Kitobni o'qish: «Затерянный исток»

1

Лахама величественно скинула с выточенных плеч расшитую геометрическими узорами накидку из загадочного восточного края. Крупицы недосягаемых земель приплывали к ним с рассказами бывалых путников и с невероятными поделками чужестранных мастеров.

Главная жрица Уммы арогантно возвышалась над собравшимся скопом хаотично прибранных женских голов. Босые ноги роднили ее с другими женщинами в святилище, выстроившими в ряд ступни первородной формы.

У песочного цвета стены, не утаивая ненасытного взгляда, виднелся юноша с оголенным торсом. За спиной его сцепились разрисованные басмой руки. Время от времени добровольный пленник поднимал подведенные свинцом глаза и с благоговением изучал обнаженную Лахаму. Избранным для ритуального акта любви не полагалось так явно выказывать свою заинтересованность в женщине, соединяющей богов с землянами. Проводница богов на земле выстукивала причудливый танец полуживотного начала, силясь приблизиться к далеким прародителям, к затерянному истоку разума.

Амина не первый месяц, оказавшись в положении любимой ученицы Лахамы, изживала в себе инстинкты, чтобы не попасть в зависимость от этих мальчиков с натертой маслом кожей. Самой Лахаме обуздывание себя было уже не нужно – она сама изменяла ритуалы, маскируя их под идущие из веков. И без сожаления избавлялась от наскучивших спутников в потусторонний мир. В этом она воплощала необъяснимую тягу своих соплеменников к приукрашенным действам, для которых человечество не выдумало еще отдельной ниши.

Экстаз происходящего под ритмичный бой барабанов постепенно наполнял пространство дурманом. Даже высокие потолки храма не спасали от душной окольцованности чужими телами. В тишине, оставленной умолкшим ритмом, Лахама и юноша слились на глазах учениц, демонстративно обучая каждую, как пленительно могущество распоряжаться собственной жизнью. И толстые стены из известняковых плит скрыли их общий секрет.

Ученицы двигались в такт паре, задающей темп, и жадно глотали испарения от благовоний, поджигаемых на золотых подносах. Для нужд храма в дар принималось растение радости, а также рабы и военнопленные из поверженных поселений, выращивающие его. Выпивших отвар из растения радости обуревало возвращение к животной сути, шлифуемой отстраивающейся цивилизацией вместе с появившимися ограничениями.

Но именно на пике транса у Амины возникла разбухающая алчность исследовать сперва реальный мир, а потом уже лезть в мешанину мифов, культов и мировоззрений. Не в пример пришедших в исступление подруг Амине истово захотелось удержать сознание любой ценой, иначе все пропало. Понимать жизнь… едва вырвавшись из таящей опасность пустоты тех поселений, каменные остатки которых украшали теперь преддверие Уммы. Понять не только близкое разложения всех тел, но и великую силу неизведанного. И Амина цеплялась за реальность в этой свистопляске незапамятного, чтобы жизнь испить до конца, а о загробном думать потом.

После того, как юноша удалился, Лахама эффектно возвела руки ввысь, попутно пригладив растрепавшиеся волосы. И звучно поверила собравшимся миф о сотворении.

– Был свет и была тьма. В первичном океане обитало растворенное в воде божество. Безымянная сущность и основа всего. И стало божеству одиноко смотреть на свет и тьму. И создало оно первых жителей земли. Все они вышли уродливыми. Но одна, Аратта, особенно кривой и зеленой. Только один из нескольких был хорош и бел. И обратилась горбунья к каждому из своих собратьев с просьбой пожаловать ей немного своей жизненной энергии, чтобы легче ей было ходить по земле. Но никто из них не согласился, опасаясь, что помощь ей укоротит их дни. А было для них все вновь – свет и тьма, небо и вода. Тогда пошла Аратта к Марту, который единственный из всех вышел у Безымянного красивым и здоровым. И согласился он поделиться с ней частью своей силы и красоты. И взяла Аратта землистыми руками его сердце. И стала ее грудь наливаться, а губы порозовели, и волосы волнами опутали распрямляющееся тело. Но увидели это остальные их братья, и зависть опутала их. И украли они тело Марту до того, как смогла Аратта вернуть своему спасителю его сердце. И стала она странствовать по свету, ища тело брата, чтобы вернуть ему сердце и отблагодарить за ту любовь, которую он разжег в ней своим бескорыстием. Но узнало о ее скитаниях Безымянное, и разгневалось на детей своих, и сослало их в царство мертвых с благодатной золотой земли, где пьяняще пахнет побережье. А Марту стал главой царства мертвых. И встречаются возлюбленные теперь единственный раз в году в первый день весны, чтобы Аратта отдала Марту его сердце, и почувствовал он на своих щеках морской воздух и дуновение ветра с песчинками песка. И сливаются они тогда, чтобы дать энергию всему живому на целый год вперед.

Девицы, не раз слышащие разные интерпретации истории сотворения, не могли сдержать мечтательных улыбок.

– Верховное божество, разлитое в океане, – продолжала Лахама, наслаждаясь благозвучием собственного голоса, – поняло, что не удается ему создать правильные живые существа, чтобы населили они землю. И наделило оно Аратту высшими силами, и от ее воли теперь зависело рождение нового. И создала она зеленую траву, что опутала землю. И деревья со сладкими плодами. И докучливых насекомых, что роились повсюду. А Безымянное создало других, уже более красивых богов. И те обратились с просьбой к своей могущественной сестре. Наскучило им самим искать себе пропитание и стелить постель. Желали они лишь пировать и лениться. И создала тогда Аратта людей по подобию своих братьев и сестер.

2

Шел первый день весны – великое празднество возрождения, подкрепленное верой в мировой порядок, основанный на совершенстве календарного года.

Утром Син, царь города Уммы, в красной тунике и золотых браслетах показался подданным под одобрительные возгласы толпы. Продемонстрировав единство с Лахамой и ее свитой, исконно олицетворяющей духовную сферу города, он одарил главную реку города своим семенем.

Затем горожане выгнали больных и нечистых через главные ворота Уммы, чтобы после завершения празднеств позволить им воротиться и по-прежнему сидеть на площади, выпрашивая подаяние и пугая местных ребятишек.

На праздниках весны, засыпанных лепестками, горожане вкупе с необузданным весельем вспоминали, что на заре племен жил на этих землях мудрый старейшина, которому удалось не мечом, а уговором, лестью и обещанием выгоды объединить несколько крупных селений в одну процветающую область.

Когда стал он стар и немощен, пришла пора решать, кому передаст он свой титул и деревянный жезл как атрибут нарождающейся власти. Были у него сын, занятый лишь застольями и погоней за доступными женщинами, и дочь от рабыни, цепкая и сообразительная, которую он признал, став ее хранителем. Повелел тогда старейшина, чтобы Умма боролась за престол в турнире наравне с братом. И выиграла она битву хитростью. Жена старейшины пришла в неистовство и потребовала, чтобы самозванка отдала престол законному наследнику, ее сыну. Но воспротивилась Умма, а отец ее лишь посмеивался, гордясь своей нежданной дочерью и сетуя втайне, что рождена она не от жены по договору. Под влиянием жены разделил он земли на две части, меньшую отдав дочери. На большей части мать и сын создали свое государство Сиппар, а на меньшей выросла умеренная Умма, блистая уважением к зодчим и писцам и каждого своего жителя силясь одарить по заслугам. Проблему с рабами должно было стереть царство теней, где перед Марту уравнивались все, а подношения богу не имели веса.

Умма в своих владениях разделила духовное и военное ремесло. Отныне жрицами могли стать только женщины как чувствительные к ритму вселенной и отдающие свою кровь в дар богам. А вот власть Умма отдала мужчинам. Правительница боялась, что, отдай она власть женщинам, мужчины отвоюют обратно лакомые места, и женщины города потеряют даже то возвышение, которое она способна была даровать им.

Установила Умма и новый порядок наследования, чтобы никому не досталась ноша не по способностям. Всю жизнь опасавшаяся, что Сиппар отберет свои земли обратно, Умма прожила мало и не смогла позволить себе роскошь отказаться от армии, как изначально желала. Но люди с теплотой вспоминали свою рассудительную и скромную правительницу.

3

После церемонии Амина уже без прежней робости приблизилась к Лахаме, ореол которой становился понятнее с каждым священнодействием. Как остальным девам, Амине не приходилось ютиться в узких комнатках при храме и конкурировать за лучшие куски в похлебке. И силы она тратила на осмысление манерных выбросов назидательницы, не задаваясь вопросом, не повредит ли ей эта оторванность, если придется бороться за положение при храме.

Пышно распласталась ночь, пряная испарениями листьев. Спокойная желтизна втерлась в отделку храмовых стен. Плечи Лахамы поблескивали, будто смазанные оливковым маслом лучшего отбора.

– Откуда этот танец? – с почтением, лишенным заискивания, спросила Амина.

Лахама повела ладонью по лепесткам расшитого халата, спадающего к фигурным пальцам ее длинных ступней. Разморено и непререкаемо она ответила:

– Я всю жизнь принадлежу этому храму. Было время совершенствоваться. Главное же… захватить воображение наблюдающих.

Лахама чарующе улыбнулась почти без спеси, которую Амина – одна из немногих – прощала ей. В полумраке блеснули ее зубы, вычищенные кристаллической содой – жрицам не допускалось общаться с богами грязным ртом.

– Неужели речь здесь более о зрелищности, чем об истине?..

– Удивленный человек быстрее поверит в плетеные другими истории. А нам остается шлифовать мифы подобно тому, как мастера обтачивают камень крутящимся кругом.

– А мифы о реке ты тоже шлифовала?

– Есть ли та река? Была ли в начале времен?.. Быть может, это лишь протоисточник сознания человечества. Незримое объединение, от которого мы видим только блики и принимаем это за собственные воззрения.

Амина в восхищении от этой фривольной мысли даже стала тише дышать.

– Мифы говорят, что река есть.

– Как ее понимаешь ты?

– Как место, где хранится все нам ведомое… Закатанное во все причудливые знаки, которые только мы выдумали. У берега ее можно постичь все науки, не читая табличек. Всю нашу предтечу. И так же записать в это поле свои мысли, чтобы кто-то далекий прочитал образы, а не глухие слова.

Лахама зачарованно улыбнулась, склонив голову набок.

– Много я слышала о реке от разных людей, и каждый добавлял что-то свое… Наше существование – и есть та самая назидательная сказка, из которой затем творятся мифы. Вот и выходит, что сам поток времени – и есть та река. И мы учимся общаться друг с другом вне времени, придумывая письменность и искусство. А что если есть где-то на земле еще общество, подобное нам, где все совсем иначе? И в их реку мы тоже когда-нибудь войдем.

– Кроме нас нет на земле столь же преуспевших обществ, – неуверенно ответила Амина, вспоминая о бирюзе и легчайших нитях из загадочных краев, откуда приплывали храбрые мореходы с восхищением и азартом в глазах. Поговаривали, что нити эти добывают из жирных червей, которых чужеземцы берегут и никому не показывают.

Лахама приподняла уголок рта, который расплылся эластичными волнами ее кожи.

– А за пределами земли?

В детстве Амине казалось, что за пределами этих выжженных земель, изредка обтекаемых раскатами рек, встречаются лишь единичные путники из соседствующих селений. Влекомые сюда на свет башен и онемевшие от восторга, потому что у них не бывало монументальных построек и роскошных садов, высаженных в центре города и регулярно орошаемых искусственной системой. Доселе путники эти и помыслить не могли о чем-то подобном… Но ведь путники эти где-то рождались, кормились и набирались сил для долгих странствий. Путники были родственны им, и при том совсем иными, иначе размазывающими на керамике путь многих поколений. Давно Амина читала, что их предки воспринимали землю как плоский диск. И были поражены, когда увидели других людей, пришедших невесть откуда и говорящих на тарабарщине. Чужие земли в Умме до сих пор назывались так же, как нижний ярус миров их пантеона. Ее земляки с трудом называли пришлых людьми.

– За пределами земли… Бесконечный океан.

– А небесная твердь разделена на семь сфер, – насмешливо отбила Лахама. – Для чего ты пошла в жрицы, если верила в эти россказни? Неужто чтобы только не рожать детей или богов любить, как недосягаемых мужчин?

Амина замолчала, потупив глаза.

– Не думаешь же ты, что по ту сторону мы и впрямь видим то, что рассказываем люду? Они хотят слышать то, что понятно, раздроблено в муку. А богов создает народ. Он принимает то, во что уже готов поверить.

– Все… так просто? Только выдумка?

– Боги дома ведь были трупами предков, которых когда-то хоронили под порогом в глиняном панцире. Предки лепили на них маски и делали из их тел идолы, украшенные лучшей домотканой одеждой. Они перешили в богов деревень, а затем городов. Обрастая фантазией каждого человека, языка которого касались, они достигли форм наших современных божеств. Каждому поколению отчего-то свойственно искреннее убеждение, что у предыдущего вовсе никогда не было огня в глазах… Раньше не было пропасти между богом и человеком, и по сей день наши боги внутри того же непреложного закона, что и мы. Они не всесильны, не находишь? Над ними будто стоит что-то более значимое, как и над нами. Потому что рисовали мы их с себя.

Амина не поверила в эту крамолу. Но вспомнила похороны своего отца. По его предсмертному велению тело вынесли за город и оставили на растерзание хищным птицам, как практиковалось в их роду когда-то очень давно. Отец хотел переродиться в птицах, а затем в траве, чтобы когда-нибудь вновь воплотиться в ткань живого. Когда птицы снимали мясо с его костей, Лахама говорила, что дух его высвобождается и несется к предкам. Череп отца оторвали от скелета и велели забрать Амине, как реликвию. Она спрятала его в самый отдаленный угол своих покоев и с содроганием вспоминала об этой бесценной и тяготящей ноше. А с некоторых пор ненадлежащее захоронение тел в начало расцениваться как поиск защиты у души, которая из-за этого не может уйти в мир теней. И этот древний обычай перестал поощряться.

– Возникнет когда-нибудь край с совершенно иной жизнью, – только и смогла ответить Амина.

– Может быть другой строй – но тогда цивилизация не добьется успеха. Чтобы кто-то воздвиг монументальные храмы, надо, чтобы кто-то прокаженным умер у берега вспененной реки.

– А без храмов не обойтись? Чтобы никто не умирал.

Лахама, на многолюдных собраниях действующая на эффект, не боясь быть странной, сегодня отличалась ненавязчивой жестикуляцией.

– А как мы запечатлеем себя в вечности? Если мы продолжим канализацию в самые отдаленные уголки города, останутся ли в казне деньги на обсерваторию, о которой так давно грезят учителя?

– Но существование нищих тяжело…

Лахама пожала плечами.

– Даже если существование тяжело, оно все равно прекрасно.

– И все же обсерватория важна… так же, как канализация.

