Kitobni o'qish: «Пленники рассудка и безумия»

Пролог. Безумец с третьего этажа

Алиса

Он сидел у окна палаты в инвалидном кресле и казался вполне безобидным для человека, который пребывал в лечебнице для душевнобольных вот уже одиннадцать лет, почти половину жизни.

Даже при дневном свете из зарешеченного окна Мэттью Хэдлесс был похож на призрака, бледную тень, фантома. Только ярко-рыжие растрепанные волосы намекали на то, что передо мной живой человек. Они свисали неровными прядями, стелились языками пламени до самых плеч, горели ярким пятном на фоне серой палаты и такой же больничной пижамы. Он чуть качнулся навстречу мне, и пламя всколыхнулось.

Я осторожно шагнула ближе, поставила поднос с обедом на прикроватную тумбочку, и только тогда наши взгляды встретились. Глубокие глаза Мэттью Хэдлесса с расширенными зрачками и ярко-зелёной радужкой смотрели на меня проникновенно, с завораживающими искорками в глубине.

Моё сердце замерло.

— Добрый день. Я Алиса Лидделл, ваша новая сиделка, — представилась я, стараясь не делать резких движений. Только шумно вдохнула и захлебнулась ароматом роз, который стелился по комнате. — Доктор Хэйз назначил меня приглядывать за вами.

Главный врач предупреждал, что безумие пациента заразно, а третий этаж лечебницы — нечто вроде лепрозория1¹ с одним единственным особенным больным.

Мне стало не по себе от затаенного интереса в его глазах. Он словно что-то подозревал, предвкушал моё появление на пороге палаты. Словно ждал долгие одиннадцать лет заточения именно меня, а не очередную скучную сиделку.

— А я тот самый Мэтт… — произнёс он хрипло, скривив губы в натянутой улыбке, как будто давно не позволял себе радоваться и забыл, как правильно это делать.

Я отступила на полшага, ощутив неприятный холодок, пробежавший по спине. Его движение смотрелось притягательным и отталкивающим одновременно, как у затаившейся змеи. Неудивительно, что Хэдлесс заслужил дурную славу, а слухи о нём походили на мистические предрассудки.

— Мэттью Хэдлесс, — поправила его я, стараясь вернуть дистанцию между нами, которую он только что попытался грубо нарушить. Открыла журнал, занесла карандаш над бумагой, чтобы сделать пометку о наглой бесцеремонности пациента. Задумалась, скользнув взглядом по безликой палате, отмечая некоторую обветшалость. — Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Хэдлесс?

— Превосходно, особенно моя нижняя половина, — он кивнул на собственные ноги.

— Простите? — уточнила я на всякий случай и постучала карандашом по журналу, переведя взгляд на пациента. Он что, старался шутить? В его-то положении?

— Я говорю: чувствую себя превосходно, — повторил Мэттью, не переставая нервно улыбаться. — Одиннадцать лет назад мои ноги перестали меня слушаться, и с тех пор остаётся только шутить о них. Привыкайте.

Я кивнула. Сарказм — хороший признак. Значит, это место не убило в пациенте человечность.

Я сделала новую запись в журнале, чтобы спрятаться от горящих глаз. Под пристальным взглядом Мэттью тело отчего-то покрывалось мурашками.

— Прекрасно. Не расскажете, что вам снилось? — следующий вопрос из стандартного протокола. Доктор Хэйз подчеркнул его дважды: наверняка хотел, чтобы я уделила снам подопечного пристальное внимание.

Пациент резко выдохнул, судорожно, как в приступе истерии. Его грудь под серой больничной рубашкой содрогнулась в нервном лихорадочном дыхании.

— Вам плохо, мистер Хэдлесс?

— П-пустяки, — хрипло пробормотал он и запустил пальцы в рыжую шевелюру. Застыл, рассматривая серую штукатурку стены, а затем задал самый необычный вопрос, к которому наша беседа совсем не располагала:

— Как думаете, чем ворон похож на письменный стол?

Я расслышала в голосе болезненную надежду, почти мольбу человека перед казнью.

Повисла тишина. Мэттью с нетерпением ждал ответ, только уголок губ подрагивал, как будто от моих слов зависела сама судьба.

Я задумалась и опустила взгляд в журнал, занесла карандаш, гадая, стоит ли записать и этот странный вопрос.

Вороны — мрачные предвестники бед, весьма умные птицы. Письменные столы — деревянные, коричневые, массивные, предмет гарнитура. Ничего общего. Абсолютно. Но сам вопрос я где-то уже слышала. В памяти всплыли изящные наручные часы с ажурной надписью.

— Эта загадка была на маминых часах, — вслух пробормотала я и заправила по привычке прядку за ухо.

Пальцы Мэттью Хэдлесса напряглись, желваки заострились. Мне почему-то стало неудобно и захотелось оправдаться перед человеком, которого я видела впервые в жизни.

— Простите, я не могу придумать внятного ответа. А какой правильный?

Но лицо моего собеседника уже изменилось. Глаза потухли, плечи опустились, а рука, которую он, как я только сейчас заметила, протянул ко мне, застыла в воздухе и безвольно упала на колени. Хэдлесс болезненно сжался, обхватил плечи руками.

— Не скажу, — прошептал он, зажмурился и сцепил пальцы на плечах.

Мне вдруг стало его жаль. Непрофессионально, глупо и наивно сопереживать тому, кто считался в этих стенах настолько опасным, что у него не было соседей. Но отчаяние Мэттью передавалось мне, отзывалось эхом глубоко в груди и заставляло судорожно искать выход. Время словно замерло, застыло, закончилось на протяжной секунде скорби.

Доктор Хэйз был прав в том, что Мэттью Хэдлесс опасен. Опасен не своим безумием, а чувствами, которые пробуждал во мне, мыслями, которые закладывал в голову. Опасен странной, неуместной близостью, словно мы знали друг друга когда-то, словно я — его единственный потерянный друг, которому он готов довериться.

Глава 1. Книга, изменившая мою жизнь

Мэтт

Мир полон жестокости. Этот факт знал каждый воспитанник приюта Святой Марии.

Жизнь здесь состояла в основном из уроков и обязательных работ. Многие воспитатели называли наше заведение местом покоя, но с таким же успехом можно назвать тюрьму или рабочий дом уютным уголком.

Не было здесь никакого покоя. Были галдящие, как пойманные щеглы, мальчишки, брошенные на произвол судьбы под ответственность взрослых и своих же ровесников. Были воспитатели, которые предпочитали порку ласке, потому что любовь в стенах приюта считалась слишком дорогим товаром. Каждого, кто попадал в это гиблое место и хоть чем-то отличался от остальных — хромотой, заиканием, цветом волос — неизменно сопровождало липкое чувство ненужности, безграничного одиночества. Оно-то и стало причиной многих моих несчастий.

Мне как раз исполнилось семь, когда я нашел эту прокля́тую книжку.

Не знаю, кому её хотели вручить на Рождество: на ярко-красной блестящей обертке, в которую она оказалась хитро завернута, никто не написал ни адресата, ни отправителя.

Такое иногда бывало, что широкий жест от щедрого попечителя оборачивался для нас горсткой подарков и обильным ужином на Рождество или Пасху. Иногда отправитель не подписывался, а воспитатели не утруждались дарить подарки лично и кидали их в общую кучу.

В этот раз мне повезло. Другие дети словно не замечали подарка под елью, а мне так хотелось получить набор солдатиков, что от одного только взгляда на слегка мятую бумагу все сомнения отпали: там именно они.

Я открыл подарок тем же вечером, в одиночестве, украдкой. Дрожащими руками я сорвал хрустящую обертку, и мне открылась книга в кожаной обложке цвета запекшейся крови. Теплая, хотя в помещении стоял такой дубак, что зуб на зуб не попадал, и шершавая на ощупь, как кожа после долгого пребывания в пруду.

Я осторожно провёл пальцем по названию с золотым тиснением: «Хроника Страны Чудес». Да за такую красоту мой покойный отец при жизни мог бы пировать с месяц. Я держал в руках самое ценное сокровище, которое получал за все семь лет моей жизни. Вряд ли когда-нибудь ещё раз мне выпадет подобный шанс.

Книгу пришлось сунуть под матрас, на котором спал — единственное место в комнате для четверых мальчишек, где безопасно хранить что-то настолько ценное. Той же ночью, когда все заснули, достал её и, шелестя страницами, начал медленно читать. Не потому, что мне нравилось это занятие, просто хотелось как-то отблагодарить дарителя, хотя бы тем, что я использую подарок и прочту книгу от начала до конца. Большая часть слов оказались незнакома для мальчика семи лет, что огорчало, но я не сдавался и читал по буквам. Их странные сочетания увлекали, звали за собой, как таинственная далёкая мелодия.

В ту же ночь я долго не мог заснуть. Перелистывал страницы, рассматривал картинки, пока не провалился в сон.

Нет, не в сон. Сны обычно состояли из обрывков услышанного, увиденного, пережитого за день. Иногда они сводились к бесконечному падению или тем позорным сценам, когда стоишь у доски, у тебя спадают штаны или выпадают все зубы. В ту ночь я пережил нечто иное.

Стоило мне закрыть глаза, как мир вокруг изменился. Подобное трудно объяснить воспитателю, чтобы тебя не сочли странным или сумасшедшим.

Воздух пах. Не как Лондон, от которого воняет тиной, уличной едой и нечистотами, а цветами. Я ещё помнил, как гулял с мамой по полям, как мы собирали букеты для продажи. Всё это было словно в другой жизни. Меня окутывал пьянящий аромат ирисов, тюльпанов, маков и тяжелая, бьющая в нос вонь кустовых роз.

— Королева будет в ярости, — бурчали прямо над ухом неприятным, скрежещущим тембром, похожим на шуршание игральных карт в колоде. — Скорее, скорее, скорее!

Я вздрогнул и открыл глаза. Надо мной возвышались два самых странных силуэта. Один вытянутый, высокий, раскрасневшийся под цвет его одежды, другой приземистый, весь в чёрном, похожий на перезрелую вишню. Даже лицо такое же: с тёмными провалами глаз.

— Где я? — слова давались с трудом, но, что удивительно, мой голос не дрогнул. Другой бы закричал, вскочил, ткнул в незнакомцев пальцем, чтобы проверить, спит он или нет, а я даже не взвизгнул. Мне тостало любопытно, зачем они шуршали кисточками и перекрашивали белые розы в тёмно-красный цвет.

— В саду Королевы, где же ещё? — усмехнулся один из них, не оборачиваясь.

— Какой Королевы? — уточнил я на всякий случай.

— Нашей Королевы, — прозвучал поспешный ответ.

Никто во всей Британии не упоминал Королеву Викторию, вкладывая в это слово такое боязливое благоговение, с придыханием в конце. Если где и правила какая-то королева, то эти двое боялись её так же сильно, как мы старшую воспитательницу, которая всегда носила деревянную линейку и не раз била провинившихся детей по рукам.

Я осторожно привстал. Вокруг простирался странный, чудесный сад. Больше всего он походил на парк святого Джеймса, куда нас однажды водили на экскурсию: ухоженный, с ровными лужайками, с белыми плитками дорожек, аккуратно подстриженными кустиками и прудом вдалеке.

Где-то в глубине сада, за живой изгородью, которую подстригали в форме шахматных фигур, раздались шаги, и лепестки на ближайшем кусте мелко задрожали.

Лицо человечка, который держал кисточку, исказилось в первобытном ужасе.

— Она идёт, — прошептал он. — Беги, глупый мальчишка. Беги, пока она не увидела, что ты здесь.

Но я остолбенел. Стоял и не мог пошевелиться, как напуганный кролик. Я никогда не был смельчаком, но точно не бросился бы наутёк перед опасностью, а сейчас мои ноги вросли в землю, как те самые кусты с бело-красными розами.

Из-за куста в форме шахматного короля на поляну вплыла она.

Королева.

Я понял это сразу, когда увидел её: женщину с алыми волосами в багряном платье, шлейф которого стелился ковром из засушенных лепестков роз, а корона превосходила голову на добрые три размера. Слишком большая для такой маленькой головы, пусть её алые волосы и были уложены в сложный пучок. Её лицо казалось бледным, почти белым на фоне ярко-зелёной травы, кустов, сизого неба и местной прислуги в чёрно-алых одеждах. Пухлые губки с красной помадой сложились в удивленное «О!», а следом эта прекрасная и ужасная женщина обнажила ряды кристально-белых зубов.

— Кто это? — спросила она тонким, визгливым голосом, смутно похожим на скрежет мела по школьной доске.

Человечки-садовники упали на колени. Тот, что повыше, ткнулся лбом в траву и забормотал:

— Мальчик, ваше величество. Незнакомый мальчик!

— Откуда ты, незнакомый мальчик?

Она обращалась ко мне, а я не мог оторвать взгляда от черных матовых глаз без зрачков, как у большой паучихи, которая нашла свою добычу. Королева взмахнула рукой с длинными острыми ногтями, и только тогда я понял, что не дышал.

— Из Лондона, — произнёс я на вдохе, — из приюта Святой Марии, ваше… ваше величество,

Женщина приблизилась, царапнула мне подбородок, повертела им влево-вправо. Холод её пальцев передавался при прикосновении, а аромат роз забивал нос, мешал думать.

— Интересный. — Мне показалось, что она заинтригована. Только чем именно? Тем, что я меньше всего походил на местную свиту: господ и дам в чёрно-красных ливреях, чьи лица скрывали безликие маски. Мои рыжие волосы даже в нашем сером угрюмом приюте казались бунтующим пламенем, только с ними ничего поделать не могли. Даже бритьё налысо не помогало — они слишком быстро отрастали.

