, что поднявшийся вихрь слегка отодвинул Тима от стола.

– Но-но, – строго заявил Садовник. – Не стоит немытыми руками пачкать свежую обивку. И Тим послушно с этим согласился, потому что успел и сам оценить чистоту собственных пальцев и стыдливо спрятать их за спину, но, конечно же спросил:

– А для чего он?

– О, это жемчужина моей коллекции, – с гордостью возвестил Садовник. – Ни у кого и никогда не было такой вещи. Смотри и восхищайся. Но (он строго погрозил пальцем) не вздумай что-нибудь украсть!

Садовник открыл сундучок и положил туда горстку пыли, которую поднял прямо с пола, потом захлопнул узорчатую крышку и проводил над ней руками. Заметив взгляд, Тима немного стушевался и пояснил:

– Это необязательно, но так эффектнее, правда?

Тим кивнул, не отводя взгляда от таинственного сундука.

– А теперь – вот! Изящным, отработанным движением Садовник откинул крышку и перевернул сундук, из которого во все стороны весело поскакали грушевые леденцы.

– Это фокус такой? – спросил Тим.

– Что ты говоришь! – воскликнул Садовник. – Это самый настоящий волшебный сундук. Он превращает всё, что в него положишь в еду. Дай-ка мне твой волосок.

Поколебавшись, Тим запустил руки в вихры и выдернул целую прядь, которую Садовник бережно отправил её в сундук заметно дрожащими руками.

Когда же пришло время, садовник едва мог дышать от волнения. Он судорожно откинул крышку и издал вздох разочарования. Тим нетерпеливо заглянул внутрь, но не понял, что расстроило хозяина, ведь внутри лежала сахарная вата.

– Ого, – обрадовался он, – я так давно не ел сладкое.

– Я тоже, – печально согласился садовник, с неудовольствием захлопывая крышку, и любезно поинтересовался, доставая из другого кармана коробочку с драже. – Может быть, ты хочешь конфетку? Насколько мне известно, все мальчики любят конфеты.

Тим охотно протянул руку, Садовник нажал на кнопку и выдавил ему на ладонь одно маленькое, беленькое, пахнущее мятой драже.

Тим с омерзением смотрел, как оно прилипает к ладони.

– Почему такое мокрое?

– Потому что его слегка облизали, – спокойно пояснил Садовник. – Кое-кто посчитал, что вчера было немного лучше, чем сегодня, поэтому один раз лизнул конфету, чтобы стать моложе на день.

– Что? – недоуменно поинтересовался Тим, аккуратно и незаметно возвращая конфету на заботливо подставленную ладонь.

– Особенность этого драже в том, что если съесть его целиком, то оно вернёт тебя ровно на 10 лет назад, не больше, не меньше.

Тим скептически уставился на Садовника

– Если она вернёт меня на десять лет назад, то я вовсе исчезну.

– Ах да, пожалуй, это будет лишним, – спохватился садовник, и быстро закинул драже в свой собственный рот. – Вот мне пригодится: в смутном мире уши надо держать востро, ведь только молодые уши хорошо слышат, да и вообще в старении изящного мало, это я тебе как давно топчущий землю говорю.

Тим же тем временем добрался до давно не чищенного, заплывшего золой камина, в котором упирался боками в закопчённые камни огромный котёл.

– А зачем этот большой котёл? – наконец спросил он. Садовник с готовностью поспешил удовлетворить любопытство гостя.

– Ровно для того чтобы получить то, что хочешь. Если, например, бросить в него 4 кг стали, и 99 граммов старой резины, и горстку разноцветного стекла и тихонько сказать: «Велосипед», то он сделает велосипед. Важно не забыть добавить всё, что нужно и обязательно в необходимом количестве. Иначе может получиться вот что.

И Садовник указал на целый ряд велосипедов-уродцев, один из которых полностью состоял из резины и гнулся во все стороны, другой имел железные колеса, а третий был идеальным, но таким маленьким, что на нём могла кататься разве что цирковая мышь.

– А откуда всё это? – не выдержал наконец Тим.

– Это? – переспросил Садовник. – Это то, что другие посчитали мусором. Кто-то выкинул, а я подобрал. Кто-то избавился, а я дал ему вторую жизнь. Так всегда и бывает: мусор для одного становится сокровищем для другого.

Согласись, чудные вещицы! – потирая руки, Садовник не спускал глаз с Тима. – Правда ведь, тебе хотелось бы владеть чем-то из них?

– Да, – вежливо согласился Тим, хотя ничего из этого особенно и не хотел.

– Прекрасно, – ответил садовник, широко улыбаясь и внимательно следя за мальчиком бесстрастно-непроницаемым взглядом. И вдруг глаза старика загорелись, но Тим этого не заметил, потому что его внимание привлекла маленькая безделушка – крошечный золотой апельсин на тонкой цепочке.

– Если его потереть, – пояснил подкравшийся со спины людоед, – то он будет целый день пахнуть так, как тебе нравится больше всего. Ну же, попробуй.

Тим послушно потёр апельсин между пальцами, с восторженным удивлением чувствуя, как теплеет и разгорается под пальцами золотистый металл.

– Итак, – хищно улыбаясь, протянул садовник, – чем же пахнет для тебя эта вещица?

– Землёй, – немного подумал Тим, – нагретой солнцем травой, ледяным боком свежепойманной форели в руке, пыльной дорогой и бабушкиными руками, которыми она только что месила тесто.

– Так, так, так, – протянул садовник, – кто- то соскучился по дому? Ты пришел сюда, затем, чтобы вернуться? Но разве ты не знаешь, что, чтобы вернуться, логично идти назад, а не вперёд?

Не отвечая, Тим кивнул, сморщился, но не смог удержать слезу, которая быстро сбежала по его щеке и потерялась в пыли. Садовник же озабоченно нахмурился и положил тяжёлую руку на плечо мальчику, то ли желая его утешить, то ли удержать. Но Тим и не думал никуда бежать, потому что дальше бежать было некуда – только назад.

– Мы обязательно поговорим об этом, но чуть позже. Сейчас же будь гостем в моём доме: моя супруга очень любит тех, кто в том или ином виде посещает наше скромное жилище. Только, – он многозначительно подмигнул, – поскольку сам ты благоухаешь не лучшим образом, для начала следует принять ванну. Боюсь, – он деланно хохотнул, – что если искусственная стерильность кухни будет нарушена, то Хозяйка мне этого не простит.

И Садовник расхохотался, словно в жизни ничего смешнее не слышал. Но в его глазах, если бы Тим был чуточку внимательнее, то он не обнаружил бы и крупицы смеха. Однако Тим этого не видел, потому что, увлечённый занятной вещицей, сам не заметил, как прихватил с собой и цепочку.

Тим осторожно шёл за Садовником, временами выцепливая взглядом что-то необычное. Маленький снаружи, внутри дом казался бесконечным. Много маленьких комнаток, деревянные полы, ковры толстой, похоже ручной, вязки и всюду кресла-качалки с шерстяными пледами и подушками-думочками. И всюду горы старых, бесполезных, странных вещей. Пройдя бесконечное количество комнат, они поднялись по лестнице на второй этаж в комнату с маленьким окном, увитым с обратной стороны диким плющом. Вид из окна, однако, открывался непрезентабельный: часть курятника и большой огород со строго прочерченными грядками. Однако само наполнение этой комнаты, больше всего подходившей для спальни, обрадовало мальчика, который сам чувствовал, что панцирь на его коже большей частью состоит не из мужественности, а из грязи.

– Здесь, пожалуй, я тебя и оставлю, – Садовник лукаво подмигнул, но прежде чем удалиться, оставил на столике возле окна большую банку с чем-то белым.

– Самая жирная сметана, – с удовольствием пояснил он. – Для иссохшей кожи нет лучше средства. Впрочем, можно попробовать и сливочное масло первого сорта – оно лежит в ковшике, наполненном ледяной водой, чтобы не растаяло; а если не подойдет ни то, ни то, то милости прошу взять оливковое: оно налито в бутыль зеленого стекла: на него пагубно действует солнце. Обязательно воспользуйся чем-то из этого, потому что твоей коже тоже нужен отдых. Да, и не забудь сначала хорошенько потереться солью: она уберёт лишнее.

С этими словами садовник вышел из комнаты. А Тим, как заведённый, кивавший ему вслед, торопливо набросил крючок на петельку, плотными шторами занавесил окно и призадумался, глядя на огромную белоснежную ванну, занимавшую половину немаленькой комнаты. Во второй половине стоял аквариум со множеством разноцветных рыб разных форм и размеров.