Лахама явно не была настроена обсуждать проекты развития города. Она вытянула спину и, заострив плечи в приподнятом положении, поджала губы в играючи-капризном отсвете.

– Быть может, даже процесс мышления о количестве голов скота и удачном замужестве для дочерей несет для мира неоценимую услугу. Подпитывает его энергией, благодаря которой все сущее продолжает существовать и рождаться дальше… Мы чересчур внимательны к геройству и выдающимся деяниям. Но величайшие изобретения человечества сделаны мирными горожанами, понемногу блюдущими свои жирные куски. Рынок и одержимость вечным стоят бок о бок. Сытому о вечном думать куда как легче. Даже письменность и счет возникли не для записей великих эпосов и астрономических наблюдений, а для того, чтобы торговцы по обе стороны моря не обокрали друг друга.

– Порой мне так не хочется что-то делать, разучивать погребальные тексты… – нехотя отозвалась Амина, стыдясь, что вновь заговаривает о земном, не соответствуя мечтательной невесомости взгляда Лахамы. – А тянет побежать на пляски с простыми девицами. Но девицы эти затем вернутся в приземистый дом отца, который возьмет с их жениха несколько мешков зерна. А сами они будут корчиться в родах, пока однажды не умрут от кровопотери или всю оставшуюся жизнь будут ходить забинтованные во избежание выпадения нутра. Ведь не всегда действуют золотые колпачки, да и многим они не по карману. А отказ от супружеской постели – повод для расторжения брачного договора. А моя жизнь в храме – накопление чудес.

Лахама мечтательно сузила глаза. Амина не могла оторвать взора от колдовства ее напоенности.

– Накопление чудес… Как верно ты подметила. Быть может, душа – лишь следующая ступень развития материи, которой мы все окружены. Нам кажется, будто она разделена с телом, будто именно она спустится в загробный мир. А в реальности они – единое целое, но мы этого не понимаем. В любом случае то, что мы считаем потусторонним, быть может, выдуманным, вполне может оказаться более реальным, чем наши собственные конечности. Мы только предполагаем, но доселе ничего не знаем наверняка.

– Мертвые и правда нуждаются в живых?

– Как и мы в них… Вот почему мы пишем нашу летопись для них. Не только для будущих поколений, но и в подношение прошлому. Незримая сеть объединяет всех людей. С ее помощью вселенная осознается через каждого. Она бессознательна в нашем понимании, мы видим ее как какой-то сосуд для нас. Но все может быть куда более интригующе. Что если, создав человека, она увидела сама себя с ракурса землян, чего не могла сделать прежде? Мы в глубочайшем симбиозе со всем сущим, и это не выглядит случайностью. Я глубоко убеждена, что вселенная создает разум, потому что осознание ее другими существами является для нее пищей, радостью, любовью. Она сильнее и ярче от сознания единения с детьми и процветает как истинная мать, глядя на созданную ей гармонию.

– В таком случае что же она делает, наблюдая за тем, как страдают дети?

– Ты слишком много на нее перекладываешь. Души модулируют вселенную. Каждая мышь моделирует свою душу просто тем, что видит и воспринимает. А душа уже создает мир, в котором живет. Вселенная рождает нас, а мы – ее. Не только в своих ограниченных органах чувств, но и в сцепленной с каждым реальности. Поэтому события и смерти – случайность.

4

Амина грациозно проскакала по ступеням. Лестница умелой каменной кладки вела в часть дворца, принадлежащую Ое. Дворец этот перестраивался несколько раз, пока конусообразная крыша не перестала обваливаться внутрь себя. Зодчие – новаторы получили тогда в награду мешки с нутом и горохом.

С самого детства Амине казалось, что никто не в силах переступить пороги этих широких комнат без трепета и тайного уважения к пришлой женщине, сосредоточившей в своих узких ладонях едва ли не все влияние на эту плодородную землю. Где с незапамятных времен их таинственные предки выращивали зерно и несли оседлость дальше, в зеленые северные земли, где обрывался их след. Давно они обосновались здесь, отринув беготню за дикими животными и собирательство кореньев. Никто уже не помнил, что ворота в город из обожженного синего кирпича были лишь идеей в разуме одаренного зодчего – первопроходца, почерпнутой – кто знает – в природных каменных перекрытьях ручьев или в затмевающих небо каньонах.

Дождавшись церемониального поклона от Амины, вошедшей в зал последней, статная женщина на деревянном троне, украшенном изображением пира и войны, приподняла узкий подбородок, без слов приказывая собравшимся, чтобы они перестали перешептываться.

– В следующее возрождение, – изрекла Оя, подтвердив звонко взлетевший голос изящным жестом, – будет турнир за честь стать мужем Иранны.

Иранна, цветущая девица с безупречной кожей, очищаемой молотым ячменем, несколько наигранно возвела глаза к потолку. Мать ее, хоть и сбежала из Уммы много лет назад, но осталась принцессой крови, умудрившись к тому же навязать правящей чете свою дочь.

Оя, сокрушавшаяся, что не родила дочерей и вынуждена теперь мириться с вековыми традициями, оглядела Иранну без одобрения, но с толикой сочувствия, сознавая шаткое положение их обеих.

Амина, безуспешно стараясь скрыть изумление, обвела присутствующих пытливым взглядом. Похоже, лишь она в стенах своего храма, испещренных изображениями птиц и животных, не была посвящена в интриги власть имущих.

Арвиум встретился с ней зазывным взглядом и упрочивающе улыбнулся. Из синевы его глаз исходили ресницы и будто позволяли цвету выплеснуться наружу, а не остаться заточенным в узком овале. Его улыбка, подчеркиваемая небритостью, часто манила слишком многих. Амина знала ее подспорье, сосредоточившее в себе все солнце этой благодатной земли и всю юность их обоих, повязанных этим взглядом.

– Что так не любо тебе, дитя мое? – недовольно осведомилась Оя, прямо смотря на Амину.

– Мне казалось, ритуал изжил себя…

Оя приподняла бровь. Поодаль от нее поморщился Галла. Холодный вытянутый блондин с печатью себялюбия на безвольном лице смотрелся чужаком среди придворных с закопченной кожей.

– Ну же, нам всем нужен праздник! – громогласно возвестил Арвиум.

И все вслед за ним принялись скандировать и смеяться. То ли потому, что считали его побочным сыном царя города Сина, то ли потому, что Арвиум вот-вот должен был стать полководцем Уммы. Впрочем, тяжело было не любить этого распахнутого красавца, полного сил и благословения одаривающей других энергии. В руках у него все спорилось, а солдаты были довольны своим неунывающим командиром.

Брак, переплетенный символами и обрядами, в Умме был привилегией знати для упрочения положения выбранного из народа правителя. Элита была лишена роскоши простоты, которой придерживалось остальное население, заключая финансовые союзы на несколько лет, по необходимости продлевая их или с облегчением покидая неугодного супруга. Поводом для досрочного расторжения договора могло стать бесплодие и неспособность прокормить детей.

Но и бесплодная пара могла сохранить брак, если женщина с согласия мужа беременела от другого мужчины. Если жена вовсе не желала заводить детей, пара могла прибегнуть к помощи сословия рожениц, не занимающегося ничем помимо рождения и вскармливания детей. Статус их в каждой семье определялся индивидуально.

И те и другие, если их супруги не возражали, могли взять себе наложников, чей материальный статус был ниже их собственного. Главным моментом во всем этом разноголосии было договориться между собой и достойно обеспечить детей просом, рыбой и, при особенной благосклонности богов, определить их в Дом Табличек, где детей обучали языкам, письму, мифам и счету.

5

– Разве не решено уже, что Иранна станет женой Галлы? – с сомнением в собственной осведомленности и в том, что это вообще стоит произносить, спросила Амина у Арвиума, выбираясь из чертога Ои.

– Им нужно обратить это в подобие законности. Популярность их в народе не безгранична.

– Почему же они так уверены, что победит их сын?

– Потому что на турнир не допустят сколько-нибудь сильных соперников.

Амина вскинула на Арвиума темные глаза. Всеми любимый военачальник, без труда завладевающий чьим угодно вниманием. Кто, как не он, должен победить, невзирая на свое невразумительное происхождение? Статный воин с лицом в темном обрамлении локонов, демонстрирующий крепость жил и подкашивающий изгиб губ. Через балдахин прошедшего таинства и собственной непознанности плотского наслаждения нахождение рядом с ним вызвало у Амины невнятное чувство беспомощности и упивание им.

Часть придворных была убеждена, что Арвиум – сын Сина до его взлета. Другие были свято уверены, что он – родственник Ои, которого она тянула вверх в обход своего единственного здорового сына. Старшего ребенка правящей четы мало кто лицезрел воочию. Слухи о его недуге перерождались в мнение, что Син ради безопасности других детей, растущих во дворце, отослал его подальше. Будто бы он, опьяненный пивом, давным-давно нечаянно изуродовал мальчика и сам ужаснулся своему деянию… И лишь Оя многие годы, когда заканчивались ежегодные ритуалы благословления земли к новому сезону, под покровом ночи покидала дворец на несколько дней, чтобы навестить своего мальчика.

Поскольку ни Оя, ни ее муж не могли похвастать чистотой царской крови, недоговоренное Арвиумом витало на поверхности. Ритуал избрания нового правителя практиковался в Умме с основания города и знаменовал приход к власти самых отважных юношей, в бою доказавших свою пригодность. Победитель получал доступ в спальню старшей дочери царя. А в свою очередь следующая старшая дочь приманивала во дворец нового правителя. Но если действующий правитель переставал приносить процветание народу или становился грубым с женой и детьми, жрицы вполне могли помочь бедолаге отойти к праотцам.

Предшественник Сина, первый муж Мельяны и отец ее единственной дочери Иранны порядком надоел населению развеселыми пирами и чрезмерной любовью к напитку из перебродившего винограда. Он сварился в купальне, куда невзначай подали кипяток. Поговаривали, что случилось это после того, как царь пообещал ощутимую награду хирургу, который сделает ему женский орган. Впрочем, многие придворные были недовольны случившимся и опасались уже за свои владения и жизни.

– То есть власть имущие пытаются отнять у каждого жителя города шанс вознестись благодаря собственным способностям? – спросила Амина в негодовании.

Она серьезно уставилась на Арвиума, поскольку он в ее глазах являлся средоточием земных начинаний и забот, в которых так мало была сведуща она. Все действия его направлены были на сиюминутное, материальное, к чему Амина относилась с налетом пренебрежения, хоть и сама не прочь была угоститься свежей лепешкой.

– Каждый пытается себе ухватить кусок получше, – обыденно изрек Арвиум.

– Но из этого ничего достойного не выйдет.

– Мне лень размышлять об этом. Впереди пир в честь присоединения той провинции… Запамятовал, как ее нарекли местные. Приходи и ты.

Амина изящно повела ладонью, как бы не без сожаления отказывая. С детства она грустила от чужого веселья, в которое не была вовлечена. Но и вовлечься пыталась вяло, переставая пытаться после первой же смутной неудачи.

– Будете ликовать от награбленного?

– А ты снова будешь наблюдать за звездами, вместо того чтобы жить?

– Истинность этого только мне определять.

Арвиум опустил на Амину горчинку сдвинутых бровей. Слишком премудрая и закольцованная в своем деле, Амина пыталась затянуть его в недосягаемые выси астрономии и мифологии, а ему хотелось сиюминутных удовольствий. Мелькающая в ней ласковость плавных линий перерубалась, как только она считала нужным раскрыть рот. В остальное же время она будто смотрела сквозь него, девочка, с которой они вместе выросли в прохладе мозаичных бассейнов великолепного дворца, ставшего им обоим домом. Оба были в какой-то мере пришлыми здесь. Амина, младшая сестра Мельяны, принцессы крови и первой жены Сина. И Арвиум, корзину с которым Оя выловила в священной реке двадцать четыре года назад и решила оставить мальчика себе.

6

Народ Уммы искренне верил, что государством должны править простолюдины-выскочки, стремящиеся изменить свое незавидное положение ремесленников. Благодаря обычаю четкой сменяемости правителя не должно было возникать конфликтов правящих семей. Да и дети, появившиеся от союза принцессы и простолюдина, чаще всего были сильны и выносливы.

Приближенные к трону мудрецы высокомерно изрекали, что простолюдины не обучены наукам. На это находилось достаточно возражений, что способ Сиппара передавать власть вырождающимся сыновьям еще глупее, ведь каждое поколение все разительнее отдаляется от основателей династии. В Умме же всегда находились тайные и явные советники, возлагающие на себя бремя по обучению нового царя или правления за него. Принцессы же, рождаясь самыми желанными младенцами в государстве, становились заложницами изысканных узоров на коже.

Выиграв когда-то состязание за право быть властелином Уммы, Син столкнулся с радушным приемом в чертоге своей нареченной. По указанию принцессы в его наряд для пира в честь воцарения завернули ядовитую змею, привезенную Мельяне из ослепительного западного края, славящегося своими грандиозными построениями. Не помогли Мельяне ни ласки, которыми Син умасливал ее в опочивальне, ни его планы по освоению близлежащих селений. Должно быть, новичку во дворце стоило набраться приемов у мальчиков верховной жрицы, которых обучали тонкостям ритуалов прикосновений.

Родив Иранну, Мельяна рассчитывала погрузиться в мир неги, фонтанов, висячих садов и караванов. Она намеревалась посмотреть иные земли, послушать чужеземные легенды. Она никак не ожидала, что жрицы вновь заставят ее выйти замуж. Но Иранна была совсем девочкой, а в городе наметился кризис передачи власти.

Мужу она с порога сообщила, что воспринимает его наемным батраком, занимающимся государственными делами за нее, ибо ей не пристало мараться о приземленность. А Сину не по нраву оказалась роль слуги. Не в силах терпеть облик, нелепые амбиции и непоседливость Сина, а, главное – новый срок дворцового заточения, Мельяна осмелилась поставить ультиматум всему городу. Что, мол, править хочет единолично, и пусть собрание люда под стенами дворца решает, изгонит ли Сина. И нежданно Мельяна проиграла – народ, оповещенный с балкона принцессы, выбрал весельчака Сина, а не надменную правительницу, не показывающуюся из дворца иначе как на носилках. Мельяна, испытавшая – кто знает? – облегчение, отказалась от притязаний на престол и уплыла в неизвестную сторону. Но Син все не мог почувствовать себя полноправным правителем, потому что Мельяна оставила в Умме свою дочь, Иранну.

Советники прошлого царя уже распределили сферы влияния за спиной новоявленного. Но Син, этот неблагодарный выскочка, не прислушался к старожилам, посоветовав им греть кости у каменной печи, вырытой в каждом доме Уммы. Отодвинуть от трона изнеженных, зацикленных на косметике и почестях подхалимов Сину, заручившемуся поддержкой Ои, не составило труда. Вельможи толком не понимали, как вести дворцовые козни и сдались нахальству пришлых.