Однако моя шевелюра ещё не повод рассматривать меня, словно букашку под лупой.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросила королева.

— Мэттью. Мэттью Хэдлесс, ваше величество.

— Хэдлесс… Хэттлесс… Хэттер. Какое прекрасная фамилия. Скажи, Мэттью, ты умеешь шить?

Я невольно хихикнул. Её вопрос показался мне ужасно странным. Королевы не интересуются у незнакомых мальчишек семи лет, умеют ли те шить. Они судят, казнят, наносят неожиданные визиты, разъезжают в каретах. Однако в вопросе прозвучало требование. Королева словно намекала, что не потерпит возражений и отказов, даже самых вежливых.

— Совсем немного, ваше величество.

Я не солгал. Мне приходилось иногда ставить заплатки на порванные штаны, потому что они были единственными, пришивать пуговицы, штопать носки. Наши воспитатели считали, что любое умение может пригодиться в будущем.

— Прекрасно, мне как раз нужен болванщик, — она поправила свою инкрустированную рубинами корону. — А у тебя дар, я чувствую это. По глазам вижу, Мэттью Хэттер. Будешь шить для меня шляпы. Самые прекрасные шляпы из самых тонких материй, какие только видел этот мир: снов, слов, невыполненных обещаний, самой ткани реальности. А взамен…

Она наклонилась так близко, что я ощутил запах ее дыхания: сладкий, приторный, с гнильцой, как у перезрелых фруктов.

— Взамен ты будешь приходить сюда, когда пожелаешь. И уходить, когда пожелаешь. Не многие могут похвастаться такой привилегией. А ты сможешь и то, и другое. Разве не чудесно?

Я кивнул в надежде, что она отпустит меня, разожмёт хватку и перестанет так больно впиваться в мой подбородок. Мне вдруг очень сильно захотелось проснуться, сбежать, потому что такого ужаса я не испытывал даже в минуты, когда линейка раздирала мои запястья в кровь.

— Я хотел бы попасть домой. Можете меня отпустить? — попросил я, слегка дёрнувшись, но алые ногти лишь сильнее впились в моё лицо и заставили посмотреть прямо в глаза. Она с добрую минуту вглядывалась в меня в мрачном молчании.

— Какой прелестный мальчик! — вдруг взвизгнула Королева, резко отпустила меня и захлопала в ладоши. В её чёрных глазах я увидел что-то похожее на интерес. Так смотрит кот перед тем, как схватить мышку. — Я не буду тебя задерживать, Мэттью. Обещаю. Но и ты дай мне слово приходить сюда каждый день. Завтра я покажу тебе мастерскую. Тебе понравится.

Я понял, что мне не понравится. Я не любил шляпы. Я никогда не думал, что шитьё — мой дар. Наоборот, слишком часто мои пальцы оказывались исколоты иглой прежде, чем мне удавалось завязать узелок, но монархам не положено отказывать. Во всяком случае, в окружении их свиты, стражи и придворных.

— Обещаю, ваше величество.

Я склонил голову и получил в ответ легкий одобрительный кивок.

— Тогда ступай, Мэттью Хэттер.

С груди словно камень свалился. Меня отпустили, позволили уйти домой.

Королева хлопнула в ладони, и мой мир перевернулся, закружился и провалился в спокойный полумрак зимнего рассвета.

Я открыл глаза, прижимая книгу к груди, чувствуя, как стук сердца волнами проходит через обложку. Зажмурился и снова распахнул веки.

Привиделось.

Вокруг были лишь серые стены, белый потолок, запах мыла. Трое моих соседей спали, не подозревая, что произошло рядом с ними. И тем не менее кое-что поменялось.

Стоило мне приподняться в постели, как ноги показались свинцово-тяжелыми, будто на них повесили неподъемные гири. Я пошевелил носком, и от кончиков пальцев к голени прошла волна из тысячи крохотных иголочек. Сглотнул, стараясь убедить себя, что скверное ощущение вызвано плохим сном в неудобной позе. И не такое терпел. Однажды, когда у нас прохудилась крыша, мне, как самому слабому и мелкому, пришлось две недели спать на полу, потому что мою кровать завоевали ребята постарше.

Я ещё не знал, что ноги станут платой за переход и свяжут меня со Страной чудес сильнее королевского приказа.

Глава 2. Мальчик, упавший с неба

Алиса

Я сдула коричневый локон со лба, намокшего от зноя. Летний вечер вместо прохлады принёс духоту. Прядь так и норовила выбиться из прически и отвлекала от чтения книги, которую я тайком стащила из кабинета отца. Я надеялась, что «Атлас» — это что-то про путешествия, заметки какого-нибудь доктора о дальних странах, но там рассказывалось не о странах, а о теле человека, да ещё так скучно, что я невольно зевала.

Мне приходилось пробираться сквозь строчки, как через кустарники чертополоха. Слова произносились, но не задерживались в голове, сливаясь в предложения, отрывки, абзацы. Они текли так же медленно, как и река внизу холма, куда моя сестра Лори ушла играть с подружками, строго приказав мне оставаться под деревом до её возвращения.

Несправедливо. Почему одним можно то, что запрещено другим? Кто устанавливает глупые правила взрослого мира? Сами взрослые? Порой мне казалось, что все взрослые договорились между собой придумать как можно больше нелепых и несуразных правил, но так заигрались, что не смогли остановиться.

Я перевернула страницу, когда крона старого вяза надо мной зашуршала. Я подняла голову и нахмурилась: ветра не было. Может, белка? Они иногда забегали в наш сад, как и кролики.

Хруст повторился, усилился, а затем нечто тяжелое проломилось сквозь листву и рухнуло к моим ногам. Листья на секунду застыли в воздухе, а затем медленно опали на распластавшееся на земле тело.

Я вскочила, вскрикнула. Книга выпала из моих рук и приземлилась прямо на траву, раскрывшись ровно на середине. Но мысли о чистоте страниц меркли перед увиденным.

У моих ног лежал мальчик. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Он лежал на спине, раскинув руки, и таращился на небо так, словно видел его впервые. Грудь мальчишки часто вздымалась, а безумно радостная улыбка расплылась от уха до уха.

— Получилось! — завороженно прошептал он и тряхнул ярко рыжей шевелюрой. Его короткие растрепанные волосы торчали в разные стороны как ворсинки у щётки для пыли, а мышисто-серая рубашка и штаны оказались слегка испачканы в коленях.

— Ты кто? — с опаской спросила я, подхватила книгу как единственное оружие и прижала её к груди.

Он сел, опршись на руки и слегка покачнувшись, словно ноги его не слушались, провёл ладонью по траве и сделал глубокий вдох.

— Получилось! — снова произнёс он, а затем воскликнул радостнее: — Получилось! Получилось! Получилось!

— Что получилось? — Я невольно задрала голову к широкой кроне дерева. Как давно он сидел там, наблюдая за мной, и почему свалился только сейчас?

Мальчишка внимательно посмотрел на меня, хотел что-то ответить, но его оценивающий взгляд проскользил от аккуратных туфелек до ободка на голове и обратно, и с губ слетел только тихий вздох. Я поправила платье, отряхнула прилипшие к книжке травинки и выпрямила спину, как учила мама.

— Это не Лондон, — сделал он очевидный, но бессмысленный вывод. Лондон громадный, шумный и грязный, а здесь вокруг не было ничего, кроме ухоженных лужаек, полей и мирной сельской жизни. Иногда папа приглашал в гости соседей или мы плавали на лодке по реке, но летом, когда стояла жара, делать всё равно было нечего.

— Мы в Оксфордшире, дурачина. — Я скрестила руки на груди и уставилась на него исподлобья. — Ты что, когда падал, память себе отшиб?

Наглый мальчишка помотал головой. Он попытался привстать, оперся на руки, но ноги скользнули. Мальчишка насупился и отряхнул ладони. Я поморщилась, глядя, как он пытается встать. Его движения отдавали детской неуклюжестью, как у только что родившегося жеребёнка.

— Я Алиса, — я подала ему руку и он вцепился в моё запястье с силой, которая трудно сочеталась с худым тельцем мальчика, не сильно старше меня.

— А я Мэтт, — смущенно представился он.

Он поднялся, опершись о меня, но стоял на ногах неуверенно. Сделал шаг, покачнулся, но успел схватиться за ствол вяза.

— Послушай, — начала я, не сводя с него взгляда, чувствуя, как стыд заливает всё моё тело, поднимаясь от кончиков туфель до корней волос. Мэттью наверняка что-нибудь сломал, когда падал. Конечно, его и подсматривать никто не просил, но я не могла оставаться в стороне. — Если ты ударился головой или подвернул ноги, мне лучше маму позвать. Она умеет обрабатывать раны не хуже папы. Или дай я сама посмотрю…

— Не надо! — перебил он и вскинул руку так резко, что я в испуге отпрянула. — Не надо никого звать. Пожалуйста.

Мама не раз повторяла, что следует помогать ближнему, говорила, что это лучшее лекарство от праздности, и бездействие меня удручало. Но потом я вспомнила другое её наставление: благовоспитанной дочери врача не пристало оставаться наедине с незнакомым мальчишкой, чтобы соседи не судачили, а папины пациенты не начали задавать неудобные вопросы. Портить репутацию нашей семьи ради какого-то мальчишки, упавшего с неба, мне совершенно не хотелось.

— Это хроническое, — пояснил Мэтт.

Я знала это слово только потому, что папа частенько употреблял его за ужином, когда жаловался на трудных пациентов. Оно означало «повторяющиеся», но рыжий мальчишка в серой спальной пижаме меньше всего походил на знакомого моего отца.

— Хочешь сказать, что ты время от времени падаешь с деревьев? — я в недоумении приподняла бровь.

— Бывает, — он сполз по стволу и прислонился к нему спиной. — Иногда мои ноги затекают, но это быстро проходит. Можно с тобой немного посидеть?

Подобрав юбку, чтобы не запачкать подол платья о траву, я присела рядом. Он то и дело растирал коленки, подвернув штанину, стремясь вернуть ногам подвижность. Мне приходилось иногда обрабатывать раны Эдит, помогая папе, а потому я мельком осмотрела и его повреждения. Кровь на ссадине не поступала, ушиб не припух, но выглядел Мэтт по-взрослому сосредоточенным и смущенным.

Я решила вернуться к книге, потому она показалась куда безопаснее разговора с чудаковатым мальчишкой, который натужно сопел рядом. Попыталась вчитаться в слова, но ничего не выходило: его тяжелое дыхание и причмокивание мешали сосредоточиться.

— Откуда ты? — поинтересовалась я, решив завести разговор из праздного любопытства.

— Из Лондона, — пробубнил он под нос.

— У тебя здесь живут приятели?

Мэтт на мгновение замялся. Скользнул взглядом зелёных глаз по мне, по дереву, по книге в моих руках — везде, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— Нет, — наконец выдавил он, но разговор поддержал: — Я сам по себе. А у тебя тут есть кто?

— Только сёстры: старшая и младшая. Но младшая часто болеет, а старшая не берёт меня играть со взрослыми девочками. Приходится читать книги.

Я показала ему книгу, которую читала, а он сморщил нос и помотал головой.

— Ненавижу читать, — честно признался Мэтт, выдернул травинку из-из под ног и сунул её в рот. — Единственный раз, когда я пытался прочесть книгу, изменил всю мою жизнь.

— Разве это плохо? — удивилась я.

— Как посмотреть, — он слегка сморщил длинный узкий нос. — Меня научили шить.

Я хихикнула, приложив пальцы к губам. Шить не страшно и увлекательно, особенно создавать стежок за стежком различные картинки. Вот только от слов мальчишки по телу прошел холодок, несмотря на жару.

Я положила книжку в корзинку с обедом, который прихватила с собой, и достала оттуда ярко зелёное яблоко, повертела в руках, протёрла наливной бок и подала мальчишке:

— Хочешь?

Глаза Мэтта вспыхнули. Он неверяще посмотрел на яблоко, затем поднял взгляд на меня. Похоже он впервые получал что-то просто так, а не за послушание или по необходимости.

— Можно? — с опаской спросил он, касаясь плода кончиками пальцев. Я расслабила руку, а Мэтт цепко схватил яблоко, сжав в кулаке. Надкусил. Зажмурился, громко зачавкал, даже глаза закрыл, став очень похожим на мою кошку Дину, разве что не урчал от удовольствия. Редко кто из моих ровесников мог настолько наслаждаться самым обычным яблоком, а он ел неторопливо, но так, словно ничего вкуснее в жизни не пробовал.

И вдруг он открыл глаза и наклонился ко мне близко-близко. Я ощутила странный аромат от его волос. Розы, как душистое мыло, которым пользовалась мама с той разницей, что запах от Мэтта был настолько тяжелым и стойким, что я вдохнула, но так и не смогла выдохнуть.

— Алиса, — обратился он ко мне серьёзно, смотря прямо в глаза. — Давай дружить.

— Давай, — откликнулась я. Мне ни разу в жизни не предлагали дружбу мальчики и уж тем более не смотрели на меня таким пронизывающим взглядом.

— Алиса Лидделл! — послышался голос со стороны реки. Моя сестра возвращалась с прогулки и явно была чем-то недовольна. Я уже слышала шелест её юбок.

Мальчишка отпрянул, вскочил, опасливо озираясь. Отступил, прихрамывая, сжал воздух растопыренными пальцами, словно пытался ухватиться за невидимую опору. Его ноги всё ещё плохо слушались, но в движениях появилась отчаянная, пугающая решимость.

— Я тебе обязательно принесу что-нибудь интересное в следующий раз, — поспешно выпалил он.

— Куда ты? — я не поняла, почему он так встрепенулся и поднялась следом за ним. — Это всего лишь моя сестра. Лори добрая и никому-никому не расскажет, что застала нас наедине. Вы обязательно подружитесь.