И мальчику действительно было над чем призадуматься, потому что край белоснежной посудины был утыкан самыми разнообразными кранами: латунными с вертящимися ручками, медными – с ручками круглыми, как бублики, позолоченными с ручками в виде крыльев птиц, огромными, такими, которые Тим видел раньше лишь на брандспойтах, и крошечными, не больше, чем на игрушечных чайничках. Но Тим знал, что надо делать, когда не ведаешь, как поступить правильно: он по очереди стал вертеть каждую из ручек. Из большого крана хлынула струя кипятка, едва не ошпарив ему руки, из маленького тонкой тягучей струйкой полилось розовое масло, некоторые брызгали молочными струями, а другие плевались чернилами. Но в конце концов, путем долгих калибровок Тим сумел-таки добиться если не идеального, то приемлемого результата и наполнил ванну обычной горячей водой. Однако как недоумевающий горемыка ни искал, он никак не мог найти ни мочалки, ни мыла: в комнате больше ничего, кроме ванны и аквариума, не было. Тогда Тим ближе подошел к аквариуму. Испуганные рыбки заметались сильнее, и одна из них, вытолкнутая водой, выпала на пол, подпрыгивая и стукаясь всем своим весом о плитку на полу.

– Ну иди же сюда, глупенькая, – протянул к ней руки испуганный мальчик.

Но рыбка явно не хотела возвращаться обратно к своим товаркам и постоянно выскальзывала из его пальцев, оставляя на них странный след и знакомый запах. Поднеся ближе руки к лицу, Тим ощутила аромат самого настоящего земляничного мыла! Тим торопливо запустил руки в аквариум, чтобы подтвердить неожиданно мелькнувшую в его голове догадку. И действительно, первая же с трудом ухваченная темно-зеленая вуалехвостка, трепеща в не слишком ловких пальцах, взбила густую хвойную пену. Тим торопливо схватил морскую губку со дна и торопливо намылился, с наслаждением чувствуя, как пенная волна смывает грязь и пот, накопившиеся за время пути. Закутавшись в огромное полотенце, сияющий Тим двинулся на запах еды – теперь, когда сама машина была вымыта и блестела, требовалось заправить бензобак. И едва путешественник переступил порог кухни, он понял, что сердце его покорено окончательно и бесповоротно. Кухня разительно отличалась от всех остальных комнат, покрытых пылью запустения. Пожалуй, если считать её сердцем дома, то это был единственный здоровый орган, не тронутый печатью разложения. Огромная и светлая, чисто и опрятно убранная, она сияла уютом. На блестящей плите кипели и бурлили кастрюли и котлы, свистел чайник, шипели сковородки, стучали и лязгали ножи, и пар, наполнявший собой помещение, разрезали круглые локти, ходившие туда-сюда: хозяйка споро месила тесто. Однако услышав чужое присутствие, она тщательно вытерла руки и повернулась. Тим понял, что женщины милее и опрятнее он никогда не видел. Её талия была перепоясана белоснежным передником, который впитывал в себя всё, что об него вытирали, и всё равно оставался таким же чистым. Передник прикрывал пышные юбки, которых, казалось, было тысячи слоев. Тим лично видал шёлк, бархат и лён. Темноволосая головка рыжеволосой блондинки была укрыта платком, по которому бегали тени и плыли облака ровно такие же, как и за пределами дома. То, что эта женщина была самой настоящей Хозяйкой, Тим понял сразу, потому что у него рябило в глазах, ведь она одновременно оказывалась в самых разных местах немаленькой кухни; где-то чистила, что-то скребла, чем-то помешивала и кое-что подсыпала. Но некоторые вещи Хозяйка всё же делала не вручную. Например, метла, подметавшая пол, работала сама. Но за ней постоянно нужно было приглядывать. Как только метла заметила, что за ней никто не наблюдает, то сразу же прекратила работать и лениво облокотилась на то, что оказалось под рукояткой. Тотчас хозяйка принялась нещадно её ругать.

– Прошу извинить, – виновато сказала женщина Тиму, одной рукой пытаясь наподдать ленивому венику. – Эта метла раньше принадлежала одному дворнику, вот и нахваталась от него дурных привычек.

В одной из ниш была большая кухонная плита, на которой кипели кастрюльки и шипели сковородки и над которой висели связки чеснока и лука. Прохладный ветерок, доносившийся из открытого настежь окна, благоухал ароматами диковинных специй. Тим остановился возле огромной кастрюли и приподнял крышку. В ней кипела и бурлила густая желтоватая жидкость. Тим уже нацелился было сунуть туда палец, но был остановлен возгласом:

– Не стоит, малыш.

Хозяйка, разделавшись с веником, подошла к мальчику и аккуратно опустила обычную серебряную чайную ложечку в варево и помешала его, а когда достала, то Тим не поверил своим глазам: ложечка стала золотой!

– Ух ты! – восхитился Тим. – А так можно сделать с любым предметом.

– К сожалению, с любым, – подтвердила хозяйка, – даже абсолютно не имеющим ценности, но надо знать, что вещь не становится от этого отвара золотой, а лишь выглядит такой и не более того.

Хозяйка показалась Тиму ещё более привлекательной, и хотя её черты неуловимо ускользали, в движениях её рук и тела сквозили мягкость и истинное расположение, которые согревают сердце куда больше, чем миловидная внешность.

Тим, желая во что бы то ни стало понравиться, тут же завертел головой, приглядываясь к полке, уставленной разнообразными фолиантами. Протянув руку, мальчик наугад вытащил одну из книг и, желая покорить хозяйку своей образованностью, с выражением прочёл по слогам: «Если в соцветиях брокколи слишком много капустных жуков, перед употреблением замочите брокколи в слегка подсолённой воде приблизительно на полчаса – это придаст жукам приятный солоноватый вкус».

Тим с содроганием перевернул страницу, чтобы с гораздо меньшей уверенностью в голосе озвучить следующее: «Три капли ацетона на ведро воды и ваша брюква будет мягкая и шелковистая». Он замолчал и молча всунул фолиант на место, которое он занимал раньше.

– Боюсь, мы не пользуемся этой книгой, – улыбнулась хозяйка.

Тим почувствовал себя таким неловким и глупым, что покраснел.

Молодая Хозяйка заняла противоположный угол; она также оставалась в тени; Тим внимательно следил за женщиной, но даже когда она, хлопоча по хозяйству, покинула угол, то тень последовала за ней, пряча черты лица, которое Тим, как ни старался, но не смог разглядеть, кроме того, что в морщинах возле её глазах, едва заметных, но видимых, особенно тогда, когда она улыбалась, лежит пыль. А может быть, это была и вовсе не пыль, а мучная взвесь, кто знает.

Повернувшись к мальчику, Хозяйка улыбнулась, вытирая мокрые руки о передник: её улыбка не уступала блеском серебряной посуде. Тим почувствовал, как его сердце растекается от тепла этой улыбки, заполняя собой каждую клеточку его тела, и блаженно улыбнулся в ответ.

Внезапно, в самом тёмном углу, где отблески пламени не разгоняли мглу, в платяном шкафу возле камина что-то громко завозилось и запищало.

Хозяйка порывисто поднялась и распахнула дверцы. В деревянной утробе просторного гардероба оказались только вешалки, куча одежды, начиная от тщательно отглаженных меховых набедренных повязок под леопарда и заканчивая густо нанафталиненными платьями с рюшами и оборками. Отдельно к ним в углу душного пространства стояли высокие парики из белого волокна с начесом и гусарская сабля. Ничего, что могло бы двигаться и шуметь, там не оказалось. Хозяйка пожала плечами, но едва она хлопнул дверцами, как раздался тот же самый дребезжащий звук. Тим прислушался и пригляделся: на заварочном чайнике крышка ходила ходуном! Хозяйка всплеснула руками и тотчас же сняла крышку.

– Как вовремя! Я едва не задохлась, – из чайничка послышался возмущённый писк. – Разве можно так сильно надвигать крышку, будто здесь помои? Между прочим, сейчас чайный полдень! Как долго я бы просидела здесь, если бы меня не вынудили об этом напомнить?

Тим разиня рот заглянул в чайничек. Внутри, надув губки, сидела очаровательная кареглазая барышня, шатенка, с сильным загаром и в гладком темно-коричневом платье из чайного листа. Девушка громко возмущалась, размахивая руками:

– Подумать только! Я едва не остыла в этом фарфором гробу, а до меня никому и дела нет! Конечно, когда появилась новая игрушка! – крошечным пальчик девушки обвинительно уставился прямо в грудь Тиму. Мальчик оторопел от неожиданности, ведь он совершенно не чувствовал себя виноватым.