7

Ое, простолюдинке, не просто пришлось в государстве, где каждая женщина правящей династии была наместницей богов на земле. Конечно, уязвленная Оя выдумала легенду о том, что ее родители были разорившимися знатными вельможами. Но вот беда – в это никто не желал верить. Зато она с малолетства знала, как построен труд ремесленников и земледельцев, предпочитая не давить их податями.

По прошествии многих лет Син смутно помнил, чем был без нее. В день их встречи он, недавно получивший власть и озабоченный вялотекущим заговором против него, решился хотя бы на время оставить сытый, душный обиход дворца. Рвался он и к полноводным рекам, дарующим пищу растущему городу, и к свободе уединенных земледельческих равнин. Чтобы вдохнуть ту, прошлую жизнь с пересеченными полями и зоркими девицами в отбеленных солнцем платьях из шершавой сваленной шерсти.

Новоявленный царь, одурманенный мазью от зубной боли, повелел своей свите остаться на берегу, а сам побрел вдоль русла реки, смакуя животворящий аромат тины. Сел в лодку с перевозчиком, лицо которого скрывал плащ, кинул ему на колени маленький токен из глиняного сосуда, равный банке меда. Перевозчик покосился на подношение недовольно суженным глазом, но от берега отплыл.

Капюшон спал с дуновением ветра, рожденного на воде. И Син увидел печаль бед на юном лице с прозорливыми глазами. Не спрашивая, что тревожит девушку, он придвинулся ближе. Она без слов бросилась на другой конец лодки и прошипела, что ей предпочтительнее сгинуть в воде, чем уступить незнакомцу, пусть он и богат. На другом берегу маячили необжитые земли, за которые не нужно было даже убивать соседние племена. И следом – прерывающаяся граница с Сиппаром, запретным городом с закрытой душой. А Син вместо честолюбивых соображений с удивлением взирал на гордую чужеземку, удивляясь ее разборчивости. Молодые девушки в его окружении не были столь щепетильны. В отказе он узрел не чистоту помыслов и даже не взбалмошность, а большое чудачество. Молча они причалили к суше.

Но Син вернулся. Что заставило настороженную девушку пойти за ним, он понимал только интуитивно. Его и самого скребанула невыносимость затворенного уклада этих окраин и взгляды людей исподлобья. Уже тогда его подтачивала мысль, что его невеста с ужасом не оглядывается за плечо.

Оя вступила в город построений, заслоняющих солнце, с распухающей и опасающейся надеждой. Чужеземец из Уммы, которую побаивались и о которой злословили ее соплеменники, подкупил ее своим отличием от угрюмых земляков, занятых выживанием и остервенело ненавидящих любого, кто алкал лучшей жизни за пределами этого огороженного лабиринта. Отросшая борода Сина, которую он вовсе не спешил брить, и искорка насмешки при взгляде на несовершенства мироздания контрастировали с нарочитой серьезностью ее клана – запреты сделали их характеры недоверчивыми и порицающими любую неугодную им пропорцию.

После верблюдов и шатров на иссушенной земле глаза Ои расцветали каждое утро, наблюдая скольжение солнца по плоским крышам с отверстиями дверей. Заклятого, мгновенного обрывающегося в угасание, но неизменно возрождающегося солнца. Некоторые крыши блистали изумрудами листвы и диковинных цветов, нарочно рассаженных в этих одноцветных краях скучающими по зелени переселенцами. Поняв назначение высоких статуй, облепляющих храмы и площади, Оя с благодарностью пила блага чужой деятельности. Хоть и воспоминания о прошлом нередко изнутри резали упокоенность ее кожи.

8

Мельяне было неинтересно заниматься своей дочерью Иранной. Слишком давящим оказалось бремя материнства, такое же разочаровывающее, как и выскальзывание из ее рук власти. Переписка с матерью не спасла Иранну от тоски по дому и озлобленности на родительницу и остальной мир. Своей словоохотливостью она остервенело старалась загромоздить все пространство от стен до потолка, вторгнуться в чужое внимание и непременно закрепиться там, замещая отсутствие себя в матери.

Покинутая матерью, раздраженная подозрительными обстоятельствами смерти отца, Иранна постепенно стала несдержанной в выражении собственного неудовольствия. Хотя она каждый день ждала, что вот-вот вновь объявится в здешних краях Мельяна, взяв под защиту и ее, и всю Умму. Иранна даже согласна была исправиться ради матери, чтобы та, наконец, увидела, как она хороша. И что Мельяна покинула ее несправедливо.

Даже Амина, единственная девочка, приближенная к трону и освобожденная уже от игр с Арвиумом и Галлой, обособившимися в мужском мире тренировок, не спешила сближаться с ней. Да и Иранну не прельщала отстраненность Амины, вечно витающую в скучных фантазиях. Однако, Иранна не видела и не понимала, как жаждет Амина быть ближе к ней, но и как боится этого сближения, сулящего отвержение. На островах юности у них прибавилось общих тем для обсуждения. Амина перестала бояться порой бездумной оголтелости дочери своей единоутробной сестры. А Иранна перестала расценивать неспешность тетки как забитость. Иранне было неинтересно разбираться в причинах нравов и явлений – она не прислушивалась к другим, а лишь читала им тирады, глубоко ранясь неодобрением в свою сторону. Столкновение с криво слепленными умозаключениями других стало самым невыносимым, но и самым интересным, что пришлось пережить обеим.

Они часто оставались вместе, брошенные всеми. И со смехом Амина узнала, что Иранне внушили, будто Амина была холодна с ней, потому что претендовала на ее место. Дружелюбное безразличие Амины к Иранне уступило место бережной жалости, когда она поняла, что на самом деле означают богато расшитые наряды и предания о принцессах минувшего. И что высокое положение вовсе не сотрет ни боли от смерти отца, ни предательство матери, ни склизкое ожидание предопределенной кем-то другим участи.

Воспитываясь во дворце с обилием прихвостней всех мастей, Амина, вместо того чтобы польститься на обманчивое внимание к ее статусу, чувствовала себя покинутой и научилась мириться с этим. Тем удивительнее и слаще было откровение, что Иранна отвечает, если спросить ее. И улыбается в ответ на проказу.

Иранна состояла во внешнем, земном, держа в уме все дворцовые интриги и всех торговцев сердоликом. Принцесса будто просыпалась, чтобы послушать новости дня – кто и почему умер, кто нарушил общественную договоренность, а кто соблазнил чужую жену, из-за чего потом был изнасилован ее мужем с одобрения совета города. Иранна зазывала Амину в быт знати, в полупрозрачный период наслаждения экзотическими тканями и сплетнями. И это даже захватило ту в польщенность сопричастностью с другими людьми. Но небеса с их неизведанностью манили куда сильнее.

9

Амина вошла в едва освещенный зал. Начиненность нотами и запахами опьянила ее молниеносно. С нарастающим зноем приходила изможденность, оттенение, желание скрыться в подземном мире вслед за доблестным царем – защитником.

По периметру святилища на коленях стояли незнакомые женщины, некоторые явно в ожидании материнства. Амина удивилась, потому что Лахама запрещала плотские утехи своим жрицам и с прохладцей относилась к замужним женщинам, а в немногочисленном сословии рожениц вовсе видела обслугу.

Лахама блистала в красной накидке из перьев и короне, обрамляющей ее волосы золотыми листьями.

– Боги даровали мне свою благодать… В день священного ритуала возрождения.

Собравшиеся женщины издали одобрительный гул. Лахама, недобро улыбаясь, пресекла их. Наркотический транс с вывернутыми внутрь тел глазами постепенно опутывал сборище.

– Мне было видение о крушении Уммы в огне. Это же предрекал наш возлюбленный провидец Хаверан.

Женщины безотрадно зашептались. Хаверан, эксцентричный старик в невообразимых свертках пестрой ткани, пользовался особенным почетом в Умме, хотя на памяти целого поколения ни одно из его громогласных пророчеств не оправдалось. Тем не менее при жизни провидца посетителей в его доме не убавлялось. Они несли ему подношения в надежде вылечиться, а он говорил им, хвори приключились с ними из-за одержимости злыми духами.

– В знак особого уважения к милости богов, одаривших меня, зачатый в день возрождения будет принесен в жертву ради процветания Уммы.

Женщины озарились расслабленными улыбками. Амина ненароком подумала, что подобное святотатство производится в этих стенах не в первый раз. Она догадывалась, что проводимые здесь культы не просто так сокрыты от всего прочего мира, и дело здесь далеко не в вине, сушеных фруктах и болтовне. Мужчин категорически не допускали на эти мистерии ни под каким предлогом. Если бы это все же произошло, всем беременным было предписано под страхом кары богов вызвать выкидыш, потому что дети по убеждениям собравшихся в тот же момент оказывались прокляты Араттой еще до рождения. Опасения эти брали свое начало в глубокой древности, когда проникший так на служение богини плодородия раб принес с собой неведомый ранее в этих краях недуг. Женщины, носящие в тот момент детей, занемогли красными пятнами по всему телу, а в положенный срок разродились уродцами.

В зал внесли котел, наполненный испаряющейся водой. Следом шла повитуха с пучком неведомых трав на подносе. Быть может, привезенных с Острова благоденствия, с которым только зарождались торговые пути. Или собранных высоко в горах, где раскидисты кипарисы над обрывами, а в скошенных скалах над пустотой низин запрятаны редкие домики отшельников.

Раскачиваясь на коленях и затянув старинную песню о женской доле, повитуха начала заваривать траву. Лахама, читая молитву Аратте и заклиная ее даровать благословение за эту жертву, залезла в сосуд с горячей водой. Испив настоя, поданного повитухой со сморщенными ладонями, она велела всем собравшимся по кругу читать песнопения. Повитуха вытащила из складок серой туники слепленную то ли из переработанной травы, то ли из экскрементов крокодилов горошину и велела Лахаме ввести ее в себя. Амина с беспокойством наблюдала за главной жрицей, а та, бледнея наперекор огневой воде, встретила ее взгляд и одобряюще рассмеялась, потряхивая черными локонами.

Амина припомнила древнее поверье, что будущая мать должна съесть плод любого дерева, чтобы скрытая в нем душа возродилась в ребенке. Должно ли это означать, что одним правом рождения дитя не имеет души?

Мучительные часы ожидания и слипшегося с душным воздухом беспокойства завершились стонами Лахамы и ее кровью, крестоцветами распластанной в непроглядной воде.

Амина пытливо всматривалась в результат причудливого сговора женщин, надеясь рассмотреть в сгустках, марающих плиты пола, человечка. Никто не учил ее, как выглядит ребенок в утробе. Но то была лишь обильная кровь, ничем не отличающаяся от крови фаз луны.

– Отведи меня в мои покои, – пролепетала Лахама, скрючившись от завершающей судороги.

Беззащитная, молчаливая Лахама… Не задернутая условностями и осведомленностью по любому поводу. Затихла ее непререкаемая энергия, заставляющая даже самых неспешных прислужниц работать на пользу храма, и Амина испытывала противное чувство беспомощной растерянности. Проходящая мимо молоденькая жрица бросила на Лахаму взгляд упрека и сжала губы.

– Что ты чувствуешь? – спросила Амина, опасаясь переступить дозволенное.

– Все-то тебе интересно…

– Нам дано испытать не все. Вот и питаешь себя драгоценностями чужого опыта.

– Чтобы не совершить того же?

– Чтобы узнать. Чтобы жизнь испить. Чтобы понять, – лицо Амины вырезалось из полутьмы блеском глаз.

– Ты думаешь, я чувствую сожаление о своей женской судьбе? О плодородной чаще, которой должна быть, но не буду из-за ноши власти?

Амина отвела глаза. Они вышли под звезды. Выбившиеся из пучка на ее голове волосы сочились свечением на стыке лунного серебра извне и каштана ее родного цвета.

Лахама помрачнела.

– Не суди предписанным. Я чувствую лишь освобождение. И измученность. Не понимаю, как находятся женщины, делающие своим призванием ежегодные боли в сотни раз сильнее.

– Мне всегда казалось, что им особенно не приходится выбирать.

– Прежде это наделяло статусом… А в писцы шли кривые и хромые, не надеющиеся заполучить мужа. Сейчас же прежнего почета роженицы больше не видят. Угасают древние культы проматери. Да и зубы себе нужнее.

10

Арвиум ворвался в низкий дом Хатаниш, оттолкнув ее престарелую мать. Заметался по комнате, где остались ее подушки, плед и глиняные сосуды для питья. На металлическом столике не было лишь ожерельев из ракушек.

– Они увели ее с собой, – посетовала мать, а в складках ее морщин затаилась влага.

Арвиум скорбно ссутулил внушительные плечи. Граница с Сиппаром испокон веков приносила местным горе.

– Ты же главный в войске. Ты следить за этим должен.

– Я племена усмирял.

Арвиум припомнил одурманивающие встречи на исходе сумерек. Припомнил и то, как спас ее под упавшей колонной, когда в восточную область Уммы вторглись кочевники. Эти земли никогда не были спокойными. Арвиум недоумевал, почему селяне не оставят их опустевшими. Пусть займут эти земли беглые, которым больше нигде не рады. Воспитаннику дворца, не помнящему родины, невдомек было, что в людях поколениями тлеет нежность к лелеемой почве, жирной после разлива рек и сухой в летний зной.

Чем ближе к восточной границе, тем скованнее были девицы, тем больше довлел над ними вердикт семьи и соседей. Хатаниш будто ненавидела его за легкость ступания по жизни, а он был слишком ослеплен зноем и вкусом, чтобы оглядываться на нее.

Хотел ли он заключать с ней союз на глине, хотя бы на пять лет? Должно быть, да, потому что она носила ребенка, а обеспечивать его наследством без этой формальности было бы сложнее. А Хатаниш озлоблялась на него все больше по мере того, как он выжидал время, ни на что не решаясь.

Мать Хатаниш из сословия рожениц прежде пользовалась покровительством богатых. Но вот она перестала рожать, растеряв все зубы и согнувшись в спине. И поселилась в убогой лачуге. И никто не вспоминал о ней кроме младшей дочери, воспитанной в доме богачей, но помнящей мать. Хоть ее покровители и не одобряли ее отлучки на границу с враждующем городом – братом.

11

Арвиум опасливо вступил на неведомую землю Сиппара. К его удивлению, город мало отличался от Уммы. Лишь дворцы главных чиновников представали великолепнее, а женщины, покрытые вуалями различной плотности и расцветок, смотрели только себе под ноги. Так же он подивился размаху Сиппара, который жители Уммы считали отсталым и менее утонченным. Сиппарцы с их строгим регламентом, должно быть, запутались бы в узлах брачных вариаций Уммы.