— Я вернусь завтра, — с жаром заверил Мэтт, вертя головой. — Обещаю.

Я хотела схватить его за запястье, остановить и познакомить с Лори, как подобает, но меня отвлёк очередной её грозный окрик:

— Алиса, немедленно домой!

Я обернулась на одну короткую секунду к сестре, пока она поднималась на холм. В воздухе раздался щелчок, похожий на лязг ножниц. Стоило мне повернуться обратно — мальчишки уже не было.

Только марево от нагретых камней мерцало над землей и огрызок зелёного яблока валялся в примятой траве.

Глава 3. Краткие мгновения радости

Мэтт

Я думал сбежать подальше от приюта и Королевы, но встреча с Алисой всё изменила.

С тех пор я перемещался из приюта в Страну Чудес — через книгу, оттуда с помощью ножниц — к Алисе и наоборот.

Сначала, потому что пообещал.

Я не джентльмен. Моя покойная мама была цветочницей, отец — разнорабочим. Впрочем он проводил время в трактирах чаще, чем приносил домой деньги, пока в одну ночь хмельной бес не довел его до убийства. Но я не мог подвести единственного человека, который согласился дружить со мной. Тем более девочку.

Я пришёл к Алисе на следующий день, улучив час, когда ребята разбрелись по делам. Во время между ужином и отбоем одни молились, другие играли в карты, третьи читали, а я использовал шестьдесят драгоценных минут на то, чтобы побыть в одиночестве, открыть книгу, начать, как обычно, читать и «провалиться».

За три года путешествий между нашим миром и Страной Чудес мне удалось найти в приюте идеальный укромный уголок возле кладовки, где я мог спокойно уединиться, чтобы исчезнуть и вернуться, пока воспитатели не заметили. Лишь однажды я доделывал шляпу и задержался в мастерской на лишние пять минут, но взрослые не сразу обратили внимание на моё отсутствие.

Страна чудес охотно приняла меня, своего Болванщика.

В мастерской был разлит тяжелый аромат белых роз, которым никогда не стать алыми. Он скрывался в половицах, на столешнице, им давно пропитались деревянные шляпные болванки и полочки с изящными фарфоровыми баночками. Пока я изготавливал новую шляпку, мне становилось тошно и казалось, что Красная Королева наблюдает за мной.

Но за три года я привык, а жизнь в приюте подарила мне то, чему не научили родители — терпение. Я трудился над прелестными цилиндрами из детского смеха и лепестков маргариток, вшивал в крошечные береты перья и ночные кошмары. Игла и ножницы стали в моих руках не просто инструментами. Они могли работать с более тонкими материями, с самой тканью реальности.

Улучив драгоценные полчаса, которые раньше я тратил на то, чтобы насладиться чаем — единственным напитком в этом странном мире, от которого меня не тошнило, — я схватил напёрсток и крепко зажмурился.

Представить девочку с каштановыми бархатными волосами в голубом платье получилось с первого раза.

Я щелкнул ножницами, аккуратно надрезая пространство. Открылась тоненькая, как ручеёк, почти незаметная прореха между мирами. Я сунул ножницы за пояс, закрыл глаза и шагнул в неё…

И снова открыл глаза у её ног, глупо улыбаясь. На этот раз приземлился удачнее: слегка завалившись набок и по-прежнему сжимая подарок для Алисы. Вещь из Страны чудес прошла вместе со мной. Не растворилась в воздухе, не осталась в другом мире, а приятно тяжелила пальцы.

— А я гадала, придешь ли ты, — объявила Алиса, заставив меня резко выпрямиться.

Слишком поспешно. На ноги опять наковальней обрушилась тяжесть, которая всякий раз разливалась по телу при переходе из яркой Страны чудес в мрачный приют.

— Почему? — удивился я, не переставая улыбаться. В груди поселилось незнакомое, непривычное чувство веселья. Рядом с Алисой так и хотелось улыбаться.

— Я знаю, что ты фея.

— Фея? — я не смог сдержать смех.

Меньше всего рыжий приютский мальчишка в грязной рубашке походил на фею. Впрочем, что я вообще знал о феях? В Стране чудес они не водились. Там всё было иначе: цветы разговаривали, карты прислуживали Королеве, а над кустами в жаркий день жужжали слонухи: крохотные существа с хоботками, перелетающие зигзагами с цветка на цветок.

— Лори рассказывала мне о феях. Они странно появляются, — начала она перечислять, загибая пальцы, — так же странно исчезают, носят необычную одежду, а ещё…

Я поспешно вскинул руку и разжал кулак, не дав ей закончить.

На ладони лежал напёрсток из белой наперстянки, который я сорвал в саду Королевы. В Стране чудес такие цветы светились по ночам, и, если поднести их к уху, можно было услышать переливчатый детский смех. Их было удобно использовать при шитье, а потому пропажу одного-двух никто бы не заметил.

— Я не знал, что тебе подарить, — я пожал плечами.

Алиса осторожно, двумя пальцами взяла подарок, приподняла, рассматривая на свету, как будто гадала, сумеет ли он рассыпаться от прикосновения.

— У меня тоже кое-что есть, — сказала она и полезла в корзинку. — Я гадала, какая ты фея — хорошая или плохая, — но решила рискнуть.

Она достала два ломтя хлеба с маслом и плед. Разложила прямо его на траве, приглашая меня на импровизированный пикник.

— Я хочу знать о тебе все! — заявила девочка, глядя на меня большими круглыми глазами.

— Что? — я моргнул, не сводя с Алисы взгляда.

— Всё-всё, — она развела руками, присела на траву и сделала приглашающий жест, прося присоединиться к еде. — Где ты живёшь? Почему твоя одежда такая серая? И почему ты пахнешь розами?

Я опустился рядом с ней. Ноги слушались плохо, гораздо хуже, чем в прошлый раз. Пришлось разминать их круговыми движениями, начиная от мыска к голени.

— Я живу в Лондонском приюте. Одежда самая обычная. Мы все такую носим. А розы — это… — Я замялся, не зная, как правильно объяснить, почему меня преследовал цветочный аромат, куда бы я ни пошел. — Это от работы.

— Ты работаешь? — её брови поползли вверх, а голубые глаза с пушистыми ресницами расширились в детском ужасе. — Тебе же всего девять!

— Мне десять. И я шью, — уклончиво поправил я, потому что рассказывать про Королеву и Страну чудес пока не хотелось. Слишком сложно, слишком странно даже для девочки, которая верит в фей. — Я мастерю шляпы.

— Шляпы? — она хихикнула. — Ты?

— А что такого? — я насупился.

Мне и самому поначалу не нравилось это ремесло, но за три года пребывания в Стране чудес я так привык к своей новой должности, что не мог представить, чем ещё хотел бы заниматься в этой жизни. Каждый одобрительный кивок, ласковое слово от Королевы, когда она оценивала работу, новый день, не лишивший меня головы, укрепляли уверенность, что это мой дар, что иначе быть не могло.

— Между прочим, я болванщик. Это благородная профессия.

Я постарался вложить всю гордость в слова, но Алиса только звонче засмеялась. Смех её был чистый, переливчатый, отчего и меня тянуло поддержать её веселье.

— Болванщик, — повторила она, словно наслаждаясь этим словом как куском рассыпчатого пирога. — Это очень глупое название профессии. Болван-щик — это такой маленький болван?

— Я не болван. Я мастерю шляпы, — я показал язык ей в ответ. Пока она не сказала как звучит высокопарное слово, подаренное мне самой Королевой, моя профессия звучала благородно, а теперь мне почему-то стало стыдно.

— Тогда и называйся шляпником, а не маленьким болваном! — показательно обиделась она, но мы оба рассмеялись.

В тот день мы говорили обо всём и ни о чём. Она рассказывала о сестрах, любимой кошке, о том, что ела на завтрак. Я слушал. Я умею слушать — это не сложно, зато часто помогало выживать в приюте. Впервые мне было приятно слышать и отмечать, как журчит ее голос, перекатывается смех, наблюдать как забавно она морщит нос и прикрывает рот ладошкой, стесняясь собственной улыбки.

А потом я снова пообещал прийти на следующий день.

Я приходил снова. И снова. И снова.

Мы читали. Точнее, читала она, а я слушал и передразнивал скучных героев. У меня хорошо получался старый лорд с одышкой. Алиса смеялась, замечала, что я должен выступать в театре. Я не говорил ей, что театр — привилегия богатых, и сцена не для приютских мальчишек. Я просто продолжал играть для неё, потому что мне нравилось видеть её улыбку.

А потом я научился появляться рядом с Алисой не только в саду.

Однажды я свалился в реку, потому что она сидела рядом и плела венок из луговых трав и с громким плюханием обдал весь берег и девочку снопом брызг. Она долго не знала смеяться ли ей или бежать меня спасать, пока я отряхивался от тины и водорослей как вымокшая до нитки дворняга. В тот день мы вместе сушили мои волосы и выжимали одежду. Правила приличия меня мало волновали, а её смех и забота стоили ещё десятка таких случайных купаний в реке.

В другой раз, в дождливую октябрьскую ночь, я оказался в кабинете её отца. Пока Алиса думала, как бы меня вызволить из святая святых и добежать до её спальни, за дверью послышались шаги. Мы едва успели нырнуть в большой платяной шкаф.

В кромешной темноте я с испуга зажал рот Алисы рукой и чувствовал порывистое жаркое дыхание на ладони. Она же обхватила тонкими пальчиками моё свободное запястье. Я слышал её пульс, созвучный с моим биением сердца, и не мог шевельнуться.

Мы молчали, пока не стихли шаги. Только тогда вывалились из шкафа, растерянно глядя друг на друга и не переставая хихикать.

В последний день зимы я появился, застав её лихорадящей в постели. Я не знал, что делать. В приюте для больных была отведена отдельная комната, куда нас переносили и оставляли до выздоровления под присмотром единственной сиделки. На следующий вечер я вопросил у Герцогини банку варенья в обмен на чепчик для её ребёнка-поросёнка. По слухам, оно лечило любые раны: и физические, и душевные, и во всей Стране Чудес не было более надёжного лекарства.

Я провёл всю ночь у кровати Алисы, медленно кормя её с ложечки, рассказывая, как познакомился с Чеширским котом и Мартовским зайцем. Первый вечно сводил всё к философии, а у второго дергался глаз, если он не пил чай, а когда пил — тик настигал оба века. Старался храбриться и не показывать, как от волнения дрожат руки, а она слушала меня, не говоря ни слова, только морщилась от слишком приторного вкуса лекарства. Я бы провёл с ней так всю ночь до утра, но был вынужден снова исчезнуть, когда в коридоре раздались шаги её матери.

Я не знал, что случится, если я останусь, но чувствовал надвигающуюся беду каждый раз при приближении взрослых. Чужие тяжелые шаги с детства означали для меня неизбежное наказание, а потому побег казался самым разумным решением.

Так прошел год, состоящий из случайных встреч, странных заговорщических взглядов, взаимных улыбок и смеха. Она называла меня Мэттом-Шляпником, я её — Моей Алисой. Мы стали друг для друга маленькой тайной, недоступной для чужих глаз. Мы хранили наш общий секрет так же бережно, как раковина жемчужину. Мне казалось наше беззаботное время продлится вечно, хотя стоило бы догадаться, что у всего есть конец.

Я не замечал как с каждым разом мои ноги становятся всё слабее, не связывал собственную тревогу с тем, что должен был принадлежать другой, что обязан всем, даже знакомством с Алисой, Красной Королеве.

Мне было невдомёк, насколько ревнивы бывают некоторые женщины и как сильно не хотят отдавать свои игрушки каким-то девятилетним девочкам.

Глава 4. Часы без времени

Алиса

Июнь выдался на удивление прохладным для первого летнего месяца. Пока родители занимались воспитанием Лори, нанимали ей учителей, я вовсю увлеклась медициной, разглядывая папины книги.

Затяжная зима, частые дожди и слякоть унесли слабую здоровьем крошку Эдит. Мы скорбели, как и положено, но провожая сестрёнку в последний путь, я приняла единственно верное решение: папа много раз говорил, что в госпиталях не хватает умных, способных возиться с больными сиделок, что этой профессией зря пренебрегают. К тому же красавица Лори была нарасхват, а значит моя семья не будет бедствовать, и я могла выбрать профессию по душе.

Когда я объявила об этом папе, он не возражал, наоборот, посчитал моё решение слишком взрослым для девятилетней девочки, но всё чаще начал давать почитать мне книжки из личной библиотеки.

В один из вечеров, сидя под нашим вязом, я так увлеклась разглядыванием костей из папиного атласа, что не услышала привычного сигнала появления Мэтта — щелчка ножниц в воздухе и странного ощущения, как будто время растягивается, а потом тут же схлопывается.

— Привет, — раздался насмешливый голос откуда-то справа, у самого уха.

Я выронила карандаш, но успела перехватить его в воздухе и повернулась к мальчишке, который навис надо мной, опираясь о ствол дерева. Я заметила, как подрагивают его ноги, как он старается изо всех сил скрыть слабость. В последнее время шаги давались ему через боль, пусть он никогда не говорил об этом прямо.

— Ты меня напугал! — воскликнула я, прижав ладони к щекам. — Хватит уже появляться так неожиданно и начни заходить через калитку как все приличные люди.

— Где ты видела сказку, в которой фея заходит через калитку? — искренне изумился он и приложил ладонь к груди.

Мэтт завёл привычку одеваться приличнее, но всё равно почему-то выглядел чудаковато. На этот раз на нём был зелёный камзол, высокий цилиндр и остроносые ботинки, отчего рыжие волосы ещё сильнее выделялись.