– О, как вы вскипели и забулькали, – с улыбкой заметила Хозяйка. – С вашим-то характером забыть о вас совершенно невозможно. Скорее всего, приберечь на десерт. И уже обращаясь к Тиму, добавила:

– Знакомься, её величество Чайная Фея, собственной персоной, особа, конечно, более чем легкомысленная, но ей нельзя отказать в душевной теплоте и горячей участливости.

Но чайная фея не собиралась так быстро остывать:

– А ещё я прежде всего женщина! Вполне можно было бы подарить мне, например, чайные розы!

– Чайные розы?! Да максимум на что ты можешь рассчитывать – это чайный гриб на спину! – послышался голос из серебряного кофейника, стоящего на соседнем столике. По носику, пыхтя, кто-то полз вверх. Из узкого отверстия показалась блестящая лысина, потом поджарое вертлявое создание. Оно ухватилось за край носика, подтянулось, село на него верхом и с гиканьем съехало вниз, потом уселось во впадинке между носиком и самим кофейником. Создание оказалось худощавым темнокожим мужчиной. Его кожа странно переливалась на свету всеми оттенками шоколада. Он горячо жестикулировал и движениями рук даже разгонял пар из носика.

– Почему же я могу рассчитывать только на чайный гриб? – растерянно спросила красавица.

– А он по консистенции похож на мозги, ты хотя бы сможешь посмотреть на то, как они выглядят, – немедленно ехидно отозвался незнакомец и широко улыбнулся.

Красавица побледнела, будто бы её загар разбавили молоком, сжала крошечные кулачки и прошипела:

– Я сейчас тебе в голову ударю!

– Не получится, – зевнул незнакомец, – у тебя нет на это полномочий да и силенок не хватит: я же крепкий.

– Ну хватит, кофейный фей! – предостерегающе прикрикнула Хозяйка, но было поздно. Чайная фея окончательно разозлилась и взвизгнула:

– Ты – крепкий?! Не смеши! Цикорий и то крепче!

– Может быть, – меланхолично отозвался кофейный фей, – зато твоя сестра, зеленая чайная фея гораздо красивее, да это и понятно, она-то намного помоложе будет.

–Чтооо?! – задохнулась чайная фея. – Да как ты смеешь! Да я тебя за такие слова! Да ты!

– Мне это надоело! – заявила Хозяйка, решительно вставая. – Пора прекращать это безобразие.

Она взяла дующихся спорщиков двумя пальцами за шиворот, хорошенько встряхнула, открыла буфет и засунула противников в разные банки с хорошо завинчивающимися крышками. Прозрачные банки поставила рядом и закрыла буфет. И теперь буфет тихо переругивался приглушёнными голосами, так что вилки и ложки в специальном ящике возмущённо звенели.

– Прошу прощения, – виновато улыбнулась хозяйка. – Я никак не могу с ними справиться. Но зато теперь уже точно готов обед. Ты голоден?

Тим, глядя на хозяйку, как кролик на удава, машинально кивнул.

– Что бы ты хотел съесть? – поинтересовалась она. – Может быть, жёлтую, как солнце, дыню? Или бутерброд с маслом и мёдом?

– Можно, мне, пожалуйста, котлету, – запинаясь, пробормотал Тим.

– Ох, милый, – с искренним огорчением ответила Хозяйка. – Боюсь, что не смогу достать тебе котлет. Видишь ли, здесь никто и никому не может принести вреда, поэтому все здесь питаются растениями.

– И тигры? – не поверил своим ушам Тим.

– И тигры, – спокойно подтвердила хозяйка. – Это не так сложно, как ты думаешь, важно лишь по-настоящему захотеть. Я думаю, тебе просто стоит попробовать.

Улыбаясь, хозяйка жестом пригласила его выйти на веранду. Тим охотно принял приглашение, распахнул дверь и попал на широкую открытую веранду, которую затеняли виноградные лозы, склонявшиеся под тяжестью гроздьёв. Иногда спелые ягоды срывались с положенного им места и с глухим стуком падали прямо на стол, накрытый чистой выглаженной льняной скатертью, но не пачкали его, а отскакивали, будто резиновые мячики. Кругом стола было множество некрашеных, но от долгого употребления залакированных табуретов. Яркое радостное солнце цедило лучи сквозь резные листья виноградных лоз, и его очищенный свет играл на скатерти и посуде, пока разбежавшиеся во все стороны лучи ярко освещали раскинувшийся за домом сад с множеством растений, за которыми, по-видимому, ухаживали с особой тщательностью.

Через распахнутое окно в комнату вливался аромат цветущих яблонь. Сад нежился в солнечных лучах, и ветви лениво шевелились от дуновений легкого ветерка. Трава под деревьями пестрела жёлтыми и белыми маргаритками, благоухание алых роз, взбиравшихся по стене к окну, мешалось с мягким дыханием ветра. Чистая белая занавеска плескалась из открытого окна. Даже воздух, душистый и чуткий, вливался в легкие так легко и свободно, как нигде прежде. Но Тим уже не замечал этого, потому что почувствовал то, что до этого момента вовсе его не тяготило, – голод. Тим испугался, поскольку никогда раньше не думал, что способен на такие сильные эмоции. Да и немудрено: стол поражал изобилием – овощи и фрукты в живописном беспорядке раскинули тяжёлые бока по всей скатерти.

В центре же стола желтела огромная тыква, доверху наполненная густой желтоватой овсянкой. Хозяйка встала в дверном проеме, с улыбкой глядя на то, как Тим уписывает каши прямо из тыквы, черпает её ложкой и пропихивает внутрь себя, урча от восторга.

– Кстати, ты знаешь, откуда взялись столовые ложки? – наконец спросила она.

– Нет, – сконфуженно пробормотал мальчик, весь перемазанный кашей ото рта до ушей.

– Они появились из чайных ложечек, которые хорошо кушали овсяную кашу.

– А откуда же тогда появились вилки? – заинтересовался Тим.

– А вилки появились из огромных вил, которые овсяной каши совсем не ели, – с улыбкой пояснила хозяйка. – Пожалуй, тебе стоит полить твою кашу красным медом. Знаешь, что это такое?

Тим отрицательно замотал головой. Хозяйка снисходительно улыбнулась.

– Его получают из нектара рододендрона – опасного растение, которое полностью пропитано ядом. Этот мёд имеет омолаживающие свойства и замедляет старение. То есть ты навсегда останешься молодым.

«Помешались они на этой вечной молодости, что ли?» – подумал Тим, но вслух произнес. – Спасибо, но меда не нужно, я не люблю сладкое.

– Как знаешь, – пожала плечами хозяйка.

Садовник вошел на веранду так тихо, что Тим не услышал.

– Почему ты не намазался ни сметаной, ни маслом? – удивлённо спросил он.

– Бабушка не разрешает мне тратить еду не по назначению, – пояснил он.

– Но ведь я не твоя бабушка, – холодно ответил Садовник. – Пожалуй, стоит прислушиваться к мнению тех, кто так добр к тебе, не правда ли?

Тим сконфузился так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызвала подобная бережливость.

– Но ты хотя бы чистый, – успокоенно произнёс Садовник. Сквозь его заметное огорчение скользнула едва заметная улыбка удовольствия.

Тим посмотрел вокруг, чтобы отыскать предмет для беседы и доставить удовольствие гостеприимного хозяину приятным и вежливым разговором, точно так, как его учила бабушка, но тема, так сказать, сама прилетела к нему и села на скатерть. Тим с воплем подскочил: на скатерти, очищая хищную головку и крылышки, сидела оса. Тиму показалась, что одна из тех, которые оставили недвусмысленные следы своего присутствия на теле мальчика.

– О, не стоит бояться, – остановил его Садовник взмахом руки. – Это всего лишь одна из моих многочисленных слуг. Она не причинит вреда, если в этом нет моей заинтересованности.

– Зачем она Вам? – с неудовольствием спросил Тим, боязливо присаживаясь за другой край стола, подальше от зловредного насекомого.

– Как зачем? – в свою очередь удивился Садовник. – Она вместе с товарками приносит мне мёд.

– Но, насколько я знаю, – осторожно заметил Тим. – Мёд производят пчёлы.

– О, нет, – добродушно усмехнулся Садовник, – пчёлы – это прошлый век. Осы – вот что сейчас может решить все проблемы. Подумай сам, сколько пчела может принести мёду? Пылинку, капельку, крошку. А оса? Она за раз добывает мёду столько, сколько не снилось никакой пчеле.

– Добывает? – растерянно переспросил Тим. – Но ведь осы не умеют делать мёд.