Благодаря словоохотливости купцов Арвиум отыскал Хатаниш в доме влиятельного вельможи. Он вторгся туда якобы для негласного обсуждения возможного перемирия между городами.

Хатаниш полулежала на кушетке из связанного тростника, накрытой изящным покрывалом. Ее ноги и руки поражали своей гладкостью – к покоям владыки ее подготовили тщательно. Умиротворенность ее позы заворожила Арвиума. Воспользовавшись тем, что советник главы города отвлекся, он подошел к ней вплотную. Хатаниш, не разворачиваясь, повернула голову и остолбенела. Он надеялся прочесть в ее взгляде ликование, а наткнулся на суженую враждебность.

В его голове нежеланно пронеслось, что произошло с Хатаниш между их встречами. Жалость и омерзение всплыли следом – она словно потускнела в окраске этого допущения.

– Эта жемчужина ниспослана нам богами, – сладострастно произнес человек, считающий Хатаниш своей собственностью.

Хатаниш вальяжно поднялась и, подозвав прислужницу, удалилась, переливаясь бликами серебряных нитей своей облегающей туники.

Вечером Арвиум исхитрился поймать ее в укромном уголке дворца, подкупив ушлых прислужников.

– Я не желаю возвращаться, – стиснув зубы, заявила Хатаниш.

Арвиуму стало не по себе. Пока она умоляла его узаконить их союз, он ощущал куда большую уверенность. Ее раскрепощенность благодаря прикосновениям другого мужчины будто вселила в нее и большую власть. Неужто неверны россказни о грубости сиппарцев? А быть хозяином Хатаниш и единственным хранителем ее детей вдруг показалось Арвиуму насущным. Пусть отвлекается на детей, а не вступает в борьбу с ним!

– Что за блажь? Я отвезу тебя домой. Все будет как прежде.

– А я не хочу, чтобы было как прежде. Здесь меня осыпают почестями. А от тебя я получила только стыд и страх будущего.

– Какая же ты… А ребенок?!

Хатаниш молчала, бесцветно глядя на песочные стены.

Арвиум не понимал, вернулся бы он за ней, если бы не это.

– Не смей винить меня в случившемся, – добавила она с хриплой жестокостью.

Нежданно припомнила она запах лепешек по рецепту пращуров, разлетающийся по внезапной темени закатов ее родного края. С сестрами, давно умершими от лихорадки, самозабвенно играли они в тряпичных кукол. Детство провалилось в такую бездну, что казалось уже смытым и по странности не забывающимся сном. Теперь же эта насущность приволья сменилась мечтами о небольших покоях, из которых не обязателен выход.

– Не виню, – сказал он не очень уверенно.

– А что я видела от тебя?!

– Разве ничего?

Хатаниш рассмеялась. Арвиум обдумывал что-то, покусывая губу.

– Ратные подвиги? Золото?

– Не смей во мне сомневаться!

И он схватил Хатаниш под колени, взвалил себе на плечо и размашисто направился восвояси, будто вовсе не опасаясь погони.

12

Отливу волос Лахамы сиротливо не доставало чешуи золотых обрамлений. Амина стояла поодаль и с выдержанным чувством избранности внимала ее витиеватой речи.

– Ты – моя лучшая ученица. Остальные испытывают тягу к мужчинам. Я не могу растолковать им, что плодородие уже – не обязательный культ. Сословие рожениц справляется с этим куда лучше неподготовленных девчонок. А они могут стать хоть писцами, хоть пивоварами.

Опустив глаза, Амина подумала, что достигла определенного мастерства в выставлении себя умнее и безгрешнее, чем была на самом деле. Потому что и она заглядывалась на юношей на базарах и состязаниях. Только она и сама свято верила в то, что говорила Лахаме, в собственных глазах расщепляясь на мир идеальный и тот, который преследовал ее своей исконной неотвратимостью.

– Безбрачие – не травмирующий обет, а освобождение, – невозмутимо продолжала Лахама, словно Амина не знала ее пристрастий к юношам. – А они мучаются из-за него, подумать только!

Лахама разморено провела ладонями по своим бедрам.

– Если бы мы только могли ввести единобожие, чтобы прекратить распри…

– Я не понимаю саму эту идею, – с сомнением подхватила Амина. – Это так же безумно, как и приписывать все достижения разнородного человечества кому-то одному…

– А я слышала, что некоторые мыслители и вовсе отвергают идею существования бога в пользу некой пропорции всего сущего. Это разве не кажется тебе безумным? – с усмешкой изрекла жрица.

Амина ничего не слышала об этом и с досадой решила смолчать, чтобы не показывать свое невежество.

– Только представь! Мы вышли из ниоткуда, из глубин воды или лесов… Всего боялись, во всем видели суровую стихию. Все было одним сплошным непониманием и борьбой… Людей одолевало желание запечатлеть себя в бесформенных фигурках богинь – матерей. Мы находили такие при строительстве храма. Кто знает, какой смысл вкладывали в эти фигурки первые скульпторы? Мы можем только мечтать о догадках об этом. А потом… потом мы поняли, что можем обуздать стихию при обучении от старших к младшим. Наше сознание уже не было столь затуманенным, в нем появились связи, ответы как результат наблюдения и работы… И мы создали великие мифы. Возвели неописуемые храмы. И теперь мы в точке триумфа человечества. Все, что имеем, мы создали сами в силу своей особости. Есть от чего потерять голову, верно? А глупцы лишь жалуются на тяжкую судьбу.

– Глупцы заняты выращиванием пшеницы, чтобы нам было завтра, что отведать, – робко произнесла Амина.

– Все это суета…

Лахама приподняла бровь, но не стала продолжать, начав иную ветвь темы:

– Думается мне, что древние, не разделяя богов и природу, были более правы, чем мы, возведшие свою тягу к сказаниям в непозволительное измерение религии.

Амина похолодела.

– Ты… отступничаешь?

Лахама устало улыбнулась, будто прощая Амину за ее непросвещенность. Темные кудри выбивались из-под краснеющей меди тиары, которую она медленно водрузила себе на голову.

– Для нас естественно обожествлять небо. Но что если есть на земле народ, подобный нашему, но нам неведомый, обожествляющий время? А, быть может, у него и вовсе нет богов, а они припеваючи живут и без них. Ты не думала о подобном раскладе?

Амина выдохнула, сделав отрицательный жест.

– Почему ты так убеждена, что религию создали люди?..

– Не сама же она возникла. Все, что ты используешь каждый день, было создано людьми.

Она помолчала.

– Знаешь, я не зря тебя избрала. Ты не будешь вырывать глаза тем, кто противоречит тебе. Ведь никто ничего не знает наверняка. Но будь осторожна – как только ты станешь Верховной жрицей, на тебя падет бремя не только выполнять ритуалы, но и сдерживать народ, чтобы не оказаться на пепелище общих захоронений.

Амина едва не задыхалась.

– Но… зачем мне это?

– Зачем?.. – Лахама приостановила перекатывание камешков в счетах, используемых для хозяйственных нужд храма.

– Да. Разве не лучше жить спокойно?

– А как ты будешь влиять на жизни черни?

– А зачем на нее влиять? Чтобы ограбить?!

Лахама рассмеялась.

– Меня привлекает воздействие на их умишки. И тебя должно, иначе делать тебе в этих стенах нечего. Иначе – только привилегия ради монет и раболепия, а это не может не развратить и самую кристальную душу. Хоть мне и жаль будет расставаться с самой сообразительной ученицей. Некоторые из помощниц хоть и из родовитых семей, а способны только на бездумные кивания головой в такт бубну. Эти идеальные исполнители, которые верят во всю фантасмагорию, происходящую возле алтаря, не понимая, что находятся под завесой отваров.

– Верят? – переспросила Амина. – Или им все равно?

– Но мне нужна та, которая вкрапит в мифы новь, искусство. Нереальность сделает более настоящей, чем обыденный мир. Отточит ремесло избранных. Мы ведь уже не понимаем, в каком мире живем по-настоящему – в реальности или зазеркалье, которое так усердно создавали поколениями. И какой сочнее. Как бы только это со временем не источилось, не затерялось в песках…

13

Все свое девичество, когда полагалось запевать песни за плетением сетей, Лахама вглядывалась в отблески потухающего над водой солнца и все размышляла о механизме, заставляющем все сущее танцевать в неправдоподобной гармонии. Она не бегала с местными молодцами к берегу залива для плясок, а прорывалась в библиотеку города, таящую сокровищницу проблесков.

Лахама смотрела на Амину с настороженным восторгом перед ее юностью. И не могла побороть искушения, чтобы не заразить ученицу собственными сомнениями.

Лахама рассмеялась. И показалась Амине совсем молодой.

– Я поняла, что мироздание пронзает сеть образов и зачатков сознания, как в нашей священной реке. Что все – энергия. Что все – одно и то же. Не только материальный мир, но и даже время, пространство, будущее. Все это перерождается так же, как и мы. Все запоминается, отпечатывается, ничто не умирает. Здесь нет ничего статичного. Изменение и рост – непреложные законы. А смерть – лишь этап.

Плавная патока ее исповеди будто захлебывалась в себя.

– А каждый ли может увидеть это, опоенный травами?

– Все мы видим это каждый день и с травами, и без. Но не знаем, где искать. Потому и не понимаем.

Лахама продолжала:

– Все мы родственники. Человек – родственник самой крошечной землеройке, времени, энергии, другим планетам. Только разделение произошло древнее, чем возникла жизнь. Уникальная взаимосвязь и создавшей нас, и созданной нами жизни. То, что наверняка запечатано в пропамяти, но что мы уже не способны выудить оттуда. Нет раздельного материального и духовного миров. Их разделение – великая иллюзия.

– Но общество просветленных существовать не может, – в какой-то вялой озлобленности отозвалась Амина, сама чувствуя, как низко то, что говорит она после проповеди своей предводительницы.

– Эти разговоры – отражения нашей злости и бессилия. Ты говоришь это, потому что такого никогда не случалось. Это не означает невозможности произнесенного. Просветленный все равно остается человеком, который любит мед. Мы привыкли видеть страдание и всерьез считаем, что общество счастливых и здоровых существовать не будет.

– Но кто-то же должен обеспечивать другим ресурсы.

– Мы как раз и должны стремиться не к тискам, а тому, чтобы как можно больше людей понимали жизнь. Только в этом и будет спасение. Но, даже узнавая истину, люди ее не понимают, видят ограниченно.

Лахама, окрыленная произнесенным, улыбнулась внутрь себя.

– Когда я пыталась постичь взаимосвязь и первопричину событий, наткнулась на рисунки. Они были столь древними, что я поразилась, как давно в людях уже было сознание… на каком-то колдовском переломе от животных к нам.

Амина вздрогнула, пытаясь отогнать от себя ужас от допущения, что сознание было с ее предками не всегда.

– В древнейших записях читала я о затерянных в джунглях дворцах с захороненными правителями в масках. Они любили вызывать транс, не спя. Других способов тогда не ведали. У правителей были видения от недосыпа, но им не открывалась истина. Тем правителям можно даже позавидовать – перед ними все было ново, все было чистым листом. Мы думаем, что знаем достаточно много, чтобы чувствовать себя уверенно. И как же мы ошибаемся… С развитием мы только получаем еще больше вопросов. Да и собственными взаимоотношениями так себя опутываем, что не можем дышать.

Амина покладисто слушала, с трудом воспринимая эти наслоения разом.

– В древних текстах читала я и о жрице, которая как-то вошла в транс до такой степени, что узрела истину. Она вышла из транса, не шевелилась и только больными изумленными глазами смотрела в свод храма. Ее пытались кормить, но она просто лежала и что-то бормотала. Потом она умерла от недостатка воды.

Лахама саркастически рассмеялась.

– Правда в том, что сказание это выдумали те, кто не имел представления о поведанном. Истине не нужны наши физические жертвы, голод и сдирание с себя кожи. Ее не узнать, не поразиться и не сгинуть от открытого, поскольку она настолько многогранна, что впитывает в себя каждое проявление сознания. Поэтому познать ее невозможно. Она пополняется мыслями и чаяниями каждого живого существа, расширяясь с каждым циклом. Мы можем лишь пройти свой путь до конца и попытаться узреть как можно больше.

Амина посмотрела на Лахаму и внезапной вспышкой поняла, что так настораживало ее в Верховной жрице, но что не в силах было раньше облечься в осязаемую констатацию. За благородством ее отношения к себе подобным пряталось пренебрежение и враждебность ко всему прочему, не столь созидательному и утонченному. Скребущее омерзение от этой не бросающейся в глаза надменности не рассеивалось в Амине как раз потому, что она и в себе черпала такую же за своей любовью к вершинам человеческих проявлений. И начинало ей казаться, что добряками нарекают лишь тех, кого плохо разглядели или кто слишком часто молчит.

– Только бы не понять в конце, что все это было неважно точно так же, как и судьба торговца на базаре, оттяпывающего куски от свежей рыбы ранним утром… Что твоя и моя жизни значили бы ровно столько же, если бы мы сейчас обрабатывали землю или вовсе умерли.

14

– Все только и талдычат, кто будет следующим правителем, если Галла потерпит крах. Мне это осточертело!

Арвиум насупился и провел большим пальцем по губам. Амина сидела на полу и вовсе не просила его вторгаться в свою обитель. Впрочем, их игнорирование друг друга в течение стольких лет начало доставлять ей дискомфорт смутными догадками, что она теряет что-то, держа людей на почтительном от себя расстоянии. Темнота зала будто усиливала неприступность этого колосса, завороженно играя тенями на четких линиях его подбородка.

– Как мне наскучило все это! – продолжал Арвиум, не добившись завороженности собеседницы. – И кто судачит? Мужчины еще ладно. Но женщины…

– Что же не так с женщинами? – бойко и грозно уточнила Амина.

Арвиум почувствовал прилив сил от назревающей схватки. Амину раздражил последний вздор Лахамы, который та даже не попыталась засунуть в удобоваримую форму. И раздражение это теперь удобно было вывалить на Арвиума.

– Повадились выдумывать разные средства, чтобы детей не рожать.

– Есть же сословие рожениц.

– Удобная лазейка. А вы будете в безделье прозябать?

– Как мужчины?

Арвиум скривился.

– В Сиппаре каждая обязана стать матерью и заниматься только домом.

Амина с отторжением посмотрела на него.

– Вы просто боитесь, что мы вас подвинем. Попробовав свободы, мало кто решается вернуться в рабство.

– Ты материнство называешь рабством?

– А ты это чем называешь? Или, скорее всего, у тебя вовсе нет ни мыслей, ни готовых слов об этом явлении. Ты его видел несколько раз на расстоянии. Но долг себе возвел. Причем чужой, – она недобро рассмеялась. – Удобно.

– А рожениц никто не заставляет рожать по пятнадцать детей. Да и не так уж они несчастны, оставаясь на полном попечении у богачей.