— Сегодня ты похож на лепрекона, — я сдула непослушную прядь со лба.

— Твой лепрекон, как всегда, пришёл с подарком. — Мэтт подмигнул и плюхнулся рядом, подавив гримасу боли при сгибе коленей. Я потянулась его подхватить, но он понял мой порыв иначе:

— Не так быстро. Сначала угадай, что я тебе принёс, — он выпрямился и спрятал руки за спину, а на хитром лице расцвела заговорщическая ухмылка.

— Булочку? — предположила я первое, что пришло в голову на голодный желудок.

— А вот и нет, — он театрально вскинул передо мной два сжатых кулака, предлагая выбрать. Я наугад ткнула в левый, но Мэтт разжал пустые пальцы обеих рук, а затем указал на моё запястье.

Я готова была поклясться, что минуту назад там ничего не висело, а теперь его обвивал аккуратный серебряный браслет с инкрустированными часиками. На крышке часов переливалась золотистая причудливая гравюра из тоненьких маленьких букв. Я поднесла часы к глазам, открыла крышечку и с удивлением обнаружила, что стрелки на циферблате застыли на двенадцати, но еле заметно двигались, а механизм громко тикал.

— Какая красота! — воскликнула я, не переставая любоваться подарком. — Что они показывают?

— Наверное, день недели. Или число. Или количество часов до нашей следующей встречи.

— Но… Зачем мне часы?

— Потому что мне их передал один друг и попросил подарить особенному человеку.

Я подняла глаза на Мэтта. Он разглядывал свежую листву дерева и казался таким беззаботным, на щеках лежал румянец, отчего россыпь веснушек ещё больше выделялась как пятнышки у леопарда.

— Особенному? — переспросила я и ощутила, как покалывают от жара уши.

Мальчишка задержал на мне настороженный взгляд.

— Тебе не нравится?

— Вовсе нет, они прекрасны, — я погладила ремешок, который оказался великоват и болтался на запястье. Часы как будто предназначались какой-нибудь знатной особе с руками-веточками, маленькой девочке носить их было бы неудобно. — Но ты опять слишком щедр.

— А это тебе на день нерождения, — отмахнулся Мэтт и тут же пояснил: — Я подумал, зачем дарить подарки только на день рождения, если остальных дней для праздника гораздо больше?

В ответ я рассмеялась, позабыв прикрыть рот ладошкой. С ним можно было быть искренней и не бояться, что он сочтёт что-то неприличным. Мэтт выдумывал странные праздники, дарил невозможные вещи, и в его присутствии мир становился волшебнее, словно даря кусочек совсем другого места. А теперь он смотрел на меня так, словно часы были простой безделушкой. В моем сердце разливалось странное, необъятное, заполняющее пространство между нами светлое чувство единения.

Я потянулась к нему и осторожно чмокнула Мэтта в губы, стукнувшись курносым кончиком носа о его длинный и тонкий. Тут же отпрянула, испугавшись собственного порыва, и хихикнула с изумлением таращась. Он смотрел на меня в ответ, распахнув глаза и слегка приоткрыв рот, а потом его губы расплылись в глупой, счастливой улыбке.

— Знаешь… Я… Там есть гравировка, — он внезапно указал на крышку часов, — Это загадка: «Чем ворон похож на письменный стол?».

С минуту мы молчали. Я нахмурилась и постаралась припомнить всё, что знала о столах и во́ронах, но в голову как на зло ничего не приходило.

— И чем же? — наконец сдалась я.

Мэтт хотел что-то ответить, но замер, не отрывая взгляда от горизонта за моей спиной. Я обернулась и тоже застыла.

Воздух шел рябью и монотонно зажужжал как рой диких пчёл. Над полем ползла трещина, как будто кто-то неумело, неаккуратно рвал отрез материи, чтобы открыть дыру, за которой клубилась темнота со дна глубокого колодца.

А потом из тьмы показалась нога. Человеческая чёрная нога. За ней вторая, третья, четвертая с загибающимися ногтями неправильной, крючковатой формы. Они выглядели слишком большими даже для льва. Суставы топорщились как ветки старого болезненного дерева, а кожа переливалась чистейшей темнотой, какая бывает, когда закрываешь глаза.

Мэтт вскочил, споткнулся, но даже не поморщился, устояв на дрожащих ногах. Он кинулся наперерез и заслонил меня, закрыв спиной, раскинув руки. Потянулся к поясу и достал металлические, портняжные ножницы, размером по локоть. Обхватил их так, словно держал меч и наставил оружие на тварь.

Это был не волк, и не кот, и не змея. Оно вообще не походило на животное. Таких существ рисовала малышка Эдит, когда пыталась изобразить меня и Лори. Глаза у твари отсутствовали, вместо рук — продолговатые отростки, а рот оказался полон острых белых акульих зубов. Оно завращало тем, что по-видимому, являлось головой. Хрип, похожий на лязг металла, оглушал поляну, заставляя травинки пригнуться и мелко затрепетать.

— Мэтт, — я робко попятилась, а он даже с места не сдвинулся, взгляда не оторвал. Чудовище окончательно выбралось из дыры и прошмыгнуло к нам, сминая траву гигантскими ногами.

— Беги, — процедил Мэтт.

Я оторопела. Он в своём уме? Куда бежать? Зачем? Оставить его одного перед этой тварью? Мэтт едва стоял, но не отступал, только переминался с ноги на ногу, обхватив своё единственное оружие так сильно, что костяшки пальцев побелели. Зелёный камзол топорщился на худых плечах, цилиндр свалился и откатился в траву, открыв взмокшие рыжие вихры.

— Беги, Алиса! — настойчивее повторил Мэтт и его голос сорвался на отчаянный крик: — Давай же, беги!

Он оперся о левую ногу и сделал резкий выпад в сторону чудовища. То отпрянуло. Мальчишка пролетел левее, чем следовало, едва-едва задев черную плоть. Тварь лишь сильнее зарычала и, перебирая ногами, направилась ко мне.

Я попятилась, пока спиной не вжалась в узловатый ствол дерева. Отступать было некуда.

Чудовище раскрыло надо мной пасть, опаляя смрадным дыханием, смешанным с ароматом роз, которым был обыкновенно пропитан Мэтт.

Мир замер. Не шелестела трава. Ветер не перебирал крону вяза. Моё дыхание оборвалось. Всё, что я чувствовала в это мгновение — стук собственного сердца и медленное тиканье часов ему в такт.

И тут рыжим всполохом передо мной показался затылок Мэтта. В воздухе сверкнуло серебро ножниц. Лезвия вошли в черную плоть с хлюпающим звуком.

Тварь дернулась, открыла пасть, высовывая язык, который оказался человеческой рукой. Она схватила Мэтта за ногу, проволокла по земле, стараясь отцепить и отшвырнуть. Мэтт на секунду выдернул ножницы из плоти, но снова обхватил лезвиями держащее его чудовищное запястье, давя на ручки изо всех сил. С щелчком ножниц конечность отвалилась, а парень упал и перекатился по мятой траве.

Наши взгляды с Мэттом на мгновение пересеклись. Одним движением он вскочил на ноги, бросился на существо, взмахнул рукой и впился в черное бесформенное пузо. Ножницы пронзили пространство и вошли в тёмную плоть по самую рукоять. Чудовище зашипело, но обхватило оставшимися ногами мальчишку, стараясь переломить хрупкое тело. Мэтт протаранил вместе с тушей твари поляну, оставляя смятую полосу травы на земле. Последнее, что я видела, было его бледное, но решительное лицо. Он оглянулся на меня и что-то прошептал одними губами, как будто прощался, а затем рухнул вместе с существом в дыру, из которой оно выбралось.

Трещина схлопнулась, как мыльный пузырь, и в наступившей тишине моё дыхание стало единственным звуком, разносящимся на мили окрест.

— Мэтт… — робко позвала я, делая неуверенный шаг вперёд.

Жужжание одинокой пчелы заставило меня вздрогнуть.

— Мэтт! — я бросилась к тому месту, где заканчивался черный след, исчезла трещина, чудовище и мой друг. Обшарила воздух руками, надеясь нащупать хоть что-то: шероховатость, складку, малейший след того разрыва. Ничего. Даже воздух, как назло, пах клевером, а не розами.

Мир поплыл перед глазами от подступающих слёз, а изо рта вырвался обессиленный, дикий вой. Я рухнула на колени, захлёбываясь рыданиями, не зная кого звать, что делать, чтобы Мэтт вернулся. Просидела так, может быть, с минуту, а, может, с час. Время потеряло смысл, сломалось, как стрелка, застывшая на одном числе.

Гул окружающего мира вернулся не сразу. Постепенно неразборчивый шум превратился в отчетливые голоса. Мама возникла словно из неоткуда, обняла меня, прижала к груди. Только тогда я поняла, что кричу до хрипоты, срывая голос.

— Алиса! Алиса, девочка моя, что стряслось?

Мама погладила меня по спине, а затем обхватила лицо ладонями и заставила посмотреть на неё. За её спиной маячила бледная, испуганная Лори. Она явно не знала, что делать: бежать домой за отцом или за нюхательной солью.

— Мэтт! — выдохнула я, вцепившись в мамины рукава. — Его нет! Его больше нет! Оно его утащило! Чудовище его утащило! Оно его разорвёт!

— Какой Мэтт? Какое чудовище? — Мама огляделась, словно не замечая примятой травы на поляне. — Здесь никого нет, родная.

— Мальчик! Мой друг! И он был здесь! — я дёрнулась, указывая на то место, где схлопнулась трещина. — Он спас меня от чудовища! Воткнул в него ножницы, но... но...

Я подняла руку — и осознала, что браслет всё ещё болтается на моём запястье. Настоящее доказательство того, что Мэтт существовал, что он совсем недавно стоял рядом, улыбался, дарил мне часы и загадывал дурацкую загадку про ворона и письменный стол.

— Смотри! — я сунула руку маме под нос. — Он подарил мне часы! Он настоящий!

Она осторожно взяла мои пальцы, всмотрелась в браслет, слегка хмурясь. Лори приблизилась, заглядывая через плечо.

— Ой, мам, твои часы нашлись! — поразилась сестра. Она преувеличенно распахнула глаза и посмотрела на меня с молчаливой просьбой поскорее прекратить истерику.

Мама помедлила. Провела пальцем по циферблату, где стрелки упрямо остановились на цифре шесть. В её взгляде промелькнуло замешательство, но оно быстро сменилось удивлением, таким же фальшивым, как и у Лори. Такие уж они, взрослые, в минуту, когда жизнь играет не по их правилам и там, оказывается, есть мальчики-феи, упавшие с неба, и часы с единственной стрелкой.

— Точно! Это мои часы! Подарок двоюродной тётки на свадьбу. Где ты их нашла, родная? — Она накрыла браслет ладонью, погладив меня по руке. — Я уж думала, что навсегда потеряла их.

Я не слушала дальше. Сжала браслет на запястье — единственное, что осталось от Мэтта.

Дома меня уложили в постель, напоили тёплым молоком с мёдом и оставили в полумраке спальни. Я слышала, как в коридоре мама вполголоса говорила отцу:

—...ничего страшного, просто переутомление. Бедняжка всё ещё переживает из-за Эдит, вот и мерещится всякое.

— Часы, говоришь, нашлись? — переспросил папа. — Странно. Разве мы их не утопили в реке?

— Дети всё время находят то, что мы теряем, — мама вздохнула с облегчением. — Алиса видимо придумала историю, чтобы порадовать меня.

Я крепко-крепко зажмурилась, закрыла уши ладонями. Чему верить? Маме, которая так часто оказывалась права или собственным глазам и ушам? Нельзя же просто так выдумать мальчика, тем более такого живого и удивительного, а потом целый год верить в него, играть с ним, читать книжки, слушать диковинные истории и смех.

На следующее утро я открыла шкатулку, чтобы проверить, как поживает первый подарок Мэтта. Но среди колец и браслетов нашла лишь пожухлый полевой цветок, в котором не осталось никакой магии.

Проходили дни, складывались в недели, недели превращались в месяцы, а Мэтт не появлялся. Часы я прятала под подушкой как последнее напоминание. Засыпая, слушала их тихое тиканье и мне казалось, что они говорят со мной знакомым полушепотом.

Однажды утром я проснулась, но часов не оказалось на прежнем месте.

Мама сказала, что убрала украшение в шкатулку, потому что оно слишком дорогое для детских игр. Я проверяла. Там лежали старые броши, помолвочные кольца, несколько ожерелий для званных ужинов. Часы исчезли. И вместе с ними — последняя ниточка, связывающая меня с мальчиком, упавшим с неба.

Глава 5. Наказание за предательство

Мэтт

Падение оказалось недолгим.

Разжав пальцы, я осознал, что так остервенело впивался в тушу чудовища, пытаясь пропороть её ножницами, что не заметил, как мы ударились о пол. Удар вышиб воздух из легких, перед глазами замельтешили точки. Брандашмыг подо мной растворился бесформенной кляксой. Я сам не мог поверить, что убил его ножницами.

Выдохнув, я медленно поднял взгляд. Королева восседала на высоком чёрном троне. Рядом с ней на маленьком, деревянном, сидел весь скрюченный, съежившийся король, смотрящий на супругу с искренним обожанием. А я лежал, распластавшись перед ними на белом мраморном полу. Повсюду, даже на потолке, цвели алые розы, как будто какой-то безумный художник расплескал красную краску по всему залу.

Я осторожно поднялся, опершись о ножницы, и отвесил поклон её величеству. Рёбра заныли. Левая нога, та, которую существо обхватывало рукой-языком, пока тащило меня, пульсировала растекающейся болью, но двигаться я, кажется, мог.