– Умеют – не умеют, – раздражённо проговорил Садовник. – Главное, что они его приносят. А уж где берут – это не моя забота. Они предоставляет мне его в уже готовом виде, а взамен живут в моем саду под охраной и защитой, в которой так нуждаются их маленькие жальца. Ты сыт?

– Да, спасибо, всё было вкусно, – пробормотал Тим с набитым ртом и повернулся, чтобы поблагодарить радушную хозяйку, но её уже и след простыл. Тиму показалось, что она исчезла ровно тогда, когда на веранде появился Садовник, но он вновь не придал этой мысли значения, находясь в блаженном спокойствии, которого так долго не испытывал.

– Вот и славно, – хлопнул себя по коленям Садовник. Тим заметил, что он и не притронулся ни к какой пище, находившейся на столе. – Я думаю, что ты не откажешь мне в помощи в обмен на моё гостеприимство.

– В чем же должна состоять моя помощь? – осторожно поинтересовался Тим.

– О, ничего особенно сложного, – довольно равнодушно ответил Садовник. – Пойдем, я покажу тебе.

Тим шел по обширному, без конца и краю саду. На каждом из деревьев висело по пяти-десяти бумажных конусов серого цвета. Тим поднёс было руку к одному из них, однако хозяин тут же предостерёг его от этого:

– Не стоит, это дома ос. Хотя они и принадлежат мне, но не преминут вонзить жало во всё, что слишком близко подберется к их нежным личинкам.

В конце сада виднелось крошечное озерцо. Тим подошел ближе: вода кишела странными созданиями – бобрами с утиными клювами.

– О, это мое самое удачное приобретение, – расплылся в улыбке хозяин – утконосы! Он и несут яйца, и дают молоко одновременно. Омлет, который стоял на столе – целиком их работа.

Тим не видел никакого омлета, но на всякий случай благосклонно кивнул головой. Они подошли почти к самому концу сада, когда Садовник, морщась, крикнул:

– Вот мы и пришли!

Однако хозяин мог этого не говорить, потому что вой, отвратительный, тонкий и протяжный, разнёсся по всему сада, как только они приблизились к огромному апельсинному дереву, сплошь увешанному золотистыми плодами.

– Что это? – стараясь перекричать невообразимый шум, спросил Тим.

– Это всего лишь апельсины, – широко открывая рот, заголосил Садовник. – Мерзкие оранжевые плоды, сок которых мне очень нужен.

– Так отчего же вы их не сорвёте? – недоумевающее прокричал Тим.

– Не могу, – проорал в ответ Садовник. – Я слишком тяжёлый и могу сломать тонкие ветки. Нужен кто-то полегче. Апельсины нужно сорвать и принести вон туда, к погребу.

Садовник махнул рукой в сторону дома. Там, под лестницей, находилась тяжёлая, окованная железом дверь, – это и был вход в погреб.

– Но как же я смогу это сделать? – поинтересовался Тим. – Ведь они кричат!

– Это легко решить! – морщась от невообразимого шума, улыбнулся Садовник, достал из хорошо спрятанного в хитоне два кусочка мягкого воска и протянул их мальчику, показывая на уши. Тим охотно сунул воск прямо в раковины и с облегчением улыбнулся: наступила блаженная тишина. Садовник же вручил Тиму большую корзину и поспешил уйти. Тим с нетерпением направился к апельсинному дереву и протянул руку к первому из плодов, который тотчас же попытался укусить нарушителя спокойствия за палец. Дёрнувшись от испуга, Тим разозлился и открутил апельсину голову, чтобы бросить плод в корзину. Так же он поступил со следующим и делал так ещё и ещё, пока корзина не заполнилась доверху, а Тим порядком не притомился от однообразности движений и не вспотел.

Солнце взошло уже высоко и основательно припекало, так что сначала Тим даже не обратил внимание на всё усиливающийся звук и вытекающую из ушей прозрачную тягучую жидкость с медовым запахом. Когда же он спохватился, то от воска не осталось и следа, а писк вытянулся в такую высокую и фальшивую ноту, что мальчику на секунду показалось, что ещё чуть-чуть – и у него лопнут глаза.

– Хватит! Немедленно замолчите!

Тим опустился на колени и закрыл уши ладонями. Фрукты заголосили ещё громче, и тут Тим неожиданно заметил, что среди общего гомона продираются отдельные слова. И тогда измученный воплями мальчик решил кое-что попробовать: подобрав с земли какой-то сучок, он встал во весь рост и, наподобие дирижёра, взмахнул палкой, закричав во весь голос:

– Сейчас! Говорит! Лишь! Тот! На кого! Я! Укажу! Остальные! Молчат!

И удивительное дело: апельсины действительно прикусили языки, если они у них когда-то были, и поворачивались из стороны в сторону, внимательно следя за тем, на кого упадет жребий. Тим же, недолго колеблясь, ткнул суком прямо в толстый оранжевый зад ближайшего плода.

– Ой-ой-ой, – плачущим голосом взвыл тот, – за что? Почему я?

Голос этого апельсина показался мальчику смутно знакомым. Где-то уже он его слышал. А апельсин продолжал:

– Я же говорил тебе: не ходить с этой сумасшедшей! Видишь, куда она тебя привела! Скоро будем болтаться рядышком!

– Это еще почему? – возмутился Тим.

– Потому что тебя сожрут, как пить дать сожрут, а кости выплюнут и закопают под этим самым деревом. А каждый раз, когда под деревом закапывают кости, то на дереве появляется один апельсин. Как ты думаешь, какие мы внутри?

– Откуда мне знать. Наверное, как и все обычные апельсины, наполненные сладким соком, – пожал плечами Тим.

– А вот и не угадал! А вот и не угадал!– апельсин так шустро завертелся на ветке, что едва не оторвался от нее. – Насчёт сока – тут да, ты не соврал, только мякоть под кожурой находится не на косточках, а на костях!

– На каких ещё костях? – с негодованием и ужасом спросил Тим.

– Тех самых, тех самых, которые кто-то здесь закопал!

– Чьи кости и кто закопал? – никак не мог взять в толк Тим.

– Ах, если бы я знал, если бы я знал, – пригорюнился апельсин. – Я знаю только одно: не верь Садовнику! Каждый раз, когда он приходит сюда с кем-то, мы лишаемся друзей, и они никогда не возвращаются, зато на один апельсин больше становится на дереве!

– Что за чушь ты несешь! – возмутился Тим.

– Я? – с обидой переспросил апельсин. – Я всегда говорю только правду! Не веришь мне – спроси сам у своего хозяина!

– У Садовника? – переспросил Тим.

– Кто только не называет себя садовником в наши дни, – ответил апельсин, и его кожура пошла волнами. – Что же, спроси и у него.

Апельсин замолчал, а остальные фрукты забубнили и загомонили, и, сколько бы Тим ни бился, он не смог добиться больше ничего интересного. Отдельное бурчание снова превратилось в монотонный шум, из которого нельзя было выделить и единого отдельного слова.

Сказанное плодом могло бы, в сущности говоря, пройти незамеченным, ведь Тим не привык доверять фруктам, справедливо считая, что перспектива быть съеденным может заставить произнести всё что угодно, но тёмные подозрения, словно чудовища, уже выползли из пещер его сердца и дерзко смотрели в лицо, ожидая реакции. Решив уточнить то, что он услышал у самого Садовника, Тим подхватил наполненную корзину и понёс к указанному месту. Садовник уже ждал, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу возле открытой двери. Тим мельком заглянул внутрь: бесконечная череда крутых ступеней терялась в темноте – а потом доверчиво и с гордостью протянул Садовнику наполненную корзину, но, заметив, что лицо Садовника изменилось, в нерешительности опустил руки. В мрачном и упорном молчании хозяина было что-то таинственное и грозное. Тим счёл это нехорошим признаком. И через несколько мгновений страшные предчувствия сбылись, потому что добрый Садовник слегка толкнул мальчика вперёд, и этого толчка хватило, чтобы Тим, увлекаемый тяжёлой корзиной, рухнул вниз, в темноту, что-то крича, но что – он даже под страхом смерти не смог бы вспомнить. Да и, вправду сказать, от этого не было совершенно никакого толка.

Глава 11. В пещере людоеда.

(о том, что нет греха бодливому сломать рога)

– Тёмные дела вершатся в темноте, – вот первое, что услышал Тим, когда открыл глаза. Ощущение проглоченной собственной крови дало понять, что упавший с лестницы пленник всё ещё жив. Не видя ничего из-за залившей глаза тягучей красной плёнки, Тим пополз наугад куда-нибудь, надеясь найти щель, чтобы забиться в неё и зализать раны. Сбоку раздался шорох.