– Не заставляет никто, кроме нищеты и ограниченности круга, в котором они росли. Без подсказки о другой дороге. А полное попечение – это еще и тотальный контроль. Вместе с выполнением любой прихоти благодетеля.

– Прежде ты об этом не думала. Лишь бы с тебя сняли ненавистную обязанность.

Амину кольнуло. Ведь он прав… Рабство для стигматизированной прослойки обеспечило остальным женщинам Уммы невиданную в Сиппаре свободу.

– Ты тоже обожаешь пригонять рабов, чтобы они зиккураты строили за тебя. Но никто отчего-то не винит тебя в этом.

Неуклюжая, местами забавная, застенчивая девчонка из детства, которой хотелось управлять, как и остальными, сейчас она поражала страшащей уверенностью. Занятая своими идеями, Амина часто с безразличием смотрела на Арвиума. И это ранило его. Через вспышку нежности к ней проступило омерзение.

– Еще поколение таких разумных, как ты, и мы вымрем. Останемся только в росписях гробниц. Сколько свободных женщин сегодня заключает брак на несколько лет, а затем расторгает соглашение, не родив никого? Вы – обманщицы.

Замутненность полувоспоминания – полунаваждения сдавило поток выверенных слов Арвиума. Кем бы был теперь он, если бы его родная мать укачивала его на руках в младенчестве?

– Должно быть, не так просто растить детей, раз женщины выбирают гончарное дело.

Амина зло рассмеялась. Ей припомнилась периодически захлестывающая стылая зависть к тому, что, чтобы создать ребенка, Арвиуму достаточно одной ночи с любой женщиной, которая сделает все последующее, а он спустя годы жизни в свое удовольствие за дочерей получит скот и зерно, а сыновьими подвигами будет хвастаться перед соседями.

– Люди испокон веков делают так, чтобы им удобнее было брести по свету. К чему осуждать их за это? Ты и сам делаешь много того, что является вмешательством в твою природу.

Жалящий тон Амины и ее оживленные глаза растравили Арвиума. Голос его стал грубее, а оскал беспощаднее.

– Что же?

– То, что раны твои после битв лекари смазывают снадобьями. Что выковыривают из-под кожи наконечники стрел.

– Это иное.

– Отчего же? Просто потому, что так удобно тебе, а удобства других людей ты хочешь пресечь?

– Я лишь хочу гармонизировать то, что вижу.

Раньше Амина редко перечила кому-то не из покладистости, а из-за безразличия. Но каждое неверное движение окружающих, высекая из ее крови огонь, делало грубее ее кожу, а взгляд непроницаемее. Она поняла, что люди не изменятся, а придется меняться ей, чтобы стойко идти по избранной тропе. И изменения эти страшили своей неизбежной тишиной, растянутой на годы.

– И в этом могут тебе помочь иноземцы?

– Они более духовны.

– А в чем именно заключена их духовность?

Арвиум припомнил неясное чувство, охватившее его, когда он вывозил Хатаниш из Сиппара. Праздность, с которой мужчины там сидели и попивали настои трав за неспешной беседой, покорила и этого воина.

– Сиппарцы более счастливы. Тебе не понять. Они живут без нагромождений.

– Ты видел их бытие, проникнув во дворец на день. И переговорил только с богачом, который отгорожен от своего народа стеной прихлебателей. Никто тебе не скажет своей боли. Хотя, быть может, они и вовсе не считают ее таковой. С такими-то ограничениями к мысли.

– Ты судишь их… Но на чем основаны эти слова? Ты указываешь мне, что я предвзят, но сама вовсе не была там.

Амина молчала. Сжимающая жизнь Сиппара доходила до них устными сказаниями и расшитыми платками, которые охотно приобретали знатные женщины Уммы, не задумываясь, что именно зашифровали в узорах создавшие их мастерицы.

– Ты залепил себе глаза и удовлетворенно вздохнул над сплетенной картиной. Как и мы все… Но что ты сотворил на благо? Кроме того, что рубил головы направо и налево. Головы, которые осуждаемые тобой женщины тяжело вырождали.

– А что сотворила ты?

Амина подняла на него темные глаза. Но ответить не смогла.

15

Арвиум свирепо заходил по зале, поддерживаемой колоннами. Прежде его умиляло, как резко она разговаривает с ним. Но теперь, в глотку ржаво закралась догадка, что она не всегда лукаво играет с ним. Так редко видел Арвиум Амину с момента ее погружения в путь жрицы, что теперь удивлялся ей, обновленной, с неясным налетом чужеродной мимики и жестов.

Амина в понимании военачальника армии Уммы олицетворяла инертное женское начало, тяготеющее к комфорту и счастливое просто от отсутствия потрясений… Но ее истинный портрет в истовой жажде мысли, засасываемой с глины, выходил более усложненным, чем его истошная вера в исконную роль женщины, счастливой от одной лишь беременности. Плеторизм ее ответов физически демонстрировал ему, с каким смаком она вкушала жизнь. Даже оголтелость Иранны будто испрашивала у нее позволения разразиться очередной громогласной речью.

Амина будто подпитывалась его растравленностью. Вчера он отпраздновал свадьбу с Хатаниш, с трудом выдержавшей долгую церемонию.

– Лидером ты хочешь быть, только вот зачем? Ты желаешь менять чужие жизни к лучшему… Лучшему для кого? Почем тебе знать, что лучше?

– А людям, которые своих детей закапывают в песок, чтобы не кормить, лучше знать? Или твоей Лахаме, которая застряла в скотстве вседозволенности. И нам для этого духовные лидеры нужны?

– Нам духовные лидеры не нужны, нам нужна свобода.

– Свобода нужна дикарям. А чем больше людей рядом, тем больше для них нужно правил. Иначе мы оскотинимся.

Будто нависая над всклокоченной Аминой, он продолжил:

– Не возьму в толк, к чему нам эти излишки, эти дворцы и украшения из металлов.

– Но ты в числе первых хочешь жить в стенах, которые защитят от диких кабанов. И позвать лекаря, если заболит брюхо.

– Не могу понять, почему любое мое слово вызывает в тебе такую бурю. Переизбыток приводит к роскоши. А роскошь – к этим вашим идейкам о свободе.

– Только вот переизбытка добились те, кто изначально пытался что-то заполучить. Без неудовлетворенности и стремления ввысь мы бы никогда не обрели разум.

– Тебе ли что-то говорить, белоручка?

Амина больно сжала ему кожу на ладони. Ее миловидность вдруг переродком пахнула на него. Она воплотила нехитрое правило отца, которого помнила лучше матери, умершей при ее рождении – обороняться, когда кто-то нападает. Из себя она тянула это знание, когда было страшно и мерзко, но необходимо.

– Милосердие не в том, чтобы все были умеренно несчастны! Милосердие в том, чтобы дать другим жить свободно без груза общего!

– Да ты без этого общего дня не протянешь.

Неожиданно он схватил запястье Амины и, рванув, прижал ее к стене, нежно сдавив шею.

– Как ты мне противна, – прохрипел он ей в ухо.

Амина почувствовала предательски распухающее тепло ниже живота. Она через большое усилие воли вырвалась из этого склизкого цепляния исконных позывов. Арвиум нехотя ослабил пальцы.

– Как ты смеешь! – заорала она, отдышавшись и пригладив волосы с едва различимым рыжеватым отсветом. – Я жрица, а ты просто воин!

– В Сиппаре жрицы служат для услады мужчин, не более, – недобро смеясь, отозвался Арвиум. – Они обязаны себя продавать. Но ты слишком зажата для подобных практик. Спи спокойно, моя радость. Я отправляюсь на границу с Сиппаром. Снова они промышляют на нашей территории.

Но Амина и не думала успокаиваться.

– Почему ты убиваешь людей? Потому что тебе сказали, что так можно? И эта уверенность усмиряет твою совесть?

– А почему мы животных убиваем? Ради еды.

– Но ведь ты не ешь убитых тобой.

– Так всегда было…

Амина сжала рот.

– Очень слабое объяснение.

– А вопросы твои глупы. Я защищаю Умму и приумножаю ее богатства. Я никого не убиваю намеренно.

Амина взялась за плечи.

– Ты просто пресыщенная девчонка, которая может только разглагольствовать, – с безразличием, свалившимся на смену ярости, довершил Арвиум этот поединок, ощущая благодушие победителя.

– Чужие недостатки часто являются нашими собственными…

Закатив глаза, Арвиум удалился.

16

Его провожали с почестями, а Арвиум с вызовом и неодобрением смотрел на стареющего Сина, все более фанатично цепляющегося за трон по мере одряхления. Прежде Син являл собой столп, искрящийся непререкаемой и естественной силой, так что Сину прощались даже весьма жесткие поступки. Никто прежде не ставил под сомнение правление столь харизматичного лидера, отпечатанного на барельефах вместе с семьей и даже воспитанниками, что сближало его с народом. Казалось, их с Оей любовь безгранична и освещает даже самые отдаленные уголки Уммы.

О неповиновении Сину Арвиум прежде не позволял себе задумываться. Но он был раздражен поведением Амины и воспринимал происходящее с самой сумрачной стороны. Ему вдруг показалось, что правящая чета ненавидит его, что побудило ненавидеть их в ответ. Оя перехватила взгляд воспитанника, поджала губы, но промолчала. Благодаря скопищу Амины, Арвиума, Галлы и сперва нежеланной Иранны она обрела большой дом. Его наличие в Сиппаре было бы чревато полной потерей прав и обязанностью беспрекословно терпеть любые вывихи отца, мужа или даже сына.

Арвиуму было, о чем молчать. Не только с мыслями о Хатаниш вернулся он недавно из Сиппара. В доме похитителя Хатаниш предводитель армии Уммы провел вечер с человеком, предпочетшем не раскрывать свое имя. Человек этот, мотивы которого не до конца были ясны Арвиуму, поведал ему занятную историю.

– Совсем недавно некий человек с Запада достиг в Сиппаре ощутимых высот. Его привечают самые родовитые дома, а владыка города сажает его за столом по правую руку от себя. Этот человек, – размеренно лил незнакомец патоку своей речи, – первым в мире осмелился исповедовать единобожие.

– Что это значит? – спросил Арвиум. – Единение всех известных богов?

– То, что многоголосие наших божеств и духов решил он заменить одной высшей силой.

– Меня мало интересуют бредни сумасшедших, – отрезал уставший Арвиум, вяло соображающий, как вызволить отсюда Хатаниш и не нарваться на погоню. – Мало ли чудаков разглагольствует, чтобы…

Незнакомец сузил глаза.

– А то, что это старший сын Сина, тебя не интересует тоже?

Арвиум молча смотрел на незнакомца, который, казалось, был слегка разочарован произведенным эффектом.

– Я думал, он – калека… – неуверенно произнес Арвиум. – Заточенный в дальних землях.

– Если и есть у него какие-то странности, то не больше наших. Да и, скорее, в поведении. Его случайно покалечил отец, когда тот еще спал в колыбели. Но рука прекрасно зажила… Слишком Син ожидал своего первенца. А потом стер его даже из хроник. И заточил его в безлюдном дворце.

– И что же? Что до него? Оба сына Сина, какие бы они ни были, не имеют права на наш престол.

– По законам Сиппара именно старший сын царской четы только и имеет право править братским городом.

Арвиум поднял на незнакомца глаза, доселе опущенные в деревянную кружку с пивом.

– Ты пытаешься склонить меня на сторону мятежного принца?

Незнакомец прищурился.

– Син не любил сына с самого рождения. Я видел, что никаких телесных повреждений принц не имеет. Может, только пальцы его чересчур уж длинны.

– Зачем же отец заточил его в крепости?

– Быть может, опасался влияния мальчика с особенным воображением на устои Уммы.

Арвиум задумался.

– Не верится мне в это. Син, по сути, узурпатор, так с чего ему бояться сына, который имеет еще меньше прав?

– Сына, о котором узнал сосед – враг. Так или иначе, но идеи мятежного принца взбудоражили Сиппар, у него много последователей. Быть может, мы ожидаем своего героя. Который придет и осветит жителям обоих городов дальнейший путь. Путь назревший, но который нам страшно воплощать. Города наши – братья, разделенные травмирующей чертой.

Арвиум зачарованно слушал это повествование.

– Принц силен… Открыто смеется над великим пророком Хавераном, говоря, что никто не видит, что ни одно его пророчество до сих пор так и не сбылось.

Арвиум оживился.

– Я слышал, что пророк пил мочу кобыл в течке, чтобы отбить у себя тягу к женщинам и сосредоточиться лишь на науках… Но в итоге вовсе лишился пола, став чем-то средним.

– Хаверан стал бесплотным духом, пожелав узреть больше, чем доступно смертному. Пожалел ли он об этом, до нас не дошло…

– Все у него были размытые бредни. Как хочешь – так и трактуй.

Незнакомец недовольно замолк. Дерзость чужака уязвила его.

– А ведь правда… – продолжал он нехотя. – Ни одно пророчество не сбылось. Быть может… здесь безбожники правы.

– Но многие свято верят, что город станет легендой, пав от круглого огня, метущегося с неба. И как там дальше? «Город будет опален огнем без дыма, и рыба всплывет мертвая». На мой взгляд, здесь речь о небесных явлениях во время дождя. Тех, которые порой влетают даже в дома. Ничего выдающегося.

– Пророчеству сотни лет, а мы до сих пор топчем землю. Мы так остервенело и почти с надеждой ждем конца света, что становится смешно. Может, потому это пророчество Хаверана и стало таким знаменитым. А, может, все произойдет совсем иначе… И странному юнцу удастся то, что не удавалось ни одному великому герою, воспетому в эпосах. Перекроить сознание ныне живущих… Ознаменовать новую эру.

Арвиум тогда беззлобно назвал своего собеседника мечтателем и удалился. Но и спустя недели продолжал размышлять о сказанном и особенно о недоговоренном.

17

Арвиум возвысился над полем, которое было усеяно его побежденными воинами. Он их не уберег. Согнутый в плечах, он медленно побрел в никуда, едва перебирая стройными ногами.

Позади остались поверженные. Ему казалось, что и впереди пустота, Умму сравняли с землей. Щемящее и зловещее чувство, что нет больше дома. Насущно вдруг стало в него воротиться. Распухнуть в нем, заняв все его внутренности. Воротиться в край низкорослых построек песчаного цвета, пронизанных разветвлением канализации. В край, пораженный спесью и разнузданностью богатых, но и в край, где каждый горд был называться свободным гражданином города. В край вознесения и убожества.

Сквозь уродливую вуаль бойни, кровь, брызгающую ему в рот из чужих располосованных вен, сквозь раздробленные кости противников видения прошлого чудились особенно кристальными. Через солнце в короне гор небо слилось с этой бесконечной теменью стонов и проклятий, когда само существо Арвиума будто перерождалось в нечто омерзительное благодаря расточаемому вокруг смраду разлагающегося и местами изжаренного мяса, который было не вымыть из ноздрей. Над головой возвышались разъеденные глиняные скалы, выточенные по образу природы, но будто размозженные смертоносными камнями из катапульты.