— Мэттью Хэттер, — королева обнажила зубы в улыбке, проникая взглядом мне под кожу.

— Да, Ваше величество, — я склонил голову, пока спину не прострелила боль. Ситуация требовала особенного уважения.

— Знаешь, в чём твоя вина, наглый мальчишка?

— Да, Ваше величество.

Я знал, но наивно надеялся, что никто не заметит. Наши с Алисой встречи были коротки: пятнадцать минут, раз в неделю, во время перерыва на чай. В последний месяц я зачастил со встречами, но лишь потому, что шляпы мне удавалось мастерить всё легче, а заказов стало меньше.

— Я дала тебе всё, — начала королева издалека, заставив меня преисполниться надеждой. Обычно она сразу выносила приговор провинившимся слугам: «Голову с плеч!» — без суда и следствия.

Вместо этого королева поднялась с трона и шагнула ко мне:

— Я дала тебе материалы, мастерскую, иглу, ножницы. А чем отплатил мне ты?

Я не смел отвести взгляд от её рубиновых туфель с серебряными пряжками.

— Вы сказали, что я могу уходить и возвращаться, когда захочу, — пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего.

— А ты не уходил и не возвращался. Ты сбегал от меня, мой Болванщик. И на что же ты тратил минуты, которые следовало посвятить огранке твоего мастерства?

— Я проводил время с девочкой. — Мой голос показался мне слишком далёким и неестественным. — Я просто хотел дружить.

— У тебя же есть я, мой Болванщик, — ее тонкие пальцы прошлись по моим волосам, как холодный металлический гребень. — Ты принадлежишь только мне. Твои руки, время, душа — всё моё.

— А он проводил твоё время с девочкой! — нервно хохотнул король.

— Не проводил. Убивал! Ты убивал моё драгоценное время! А теперь ты убил моего единственного и неповторимого брандашмулечку! Это государственная измена! — королева взвизгнула на последнем слове, заставив меня вздрогнуть. — Ради какой-то девчонки!

Убивал время. Мне захотелось рассмеяться от накатившего ужаса. Здесь все сходили с ума по времени, как будто оно было чем-то материальным. Белый кролик работал с ним, но из-за этого постоянно боялся опоздать, Мартовский заяц считал каждую секундочку, складывал в копилку. А я убивал его. В Англии за убийство настолько ценных персон вешали.

— Твои ноги, — голос королевы снова стал почти ласковым, но оттуда не ушел привычный металл, наоборот, только стал более глубоким и тяжелым. Она стояла так близко, наверняка заметила, как подрагивают мои колени. — Неужели ты за четыре года так и не понял, что переходы не даются тебе бесплатно? Неужели не осознал, где тебе место?

— Я…

— Но ты мне нравишься, Болванщик, — перебила она меня, не дав даже слова вставить. — Никто до тебя не делал настолько красивых шляп. Ты один умеешь так искусно управляться с незримым. У тебя золотые руки, Мэттью Хэттер, и я бы не хотела лишаться такого дара. А потому, так и быть, предоставляю тебе выбор.

Я поднял глаза, не в силах поверить, что моя голова останется на плечах. В огромных черных глазах под пушистыми ресницами я разглядел напуганного мальчика, съежившегося и дрожащего, как осенний лист.

— Ты не ослышался, — подтвердила она с ядовитой улыбкой на губах. — Я позволю тебе остаться здесь. Ты будешь только моим Болванщиком. Целиком. Без остатка. Ты будешь здоров и не состаришься, пока существует моё королевство, а ты шьёшь шляпы. Твои ноги будут служить тебе верой и правдой. Сколько балов нам предстоит принять, сколько кадрилей станцевать. Либо…

Её взгляд скользнул к моим ногам, и те подкосились. Я рухнул на колени перед ней. Обычно мои голени кололи, боль разливалась от пальцев к спине, но я ощущал их тяжесть. Теперь не было ничего. Я попытался пошевелить мыском, но не смог. Ноги лежали оглоблями. Ножницы выпали из ослабевшей руки и откатились к её туфлям. Она наступила на ножницы, и те хрустнули, рассыпались осколками, словно тончайшее стекло.

— И так будет всегда, как только твои ноги коснутся земли по ту сторону, — подтвердила она мои невысказанные мысли. — Ты вернёшься в свой мир и останешься калекой до конца дней. Никакие врачи, никакие лекарства не помогут.

Она наклонилась, взяла меня за подбородок и заставила встать, подняла, как сломанную марионетку. Боль в ногах утихла, и я благодарно выдохнул.

— Выбирай. Вечность в роскоши и без боли здесь или жалкое существование там. Что скажешь, мой Болванщик?

Я сунул руки в карманы камзола.

Пальцы нащупали маленькую холодную стальную иголку. Ножницы позволяли прорезать ткань между мирами, но игла тоже была особенная. Я обхватил её как единственное оставшееся у меня оружие и шумно выдохнул.

Где-то там, в другом мире, меня ждала Алиса. На прощание я обещал вернуться, потому что она стала моим единственным и самым верным другом. Я был уверен, что она меня примет даже такого, даже калеку, неспособного ходить. Она не отвернётся. Только не она.

Королева ждала с предвкушением. В её черных глазах плескалось голодное вожделение. Я стал её маленьким болваном и послушно выполнял заказ за заказом. Здесь каждая роза цвела и пахла так, как ей хотелось. Всё слушалось её, даже король, подобный бледной тени.

— Ваше величество. Вы дали мне иглу и ножницы, мастерскую и запах роз, который я не смогу отстирать до конца жизни. Я ношу здесь фамилию Хаттер по вашему приказу. Вы показали мне лучший мир. Вы правы, что за это я должен быть благодарен.

Она довольно наклонила голову набок, покивала, позволяя мне продолжить.

— Но я вам не болванчик, которого можно дергать за ниточки. Вы дали мне свободу, но не объяснили, что она подчинена правилам. Вы думаете, что вас все любят, но вас боится даже король.

Я указал на монарха пальцем, прежде, чем успел взвесить последствия красивого жеста и слов. В безмолвии тронного зала моё обвинение разнеслось оглушительным криком. Король вздрогнул. Где-то в дальнем конце зала звякнул металл — стража переглянулась.

— Я ухожу не потому, что не люблю вас или ваш мир, — я сжал иглу пальцами, напряг пока ещё здоровые ноги, готовясь бежать. — А потому, что я единственный друг Алисы. Вы можете отнять у меня ноги, но вам никогда не разрушить чувств между нами.

Лицо королевы исказилось, но я не стал дожидаться, пока она отдаст приказ.

Я стиснул зубы, повернулся и рванул прочь.

Моя смелость обернулась против меня самого. Проклятие начало действовать — я понял это по тому, как каждый шаг стал отдаваться болью. Пальцы немели, а голени, наоборот, жгло огнём, когда я перебирал ногами, но не смел останавливаться.

— Схватите его! Он украл мою иглу! — визжалла королева за моей спиной. — Голову ему с плеч!

Топот карточных солдат с алебардами наперевес грохотал по мрамору. Плутая по коридорам мимо дверей с резными ручками и стрельчатых арок-витражей, я не знал, куда бежать и получится ли задуманное. Только бы подальше, пока меня несли ноги.

Сжимая иглу между большим и указательным пальцами, я ткнул ею в пространство, как шилом и подцепил невидимые нити, из которых сплеталась Страна Чудес.

Я давно заметил во дворце трещины. Их оставлял Брандашмыг в воздухе, когда Королева выгуливала его, как любимую левретку. Иногда я наблюдал, как придворные зашивают прорехи. Из этих едва переливающихся на свету воздушных нитей были вышиты узоры на платьях Королевы, а возможно, даже сам Чеширский Кот, способный исчезать в одном месте и тут же появляться где-то ещё.

Воздух треснул и пошел рябью. Из маленькой дырочки в пространстве передо мной потянуло запахом другого мира. Сыростью, старым деревом, мылом. Я сделал ещё один резкий взмах. Дырка стала больше. Мне открывался приют, мой родной, убогий, ничтожный кусочек мира, где мальчишек били линейкой по рукам, а мои ноги непременно станут поводом для насмешек и издёвок.

Я обернулся. Солдаты показались в глубине коридора. Счёт шёл на секунды. А над ними звенел, догоняя и опережая меня, визжащий голос Королевы.

— Стой! Она забудет тебя, Мэттью Хэттер! Неужели какая-то девчонка тебе дороже собственного благополучия?

Вместо ответа я шагнул в трещину.

Переход получился не таким, как обычно. Раньше я приходил в себя, словно после долгого сна, только ноги каждый раз болели. Сейчас короткий миг между Страной Чудес и приютом показался мне адом.

Я стремительно падал. Тело разрывало на части, а игла накалилась в руке и обжгла пальцы, заставив разжать хватку. Поток воздуха бил в лицо, теребил волосы, заставлял морщиться. Не знаю, сколько это длилось, как будто целую вечность…

Удар о пол вышел неожиданно жесткий, таким, что после него голова слегка кружилась, а затылок побаливал.

Я лежал в чулане под лестницей, откуда и сбегал по обыкновению в Страну Чудес. Как и всегда здесь стояла идеальная тишина, которая сейчас лишь обострила мои ощущения.

Меня тошнило, как будто я воды наглотался, а в районе груди разливалась всепоглощающая боль. Я не помнил, куда делась игла, когда я выронил её при падении. Мог ли я её случайно проглотить, потому что теперь она как будто ободрала горло и впилась в грудь изнутри?

Приподнявшись, первым делом я глянул на руки, пошевелил пальцами и с облегчением понял, что моя верхняя половина цела. В отличие от ног.

Они лежали, как две растопыренные деревянные палки, случайно прикрепленные к моему телу. Я попробовал пошевелить пальцами — ничего. Напрячь голень — ничего. Я ущипнул себя за бедро, сильно, до покраснения, но не почувствовал даже слабого покалывания.

Только тогда мне по-настоящему стало страшно от того, что произошло. Королева в ярости. Она рано или поздно доберётся до меня… А если не до меня? Если она сумеет как-то проникнуть к Алисе и навредит ей?

Я порывисто вздохнул, борясь с накатившим ужасом, и запустил пальцы в волосы, невольно метнувшись взглядом к книге, лежащей в нескольких шагах от меня.

Нужно подцепить её и спрятать, пока не стало слишком поздно.

В коридоре послышались шаги воспитателя, который совершал вечерний обход, созывая к ужину. Я едва дотянулся до книги, когда меня заметили.

— Эй, Хэдлесс, ты чего здесь на полу валяешься? — старший воспитатель, худощавый лысый мужчина с лицом, похожим на череп, строго посмотрел на меня сверху вниз.

— Читаю, — съязвил я. — Не видно что ли?

Он сделал шаг ко мне в узкую комнатку. Его цепкий взгляд скользнул от меня к книге, которую я всё ещё сжимал в руке. Я прижал её к груди сильнее, но разве равны силы щуплого одиннадцатилетки и взрослого воспитателя, который привык разнимать детей в драке?

Мужчина выхватил книгу из моих пальцев так легко и непринужденно, что я закусил губу от досады.

— Где ты такое достал? — изумлённо спросил он. Тон его голоса был недобрым, сулившим ворох неприятностей и непременное наказание. — Украл?

— Нет! — Я замотал головой и постарался принять сидячее положение. Ноги беспомощно скользнули по полу. Воспитатель на секунду заметил мою неуклюжесть, но даже не подумал помочь встать, увлечённый пролистыванием страниц.

— Отдайте! Мне её подарили, — добавил я, сцепив зубы.

— Подарили? — изо рта воспитателя вылетел звук, отдаленно похожий на смех. — И кто же тебе, сыну пропойцы и попрошайки, мог подарить такое?

Я не знал, что ответить, но не мог оторвать взгляда от ярко-красной обложки. Это был цвет её роз, платьев, волос — цвет Красной королевы. Она, это всё она подстроила, чтобы заманить меня к себе, вот почему она так радовалась и изумлялась при нашей первой встрече.

— Благодари Господа, что оказался здесь, а не пошел по стопам твоих родителей. Таким, как ты, книги не дарят.

Спорить было бессмысленно, злиться — тоже. Иногда меня спасало молчание, но сегодня всё шло наперекосяк. Мужчина захлопнул книжку и сунул её под мышку.

— Не знаю, у кого и как ты её украл или выменял, но книгу я конфискую.

Он одним движением поднял меня за шкирку, как щенка, и встряхнул. Раньше я бы устоял на ногах, а сейчас висел в его цепкой хватке, как мешок, ощущая беспомощность и досаду. Опустил и толкнул в сторону шкафов.

— Не притворяйся, что тебе больно или обидно. Жалости в этих стенах ты всё равно не получишь.

Он хмыкнул, развернулся и вышел. Дверь противно скрипнула за ним, как крышка закрывающегося гроба.

У меня ничего не осталось. Книгу отобрали, а от предположения, что кто-то ещё повторит мою судьбу, становилось жутко. Лучше всего было бы сжечь её или закопать, но я не успел сделать даже этого.

Иглу я так и не смог найти, сколько бы ни среди вёдер и метел, не осматривал полки, до которых был в силах дотянуться. Зато внутри всё переворачивалось, а перед глазами мелькали странные мушки, как дырочки в лоскуте для вышивки.

Алиса осталась далеко, за многие мили от Лондона. Я даже не знал, в каком направлении располагался этот таинственный Оксфордшир. Возможно, я никогда ее больше не увижу.

Возможно, Королева права. Только мне очень не хотелось верить её словам, иначе всё: ноги, игла, заточение в приюте — было напрасно. Мысли об Алисе грели душу. Я ее маленький болван, Шляпник, и я не собирался сдаваться. Однажды мы непременно встретимся, даже если мне для этого потребуются годы.