– Помогите! – пискнул Тим, сбитый с толку и трепещущий так громко, чтобы хозяйка его услышала.

– Зря стараешься, – раздался полный спокойствия голос. – Она не может покинуть кухню. Да будет тебе известно: приличные женщины не отходят далеко от плиты: по мере увеличения расстояния возрастают и соблазны.

Тим скосил глаза: сквозь кровавую пелену Садовник возвышался над ним каменной горой. Он казался таким большим, таким непобедимым, что вместо яростного боевого крика из горла мальчика вырвался сиплый писк о помощи.

– Как приятно наконец-то слышать твой настоящий голос!

С этими словами садовник, ликующий, полный желания и суетливый, всё ближе и ближе подходил к Тиму маленькими вкрадчивыми шагами, а Тим инстинктивно отступал, отползал, чувствуя, как под коленями что-то хрустит. Хозяин пренебрёг темнотой и щёлкнул огнивом, чтобы зажечь пару толстых восковых свечей с потёками на боках. Установив свечи в канделябрах на толстых каменных стенах, садовник наклонился и поднял что-то с земли. В неверном свете свечей Тим заворожённо наблюдал за тем, как садовник надел на пальцы два крошечных белых черепа с оскаленными зубами и загнусавил:

«Поздним вечером папа-людоед сидит в кресле и читает газету, а маленький людоедик пристает к папе: «Пап, покажи кукольный театр!»

Папа-людоед: «Да отстань, не мешай!»

Сынок не унимается: «Пап! Ну покажи кукольный театр!»

Папа-людоед опять его прогоняет: «Да не мешай читать!»

Людоедик всё рано ноет, и тут отец-людоед не выдерживает. Встаёт, идёт в дальний угол пещеры, долго там копается в мусоре, и, наконец, достает два человеческих черепа, нанизывает их на пальцы, и писклявыми голосами говорит:

– «Нильс, а Нильс! А вдруг здесь людоеды?!»

– «Да откуда здесь людоеды!!!»»

И тут у Садовника дрогнул голос. Набрав полную грудь воздуха, он… Захохотал! Вот так-то! Захохотал! А вместе с тем широко раскрыл рот, обнажив полностью зубы. Только теперь в неверном блеске свечей, то разгорающихся, то затухающих, Тим увидел, что зубы были не только крепкие, но ещё и острые, как будто специально предназначенные для того, чтобы отрывать куски и глотать их не жуя. И только сейчас Тим понял, почему улыбка Садовника раньше была столь скупа и искусственна: он боялся спугнуть добычу, так доверчиво забредшую прямо в логово хищника, поэтому прятал клыки, притворяясь овечкой.

От осознания этого открытия кожа мальчика словно покрылась коркой льда, горло перехватило, но он нашел в себе силы, чтобы спросить.

– И ваша жена.... Она тоже…плотоядна? – готовый услышать любой ответ, поинтересовался Тим.

– О чём ты? – недоумённо спросил Садовник. – Ах да, я и забыл вовсе. Нет, она обычная славная женщина и уже была до меня…здесь. Дело в том, что обычным славным женщинам так легко промыть, а потом запудрить мозги, что просто диву даёшься, как всё просто получается, буквально само собой. Кроме того, она порядочная женщина, а порядочные женщины не покидают стены кухонь и глухи, и слепы ко всему, что находится за их пределами, так что можешь не тратить зря силы, напрягая голосовые связки – Хозяйка не придёт к тебе на выручку. Я даже не уверен, что она заметила подмену.

– Какую подмену? – голос Тима дрожал от страха и непонимания.

– Ты невнимательно меня не слушаешь, – с неудовольствием заметил Садовник. – Я же сказал, что она была здесь до меня, значит, меня до неё здесь не было. Или как-то так…в общем, раньше у этого места был совсем другой хозяин.

– И Вы…Вы его съели? – не узнал свой голос Тим.

– Съел? – Садовник задумчиво покатал во рту это слово, словно жалея, что оно не пришло ему на ум раньше. – Ну что ты, он был слишком стар и неаппетитен. Да ты его наверняка видел. Я не могу выбираться из дома, но мои слуги – крабы и осы – не раз говорили мне, что видели прежнего Садовника в крысиной деревушке у подножия холма. Он просит там милостыню, что напрасно, ведь никто и никогда её ему не даст – крысы скупы даже к чужому добру. Глупец! А я здесь, наслаждаюсь спокойствием и теплом. Прежде чем совершить обмен, ему стоило бы хорошенько подумать: чего стоит свобода, если в ней, кроме тебя, никого и ничего нет?

– Но если Вы не настоящий Садовник, то тогда кто? – с отчаянием воскликнул Тим.

– Я-то? – переспросил Садовник, как будто сомневаясь в правильности своего ответа. – Я Душегуб. Но, – торопливо поправился он, – не торопись винить себя в том, что ты этого так и не понял: существа, гораздо более умные и достойные, в продолжение долгого времени так и не смогли раскусить мою природу, а вот я их – смог, и могу сказать, что сущность одного мало чем отличается от сущности другого, но вот на тебя, – он покровительственно наклонился и погладил Тима по голове, – я возлагаю большие надежды.

– Вы умрёте! Душегубы всегда получают по заслугам! – с ненавистью выкрикнул Тим, отстраняясь.

– Да-да-да – скучающе зевнул людоед, между тем убрав руку с головы и уже внимательно ощупывая руку мальчика. – Пока лев не научится разговаривать, во всех историях будет побеждать охотник.

– То, что Вы делаете, ужасно! – Тим вырвал кисть из жадных пальцев.

– Согласен, но я всегда считал, что лучше уж быть мясником, чем мясом. Я так же, как и ты, очутился здесь не в своё время, но, по правде сказать, за дело. Я украл несколько апельсинов не у того человека, да я уж и не знаю, человек ли это был вовсе, – поспешил проглотить добычу, подавился косточкой, посинел-позеленел – и, к своему удивлению, обнаружил себя здесь, а ещё я обнаружил, как что-то внутри меня плотоядно сосёт нутро.

Людоед протянул руку к ноге мальчика и поморщился, ощупывая тонкую лодыжку с хрупкой косточкой внутри, но продолжал говорить:

– Я так же, как и ты, бродил, неприкаянный, по этим землям, нигде не находя ни покоя, ни приюта, ни счастья. Счастье ведь, к сожалению, есть не отсутствие несчастья. Счастье – это потакание собственной природе, ненасытно требующей своё. И если она не получит желаемое, то что бы тебя ни окружало, чего бы ты ни добился, – всё впустую: счастья тебе не видать как своих ушей. Я-то это точно знаю, я ходил везде и всё видел. Я разводил костер не ради огня, а ради компании. Смотрел, как седеют смолистые сучки, но мой единственный друг умирал, и тогда тени тех, кого я когда-то пожрал, выбирались из своих углов, чтобы окружить меня и лишить сил. И я принял решение остаться здесь, потому что тут очаг никогда не гаснет.

Кроме того, моя…– он сделал паузу, точно смакуя то, что хотел произнести, – моя пагубная склонность доставляла очень много неудобств в первую очередь мне, ну и, конечно, всем окружающим, которые чувствовали, что со мной что-то не так, и разбегались кто куда. Не счесть дней, когда я настолько ослабевал от голода, что еле таскал ноги. Ведь, – он торопливо добавил, – я не могу… пообедать, если, так сказать, то, что я хочу попробовать, не украло у меня что-нибудь. Чаще всего это были мелкие создания, вроде крыс или кроликов, но иногда попадались и довольно крупные экземпляры. На своём веку я много встречал разных существ. Я долго жил среди них. Я видел их совсем близко и попробовал каждого. И от этого, признаться, не стал думать о них лучше. Вот, например, ты, – Людоед прищурился. – Разве я плохо тебя принял? Разве я обидел или прогнал тебя, отказав в помощи и приюте? А ты стащил, украл кое-что дорогое для меня!

Тим почувствовал, что обида, как это всегда бывает, пересилила ужас.

– Вы можете считать меня трусом, или лентяем, или слабаком, но вором – никогда!

– Да? – деланно удивился Душегуб. – А как насчет той крохотной вещицы, что ты держишь у себя в кармане твоих ужасно грязных и дурно пахнущих штанов?

– Там ничего нет! – злобно откликнулся Тим, убеждённый в абсолютной честности своих слов.

– Уверен? – людоед задумчиво потёр пальцами подбородок. – Мой тебе совет: никогда не утверждай чего-то, не проверив основательно свои собственные домыслы.