В брызгах чужой слюны Арвиум вырвался на свет свободы. Едва не впервые в его блистательной, забитой лицами, событиями и чужими излияниями жизни мелькнула предтеча догадки, что все это – тлен. Его непривычно оробевшие синие глаза по-новому взглянули на материи, с самого детства воспринимающиеся нерушимыми столпами. Странно, что Галла, выросший в той же среде, не проявлял ни к власти, ни к обилию женщин особенного интереса. Родители давно внушили ему, что он непременно возглавит Умму. И ему не из-за чего было начинать борьбу с химерой. А, быть может, что-то внутри невидимых структур его нутра было отлично от не всегда беспримесного огня Арвиума.

В отрочестве он больше задумывался о высоком. Нынче же многоголосие каждого дня перекрывало эту роскошь. Арвиум с щемящим чувством невиданной ностальгии попытался вообразить, как возникла первая мысль в голове человека, чьи глаза были в тот момент устремлены к небу. Очищенное от истории общество, только создающее мифы. Что было до? Амина со смешком пресекла бы эти измышления, заявив, что первая мысль, вероятно, возникла вовсе не в человеческом нутре, а в голове птицы, облетающей свои воздушные владения.

Амина… единственная живая душа. Их долгие хождения по волокнам неясных ожиданий показались ему великой глупостью. В сожженном сознании слоями забрезжил образ все подмечающей кареглазой девицы.

Он все брел домой, питаясь финиками с пальм. И вспоминалось ему древнее, как теперь казалось, но, может, лишь сотню лет насчитывающее предание об уставшем израненном солдате, из последних сил прибившемся к дому неземной девы и без чувств свалившемся с коня. В Сиппаре Арвиуму поведали иной миф, который скрестился с впитанным сызмальства – о прекрасной королеве, которую утратил их народ. Утратил, когда кто-то набросил на нее покрывало, и душа ее оказалась погребена под толщей ткани. Жители Сиппара подспудно тосковали по утраченной силе своих матерей, создав образ Озерной девы из края лесов за высохшими горами. Скрывшаяся от пут Озерная дева, живущая в гармонии, когда-нибудь позволит странствующему путнику осесть в своем краю прозрачной воды и так же рухнуть к подножию вековых кипарисов. Или же он вытянет ее наружу за скользкую ладонь и позволит оглядеть изменившийся мир, более милостивый к ней теперь.

И как вдруг стало насущно воротиться к Амине, пешком или на хромающем коне… Воротиться и упасть рядом с ручьем ее обиталища подобно мифическому герою давних странствий. Чтобы она, простоволосая, перевязала его раны и оставила в своей постели. Утреннее солнце бы пронзало ее волосы, а она бы вручила ему венок за состязание и нарекла своим суженным. Навсегда, забыв, что она – божья невеста.

18

Арвиум, раненный, восставший с холмов пепелища, лежал в богато убранной опочивальне царского дворца и гладил по щекам привлеченную Амину. А она, не жаля его, смотрела прямо и жалостливо. Ей шла эта нежданная мягкость, а ускользание вносило недосягаемую ценность. Хатаниш где-то внизу в одиночных покоях корчилась в предродовых муках, и никто не слышал ее стоны. Арвиум не спешил раскрывать ее происхождение перед Оей и вообще предпочитал не появляться с ней на глаза правящей чете. Оказалось, что для нее желанный статус даровал лишь усталость и отторжение, ничего не приукрасив самим своим наличием.

Арвиум убеждал себя, что Оя хотела сделать ставку на него в обход погрязшего в бессильной щеголеватости Галлы, но материнские чувства к сыну препятствовали справедливости. Ему начало казаться, что безродность жены тянет его назад, окрашивает и саму Хатаниш в безжизненные тона. Наверняка стоило выбрать жену, угодную Ое.

Сиппарцы, над которыми в Умме принято было посмеиваться, крали себе женщин в землях, по которым проходились, и не держали ответ перед их семьями. Арвиуму понравилась их безнаказанность не оправдываться перед народом, как это с балкона делал Син. В Сиппаре было немыслимо, чтобы жрицы приказали царю совершить самоубийство, поскольку он не расширил ирригационную систему, как обещал. Одурманенные советники тогда добровольно легли за своим властелином в длинный ров, где их живьем засыпали огневым песком. Арвиум не хотел бы подобной участи, дослужившись до высокого чина… Подобный исход обесценивал все сегодняшние усилия.

После этих размышлений, окончательно оформленных только теперь, Арвиум впал в бред. По оголенной шее плыли капельки пота, возникшие в борьбе тела с лихорадкой. Такой молодой и такой красивый… Амина жадно распласталась над ним. Затем она затворила двери, оставив его с лекарем, и сползла на каменный пол, выложенный мозаикой с изображениями дельфинов и диковинных птиц.

Из углубленности комнаты она могла беззастенчиво смотреть на него, ощущая зреющую жажду принять его… Обвить кольцами. Смести прочих на пути к нему. Как часто, проходя мимо, Арвиум доводил ее до исступления, не касаясь, а лишь дыша на ее шею. Амине вовсе не хотелось теперь повторять судьбу ссохшихся, дошедших до искривлений жриц, которые так и не добились права участвовать в ритуальных актах любви. Не хотелось и ворочаться друг с другом ночами, ошибаясь, что все уснули, а потом устраивать сцены ревности пополудни, застав предмет своего обожания за мирной беседой с другой. Сидя на полу, Амина твердо решила, что не хочет быть неполноценной из-за страхов и табу. Ее борьба с телесным изжила себя, а воля прочих померкла.

19

Син, хмурый и заросший щетиной, с прищуром принял делегацию из Сиппара как отголосок произошедшего поражения. Спорные земли отошли заклятым соседям… Они улыбались и хитрили, а Син сжимал собственные пальцы и прятал покрасневшие глаза. Оя взяла на себя тонкости дипломатии, а пришлые с ужасом смотрели на говорящую женщину. Они еще не знали, что большинство чиновников и писцов в Умме тоже женщины. Своим они даже вырезали часть плоти, чтобы те не вздумали посматривать на кого-то, кроме мужей. Син, не в силах ни уступить, ни попросить о компромиссе, позволил Ое предложить нежданным гостям трапезу и уютный ночлег.

За богатым столом гостей потчевали свежайшей дичью и сладчайшим вином с закусками в виде зажаренной саранчи и консервированных в соли овощей. Жрицы играли незамысловатый гимн города на арфах и лютнях. Прежде жрицы брали на себя и врачевание, но население Уммы слишком разрослось, и врачеватели образовали отдельную категорию. Разморенные застольем иноземцы пустились в пляс, начали хватать жриц за руки и пытаться усадить себе на колени. За столом остался лишь молодой сиппарец, с ужасом наблюдающий за разгулом своих соплеменников. Лахама дала страже знак схватить нечестивцев. Оя со злорадством смотрела на своих земляков, в скотском состоянии поправших мораль, за измену которой жестоко карали в своем городе.

Следующее утро Уммы ознаменовалось битьем барабанов и сборищем люда на главной площади города. Одурманенных сиппарцев, опухших и связанных, вели к главному храму под радостные возгласы толпы. Син и Оя мрачно наблюдали за этим с балкона. Оя несколько раз, перебрасываясь взглядом с настороженной Лахамой, говорила что-то Сину, напряженно ожидая ответа, но он лишь барабанил пальцами по коленям.

– Во имя верховных богов! – закричала Лахама, – отдайте нам вашу кровь! Вы избраны для этой чести!

Постанывающие от испуга сиппарцы, похоже, подзабыли забавы их общих предков, но прельстившись загробными почестями.

Жрицы умаслили статую Марту благовониями и пустились в пляс. Один из пленников крикнул:

– Где Ташку? Он бы не позволил так поступить с нами!

Оя, побледнев, воззрилась на мужа. Тот отвел помутневший взгляд. В последний раз он запретил жене навещать заточенного сына из-за угрозы чумы. А потом Ташку исчез. Син убеждал жену, что он утонул или был съеден дикими зверями.

– О чем они толкуют? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Бред пьяных. Посмотри на них.

Оя не ответила и начала теребить бусы.

Подобные ритуалы не проводились уже много лет, и народ с ужасом и любопытством рассматривал внутренние органы в споротых животах пришельцев.

Поодаль, никем не замеченный, стоял юноша, который накануне не пил вина и не приближался к жрицам. На него никто не обращал внимания.

– Оя… – пролепетал юноша, когда закончившееся жертвоприношение заставило повелительницу спуститься вниз. – Ты узнаешь меня?

Оя, тяжело ступая и рассеянно глядя себе под ноги, посмотрела на юношу и сжала губы. Мгновение она не находила слов для ответа.

Пухлые губы юноши тронула искривленная полоса.

– Я – сын Альмы.

Оя, глубоко вдыхая заканчивающийся воздух, сузила глаза. Минуту они взирали друг на друга. Наконец, царица обняла юношу, прижав к себе дышащее теплом и светом тело. Затем она отвернула его голову и долго рассматривала обваренную солнцем кожу и живые серые глаза. С удовлетворением она отметила, что они излучают здоровье.

– Что стало с ней?

– Все идет как нельзя лучше.

Оя все смотрела на гостя.

– Твой брат здесь, – сказала она решительно и едва слышно. – Но он болен. Увидишь его после…

Улыбаясь во всю ширь своего подвижного рта, гость затараторил, как долго он мечтал повидать Арвиума и каких трудов стоило ему примкнуть к дипломатической миссии Сиппара. Оя же взирала то на Галлу, то на пришельца, и была еще более молчалива, чем обычно.

20

Ребенок Арвиума от другой женщины, который мог бы быть их ребенком, мирно наполнял колыбель. Нисколько не отражая величайший страх и запредельную боль своей матери. О Хатаниш вновь никто не вспоминал, все восхищались лишь частью, вышедшей из нее. Перед Аминой вдруг пронеслась иная жизнь – томные ночи и крепкие дети, небрежно заточенные в руках отца. Одурманенная картина химерной дороги в никуда.

На короткий промежуток Амине показалось, что она хотела бы розового ребенка, беспрестанно хватающего мать за волосы. И этого мужчину в качестве его отца, чтобы прохаживаться по стогне с лицом изможденного удовлетворения. Но Амина слишком хорошо выучила, чем женщина платит за обманку защищенности семейного очага.

Она помнила тот обрывок разговора с Лахамой, который, произнесенный, поскорее хотелось забыть. Куда больше, чем отвлеченные рассуждения о богах и героях.

– Сокрытое в женском теле зерно жизни – чужак, пьющий из нее соки и использующий ее для собственного развития. Не жалея ее, – вымолвила Лахама вдогонку изматывающему вечеру, пропитанному испарениями с поверхностей тела.

Амина, привыкшая не делать скоропалительные выводы, молчала. Она никогда не слышала ничего подобного.

– Сословие рожениц, освободив часть нас, попало в капкан, потому что общество, забыв их вклад, вдруг решило, что роженицы – содержанки богачей со всеми издержками. Хотя без них прервется сам наш род. Но никто не помнит об этом в яде своей мнимой исключительности. Все должны им, но никому не должны они сами. Женщин осуждают и за рождение детей, и за их отсутствие. Наше вымирание – вопрос времени.

– Арвиум говорил то же самое.

– Что же?

– Что мы вымрем.

– И решение ситуации у него свежее, нечего сказать, – скривилась Лахама.

Амина молчала, вспоминая изможденные лица многодетных матерей и их истошные крики вперемешку с плачем на улицах. А потом их бесславное сожжение у священной реки в присутствии жалких детей, хватающихся один за другого. Без плакальщиц, без признания, даже не под порогом их домов, как в незапамятные времена. На местах разветривания их праха затем устраивались оргии, чтобы почувствовать себя живыми в непосредственной пелене смерти.

– Ты не представляешь, чего мне стоило отстоять мое право быть жрицей, через сколько голов переступить. Заискивать, выворачивать, идти напролом. Однажды я перестала быть отстраненной девчонкой вроде тебя. Это приносит определенный кураж, но и стирает какую-то лучистую часть тебя. Стирает способность вдыхать закат, убежав на какой-нибудь склон подальше от суеты. А Арвиум теперь при каждой встрече дает мне понять, что мое место скоро займет мужчина. До него дошли слухи, что на таинствах мы помогаем попавшим в беду изгнать плод из своего чрева. Будучи паразитом в теле матери и чудом выжив, теперь боится за таких же, как он. Что им не дадут появиться на свет. Не дадут помыкать какой-нибудь несчастливицей. Что, убив мужчину внутри себя, женщина, наконец, осознает, что может убить его и снаружи. И тогда падет их дутое величие и уверенность в собственной избранности, основанное на наших костях и зубах.

21

Знакомство с Этаной Арвиум начал, красочно расписав ему свои достижения. В первый же день братья, никогда не видевшие друг друга, провели в высокопарных беседах о судьбах цивилизации и неизбежности то ли немедленного перехода к новой формации, то ли возвращения к тотальной старине. Этану старший брат немедленно охарактеризовал как нелепого мальчика, но благосклонно решил разделить с ним тамгу.

Обретшие друг друга братья соревновались в белозубости и наперебой заваливали своей историей воодушевленный двор, растекающийся в ответ сдержанно-умилительной улыбкой. Этана несколько смягчал угрожающее жизнелюбие Арвиума удачно примененной шуткой или успешным переводом разговора. Но завидные невесты двора опасались обращать на него свои подведенные сурьмой взоры, пока неясен был статус чужака. Что не мешало им обсуждать наружность братьев и их отношения между собой. Этана благосклонно позволил Арвиуму занять полюбившуюся ему нишу подавляющего снисхождения. А самому ему оставалось с молчаливым принятием взирать на затемненные стороны Арвиума.

Гость благоговейно принимал почет в свою сторону. Все понимали, что от Этаны теперь зависит, быть ли войне с Сиппаром – откроет ли он истинные обстоятельства исчезновения послов или заявит, что на них напали дикие звери. Син, совершивший ошибку по всеобщей убежденности, наставшей после опьяненности мигом торжества, не показывался при дворе. Город, столько лет совершавший лишь локальные набеги на строптивые племена все новых переселенцев, не был готов к масштабной боевой кампании. Более того, теперь влиятельные вельможи задавали друг другу вопрос, почему вообще дружина Арвиума так беззастенчиво приблизилась к кипящим границам – был ли это приказ Сина или самовольничание? И отчего никто не понес наказания? Вельможи с опасением начали поглядывать друг на друга – вдруг кто-то был посвящен в планы Сина по завоеванию Сиппара?