Глава 6. Учёба и предназначение

Алиса

К тому моменту, как мне исполнилось одиннадцать, ночные кошмары прошли. Я почти убедила себя, что мама оказалась права. Маленькая девочка с разыгравшимся воображением выдумала себе друга, а потом поверила в собственную небылицу.

Помогли и папины книги. В них всё было просто и понятно: тело состоит из костей, мышц и органов, пульс и частоту дыхания можно измерить. Папа показывал, как это сделать, а я повторяла за ним. Ничего сложного. Гораздо труднее оказалось выкинуть из головы детскую выдумку и перестать втайне надеяться, что однажды я услышу характерный щелчок ножниц в воздухе, и рядом со мной прозвучит знакомый голос рыжего мальчишки, который защитил меня и погиб сам от лап чудовища.

К тринадцати годам я уже воспринимала розы как самые обычные дикорастущие, требующие особого ухода и подкормки цветы. Своенравные, прихотливые, они больше не вызывали щемящего чувства в груди.

В год, когда мне исполнилось шестнадцать, сестра удачно вышла замуж. Её муж, лондонский банкир, предложил нам переехать к нему в столичный особняк, но родители не захотели покидать дом, а я осталась и взялась за штудирование учебников. Мама качала головой, когда я заявляла во всеуслышание, что хочу стать медицинской сестрой и поступать в школу, которую всего пятнадцать лет назад основала Флоренс Найтингейл при больнице Святого Фомы:

— Алиса, посмотри, как твоя сестра счастлива, — вздыхала она, наблюдая за тем, как я пыталась помимо французского разучить ещё и термины из папиного справочника на латыни. — Почему же ты вечно прячешься за учебниками?

— У нас Шарлотта красавица, — я отмахивалась от маминых упрёков, как от назойливых мошек, на которых наша старая кошка Дина уже почти не обращала внимания. — А я умница. Ты мне всегда об этом говорила.

Мама в ответ неодобрительно поджимала губы, словно жалела о ранее оброненных словах. Она не приняла мой необычный порыв, который в детстве принимала за подражание отцу, игру в доктора, но и не возражала прямо. Среди знакомых, как и подобает леди, мама преподносила моё стремление как благородный подвиг, называя меня юной Флоренс, намекая на то, что я тоже готова броситься на защиту всех обездоленных и раненых.

К двадцати годам я могла рассказать о человеческом теле больше, чем любая из моих подружек. Папа шутил, что мне пора сдавать экзамен в Оксфорде на врача, но мы оба знали, что приёмная комиссия не сможет закрыть глаза на мой пол, даже если я покажу блестящие результаты.

Зато Найтингейлская школа и шумный, но прекрасный Лондон встретили меня с распростёртыми, удушающими объятиями. Я полагала, что уже знаю достаточно, выучила всё из учебников и книг, но теория сильно отличалась от практики.

Мы вставали засветло и отрабатывали перевязки, мыли полы, кипятили бельё и учились ухаживать за ранеными, а по вечерам вели отчёты. Снов после такого не было совсем: сплошная темнота без ярких картинок. Старшая медицинская сестра не давала нам продыху, однако именно на практике я заметила ещё одну странность.

Приближалась зима, когда нас допустили до ночных дежурств. Мне нравилась тишина, нарушаемая только негромким поскрипыванием кроватей пациентов и тиканием часов. Что-то в последнем было успокаивающее, подбадривающее, словно дрожащие стрелки шептали: «Держись, держись». Именно в ночное дежурство больше всего требовалась личная помощь, ловкие руки и быстрая реакция.

Порой время словно растягивалось. Секунды превращались в минуты, когда я спешила сменить компресс больному лихорадкой или замечала краем глаза, как напрягаются мышцы, прежде чем лицо пациента исказится судорогой подступающей рвоты.

Врачи замечали мой талант, говорили, что у меня быстрые пальцы и грация кошки. А я улыбалась в ответ и не знала, как объяснить, что звуки, запахи и движения делались в эти мгновения густыми, медленными, как вязкое варенье из лепестков роз, вкус которого я всякий раз ощущала на губах. Я почти не помнила, когда я ела сладкое в последний раз — сахар портил зубы и оставлял приторный вкус во рту. Я успевала помочь больному, а потом сама валилась с ног с дикой мигренью.

— Да ты настоящая фея, — подтрунивали надо мной сокурсницы, заставляя заливаться краской. Комплимент звучал хуже издевки, отзываясь внутри ноющим чувством, которое я списывала на стыд и волнение.

Через год такой плодотворной учёбы, в ноябре, я с трепетом в сердце сдавала экзамены. Письменная часть далась мне легко, а на практике я замешкалась, когда меня подвели к рыжему мужчине, лежащему лицом к стене.

На секунду, при виде необычного цвета волос, в голове проскочила мысль: «Это он!», щеки вспыхнули жаром, а сердце замерло в предвкушении. Мне даже показалось, что в воздухе запахло розами.

Но мужчина повернулся, смерил застывшую меня оценивающе-сальным взглядом и задорно подмигнул. Он принял мою неловкость за заигрывание и сально пошутил в ответ, ещё больше смутив ужасным английским произношением с шотландским диалектом. Растерявшись на мгновение, я кашлянула, но поспешно собралась, заставила себя сосредоточиться и нащупала пульс на его запястье.

Кого я надеялась увидеть? Почему что-то внутри перевернулось от одного только цвета волос?

Времени на размышления у меня не оставалось.

Пальцы привычно отмерили частоту, наполнение, ритм. Дыхание у него оказалось ровное, чистое. Зрачки реагировали на свет. Никакой лихорадки, никакой слабости. Передо мной лежал здоровый мужчина, и моё секундное замешательство не имело к медицине никакого отношения.

— Неплохо, мисс Лидделл.

После нескольких каверзных вопросов старшая медсестра оказалась мною довольна и уверенно проставила все необходимые пометки в экзаменационном журнале.

— Можете быть свободны. Вы заслужили.

В её словах чувствовалась гордость, и, хотя объявления результатов требовалось ещё подождать с неделю или две, я в тот же вечер написала и отправила письмо домой. Хотелось порадовать родных, поделиться волнениями и попросить совета, потому как я совершенно не знала, что делать и куда можно устроиться работать дальше.

Предложение о работе пришло вместе с объявлением результатов экзаменов. Письмо было написано твердым, крупным мужским почерком и даже скреплено официальной печатью с гербом с изображением не то льва, не то единорога. Фамилия отправителя не вызвала никаких ассоциаций, среди знакомых отца таковых не значилось, но внизу стояла приписка «Рекомендованы старшей сестрой Найтингейлской школы как одна из лучших выпускниц».

«Уважаемая мисс Лидделл, — говорилось в письме, — мы наслышаны о ваших успехах в учёбе. Нас особенно заинтересовал ваш опыт ночных дежурств и отмеченная старшей сестрой «исключительная реакция в чрезвычайных ситуациях». Пациенты Святого Креста требуют особого подхода...»

Жалование обещали вдвое больше обычного, даже писали про трёхразовое питание и проживание в течение года или дольше, если я захочу продлить договор о найме. В нём же предупреждали, частная лечебница расположена на туманном острове вдали от цивилизации, но я руководствовалась принципом, что признание и помощь ближнему в таких местах ещё важнее, чем в больших городах материка.

Письмо всколыхнуло во мне странное чувство азарта и затмило всё остальное: предложения по работе в Лондоне и в Бирмингеме, хотя клиники там пользовались уважением среди старших сестёр. Два приличных заведения, с тщательным конкурсным отбором, новейшим оборудованием и квалифицированными врачами оказались готовы принять меня на работу. В противовес загадочной частной лечебнице Святого Креста, расположенному вдали от цивилизации и высшего света. Вряд ли там меня ждали хоть какие-то карьерные перспективы и удачные знакомства. Когда я попросила совета у подружек по Найтингейлу, те хором ответили, что поехать туда — безумие, похороны блестящей карьеры медсестры. Но сколько бы я ни старалась, у меня так и не вышло внятно объяснить себе, откуда взялась въедливое желание отправиться на далекий остров. Меня тянуло туда, как светлячка на свет, а все трудности и опасности казались незначительными мелочами.

Меня не отговорили ни слёзы мамы, ни расспросы и домыслы сестры, которая приехала на праздники домой, в Оксфордшир.

Папа отнёсся иначе.

Мы сидели в гостиной, я составляла список вещей для отъезда. Папа, как всегда, был немногословен и, пожалуй, лучше всех понимал меня. Он взял мою руку в свои мягкие и теплые ладони и скупо сказал:

— Выбирай сердцем, а голова приложится. Ты всегда была моей особенной девочкой, и сама прекрасно знала, как лучше.

На прощание мы все вместе собирали чемоданы, а сестрёнка вручила воздушную белую пуховую шаль.

— Только береги себя и не забывай писать, — всхлипывая, причитала Лори, а я гладила её по голове и напоминала, что ей нельзя волноваться. Она носила малыша под сердцем, а срок подходил уже к шестому месяцу, когда всякое лишнее волнение следовало исключать.

До портового городка я добиралась поездом, затем пересела на дилижанс, а потом на попутную телегу. Я не испугалась тумана, улыбнулась и вежливо поздоровалась со старым лодочником, который с кряхтением переправлял меня с одного берега на другой. Чем ближе мы подплывали к острову, тем гуще становился зловещий туман. Особняк из рыжего кирпича едва угадывался в нём рассеянным светом из окон. Всего три этажа: первый слепил сквозь предрассветную мглу, на втором света уже было поменьше, а третий этаж едва угадывался по единственному теплому пятнышку окна.

Я преисполнилась надеждой, предвкушая новый этап в жизни, не веря, что это сбывается, что скоро моя нога ступит на твердую землю. Год работы здесь обещал принести то, о чём я мечтала всю свою жизнь: возможность помочь тем, кому это действительно важно, подарить им немного добра и надежды.

Глава 7. Заточение и прорехи

Мэтт

Каждое утро я просыпался сам, без будильника, на полчаса раньше обхода санитаров. Часов в моей палате нет, зато я научился считать размеренные, отчётливые шаги горничной по этажу.

Они звучат как метроном и сливаются со стуком моего сердца. Девушка приходит в одно и то же время и елозит половой щеткой туда-сюда, пока запах мыла не пропитает коридор и не просочится ко мне в палату сквозь тонкую щелочку под дверью.

Первым делом я скольжу взглядом по стенам, по потолку, спускаюсь к полу, стараясь отыскать новые прорехи. Не хочется, чтобы что-то вылезло оттуда, пока я спал.

Девять лет назад, ещё в то время, когда меня содержали на втором этаже, среди лунатиков и истериков, ткань пространства разорвалась слишком внезапно.

Тогда я не заметил той дыры — вернее, я не обнаружил её первым.

Мой сосед, тревожный бывший военный, время от времени утверждал, что слышит голоса. Я просил санитаров и главного врача перевести беднягу или хотя бы меня в другое место, потому что я словно притягивал странные разрывы в пространстве. Они возникали сами собой там, где я проходил. Мне не поверили и сомневались вплоть до того момента, который сейчас описан в моем личном деле как «инцидент», или «странный случай», или с иным схожим заголовком.

Сосед частенько бормотал что-то перед отбоем. Я так привык к его внезапным монологам и истерикам, что не обратил внимание на страх в его голосе. В приюте тоже были мальчишки с бурным воображением, а потому монотонное бормотание соседа звучало для меня как колыбельная и напоминала о детстве.

В ту ночь меня разбудил леденящий животный вопль.

Он оглушил, заставил подскочить на кровати. И тут же потух, как пламя задутой свечи.

При лунном свете из зарешеченного окна, я разглядел, как мой сосед стоял на коленях, вцепившись пальцами в собственное лицо, а над ним нависала расплывчатая, скрюченная фигура. Она возвышалась под самый потолок и клубилась сизым дымом как шерсть у Чеширского кота.

Коллинз кричал, а тварь высасывала его звуки. Я видел, как слова срывались с губ, застревали в воздухе, не долетая до моих ушей, и втягивались в темную массу.

— М… М… М… — сосед изо всех сил тянул ко мне дрожащую руку.

Я попытался ухватить его запястье, но никак не мог дотянуться до другого конца палаты. Слишком далеко. Пальцы мужчины так и скользили в воздухе, а мои ноги не слушались. Мне было четырнадцать, и мужик весил вдвое, а то и втрое больше худощавого пацана. У меня даже карандаша под рукой не оказалось, чтобы я мог использовать его как подобие иглы. Всё, что мне оставалось, — смотреть как мой сосед застывает в дерганной, неестественной позе, с протянутой ко мне рукой в попытке найти хоть какую-то опору и мелко-мелко бьётся в болезненных, частых судорогах. На мой крик прибежали санитары, но наевшаяся тварь успела к тому времени скрыться.

Утром я догадался отломить щепку от ножки кровати и залатать прореху. Получилось неумело, неровно, но так, чтобы ни одна тварь не пролезла. Моего соседа, всё ещё в состоянии помутнённого рассудка перевели в другое крыло, а меня сослали сюда.

Здесь я жил один. Меня не навещали, не пускали к другим пациентам — только приходили врач по вечерам и обслуживали сиделки в остальное время. Мне запрещали покидать комнату, видимо, верили, что так будет безопаснее.

После того инцидента моей маленькой победой стало то, что я всё-таки смог выпросить у персонала несложную вышивку с большой тупой иглой, больше похожей на толстую спицу для вязания. Такой, что даже палец не уколешь при всём желании, но в моей борьбе с прорехами любой схожий инструмент становился настоящим оружием.

С тех пор прошло много лет. Семь? Восемь? Десять? Я давно уже не считал дни. Зачем, если каждый следующий похож на предыдущий и вся разница лишь в количестве прорех по утрам вокруг меня?