Тим поспешно и гневно засунул руку в карман, чтобы вывернуть его наружу и показать, что там ничего не было, но, холодея от дурных предчувствий, наткнулся на крошечный шарик из холодного металла. Тим с недоумением вытащил его за цепочку, словно мышку за хвост, и окаменел: он совершенно забыл об этой вещице, которую сам Душегуб ему и показал. Тим сам не помнил, как прихватил апельсин на цепочке, видимо кто-то внутри вспомнил, что лучший апельсин из сада всегда должен доставаться любимому внуку.

– Вот, – удовлетворённо протянул Людоед. – Если бы эта или любая другая вещь не оказалась бы у тебя, я просто бы не смог до тебя дотронуться. Но это мелочи, я продолжу?

Тим, не могший поднять глаза от стыда, утвердительно кивнул головой.

– В вечном голоде я и набрёл на это место, и хозяин его согласился забрать единственное, что я мог ему предложить, – свою свободу. И я, – Душегуб тонко улыбнулся, – с удовольствием предоставил ему то, о чём он так мечтал. Видишь ли, он считал, что быть Садовником слишком хлопотно и утомительно, особенно, когда приходится кого-нибудь наказывать; я же ничего зазорного в этом не видел. Да и потом, его, точнее, моя, жена! До сих пор я не встречал создания прекраснее и добрее. Возле неё, каким бы грязным внутри ты ни был, становишься чище.

В первый день я смотрел на свою новенькую, с иголочки, жену и думал, что смотрю на счастье. Именно ради неё я пытался побороть свою, так сказать, застарелую склонность. Ведь, думал я тогда, ломаются только мёртвые деревья, живые гнутся на ветру, значит, и я смогу если не согнуться, то переломить свою пагубную привычку. Да к тому же при мысли, что моя нога ступает по дому самого Садовника, голова у меня шла кругом, а сердце билось так отчаянно, что иногда я даже придерживал его руками. Я занял чужое место, это так, но я делал всё, что должен быть делать: и ведал и проповедовал, и исповедовал и исповедовался – делал всё, что должен.

Так прошёл год, или два, или три – я не знаю. Множество бесцветных лет я жил спокойно, ничего не ожидая от грядущего. Жизнь скользила мимо меня, не задевая. Без дыхания, без вкуса, без запаха… Я хорошо выполнял работу Садовника: холм из года в год становился выше, потому что он целиком состоит из всего дурного, того, что выбрасывают люди. Чем больше выбрасывают, тем выше холм. Осталось только присыпать дурное землёй – и на нём начнут расти плоды. Вообще многие вещи, если их присыпать землёй, становятся только лучше… Но потом понял, что обманулся, что сделка, сулившая несомненную выгоду, оказалась дешёвкой: отсюда нельзя выйти, поэтому я вечно буду бродить по этому про́клятому месту, охваченный неутолимым голодом. А знаешь, как это случилось, как я понял, что обманулся?

– Как? – со страхом спросил Тим.

– Я вспомнил вкус плоти, – улыбнулся людоед, – когда поранил собственный палец, копаясь в собственном проклятом саду, ухаживая за проклятыми розами. Я вытащил шип, воткнувшийся прямо в указательный палец и машинально слизал каплю крови. За время моего вынужденного поста она очистилась и стала почти так же вкусна, как и кровь невинных. И вот тогда- то я понял, что собственную природу не заглушить. Как бы ты ни пытался её замаскировать, она всё равно возьмёт своё и выползет наружу. Я также понял: если замечаешь, что всё надоело, нужно ограничить себя в том, что получаешь каждый день. И спустя время, по возвращении, то, от чего отказался, будет казаться волшебным! Клянусь тебе, я никогда не чувствовал себя таким живым, когда обходил стороной холм, и таким мёртвым после того, как попал сюда.

Дикие чувства и мысли проходили тогда во мне: я стал бояться за жену, потому что почувствовал, что она будит нечто плотоядное внутри меня. А когда я почувствовал смрадный запах горелого мяса и понял, что, не замечая этого, попытался прижечь у очага свою собственную плоть – вот тогда-то я по-настоящему испугался. Но было поздно: потому что уйти на охоту я не мог. Ты же помнишь, что я променял свободу на благоденствие? Но во мне уже разбушевались такие страсти, что совесть умолкла перед желанием.

Оставался один выход: эти подземелья, – людоед обвёл руками вокруг, – простираются на сотни миль под землей, они пронизывают холм и уходят далеко вглубь земли, и они населены крабами, которые, как я выяснил, растят детей под холмом. Крабы не любят света и жутко боятся огня. Одним крошечным факелом, поднесённым к икряной кладке, я дал понять крабам, что их дети будут жить только, если буду жить я, то есть я поступил так, как поступил бы бог, – усмехнулся людоед.

– Вы чудовище! – не выдержал Тим. – Зверь в человеческом обличье! И как только Ваша жена не поняла, кто перед ней.

– О, – обрадовался людоед, – цветы такого сорта лучше всего разрастаются и расцветают на кухнях. Ты просто молод и не понимаешь, что если женщина живет на кухне, то она ничего, кроме кухни, и не замечает! – глухим ровным голосом сообщил он Тиму.

Тиму не понравилось, что людоед так говорит о добросердечной женщине, но он не мог отрицать, что людоед нисколько не погрешил против истины, но ещё один вопрос вертелся у мальчика на языке, и, как бы Тим ни был испуган, он всё-таки решился его задать.

– Но зачем тогда Вам апельсины? – спросил Тим.

– Так это не для меня, – добродушно улыбнулся Душегуб. – Это для жены Садовника. Если не поить её сидром, сделанным из их сока, то она с каждым днем становится всё бледнее и бледнее, как чернильный отпечаток, и в конце концов вовсе исчезнет. Я должен заботиться о ней, это единственная клятва, которую я твёрдо обещал исполнять. Да и потом, – он мерзко хохотнул, – нельзя отрицать, что мне нравится, когда от меня в этом мире что-то зависит.

– Вы животное! – с ненавистью выкрикнул Тим.

– Э, нет, – не согласился людоед. – Позволю себе заметить, что животные бегут от огня, люди – к огню. Так что я в большей степени всё-таки родственник тебе, чем этим мерзким крысам. Однако, надо сказать, что их трепещущие крошечные тела весьма скрашивали мне ожидание крупной дичи вроде тебя, поэтому их нельзя недооценивать.

– Так это вы! – вдруг осенило Тима. – Вы сожрали детёнышей той несчастной крысы, которая сошла с ума из-за потери!

– Ну нет, – с сомнением покачал головой людоед, – детёнышей я всё-таки не ем – они же размером с ноготь, да и вкус у них – как у недозрелых яблок – кисловатый. Честно говоря, – он доверительно наклонился к Тиму, – должен сказать, что не только у детёнышей – старые крысы – как яблоки с гнильцой. Хороши только молодые и здоровые.

– А каковы они на вкус? – Тим отчаянно тянул время. – Должно быть, необыкновенно хороши? Кроме того, может быть, вам придутся по душе, например, куры? Зачем же обязательно есть того, кто так похож на вас?

– Ты думаешь, что мне нравится вкус? – удивлённо расхохотался людоед. – Хотя может ты и прав, мне действительно нравится вкус. Восхитительный чистый вкус первобытного страха. В крысах он тоже есть, но очень уж приглушённый, ведь они и рождены для того, чтобы умереть. Другое дело – человек!

– Так я же тоже детёныш, – Тим отчаянно цеплялся на последнюю надежду, как утопающий цепляется за соломинку. – А Вы сказали, что не едите детёнышей.

– Детёныш? Так что же ты сразу не сказал, – воскликнул Людоед. – Это совершенно меняет дело!

– Так, может быть, вы дадите мне свободу? – не веря, что это возможно, осторожно спросил Тим.

– Дать тебе свободу? – с удивлением переспросил людоед. – Ты, видно, совершенно меня не слушал. Как я могу дать тебе то, что не имею сам? То, что ты детёныш, меняет лишь одно: я не буду тебя мариновать. Да и потом, ценность человека для меня определяется не его делами, а лишь его вкусом.

Душегуб поднялся. Рядом с Тимом шлёпнулся узорчатый сундук.

– Для меня он бесполезен, – с сожалением сказал людоед, – я ем только живую трепещущую плоть. Но вот тебе вполне пригодится: может пройти немало времени, пока очередь дойдет до такого костлявого цыпленка. Хотя, скорее всего, я проголодаюсь уже к ужину – я всегда к ночи хочу поплотнее набить утробу.

И громко хлопнув дверью, впустив злобную, пронзительную тишину, похохотывающий людоед ушёл. Тотчас же темнота и пустота разинули рты, чтобы поглотить сидящего на полу пленника.