Этане казалось, что брат вообще не чувствует себя существующим без устремленных на него глаз. Не то, что их жрицы – гордые и отстраненные существа, вышагивающие по ступеням всегда выше остальных. Одна из них с темнотой буравящих глаз все чаще мерещилась самому Этане, когда он оставался в одиночестве.

– Она меня в ту корзину положила не потому, что есть было нечего, – хрипло процедил Арвиум после рассказа Этаны, как их семья жила в Сиппаре. – А потому, что появления моего не хотела.

– Она не отправляла тебя в корзине по реке, а передала бежавшей из Сиппара Ое. Легенду с корзиной Оя придумала, чтобы обезопасить тебя.

– Почему же она даже мне не сказала этого за столько лет? Я ведь думал об этом постоянно…

– Она хотела тебя обезопасить, – повторил Этана, отведя глаза.

– Не имеет значения. Наверняка я был рожден от человека, которого мать ненавидела, который взял ее, быть может, против воли или околдовал ее. Вот она и спешила избавиться от напоминаний об этом.

Этана поднял ладонь ко лбу. Сама мысль, что женщина, благословенная даром плодородия, может не хотеть детей, показался ему лишь преломленной раной Арвиума.

– Ты не можешь этого знать.

– Что мне знать, как ни это?

– Быть может, табуированность твоего рождения сыграла здесь более значительную роль.

– Табуированность эта не возникла просто так, а имела глубокие причины.

Несомненность Арвиума нежданно умолкла. Странно, что Этана вовсе не говорил об отце, будто растворившемся.

– Кто же твой отец? У тебя есть еще братья и сестры?

– Обычный купец. Я мало знал его. После смерти матери меня воспитывала мачеха.

– Но ты успел пообнимать ее ночами. Послушать поэмы о сотворении мира на празднования нового года.

Этана непонятно улыбнулся, на миг разорвав их взгляды.

– Мать всегда говорила, как ты силен и как преуспел на чужбине. И мне хотелось дотянуться до тебя. Она была убеждена, что ты больше похож на нее, чем я.

– На нее, а не на ее мужа?

Этана опустил глаза.

– Тебе ли… жаловаться на отсутствие внимания? Ты любого можешь оборотить на свою сторону. Как ты сказал – так обычно и бывает.

Арвиум распрямил плечи.

– Это я всегда чувствовал себя лишним ребенком, без которого мать справилась бы лучше. Тайна твоего рождения убедила меня только в одном – мать обязана была скрыть это во имя твоей же безопасности. Ты, должно быть, не знаешь, как жестоко поступают с бастардами и их матерями в Сиппаре. Страсть, – добавил он размазано, – бывает, оборачивается кошмаром. Я слышал о таком.

Оба брата задумались о подноготной того поступка, когда их мать, едва оправившись от родов, ослабленная, не выспавшаяся, отправила первенца в лучшую жизнь, сунув его в руки подруги, покидающей столь неприветливую для собственных жителей землю. Благодаря брату Арвиум попытался проникнуться ужасом и отчаянием, которые испытала его мать в то время. И не смог.

Арвиум в тот миг остановился на границе, за которой по отношению к Этане начиналась смесь зависти и отвращения. Но, отринув темные мысли, он принял брата. Все они, дети дворца, сироты, алкали семью, а не ее суррогат в виде Ои и Сина, которые носились со своим ненаглядным Галлой. Единственным среди них правильным отпрыском. Этана опасался, что Арвиум еще спросит о матери, а подбирать слова для ответа ему не хотелось. Но брат мрачно молчал.

22

Ночь одолела плавильню светила. Черничные облака перевернутой пеной выстилали потухший колпак небосвода. Сумерки выдавали мерцание храма за истомленным соком листвы.

Амина закрыла глаза и попыталась выразить мыслями то, что до этого мелькало лишь отрывками ощущений – кто были кочевники, существующие здесь столетия или даже тысячелетия назад? Невообразимая, страшащая и проводящая ток по телу мысль. Ночевали они на равнинах под шалашами, чтобы назавтра вновь искать коренья и попавшихся в силки грызунов… Откуда они пришли? Как зародились?..

От этой мысли захватывало дух. Не было ничего до. Чистое познание первооткрывателей без сора вековых надстроений. Природа и они. Инстинкты еще не поруганные, не оговоренные. Первородная телесность без стеснения, без табу, без порабощения. Ни стыда, ни пантеона богов еще не было… Амина испытала экстаз от этого допущения, как от сладостей, завернутых в пропитку меда. Тотальная чистота – простор для сооружений.

– Откуда произошло мировоззрение? – спросила она Лахаму как гарант ответа на любой запутанный вопрос. – Где истоки чувств? Люди родились с ними или передали своим детям как неясную идею, в которую те добавляли что-то свое и свято верили в собственную уникальность?

Лахама двусмысленно улыбнулась, обнажив крупные блестящие зубы, уже тронутые разрушением.

– Я никогда не думала, что оно откуда-то происходило. Это процесс непрерывный, каждый из нас так или иначе вносит свою лепту. Забудь про мифы о реке, наделенной таинственным знанием обо всем. Река – это иносказание сети, пронзающей и объединяющей всех нас, в которую каждый вносит свой посильный вклад. В этом наше предназначение. Живя, творить. Так или иначе окружающий мир вместе с нами – невиданное чудо. Нам и не нужны мифы и магия. Они – лишь часть исследования мира. Они даже вредят, потому что создают оторванность от чуда реальности, трансформируя чудо на отдельную нишу. Не будет магии – люди научатся познавать мир иначе.

Амину успокаивала, хоть порой и утомляла, безапелляционность этих продуманных ответов. Она отметила, что неестественные жесты Лахамы будто перекочевали в просторную комнату из ее обрядов. Верховная жрица следовала им с упертой смесью обреченного долга и собственной завороженности собой. Быть может, не осознавая, какое покалывающее смущение вызывала порой у ученицы.

– Может быть, даже наши чувства – такой же материальный объект из других миров, вдавленный в наш, – невесело выговорила Амина мысль, только что вдохновленную Лахамой. – А мы думаем, что это нечто иное, чем материя. Но все это, по сути, одно и то же. Тяжело бывает облечь в слова эти возносящие образы.

– В том и дело. И сюда легко прилепить богов – совместить их с видимой реальностью, которую можно потрогать. Существует она – есть и боги. Не как нечто отвлеченное, создавшее ее, а как подневольное. В каждой травинке. Не вершители и агрессоры, а животворящая энергия без четко очерченного разума. Энергия не начала, но самого процесса.

23

Осенью царь обязан был уйти в отшельничество и раскаиваться там в своих и чужих проступках, облегчая своим примером участь тех, кто с наступлением первой робкой прохладой грезил свести счеты с жизнью.

Но теперь Сина заботили материи более практичные. Его потухший взгляд ползал по предметам, не заостряясь на них. Он триумфально распрощался с притихшим двором и отправился на прямую встречу с владыкой Сиппара, до которого дошли неясные вести о пропавших послах. Царь прихватил с собой Галлу, дабы воочию показать приемнику тактику этой нечистой игры и опыт недолгого похода с ночлегом под тканевыми навесами и опасностью змей.

Чем более нерасторопно младший сын реагировал на его слова, тем сильнее досадовал Син, и тем более замыкался в себе Галла. Син то приближал Галлу к себе, то брезгливо отстранялся, будто не найдя в нем желанного. Ташку должен был стать самым здоровым и энергичным мальчиком в городе… но какая-то брезгливость по отношению и к нему укоренилась в Сине. Его младшему брату так же не удалось оправдать ожиданий царя. Син тосковал, что Арвиум, найденыш с невесть какой родословной, подходил на роль владыки города лучше обоих его сыновей. Но и ненавидел его именно за это. Ненавидел за собственные липкие догадки о его истинном происхождении.

– За этими волнениями мы вовсе забыли о свадьбе Иранны, – нежданно произнес Син, уже покидая дворец под выжидательные взгляды знати, столпившейся внизу. – Готовьтесь к обряду! Как только вернемся, он состоится.

Галла изумленно воззрился на отца. Все уже свыклись с мыслью, что Син не потерпит в опасной близи от себя легитимный союз принцессы и собственного сына, грозящий ему возможным прекращением царствования, если так сговорятся влиятельные вельможи города. Вопреки пожеланиям Ои и двора, обеспокоенного ужесточением отношений с Сиппаром, Син всегда находил предлоги, чтобы отсрочить это событие. Никто не верил, что турнир состоится в следующий праздник весны, как было объявлено Оей.

Син уже предвкушал возрождение юности, когда он, тонкокостный, жилистый, из всех дрязг выходил победителем, а не ожидал на пике одобрения самого себя отдать бразды правления собственному сыну. Со скребущим чувством припомнил он тот вечер с Мельяной, когда скинул ее с лестницы, чтобы только она не разродилась дочерью, которая привела бы следом чужака ему на погибель. Но первая жена, обезопасив себя, все же умудрилась испортить ему зрелость. Правда, и Иранне, когда она только попала во дворец, он разрешал принимать участие в опасных играх… Но вскоре ее простодушная болтливость, склеивающая неловкие паузы во время царских трапез, расположила наследницу к действующему правителю, и присматривать за ней стали лучше.

Иранна, будто силясь не сболтнуть лишнего, без улыбки распрощалась с неназванным женихом. За ее спиной, излучая знакомый всем девицам двора хищнический взгляд, скалился почти выздоровевший Арвиум, недобро взирая на названного брата и, против обыкновения, ничего не говоря. Иранна понимала, как он алчет вскочить на коня и продемонстрировать свое мастерство военачальника, приструнив окрестные земли и загладив предыдущую неудачу. Чтобы город встречал его всплесками криков и цветами, брошенными под копыта скакунов. Но все внимание правящей семьи всецело было обращено на их сына. Хотя прошлые годы медлительный Галла, способный отвечать на насмешки лишь ядовитыми обрывками фраз, был в тени выразительного Арвиума, который бравировал большими силой, быстротой и сообразительностью. Потенциал воспитанника царской четы впервые оказался не востребован, и он с каким-то потусторонним ужасом ощутил себя не у дел. Хотя прежде был убежден, что Оя благоволит ему, пусть исподволь, порой даже в обход Сина.

Галла не признавался сам себе, насколько бессильно завидует Арвиуму. Он пытался привлечь внимание к себе эксцентричными выходками вроде желания стать жрецом, которые лишь раздражали Сина, а Ою провоцировали на небрежную ласку, словно он до сих пор марал рубашонку. Оя жалела сына, убежденная, что его ранила история с Ташку, необычным мальчиком, не способным сладить со сверстниками, но нисколько не озабоченного этим. Младший сын до сих пор побаивался мать, которая, невзирая на свою несомненную нежность, никому не давала спуску, но почему-то часто цепенела перед Сином, куда менее цельной натурой. Галле больно было смотреть, как ее здравомыслие тонуло в упертости отца, а она не могла пойти дальше заискивающих предложений. Хотя весь город считал ее если не своей главой, то уж точно потайным лидером, влияющим на ход дел посредством других.

Арвиум скрестился взглядом с Иранной. Его опалил ее убежденный в собственном всеведении взор насмешки. Она первая, невзирая на несомненное желание оказаться с ним в своем чертоге, приветствовала его низложение… Очередной воздушный образ юной девы, вслед за Аминой, оборотился в констатацию чужой жажды высокого положения. Тем сильнее хотелось заполучить их всех, забраться на самый верх человеческих конструкций и самому уже диктовать всем этим спесивицам, как им вести себя и с какой последовательностью раздеваться. Чтобы они, как в мифах Сиппара, годами смиренно ждали своих избранников несмотря ни на что и не смели предпочесть кого-то другого.

Выходил из толпы Арвиум размашистыми шагами и не остановился, даже больно задев в плечо опоздавшую Амину, вслед за которой несся Этана.

24

Жемчужное разноголосие осеннего рассвета потревожила притихшая процессия. В синие ворота города, простирающиеся до небес, на телеге, запряженной породистым скакуном, ввезли разодранное тело Сина. Оя, которой едва ли не впервые изменило самообладание, скатилась с лестницы, ведущей во дворец. Дыхание царицы заблудилось, споткнулось. А свет разом выцвел, обесценился. Она упала на колени и заголосила подобно плакальщицам для высокопоставленных чиновников.

Бредущий за телегой люд молчаливо раздумывал. Взобравшись на престол, Син не предался чревоугодию и разврату, а ограничил жертвоприношения и роскошь в кругах элиты. Не в пример многим он не забыл, откуда возник сам и чьим ставленником выступал. Одна половина населения уважала его за открытие Домов табличек и расширение прав, задокументированных писцами. Другая, малочисленная, фыркала, не признавая правителя, который даже не казнил никого в свое удовольствие и не устраивал публичные порки в назидание другим. Последние годы Син жил в страхе, что начнется междоусобица – сопровождала его будто вечная зима с ее пронзительными ветрами. При этом он в каком-то оцепенении не пытался урегулировать конфликт с Сиппаром. Что-то надломилось в нем и унесло те вспышки завороженности, которые он умел испытать, будучи молодым и впервые переживая шквал уникальных событий.

Лахама с трудом подняла размякшую Ою и остервенело воззрилась на Арвиума, безучастно наблюдающего за происходящим.

– Заговорщики из Сиппара изуродовали его! – закричала Оя, когда тело Сина внесли во дворец.

– Опомнись, царица! – прервал ее Арвиум, уже успевший переброситься парой фраз со свитой царя.

Оя, очарованная Арвиумом – ребенком, озорным, сообразительным заводилой, с легкостью помыкающим друзьями, с трудом перевела на него затуманенный горем взгляд. Лахама предостерегала ее, что Арвиум может иметь свои виды на престол. Но Лахама раздражала Ою своими измышлениями об идеальном устройстве города, мешая жить в настоящем, по накатанной, и царица не желала слушать ее.

Сидя наедине с трупом мужа под угнетающее мерцание зажженного горшка с жиром, Оя не признавала, что их скоротечный путь бок о бок завершен. Путь, небогатый на жизнь нараспашку и вдоволь наводненный тем, о чем хотелось бы молчать. Но неистово тянущий пройти все вновь. Без его отлаженности страшно было просыпаться завтра.

– Тебе достался строптивый народ, – говорила мужу Оя, а Син расходился с ее закольцованной рассудочностью, которую многие принимали за черствость.

Сперва он рвался силой и кровью решить конфликт с Сиппаром, но прислушался к словам жены и решил поберечь людей и ресурсы. Он вообще часто прислушивался к ней в отношении налогов и строительства Домов табличек. Вот только не прислушался к ней в самый для нее важный, роковой момент. Все убеждал ее, а она даже слушала… Сильно он изменился за последний год.

