Kitobni o'qish: «Сказочный лес "Шуршавый"»

"Дорожка Смелых Камушков"

В одном далёком краю, где солнце по утрам гладит верхушки деревьев, как мама гладит по голове, рос волшебный лес. Его звали Шуршавый — потому что в нём всё немножко шептало и шуршало: травинки переговаривались с ветерком, мох пружинил под лапками, а даже тишина тут была не молчаливой, а уютной, будто лес тихо напевал себе под нос одну и ту же добрую песенку.

На круглой Полянке Солнечных Пуговиц росли цветы, похожие на яркие пуговки. Если присесть рядышком и замереть, можно было услышать, как они тихонько позвякивают, будто бусинки в ладошке. Чуть дальше бежала Река Тихого Плеска — она не шумела и не бурлила, а мурлыкала, словно большая ласковая кошка. Над водой висели мостики из широких листьев, а по берегам стояли домики-норки под корнями: с занавесками из мягкой паутинки и подушками из мха.

И в этом лесу жили семеро друзей.

Ёжик Топа был самым заботливым. Он всегда носил с собой «набор на всякий случай»: платочек, чтобы вытереть слёзки, капельку мёда и ниточку. Если кто-то вздыхал, Топа тут же оказывался рядом и говорил: «Не бойся, я рядышком!»

Белочка Шустра была самой быстрой и самой любопытной. Её хвостик был как пушистый восклицательный знак, а слова вылетали из неё, как орешки из шишки: быстро и весело. «А давай туда! Там точно что-то интересное!» — так она начинала почти каждое приключение.

Лисёнок Тихон умел сидеть так тихо, что к нему подходили даже самые осторожные жучки. Он знал все тропки и все секреты леса. Его любимая фраза была: «Послушай… слышишь?» И правда, стоило замереть рядом с Тихоном — и лес начинал рассказывать свои истории.

Сова Тётушка Клава была мудрой, но совсем не строгой. Она не читала длинных нотаций, а говорила коротко и тепло: «Всё получится. Давай по чуть-чуть». И от этих слов сразу становилось спокойнее.

Кролик Прыг обожал копать и находить неожиданные вещи. У него всегда была с собой маленькая лопатка, и он гордо заявлял: «Я тут! И я знаю, где выход!» Даже если выхода ещё не было, Прыг верил, что он его обязательно откопает.

Лягушонок Плюх был самым озорным. Он любил плескаться в лужах и пускать радужные пузырьки, а если кого-то случайно обрызгивал, тут же виновато улыбался и говорил: «Прости, я случайно! Хочешь, покажу секрет?»

А ещё был Бурундук Бура. Он носил на боку мешочек и всё время что-то в него складывал: гладкий камешек, блестящую пуговицу, орешек «на чёрный день». Бура был немного жадным и очень подозрительным. Он первым шептал: «А вдруг это ловушка?» и первым проверял, не шатается ли ветка. Но если уж он кому-то доверял, то становился самым надёжным помощником. Его любимая отговорка звучала так: «Я не жадный, я… запасливый! Запасы — это серьёзно!»

Как-то утром друзья собрались на Полянке Солнечных Пуговиц. Шустра уже успела обежать всю поляну и теперь подпрыгивала от нетерпения.

— Смотрите, смотрите! — тараторила она. — На траве лежат блестящие камушки! Это точно клад!

Плюх радостно плюхнулся в ближайшую лужицу и поднял фонтанчик брызг:— Я первый найду самый красивый!

Тихон присел на лапки и прислушался:— Тсс… кажется, кто-то тихонько плачет вон за тем кустом. Может, не будем так шуметь?

Топа тут же достал платочек:— Если кто-то прячется и боится, вот, пусть вытрет слёзки.

Прыг уже начал копать рядом:— Если клад, то он точно под землёй! Я знаю, где выход!

Тётушка Клава мягко сказала:— Давайте сначала посмотрим, не нужна ли кому-то помощь. А потом уже будем искать клад.

Бура стоял чуть в стороне, прижимая мешочек к боку:— А вдруг эти камушки кто-то специально рассыпал, чтобы мы прибежали… а потом нас кто-нибудь поймает? Я бы сначала проверил.

Тут из-за куста выглянул маленький мышонок. Он дрожал, а его лапки чуть слышно стучали от страха.

— Простите… — прошептал мышонок. — Это я нечаянно рассыпал. Это были мои камушки. Я так боялся, что их отберут…

Все сразу перестали шуметь и подбежали поближе, но не вплотную — чтобы не напугать ещё сильнее.