Оказывается, так легко могучие руки мясника скрыть широкими рукавами хитона, зубы убийцы спрятать за речами праведника, а дикую несдержанность приглушить благочестивыми речами. А то, что Тим принял за участие и сострадание, было всего лишь голодом, могучим, неутолимым, неукротимым, появившимся на свет вместе с самим людоедом, не знавшим, казалось, никакого иного чувства.

Тим не знал, сколько сейчас времени, но знал точно, что времени у него нет. Он сидел на холодном земляном полу, боясь пошевелиться и лишь водя глазами в поисках крошечного луча света, который обычно пробивается из-под неплотно закрытых дверей, пока студёная влажность, наполняющая собой это место, не пробрала его до костей. Ему было смертельно холодно, однако внутри у него всё горело. Душная сырость помещения была такой густой, что её приходилось не столько вдыхать, сколько пить глоток за глотком кислый, удушливый запах. Он едва смог унять внутренний огонь негодования и ярости одураченного простака. Кромешная тьма многое скрывала от глаз, но Тим пренебрёг темнотой. Первое время пленник ничего не видел, однако, к его удивлению, это продолжалось недолго: глаза наконец привыкли, и мальчик с трепетом отмечал грубые каменные стены, покрытые испариной от тяжёлого дыхания подземелья, низкий потолок, давящий на плечи тяжестью всего строения, находящегося над ним и массивную дверь, за которой целую вечность назад скрылся людоед.

Постоянное напряжение вконец истощило его силы, и неожиданно для себя Тим подумал, что находится в утробе холма, которая медленно, но верно переваривает плоть и кости, и от этой мысли дрожь пробежала по хребту пленника, подстегнув к немедленным действиям. Медленно и методично Тим ощупал стены – ни щелки, подёргал за дверь – ни звука. Казалось, что с каждым действием, не принесшим хоть какого бы то ни было результата, тоска в сердце обречённого становилась все глубже и болезненнее. Лишь в одном месте ветхость и вода подточили каменную кладку, и Тиму удалось выскрести приличную груду гальки, пока руки не нащупали прочную кирпичную кладку. Поняв, что дальше не пробиться, мальчик сел и заплакал.

Со страхом всегда приходится бороться в одиночку, но гораздо легче бывает, когда знаешь, что ты боишься не один. В тёмном же подземелье, Тим в этом был абсолютно уверен, больше никого не было. Боже, с какой радостью он бросился бы в объятия к привидению, чтобы вместе с ним завыть от отчаяния, ведь мнимые страхи рассеялись как дым, как всегда бывает, если на горизонте появляется опасность реальная, которая напалмом уничтожает дымки и парки того, чему мы добровольно позволяем затмить собственный разум. Тим никогда еще не чувствовал себя таким одиноким, таким удручённым. С тяжёлой и поникшей душой мальчик скорее чувствовал, чем знал, что проходит ночь и, если людоед не съел его на ужин, то с первыми лучами рассвета Душегуб непременно отправится завтракать. Мысль об этом заставила его было снова заплакать, но сдержал себя, отчасти потому, что счёл неразумным трату драгоценной влаги, как вдруг услышал в самом тёмном, не поддавшемся остроте его зрения углу шорох, больше похожий на то, как по листьям тополя шагает ветер. Тиму будто бы почудилось – и притом несколько раз, – словно он слышит, как кто-то крадётся в отдалении, но ведь это могло быть лишь эхо его собственного сердца, стук которого отдавался в глухих пустынных закоулках подземелья. В мёртвом, окутанном мраком безмолвия погребе этот звук заставил мальчика дрожать. Ведь он не ощущал в подземелье никаких признаков жизни, кроме слабых и угасающих – своей собственной. Впрочем, шёпот прекратился тут же, как только на него обратили внимание, но Тим, несмотря на свою слабость и страх, двинулся в направлении звука, и с каждым шагом шелестящий шёпот усиливался, пока наконец дрожащий, как осиновый лист, Тим не услышал слабый голос, призывающий его подойти.

– Кто здесь? – взвизгнул Тим.

На этот раз собственный, пусть и очень искажённый голос придал Тиму уверенности и решимости. Исполненный нечаянным приступом отваги, Тим вскочил на ноги, чтобы увидеть, как темнота в углу зашевелилась и расслоилась, выпустив из себя нечто маленькое и усатое, которое повело кожаным носиком, шумно втянуло в себя воздух и громко чихнуло так, как если бы разбилась стеклянная баночка. Остатки страха неожиданно тоже рассыпались вдребезги, разлетелись в разные стороны.

Выступившая из мрака усатая мордочка показалась Тиму очень знакомой, и, радостно вскрикнув, мальчик раскрыл объятия серой владелице усов, которая впрыгнула в них, предварительно извлекшись из угла неуверенными, но быстрыми шажками.

– Но как ты пробралась сюда? – изумлённо спросил Тим, грязной рукой утирая зарёванные глаза.

– Милый мой, я же крыса, – простодушно ответила та, что пришла из темноты, – я могу протиснуться в любую щель, особенно, если там будет кто-то, кому я нужна так же, как и он мне. Тем более что… О что это, что это такое? Как это попало сюда?

Крыса соскользнула с колен Тима и в панике заметалась по подземелью. Тим с недоумением завертел головой, пытаясь понять, что так напугало его спасительницу.

– Ты видишь это там, там? – визжала крыса, лапкой показывая в сторону лестницы.

– А, – с облегчением выдохнул Тим, – это всего лишь сундук, правда,– торопливо поправился он, – с некоторыми особенностями, но, несмотря на их наличие, сундуком от этого он быть не перестал.

Тим встал и направился было к сундуку.

– Нет, не трогай его!

– Почему? – удивленно спросил Тим, поднимая сундук и отряхивая его от пыли.

– Эта, эта вещь забрала у меня моих детей! И я, я сама, своими лапами притащила ее в собственный дом! Я и не думала, что она так опасна – считала, что мне несказанно повезло, и мои дети всегда будут сыты. Но дети, дети, они всегда всё решают по-своему, – крыса говорила горячо и взволнованно. – Они играли в прятки, и чтобы я их не смогла найти, залезли в этот проклятый сундук. А пять хлебцев на окне – это то, что от них осталось. И никто, никто не мог мне помочь. Я выкинула эту дрянную, гадкую вещь, а она снова вернулась ко мне! Спрячь его, убери его, нет, лучше сломай!

И крыса прыгнула на крышку так, что она хрустнула и отломилась. В это самое мгновение где-то далеко раздался едва слышный шорох, превратившийся во вполне отчётливые шаги. Внезапная мысль, как молния, пронзила голову мальчика, и он, несмотря на отчаянный визг обезумевшей крысы и панику, торопливо подбежал к стене и всунул в отверстие, которое сам же и создал, сундук с оторванной крышкой.

– Вот так вот, – приговаривал он, складывая гальку по краям.

– Он здесь, он здесь! – заверещала крыса голосом, которым обычно визжат в темноте, и упала без чувств. Как ни старался, Тим не мог добиться от неё и слова, только бессвязное бормотание едва слышно шелестело, невесомой тенью отталкивалось от каменных стен.

– Мне кажется, или в моём подземелье завелась крыса? – загрохотал Людоед, услышав писк. – Подать мне её на закуску!

– Она убежала туда!– Тим дрожащим от волнения пальцем указал на отверстие в стене. Не мешкая, людоед подскочил к дыре и сунул туда голову. – Трах!– раздался взрыв. Каменные глыбы пушинками разлетелись по сторонам, Тим едва успел ничком упасть на землю. Когда же он, кашляя и отплевываясь от известковой пыли протёр слезящиеся глаза, то увидел, как людоед беспомощно водит вокруг себя руками, а вместо обычной человеческой его плечи держат голову из прекрасного желтоватого сахара. Тиму не было бы так страшно, если бы людоед с диким, раздирающим рёвом пытался нащупать того, кто был виноват в его слепоте. Но людоед по понятным причинам не мог произнести ни звука, и Тим потом не раз признавался себе, что не слышал в жизни ничего страшнее этой оглушающей тишины, разбавляемой лишь шуршанием пальцев да шорканьем ног.

Людоед водил руками не просто так: потеряв зрение, слух и возможность говорить, утратив грозную силу, он не лишился злости, и теперь она распирала его изнутри.

– Бей его! – неистово завопила не вовремя очнувшаяся крыса. – Бей! Размозжи его голову! Съешь сердце и выпей кровь!