Горничная задержалась на добрые две минуты, а потом в коридоре послышались грубые мужские голоса и тяжелые шаги. Я прислушался и отчётливо уловил:

— Она же сегодня приезжает, эта новенькая сиделочка? Как думаешь, хорошенькая? — доктор Мердок был, как всегда, в своём репертуаре. Наверное, ещё в студенческие годы его чаще видели в обществе женщин в публичных домах, а не среди книг в библиотеке. Лично до меня то и дело доходили слухи о том, что Мердок даже в стенах лечебницы уделяет слишком пристальное внимание персоналу женского пола.

— Из Лондона? Как её там? Алиса Лидделл? — усмехнулся его собеседник, уходя с ночной смены и гремя ключами. — Вроде бы её мисс Мастер пошла к причалу встречать.

Моё сердце замерло. Алиса Лидделл. Я отчетливо помнил фамилию девочки, которая стала за год смыслом всей моей дальнейшей жизни. Нет, я помнил каждую черту.

Выбившуюся из причёски прядь, то, как она улыбалась глазами, её звонкий смех и тихое дыхание. Я помнил все наши разговоры и разделенные секреты, каждое мгновение, особенно тот прощальный взгляд, полный страха.

Я жил ею, верил, что Королева ошибается и однажды я смогу ходить, а эта чёртова лечебница сгорит ко всем чертям. Тогда я буду свободен и найду способ встретиться с моей Алисой. Но чтобы она приехала сюда, в эту забытую Богом преисподню — такого быть не могло. Проще поверить, что моя Алиса вышла замуж и счастлива, непременно счастлива с мужем и десятком детей.

Вот только мысли об этом царапали душу.

Игла под сердцем тонко, протяжно задрожала, как струна, которую дёрнули впервые за годы тишины.

А вдруг она не забыла? Вдруг она приехала за мной не просто так, не по распределению? Её достаточно состоятельная семья никогда бы не отпустила молодую девушку так далеко от дома. Вдруг она приехала за мной, потому что помнила, искала и нашла?

Я постарался успокоить дыхание, унять сердце, которое гулко колотилось в груди. Запустил руку в волосы и только сейчас осознал, что, наверное, выгляжу не лучшим образом. Бледный, худой, а под глазами залегли тени от бессонных и тревожных ночей. Я редко видел своё лицо, только по вечерам при свете лампы, когда оно смутно отражалось от оконного стекла. Вряд ли его можно было назвать красивым. Нос длинный и худой, как игла, губы неимоверно тонкие и искусанные, а щетина у меня всегда росла до уровня мелкой поросли, а потом упорно отказывалась превращаться в бороду.

Дверь в мою комнату распахнулась, заставив встрепенуться и поднять голову.

Не Алиса.

На пороге моей тюремной камеры, которую здесь почему-то называли палатой, стоял верзила Боб. Я звал его Молотом, потому что он был такой же мощный, сильный и тупой. Его вызывали, когда требовалась усмирить буйного, скрутить его по рукам и ногам, затолкать кашу в рот, если отказывается есть. Он же, в силу недалёкого ума, охотно был моим сиделкой, когда других добровольцев не оказывалось.

— Танцуй, Хэдлесс! — объявил он и загоготал. У него все шутки для меня были на одну тему: «Почапали-почапали!», «Бегом марш!», «Чё, ноги протянул?», и, вот, новенькое: «Танцуй!». Интересно, как долго он сочинял этот каламбур?

Я промолчал. Ради таких, как он, я не собирался шутить в ответ. Это с его братком-дружком или с доктором Хэйзом можно перекинуться словами, но ум Молота слишком примитивен, чтобы оценить анекдоты про устриц и кадриль.

Но сегодня Боб был в приподнятом настроении.

— Эт самое, шевелись, — он ловко подхватил моё кресло и покатил меня в умывальную. — После обеда у тебя будет новая жертва, то есть сиделка. Хорошенькая. Если ты не спугнешь, как обычно, тебе может чего и перепадёт наконец-то, а? Как думаешь?

Я закатил глаза, слушая его бубнёж. Вероятно, Алиса была и в самом деле прехорошенькая, раз даже у Молота появилось настроение почесать языком.

На третьем этаже была расположена отдельная ванная комната с котельной. Поговаривали, что когда-то это здание принадлежало богатому графу или лорду, и местная знать так любила мыться, что провела канализацию по всему особняку. По дороге нам как назло попался чёртов Мердок и они снова заговорили об Алисе. Моей Алисе. Как будто других тем не нашлось.

— Я бы сам приударил за ней, — Мердок обворожительно улыбнулся и подмигнул мне, обнажив белые зубы, которые под черными завитыми усиками смотрелись ослепительно. Он как будто и не принадлежал этому миру палат, помоев и человеческих страданий. — Только какой смысл, если она сбежит?

Мердок нагнулся ко мне и усмехнулся, когда я сцепил зубы в ответ.

— Ты же не устоишь и опять будешь пугать очередную девушку дыркой в стене, Хэдлесс?

— Тебе лишь бы дырки пообсуждать, — процедил я так, чтобы только он слышал. Мердок не понял каламбура или сделал вид, что не понял. Он похлопал Боба по плечу и удалился по своим делам.

— Пошли дальше, — попросил я у Хаммера, и мы направились в душевую.

Душевая была каменная, холодная, а воду Боб время от времени забывал нагреть. Я много раз жаловался. Он гундел, извинялся и твердил, что совсем позабыл, но почему-то мне не верилось в искренность его слов.

— Будешь красавчиком как, мать его, серебряный шиллинг. Жаль только, что ты такой злюка, — приговаривал он, подставляя мою голову под ледяную струю воды из деревянного ковша.

Я молчал. Холод возвращал меня в реальность, в тело, которое, пусть и от пояса вниз было чужим, всё ещё принадлежало мне.

Пока жесткая губка елозила по моим плечам и спине, я прокручивал в голове то, что скажу ей.

«Привет, Алиса, помнишь, как я свалился с дерева к твоим ногам?» — звучало слишком прямо и очень в духе Мердока.

«Привет. Алиса, это я, тот самый Мэтт, который подарил тебе часы в нашу последнюю встречу. С того времени я думал о тебе каждую минуту», — тоже не годилось: слишком лирично, как будто я какой-то рыцарь в сияющих доспехах.

Напомнить ей про яблоко или пересказать одну из тех историй, которые мы читали вместе? Задать нашу загадку?

Я очнулся от раздумий, когда лезвие опасной бритвы холодом коснулось моей щеки.

— Не надо, пожалуйста, — прошептал я, боясь, что Боб при всей его массе неуклюжего тела ненароком полоснёт не по щеке, а по горлу. С него станется.

— Тебе же хуже, — хмыкнул увесистый санитар с пальцами-сосисками в которых бритва выглядела крохотной. — У меня батя мясником был, так он хрюшек брил на загляденье. Но не хочешь — как хочешь.

Я не стал отвечать, что для меня их обращение подобно пытке. Они и так это прекрасно знали. Новый поток холодной воды залил мою голову и лицо, стекая противными струйками, заставив зубы выстукивать друг о друга.

Я оказался здесь, потому что мне дали надежду, но не выполнили обещание, превратив существование в не меньшую пытку, чем была в приюте. Одиночество снова было со мной, пряталось в каждой щели этого проклятого места.

Но теперь, с приездом Алисы, все должно измениться. Нужно только подождать ещё немного.

Глава 8. Взгляд из-под очков

Алиса

В просторном кабинете, обитом тёмно-зелёными шёлковыми обоями, за заваленным бумагами дубовым столом восседал человек. По виду ему минул третий десяток и приближался четвёртый, но седина слабо тронула виски, подобно первой изморози на траве поздней осенью. Он вальяжно расположился в дорогом кожаном кресле, подперев подбородок рукой.

— Мисс Лидделл, — произнёс он, растягивая каждый слог и скользя взглядом из-под очков, посматривая то на меня, то на раскрытую перед ним тонкую папку. Перелистнул страницу, провёл пальцем по строчкам. — Выпускница Найтингейлской медсестринской школы. Ещё и с отличием. Рекомендована как... — он поднял взгляд, но снова опустил его к бумагам, — исключительно собранная и быстрая в реакциях. Вы готовы на практике подтвердить данную вам главной медсестрой характеристику?

Я стояла перед ним, стараясь выглядеть достойно, несмотря на долгую дорогу и тяжёлый багаж.

— Да, доктор Хэйз. Простите, да, сэр.

Я удостоилась короткого кивка в сторону табурета, стоящего перед широким столом.

— Для начала прошу, присядьте.

Порывисто вздохнув, я осторожно села, расправила плечи и постаралась держать спину прямо, как положено хорошей сиделке. Это моя первая работа, настоящая, достойная знаний, которые в меня вложил год суматошной практики и понукания главной медсестры.

— Хорошо добрались? — доктор едва заметно улыбнулся уголком губ и наклонился чуть вперёд, не переставая медленно рассматривать меня, как букашку под микроскопом.

Только тогда я заметила, насколько же он высок. От волнения в голове появилась дурацкая мысль, что с таким ростом крайне неудобно ходить по больнице и не биться головой о дверные перекладины.

— Неплохо, — я постаралась выкинуть лишние мысли и разгладила складки на дорожном пальто.

Отдалённый туманный остров посреди Ирландского моря с самого начала выглядел неприветливо и заброшенно. Санитара, который должен был меня встречать на причале, не оказалось. Пришлось самой добрых полчаса искать дорогу, пробираясь сквозь чащу, но я справилась и, честно говоря, очень гордилась собой.

— У нас красиво, не правда ли? — продолжил медленный расспрос доктор.

— Безусловно. — Я закивала. — Совсем не похоже на иные лечебницы. Только на острове туман густоват. У нас в Оксфорде такое редко увидишь, даже лондонские туманы не сравнятся с вашим.

— У нас туман всегда… — доктор Хэйз склонил голову набок, сделал странную, неуместную паузу и закончил на выдохе: — …густой по утрам. Некоторые наши пациенты видят там силуэты, призраков, демонов. А вы?

Я не нашлась с ответом на столь странный вопрос и решила ответить настолько вежливо, насколько только могла:

— Я прибыла сюда как медсестра и сиделка, а не пациент.

Доктор одобрительно усмехнулся.

— Здравомыслящий ответ. — Он покачал головой и помассировал глаза, как будто боролся со сном. — Что ж, давайте поговорим о пациентах. Полагаю, старшая медсестра ещё при встрече объяснила вам общие правила нашего заведения, но я вынужден внести коррективы. Вы будете приставлены к одному единственному пациенту с третьего этажа.

Бодрая старшая медсестра, которая встретила меня у ворот особняка, так мчалась и тараторила, старалась ввести в курс дела, что я едва поспевала за ней. Но общие положения мне удалось усвоить: первый этаж в лечебнице занимала администрация, второй — пациенты, а на третьем здесь пока разместили одного единственного человека, работа с которым представляла собой своего рода испытание для крепких нервов и железной выдержки.

Мою спину прошиб холодный пот, но я постаралась сохранить лицо, желая, чтобы врач поскорее продолжил:

— Мэттью Хэдлесс. Он содержится у нас с отрочества и представляет собой… уникальную находку.

Имя прозвучало как давно забытая колыбельная из детства, отозвалось на кончике языка вкусом варенья из роз. Как будто оно принадлежало кому-то важному. Но если бы человек был по-настоящему значим для меня, мне не составило труда помнить о нём что-нибудь, хранить дорогое сердцу, верно?

Я порывисто втянула носом воздух, но тут же сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Привкус на языке говорил лишь об одном: опять произойдет что-то необычное, а потом на меня будут удивленно смотреть и хвалить за быстроту реакции.

Не сейчас, только не сейчас. Больше всего на свете мне не хотелось, чтобы сознание выкинуло очередную странность прямо в кабинете у главного врача. Хватало и того, что под изучающим взглядом доктора Хэйда я ощущала себя не в своей тарелке.

— Я думала, что буду ухаживать за женщиной, — тихо пробормотала я, чувствуя, как горят уши.

Обслуживать мужчину не входило в мой план, в приглашении ничего об этом не говорилось, иначе я бы не согласилась даже за пятикратное жалование — после такого скандалов не оберёшься.

— Мисс Лидделл, вы только что сами заявляли, что здесь вы в первую очередь работник, — доктор едва заметно приподнял брови в ответ. — Поверьте мне, Мэттью Хедлесс — особый случай, такого вы больше нигде не увидите.

— Я могу отказаться? Ваше предложение противоречит этике. Моя семья будет опозорена, если хоть кто-нибудь узнает, что я прислуживала мужчине наедине.

Мистер Хэйз резко поднялся. Его фигура в полный рост впечатлила меня ещё больше: долговязый, чуть сутулый, главный врач возвышался надо мной, как фонарный столб.

— Во-первых, у нас тут не светский салон, где слухи разносятся по воздуху. Мы здесь скорее большая семья. Все ссоры, секреты и тайны уйдут с нами в могилу.

Подойдя к стеллажам и не глядя на корешки, мистер Хэйз подцепил одну из папок. Обернувшись, он передал её мне. Я послушно подхватила, слегка согнув руки под тяжестью документов.

— К тому же я предоставляю вам подопечного, руководствуясь вашей квалификацией и блестящими результатами экзаменов в Найтингельской медсестринской школе, — объяснил он, пока я открывала и бегло просматривала личное дело Мэттью Хэдлесса, где он значился как сложный пациент, страдающий от паралича нижних конечностей и тяжёлого безумия.

Не нравилось мне это. С буйными сложно справиться одной медсестре, а с буйными безумцами — и подавно.