Топа протянул платочек:— Держи. Если хочется поплакать — плачь. А если не хочется — просто подержи, он тёплый.

Мышонок взял платочек и чуть-чуть прижал к себе.

Шустра присела рядом, чтобы быть не такой большой и шумной:— Ты не бойся. Мы не отберём. Хочешь, мы тебе поможем собрать?

Тихон тихонечко сел рядышком:— Послушай. Слышишь, как речка мурлычет? Это значит, тут безопасно.

Тётушка Клава кивнула:— Всё получится. Давай по чуть-чуть.

А Бура постоял, подумал, потом медленно развязал свой мешочек и достал оттуда самый любимый гладкий камешек — тот, который он носил с самого утра и никому не показывал.

— Держи, — пробурчал Бура, стараясь казаться строгим, но голос у него дрогнул. — Этот не блестящий, зато он не укатится. И если кто опять будет пугаться — он тихий.

Мышонок посмотрел на камешек, потом на Буру, и вдруг улыбнулся:— Спасибо… Я буду его беречь.

И тогда все вместе — даже Бура, который всё ещё поглядывал по сторонам, не прячется ли кто за деревьями, — начали собирать камушки. Они складывали их в аккуратную дорожку, чтобы мышонок всегда мог найти дорогу домой.

Когда дорожка была готова, мышонок вздохнул спокойно:— Теперь я не потеряюсь.

А Бура, глядя на эту дорожку, тихо сказал:— Оказывается, если поделишься, мир не становится меньше. Он становится… дружнее.

"Как Бура понял, что запасы не спасают от одиночества"

В Шуршавом лесу наступила пора желудевого дождя: с дубов сыпались тяжёлые гладкие жёлуди, и все звери радовались — это был главный запас на долгую зиму.

Друзья собирали жёлуди вместе: Шустра приносила целыми охапками, Плюх катил их по мокрой траве, Тихон аккуратно складывал в кучки, а Топа завязывал в маленькие узелки, чтобы не рассыпались. Только Бура не помогал. Он сидел у своего тайничка под корнями и всё шептал:

— Нет-нет, мне надо свои собрать. Свои — это надёжно. Если я сейчас всё раздам, зимой буду сидеть и смотреть на пустые листья.

Тётушка Клава тихонько присела рядом:— Бура, а если мы соберём побольше — хватит на всех. И у тебя останутся твои любимые, самые крепкие.

— Не-а, — буркнул Бура. — Я сам. У меня свой план.

И он действительно собрал целую гору: в мешочек, в кармашек, даже за щёки спрятал пару штук «на всякий случай». А когда друзья позвали его вместе отнести жёлуди в общую кладовую, он только головой помотал:

— Я лучше тут посижу. Мои тут. Пусть лежат.

К вечеру все разошлись по своим норкам, довольные: кладовые полны, зима не страшна. А Бура остался один у своей горки жёлудей. И вдруг стало ему как-то… тихо. Не уютно-тихо, как в Шуршавом лесу, а пусто-тихо. Он потрогал самый красивый жёлудь — а радости нет. Положил ещё один сверху — всё равно будто чего-то не хватает.

Тут на полянку выскочила Шустра:— Бура! Ты где? Мы тут пирог из желудевой муки затеяли! Тётушка Клава говорит, что он пахнет как солнце в октябре. Приходи!

Бура только крепче прижал мешочек:— Не, я лучше свои сберегу.

Шустра чуть наклонила голову:— Ну ладно… Если передумаешь, мы на Полянке Солнечных Пуговиц.

Она убежала, а Бура остался. И чем дольше он сидел, тем сильнее казалось, что его жёлуди стали просто твёрдыми комочками, а не сокровищем.

Ночью пошёл мелкий дождик. Бура сидел в своём уголке и вдруг услышал, как где-то совсем рядом кто-то тихо плачет. Он выглянул и увидел маленького ежонка — не Топу, а совсем незнакомого, дрожащего, мокрого.

— Ты чего тут один? — спросил Бура строго, но голос у него дрогнул.— Я… искал еду… а теперь не знаю, куда идти. Тут всё мокрое.

Бура посмотрел на свою кучу жёлудей. Ему вдруг стало стыдно: столько добра, а он сидит и прячет, будто кто-то отнимет.

— Держи, — он протянул ежонку самый крепкий жёлудь. — Он не сладкий, зато сытный. И не бойся, я тебя к друзьям отведу. Там пирог.