К счастью, у людоеда не было и рта, но если бы он остался, Тим не сомневался, насколько злобный вой раскатился бы по подземелью, заставив дрожать и осыпаться потолок. Людоед, не слыша писка, водил руками, все ближе и ближе подбираясь к Тиму. Вот он встал на ноги и неловко пошатываясь, ощупал всё вокруг, сантиметр за сантиметром. Отчаянно пытаясь получить хоть какое-то преимущество, Тим нерешительно поднял увесистый камень: пожалуй, ему хватило бы сил на удар, но почему-то он не мог решиться на одно это, такое простое и логичное движение. А людоед подбирался все ближе: Тим ощущал движение воздуха на своей коже, производимое взмахами рук душегуба, дышавшими ненавистью, страхом и безумием. Эти звуки оглушали Тима, его сердце время от времени сбивалось с ритма, и тогда к горлу подступала тошнота. Лоб мальчика был покрыт каплями пота, а все внутренности превратились в единый ком. Его кости ныли, а мышцы мелко дрожали, потому что одно неловкое движение, и игра закончится. Тим мало- помалу отступал, пока не обнаружил себя в углу с камнем в руках. Ещё метр – и людоед поймёт, где добыча, ещё полметра – и хрупкие косточки затрещат в не потерявших силу руках; ещё шаг – и Тиму, как пойманному цыпленка, свернут шею.

– Ударь его! Покажи, что ты достоин того, чтобы жить! – визжала крыса

Тим страшно не хотел ничего подобного, но иного пути не было, а безвыходное положение придало загнанному в угол пленнику отчаянную, сумасшедшую решимость. Собравшись с силами, Тим выскочил из засады, в которую превратилось укрытие. Готовясь к последнему, отчаянному удару, Тим поднял руки с камнем над головой, зажмурился в ожидании неминуемой участи и замер, собираясь с силой опустить камень при первом же прикосновении, но странный шум заставил его открыть глаза раньше: перед ним с расколотой сахарной головой лежал людоед, споткнувшийся о камень.

Тим искал у себя в душе сожаление или угрызения совести, но не нашёл ничего, кроме невероятной радости. Крыса же, совершенно оправившись от пережитого ужаса, издала звук, похожий одновременно и на смех, и на рыдание и подбежала к Тиму.

– Ты молодец! Сынок, ты такой молодец! – кричала она, не видя, как извивающаяся в предсмертной агонии рука всё ближе и ближе подбирается к её тельцу. И вот узловатые пальцы со страшной силой схватили крысу, сжали её, а прямо на грудь Тиму выпал огромный (как он только мог поместиться внутри такой маленькой крысы?) топаз, который, как показалось мальчику, прожёг в его теле дыру. Тим вскрикнул и очнулся.

Заключение

(о том, что бывает добрая овца и от беспутного отца)

– Тим, Тим, сынок. Ну же, очнись, открой глаза! Боже, что теперь будет!

– Отойди от него, не трогай. Стоит только тебе, злодею, появиться на горизонте, как всё рушится!

Тим узнал голос бабушки. Но интонации и содержание её непривычно холодной и жестокой отповеди ему не понравились, и он незаметно отвернул лицо и прищурился. И чем больше он сужал глаза, тем чётче мог разглядеть малейшую черточку на до боли знакомом бабушкином лице. Странное дело, он видел его тысячи раз, но сейчас оно было каким-то другим, незнакомым. Плохо скрытое волнение за внука боролось с негодованием, заставляя углубляться морщинки возле глаз и горестно поджатых губ. Рядом же с ноги на ногу переминалась фигура, чьи очертания расплывались и разглаживались. Тим ещё больше прищурился – возле кровати маячил белый, как мел, незнакомец, тот самый, что был с ним в апельсинном саду. Только теперь умильное выражение его лица сменила маска брюзги, и тревога делала его ещё менее привлекательным. Только Тиму отчего-то показалось, что незнакомец больше волнуется за себя, потому что всё его внимание было устремлено не на Тима, а на открытое окно: незнакомец то и дело поглядывал на него, или на циферблат на запястье и удручённо вздыхал, видимо, не зная, как освободиться от тягостной обязанности. Сказать по правде, его участие Тиму вовсе и не требовалось, но он по непонятным самому себе причинам продолжал лежать неподвижно, прислушиваясь к разговору, если так можно было назвать отдельные реплики, которыми собеседники вколачивали друг в друга, как гвозди.

– Я же не думал, что он такой хлюпик.

– Ты никогда ни о чём, кроме себя не думаешь, – холодно парировала бабушка. – Уйди прочь, убирайся. Ты отнял у меня дочь, я не позволю забрать ещё и внука.

Незнакомец улыбнулся так, словно уголки его рта прорезало лезвием.

– Не забывайся: он мой сын.

– Поздновато ты об этом вспомнил, – холодной насмешливостью в голосе бабушки можно было заморозить весь город. – Твоим сыном он был много лет назад, теперь он только мой внук, и только.

– Что ж, – с ледяным спокойствием проговорил незнакомец, – если это так, то мне тут, пожалуй, больше делать нечего.

Через несколько мгновений о том, что, помимо бабушки, в комнате кто-то находился, остались лишь воспоминания. Над Тимом же нависло светлое обеспокоенное пятно. Более того, её лицо было мокро от слёз. Тим понял это, потому что слезам не хватало места, и они капали мальчику прямо на лицо. Под мерный стук капель Тим первый раз за много-много часов по-настоящему уснул в своей постели, где на тысячи миль вокруг точно не было ни одного Душегуба. А когда проснулся, то радости бабушки, мирно дремавшей возле его кровати, не было предела, а Тим сделал вид, что ничего не помнит. Он выздоравливал по капельке, по кусочку, по ложечке. В Тима наконец прекрасно стали помещаться и котлеты и суп. Он больше не нападал на собак и петухов, считая это недостойным делом. Больше всего он теперь оказался стать тем нищим, что, имея все богатства вокруг, добровольно отказаться от них ради свободы, ценность которой вообще-то казалась для него теперь сильной преувеличенной или, по крайней мере, несвоевременной.

Когда же Тим окончательно поправился, прошло достаточно много времени. Всё случившееся с ним стало забываться и казалось дурным сном.

Жарким летним утром заметно вытянувшийся и окрепший Тим в задумчивости бродил по апельсинному саду, бездумно рассматривая глянцевитые листьями и растирая их между пальцами, чтобы терпкий запах бил в нос. Из дупла самого старого из них, изъеденного древесными червями, торчал крючковатый нос филина.

Наступила пора сбора апельсинов, и мальчик ждал, когда мимо пробежит Ким, оказавшийся в сущности неплохим парнем, чтобы увязаться за ним следом и, весело болтая, отправиться на помощь взрослым. Ночью прошёл дождь, и горячий, острый аромат влажной земли мешался с терпким запахом, когда Тим пробирался меж трав, осторожно отводя их в стороны. Сонные, оцепеневшие от утренней прохлады ящерицы грелись на камнях садовой дорожки. Набиравшие силу шампиньоны расправили купола, оббитые из-под низу розовой тканью. Тим наклонился: у самой грибной ножки прижалась замершая в неподвижности лягушка с хрупкими полупрозрачными лапками и золотыми глазами, затянутыми белёсой пленкой. Сверху раздался возмущённый клёкот. Тим поднял голову и прищурился: высоко в небе парил орёл, высматривая кур, вяло разбредшихся по саду и вытягивавшихся из земли за хвосты неосторожных дождевых червей.

Осы, несмотря на ранний час, вовсю сновали по саду, разыскивая, чем можно поживиться. Утро дышало покоем, как вдруг что-то необычное привлекло внимание мальчика. Он подошел ближе и наклонился, для того чтобы разглядеть, как два крошечных паука храбро сражаются с осой, пожелавшей перекусить кем-нибудь из них. Пауки шевелили растопыренными лапками, энергично и деловито сновали взад и вперёд по искусно переплетённым нитям, обматывая серебряной от росы паутиной рассвирепевшую хищницу, но это было всё равно что с голыми руками бросаться на человека с ножом. Оса металась, рвала сеть, которую пауки неутомимо набрасывали на врага, но ситуация явно складывалась не в их пользу. Оса же приземлилась на гладкий камень дорожки, готовясь к последнему решающему броску: пауки же, еле двигаясь от усталости, замерли, предоставляя зловредному насекомому выбрать, какое блюдо покажется ей наиболее подходящим для раннего завтрака.

Немного подумав, Тим поднял ногу и наступил на хищницу. Разглядывая раздавленное насекомое, быстро впускавшее и выпускавшее жало, Тим и не заметил, как пауки исчезли, прихватив с собой сеть.

«Время отдавать долги, Тим. Время отдавать долги».