Между тем Хэйз продолжал с таким видом, словно сам был готов стать сиделкой, но, увы, ему не хватало ни времени, ни сил:

— За одиннадцать лет с Мэттью Хэдлессом не справились пять женщин и десять мужчин. Никто не умирал, вы не подумайте. Некоторые его боялись. С другими он не шел на контакт, играл в молчанку. Самый стойкий медбрат проработал от силы два года, но Мэттью легче идёт на контакт с женщинами. А потому я обратил внимание на ваши уникальные знания и навыки, которые непременно смогут оставить след в науке, если вы примете вызов, невзирая на пол пациента.

— Скажите, сэр, — я листала страницу за страницей, осматривая записи моих предшественников и слегка хмурясь. В самом начале жалобы на ожившие тени сочетались с бредом о каком-то другом мире, но после перевода на третий этаж текст сводился к самому обыкновенному перечислению, что пациент ел на завтрак и хорошо ли спал. — Я же всегда смогу перевестись в женское отделение на второй этаж?

— Безусловно, — доктор протяжно выдохнул, но покивал в ответ. — Я не изверг, чтобы мучать персонал, но верю, что у вас всё получится. Вы, как мне кажется, как никто другой, созданы для работы с Хэдлессом.

Последнее он произнёс устало, на одном дыхании, смотря куда-то над моей головой, как будто там выстроилась целая шеренга из девушек, которым не удалось укротить нрав безумца из одиночной палаты. В наступившей тишине доктор снял очки, протёр их и надел обратно.

— Попробуйте поработать с ним хотя бы три дня. Ничего сложного: понаблюдайте за его поведением. Приносите еду, следите за гигиеной, поддерживайте разговор, если он захочет с вами общаться.

Доктор вернулся к столу, взял с него небольшую тетрадь в тёмно-коричневом переплёте и протянул её мне.

— А заодно записывайте в журнал наблюдений всё, что сочтёте особенно важным. Почерк, будьте добры, разборчивый.

Я взяла тетрадь и благодарно кивнула. Теперь мне хотелось не просто заслужить доверие врача, показав все усвоенные за годы знания, но и помочь ему разгадать этого таинственного пациента, как бы опасен он ни был.

— Главное, не заразитесь его безумием.

Безумие. Он произнёс это с таким пренебрежением, словно расстройство ума передавалось от человека к человеку, как чахотка. Я постаралась подавить улыбку, которая совсем не сочеталась ни с сосредоточенным лицом доктора, ни с давящей атмосферой кабинета.

— Что-то не так? — доктор Хэйз приподнял брови.

— Нет, сэр, — я прижала документы к груди. — Я просто обдумываю, с чего начать.

— Начните с того, что познакомьтесь с пациентом, — он опустился в кресло и взял со стола перьевую ручку, давая понять, что наша беседа окончена. — Уверяю, он сможет вас удивить.

Глава 9. Долгожданная встреча

Мэтт.

Ожидание тянулось извращенно медленно, как будто специально отдаляло меня от долгожданной встречи.

Но вот легкие незнакомые шаги оборвались у двери в мою палату. Алиса постучала.

Я плюнул на ладонь и постарался пригладить волосы, гадая, узнает ли она меня сразу или спустя короткое мгновение. Одиннадцать лет одиночества оставили свой след.

Я оказался в госпитале Святого Креста почти сразу после того, как мне отказали ноги. Не прошло и пары месяцев, как на пороге приюта возник благородный господин, местный главный врач, мистер Хэйз, и пожелал взять меня к себе «в коллекцию». По его словам, это был частный пансион со всеми удобствами, где меня смогут поставить на ноги. Я не верил, что у них получится, но надеялся, что мне помогут, что у меня наконец-то появится место, которое можно назвать «домом». На деле одна тюрьма сменилась на другую, но здесь хотя бы не били, разве что могли окатить холодной водой за плохое поведение и уменьшить порцию еды.

Впрочем, за годы заточения в лечебнице Святого Креста я вытянулся почти до шести футов. Рукам пришлось окрепнуть, чтобы перетаскивать тело с кровати в кресло, зато у меня получалось делать это самостоятельно, не требуя помощи. Я бы и с гигиеной справлялся сам, но по каким-то местным не то правилам, не то обычаям не положено. Видите ли, если перед вами калека, у которого ноги отказали, извольте помогать ему в любых мелочах. Помню, как ещё на втором этаже абсурд доходил до крайностей: меня пытались кормить с ложечки, как лежачего больного.

Алиса вошла с подносом в руках, аккуратно толкнув дверь ногой.

Это была моя Алиса. Если бы я мог вскочить, я бы поднялся в ту же минуту и обнял её, обещая больше никогда не пропадать.

— Добрый день, — ласково произнесла она, подходя ближе и с любопытством рассматривая меня, а я был не в силах оторвать от неё взгляда. Так и застыл в кресле, рассматривая, как медленно она приближалась ко мне.

Тёмно-синее платье с белым передником ей невероятно шло, оттеняло каштановый цвет волос, остриженных по плечи. За одиннадцать лет она превратилась в настоящую красавицу: стала выше, женственнее, угловатые плечи расправились, а на лице появилась тень серьёзности опытной медсестры. Её глаза, те самые прекрасные, глубокие озёра с пушистыми ресницами, ничуть не изменились, посверкивая таинственными звёздочками около зрачка.

Вот она поставила поднос с обедом на прикроватную тумбочку. Вот обернулась ко мне.

— Я — Алиса Лидделл, ваша новая сиделка. Доктор Хэйз назначил меня приглядывать за вами.

— А я тот самый Мэтт…

Я нарочно сделал паузу, припоминая предупреждение Королевы. Мы виделись одиннадцать лет назад, детьми, время изменило нас. Но я узнал голос, походку, улыбку моей Алисы. Почему же она сейчас сделала полшага назад и смотрела на меня как… как обычно смотрели все сиделки до неё на опасного, непредсказуемого пациента, от которого неизвестно, чего ожидать в следующую секунду.

— Мэттью Хэдлесс, — она кивнула и открыла журнал. Я узнал знакомую коричневую тетрадку, которую носила каждая сиделка, которая была ко мне приставлена. Вероятно, теперь там появится запись о том, что я назвал своё краткое имя вместо полного.

Нет, передо мной стояла Алиса. Моя Алиса, а не какая-нибудь сторонняя сиделка.

Её оценивающий взгляд скользнул по мне, по креслу, по стенам. Алиса Лидделл изучала обстановку, оценивала, насколько безопасно находиться в этой комнате с непредсказуемым пациентом.

— Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Хэдлесс? — новый вопрос из стандартного протокола. Если бы я не слышал его так много раз, слово в слово, то, возможно, поверил, что она беспокоится обо мне.

— Превосходно, особенно моя нижняя половина, — честно ответил я и кивнул на неподвижные ноги. По привычке сорвался на сарказм, но, по правде говоря, он прирос ко мне с тех самых пор, как я попал сюда. Иначе в этих стенах не выжить.

— Простите? — Она вскинула на меня взгляд, и в них промелькнуло удивление.

— Я говорю: чувствую себя превосходно, — повторил я, натянуто улыбнувшись. — Одиннадцать лет назад мои собственные ноги перестали меня слушаться, и с тех пор остается только шутить о них. Привыкайте.

Новая отметка в тетради и ни грамма узнавания.

Мне хотелось расхохотаться над собственной глупостью, чтобы заглушить ту боль, которая разлилась внутри от вида её механического движения. Хорошая, обученная сиделка.

— Прекрасно. Не расскажите, что вам снилось сегодня? — и снова вопрос, который я слышал тысячу, нет, сотню тысяч раз. Вышколенный, правильный, как по бумажке.

Истерика подкатила к горлу неуместным смешком, а тело пронзила судорога.

Одиннадцать лет, одиннадцать лет ради чего? Ради чего я держался из последних сил, веря, что мой выбор был правильным?

— Вам плохо, мистер Хэдлесс?

— П-пустяки, — пробормотал я, сглотнув комок, застрявший в горле, и запустил пальцы в спутанные волосы.

Мне хотелось схватить Алису и закричать ей в лицо, заставить вспомнить каждую секунду наших встреч. Но сделай я это — она, как правильная сиделка, дёрнет за звонок у двери, и из коридора примчится наш доблестный санитар Молот. Он скрутит меня по рукам и ногам, а я потеряю девушку навсегда. Она сбежит с острова, как и многие медсестры до неё.

— Как думаете, чем ворон похож на письменный стол? — предпринял я последнюю попытку. Наша загадка, мои часы, которые я ей подарил в последнюю встречу. Она должна была узнать ответ, если бы помнила меня, тайком носила мой подарок, если бы я по-прежнему был для неё особенным человеком.

Алиса вздрогнула и нахмурила тонкие брови. На её лице промелькнуло подозрение. Она опустила взгляд в журнал, занесла карандаш над бумагой, но так ничего и не написала.

— Эта загадка была на маминых часах, — с опаской заметила она.

Заправила прядку за ухо и в задумчивости прикусила губу, снова обратилась к записям, снова подняла глаза на меня. У меня перехватило дыхание от того, какая борьба велась на лице девушки передо мной. Я всё ждал, когда задумчивость сменится узнаванием, улыбкой или удивлением — не важно. Главное, что это будет моя Алиса.

Когда она улыбнулась, я сам не заметил, как наклонился к ней и протянул руку, чтобы поправить непослушную прядь волос.

— Простите, я не могу придумать внятного ответа, — наконец проговорила она. — А какой правильный?

Слова Алисы повисали в воздухе и медленно оседали на пол в гулкой тишине.

Моя рука застыла и упала на колени. Алиса не могла сказать подобное, только не она.

Я больше не хотел видеть эту девушку. Не здесь, не сейчас. Здесь и сейчас её слова звучали слишком неправильно, слишком больно, слишком страшно.

— Не скажу, — с горечью пробормотал я.

Она забыла меня. Выкинула из головы. Наши встречи для неё ничего не значили. Я был самым обычным мальчиком в её жизни.

Стараясь бороться с накатывающим ужасом, я обхватил плечи руками и зажмурился, как в детстве, медленно считая до десяти и прислушиваясь к собственному дыханию.

Палата погрязла в белом шуме, далёком гуле голосов, во вспышках-воспоминаниях.

Алые губы, искажённые в хищной улыбке, длинные пальцы, тянущиеся к моему подбородку, резкий, как цокот её каблучков, голос. Моя фамилия, нет, отголосок фамилии, прозвище, титул звенел в воздухе стальными оковами.

Этой ночью я сам вспорю ткань реальности, создам прореху и приползу…

— Красные или зелёные? — донёсся далёкий голос.

Странный вопрос. Особенно для этой Алисы.

Я приоткрыл глаза. Она смотрела на меня спокойно, но пальцы зависли над листом тетради, чуть подрагивая.

— Что?

— Я спрашиваю, какие яблоки вы любите: красные или зелёные? — Алиса улыбнулась и заговорщицки подмигнула мне. — Мне зелёные нравятся. Пока мне показывали лечебницу, я украдкой расспросила повариху, и она сказала, что никто не обеднеет, если я буду брать в обед два яблока вместо одного.

Мир, несущийся в бездну, внезапно остановился.

Я смотрел на Алису, не в силах выдохнуть. Моё сердце застыло, напуганное внезапным открытием, а потом зазвенело, как и упавшая на пол серебряная вилка. Зелёные. Она сказала — «зелёные».

Алиса не помнила меня, но что-то в её подсознании вспыхнуло, как молния в грозу, и ослепило меня, заставив замереть от предвкушения.

— Зелёные, — выпалил я упавшим голосом и прокашлялся. — Красные слишком… сладкие.

Алиса склонила голову набок, точь-в-точь как тогда, в детстве, когда протягивала мне яблоко. Карандаш замер над тетрадью, а на лбу девушки пролегла тонкая морщинка.

— Странно, — пробормотала Алиса, глядя сквозь меня, потерла пальцами щёку. — Я будто знала ваш ответ ещё до того, как вы рот открыли.

Игла перестала полосовать по груди. Я сложил руки на коленях, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри всё ликовало и плясало безумную кадриль.

— Иногда слова не нужны. Достаточно послушать сердце, не используя фонендоскоп, — предположил я, не в силах перестать глупо улыбаться. Мои слова звучали как романтическая чушь, но в голове царил такой кавардак, что я не отдавал отчёта, что нёс.

Она прыснула. Прикрыла рот ладошкой — по старой, знакомой привычке, от которой я невольно улыбнулся. Её взгляд украдкой задержался на моих руках, которые я сжал в кулаки, стараясь скрыть дрожь.

— Да вы романтик, мистер Хэдлесс, почти как моя сестра. Но всё проще: у вас слишком живая мимика. — Алиса покачала головой и сильнее обхватила журнал, теребя краешек.

Я заметил, что на её безымянном пальце нет кольца. Что-то тёмное, эгоистичное, глубоко запрятанное внутри меня обрадовалось и возликовало.

Алиса не замужем. Она выбрала рассудок, а не чувства, суровую работу, а не тепло домашнего очага. Она приехала сюда, на забытый Богом остров, а не осталась в Лондоне.

— После обеда я принесу вам зелёное яблоко, — пообещала она.

— Спасибо, мисс, это очень мило с вашей стороны.

Я подмигнул. Алиса уже подошла к двери, но замешкалась на пороге, положив ладонь на ручку.

— С вами всё в порядке, мисс Лидделл?

— Да, — она обернулась. Взгляд голубых глаз скользнул по мне, по вышивке на коленях, по стенам и снова вернулся к лицу. Она нахмурилась, как будто припоминая нечто важное, но помотала головой. — Я вернусь после обеда. Если вы всё съедите, то получите яблоко в качестве вознаграждения.