Оя понимала, какую дурную службу сослужили ему заискивания их общего окружения, которое тем самым надеялось урвать себе кусок пожирнее да, чего доброго, и поживиться дележом Сиппара при успехе военного вторжения туда. Слишком долго лились науськивания Сину войти в историю великим победителем навсегда ненавистного Сиппара. За эти годы Оя так и не научилась воспринимать раболепие как должное. Нацеленная на процветание ее самой и ее продолжения в виде единственно правильного Галлы, она отторгалась от человеческого рода, за которым ей мерещился противоречивый клубок неоднозначных мотивов.

Оя закрыла глаза. Не послушал он ее в последний, роковой раз. Все чаще устраивал пиры с прихлебателями. Син думал, что она не понимает его. А она все знала, но молчала. Он и послов перебил, потому что впал в какое-то то ли детское, то ли стариковское отрицание. Не мог признать поражение и передоговориться с врагами. Слишком это было унизительно для великого царя. Потому он неизбежное просто от себя отодвинул в какой-то надежде, что оно само разрешится.

Ночами Син повадился уходить из покоев и разговаривать с бронзовым зеркалом, которое жестоко глумилось над ним за малейший промах.

Ое пришлось научиться уживаться с непростым характером Сина. За последний год в приступе гнева он мог заставить обеспеченного землевладельца отдать все имущество в царскую казну. Оя чувствовала, как из надежды горожан он постепенно обращается в опасного чудака. И недалек миг, когда они об этом узнают. Или Арвиум или жрицы непременно пустят байки про царя. Прежде ей всегда казалось, что Син слишком благодушен, чтобы оборотиться в настоящего тирана, но теперь уже не имела былой уверенности. Народ застыл в преддверии вопиющих запретов и поборов на все, кроме воздуха. Оя то ли чувствовала, то ли просто понимала, что у Лахамы для ее мужа уже припасена бутыль с ядом. И надеялась, что успеет женить Галлу на Иранне до того, как ее влияние пошатнется.

И все же Оя скорбела теперь по Сину. Быть может, сильнее, чем могла предположить. Хоть часто она и думала, что они срослись до такой степени, что вовсе перестали отличать друг друга от привычного убранства палат. Но одного теплого слова было довольно, чтобы воскресить, пусть и подернутые тусклостью, фееричные просветы их молодости. Син, который отзывался на проявления любви, а не только залпом пил то, что ему даровали, можно было многое простить.

Если бы не саднящий, не поддающийся изгнанию факт, что Син изуродовал тело и душу ее мальчика. Вернул ей подменыша. Своими неумелыми движениями сломал то совершенное, что она создала. И мысль эта лишала даже те редкие минуты, которые ей удавалось проводить с Ташку, нежности, которые она накапливала для него все время отсутствия.

Оя не могла знать, что незадолго до кончины Син возжелал примириться с Ташку, которого всегда подозревал в примеси чужой крови. Думал, что Оя не без основания с такой таинственностью и поспешностью сбежала с родины. Да еще и прихватила с собой Арвиума, с матерью которого наверняка была повязана каким-то общим кошмаром. Син желал размозжить голову настоящему отцу Ташку за то, что он посмел сделать с Оей. Наверняка она именно поэтому с такой оцепенелой холодностью принимала его ласки и родила так мало детей… Но он так и не решился спросить у нее правду. А она так и не решилась рассказать ее сама. Пока они оба молчали, в глазах друг друга и самих себя они будто были чище, чем являлись в действительности.

25

– Сиппарцы рисуют Ташку тираном с поломанной душой. Будто бы поэтому так зачаровали его идеи о могущественном боге-патриархе. Опальный принц был нужен им как предлог, чтобы вторгнуться сюда. Они были убеждены, что во имя воплощения своей мечты он не остановится ни перед чем. Но он вовсе не был сумасшедшим. Я стал его слугой и другом, – задумчиво произнес Этана.

Арвиум в изумлении посмотрел на этого безобидного молодца, который ни одним движением брови не выдал себя до сих пор. Этана со смаком шутил, осведомлялся о мелких делишках каждого, кто обитал во дворце. Но Арвиум вскоре понял, как мало на самом деле заботят его эти беседы ни о чем, которые сам Арвиум начинал, не задумываясь.

– Где же он? – задал Арвиум очевидный вопрос.

– Исчез… так же незаметно, как возник. Слишком его имя было опорочено домыслами.

– Син недальновидно поступил.

– Очевидно, Син думает, что его сын – перебежчик, который будет ему мстить. Но Ташку желал оставить оба неспокойных города и отстроить новую столицу на пустыре. Столицу с полностью новыми верованиями и свободными от гнета предков жителями. Столицу с новым богом, одним богом. Он собирался переделать саму человеческую природу! И жить затем в мире непрекращающейся гармонии без оглядки на зловредные нормы… Ташку желал увидеть, что будет, если каждый ребенок будет получать необходимое, созерцать и не бояться быть уничтоженным то воинами, то богами, то голодом. Презреть всех, отринуть каноны и все то, что мы столетиями достигали… полностью перекроить наше существование и поглядеть, что выйдет.

Этана издал блаженный смешок, а зрачки его упорно ни на чем не фокусировались.

– Еще он не желал жить при засилье жриц, когда даже царская семья – всего лишь их прихвостни, – проговорил Арвиум сурово.

– Оказавшись здесь, я понимаю, насколько он был прав. Богатые ведут себя так, словно нормальны нищие, умирающие от проказы перед их же дворцами. Словно то, что облачились они в дорогие ткани, закутает это неприглядное зрелище. Словно убранство их дворцов спасет их от грязи на дорогах.

– Что же, а в Сиппаре не так?

– Разумеется, так. Я ведь не пытаюсь возвысить одно устройство, унижая другое.

Арвиум, недобро прищурясь, продолжил за брата:

– Я воочию убедился, как далеки манерный Галла и влюбленная в него мать от бурлящих перемен, началом которым так хотел стать Ташку… Закостенелые, погрязшие в неге небожители. Наши боги создали нас, чтобы мы служили им и избавляли от грязной работы. Но создали несовершенными, чтобы мы не смогли с ними воевать. Похоже, единственные наши боги – это царская семья. А несовершенство наше они делают намеренно, трубя о собственных достоинствах перед нами.

Невеселую улыбку Этаны прервал его же кивок.

– С детства Ташку привык жить в убеждении, что его младшего брата – красавца все обожают и верят в него. И тот, пытаясь поразить родителей, заявлял, что хочет стать жрецом. А Ташку самовольно не выходил из покоев, когда надо было позировать для наскальной росписи. И на ней теперь изображены только его родители и брат.

Арвиуму стало очевидно, что Этана не просто так прибыл с делегацией в Умму. Не только чтобы найти его. Каким-то образом он сделал на него ставку… Стал бы Этана разыскивать брата, не имей Арвиум такой силы в этих землях? Он вовсе не был недотепой, хотя даже ходил, слегка подпрыгивая, и часто отвечал невпопад или кривозубой улыбкой.

Что и говорить, золотящаяся идея объединить два царства и прежде посещала честолюбивого Арвиума. Продолжить дело мятежного принца, стать новым героем будоражащего эпоса. Надеть объединенную корону со знаками обоих городов. Ведь должна же быть цель его существования…

– Они глубоко верят в пророчество Хаверана, – протянул Этана, и Арвиум вздрогнул от того, какую многозначительность способен выразить этот восторженный мальчик простоватого вида.

Арвиум с тянущим и волнующим чувством припомнил похожий разговор в Сиппаре. Тоже о Ташку и его крамольных идеях.

Этана, покусав губу, нехотя продолжал.

– Жители Уммы не знают того, что знаю я. Что на самом деле случилось, когда Син недавно прибыл в Сиппар. И почему отсутствовал так долго. Он встретился с сыном. Не знаю, как ему удалось скрыть это с армией слуг, которые следят за каждым движением. Быть может, он отказался от слуг… Ташку уехал с ним, а вернулся сюда Син один.

– Откуда ты знаешь это?

– У меня свои источники. Просто поверь.

– Вновь заточил Ташку о дворце, чтобы тот его проклятую власть не вырвал? – начал вскипать Арвиум.

– Что там случилось, мы можем лишь гадать. Я знаю определенно лишь то, что Син, прежде чем вернуться разорванным на куски, обманом вывез сына из спасительного Сиппара. А вернулся без него.

Осведомленность Этаны о людях, которые жили бок о бок с Арвиумом столько лет, но в суть которых он так и не проник, зародили в душе Арвиума неясное чувство беспокойства. Они равны с Аминой в этом невидимом зрении, проникающем своими ростками в сердцевину живого, вскрывающего плоть без инструментов, которые изобретал Хаверан и которые по сей день использовали именитые лекари.

Этана выжидательно смотрел на брата. Арвиум повел головой, будто отгоняя догадку.

– Он убил сына?! – закричал Арвиум. – Проклятый узурпатор! Порождение подземного мира!

– Син обещал сыну единение с семьей, признание его и даже, быть может, корректировку законов… – продолжал Этана будто посветлевшим от тоски взглядом.

– А потом уничтожил его!

Этана ничего не ответил на это.

– Что ты хочешь от меня? Меня эти события напрямую не касаются, – медленно проговорил Арвиум с чувством одурманивающей тревоги, которая призывала раскрыть ее до конца. – Я всего лишь вояка, – договорил он, сам не веря в произнесенное.

Этана странно смотрел на брата. Из его лица будто выпарилась юношеская небесность, уступив место чему-то более гнетущему, но неотложному. Высокий лоб с свисающими над ним волосами исказила полоса.

– Его идеи… Идеи блестящие. Невероятные! Мы должны воплотить их. Амина права – мы творим историю каждую минуту, в силу своей особости.... Любя и ненавидя ближнего, желая ему смерти или рыская выгоду. Ташку хотел, чтобы все были счастливы.

– Но одного бога никто не поймет. Как к нему обращаться, как подносить еду и одежду…

– Они быстро ко всему привыкнут. Подозреваю, это будет не первый и не последний в истории переворот мировоззрения.

Арвиум будто перенял золотящийся сон Ташку – перед его взором проплывали плеяды будущих поколений, навсегда измененных их неверно принятыми решениями сегодня. Арвиум ненароком подумал, не приукрашивает ли Этана портрет своего кумира. Что, если высокочтимый Ташку – всего лишь эксцентричный безумец, не выносящий критики своего взгляда и разрушивший бы империю в угоду своим мечтам, будь у него власть?

Свет будто заменил мальчику отвергнувшего его отца, и он не желал отпускать солнечный диск – олицетворение нового бога, с которым пошел против Сина и всей отвергшей его Уммы. В неизведанность мистического его склоняла всегдашняя оторванность от пульсации настоящей жизни и запертость в вырытом подземном дворце на задворках города.

Арвиум чуял, что Этана за бравадой о великих начинаниях боится его и прогнется перед ним, когда будет нужно. Это было весьма кстати – не являясь ему конкурентом, Этана становился незаменим. Великий рассеянный бог Ташку в понимании Арвиума уже приобрел очертания бога – царя, непреклонного отца, заботящегося о неприкаянных подданных, но и жестоко карающего их за неповиновение. Разительный контраст с завистливыми божками-гедонистами их пантеона. Как сладко и естественно оказалось лепить бога с собственных представлений о том, что верно!

26

Амина, со сдвинутыми бровями выследившая Арвиума, который, казалось, не был свободен ни минуты, неодобрительно окликнула его. Он нехотя отозвался.

– Не в правители ли ты метишь? – с издевкой спросила Амина, но в глазах ее не было улыбки.

Не было ее и на лице Арвиума.

– Откуда очередные обвинения?

Амина молчала, не желая выдавать Этану, очень доброго к ней, но, очевидно, заблуждающегося в истинной природе ее воззрений. Взыгравшие между ними братские чувства были загадкой для Амины, которая пыталась убедить себя, что родственная связь невыполнима без общих воспоминаний об отчем доме. И в то же время вопреки своим воззрениям она понимала, понимала, как люто братьям было не иметь рядом родной крови. И сердце ее сжималось от сожаления, что брат из запрещенного края прибыл не к ней. У нее общих воспоминаний не было ни с кем, кроме Иранны, которую больше интересовал пустой щебет с прислужницами.

– Ты ведь не о всеобщем благе думаешь…

– А я тебя что-то давно не видел подающей милостыню.

– Достижения, основанные на чьем-то несчастье, не стоят ничего.

– Жизнь в цивилизации, которая может себе позволить строить города, уже счастливее прозябания кочевников. Через тысячу лет никто не вспомнит, как построены великие храмы. Все будут только восхищаться их монолитностью.

– Но страдания угнетенных настигнут сейчас, а не через тысячу лет.

Арвиум, будто колеблясь между желанием оправдаться и получить наслаждение от брошенной ей в лицо правды, едко произнес:

– Ты не поняла еще, что всем на них плевать. О них спохватятся, только если они начнут вымирать.

– Я до конца надеялась, что ты обманываешь сам себя. Но ты все понимаешь…

– А ваше по твоему разумению идеальное общество рождает Галлу. Разлагающегося от удовольствий и при этом всем недовольного.

– Но разве не так должно быть? Вино из лучшего винограда и размышления на обрыве. Иначе зачем нам жизнь?

– Чтобы работать, чтобы думать о будущем человечества. Чтобы оставить после себя детей.

– Тебе только кажется, как им будет лучше. Но ты о них ничего и не хочешь узнать. Как всегда, речь о тебе, а не о других.

– Да что тебе известно обо мне? Если все будут как вы, то человечество вымрет.

– Что ж, нам теперь собой пожертвовать ради человечества, которое лишь пьет из нас сок и ничего взамен не предлагает?

– Ничего не предлагает? – усмехнулся Арвиум, вновь проваливаясь в свой нарочито-снисходительный тон. – А спишь ты на чем? Не на подушках ли, которые сплетены другими? А рыба на твоем столе выловлена и приготовлена тобой ли?

27

В голубизне нежданно раскаленного неба растворялась вновь вернувшаяся в город жара. Песочные ряды колонн, разбавленные зелеными пятнами пальм, опутывали дворец. Пленительность этой выцветшей неги разрывала окна, пока несколько человек обедало в укрытии трапезной.

– Скоро после свадьбы Галла, если будет воля богов, станет хранителем детей Иранны, – Лахама растеклась в вожделенной улыбке, не забыв эффектно тряхнуть перьями у себя на тиаре. – И обернет каждого в пеленку своего славного рода. Трогательный ритуал…

Собравшиеся одобрительно закивали, угощаясь фруктами и лепешками. Притихшая Иранна не пошевелилась.

После трагичного возвращения Сина двор жаждал праздника и, главное, следующего правителя. Оя с неудовольствием посмотрела на верховную жрицу, но сдержалась. Темные тени под ее глазами сменили припухлости. Амина смаковала виноград и поглядывала на Этану, посмеиваясь над его уморительно мальчишеской мимикой. Арвиум с неудовольствием оторвал взгляд от этой картины.

– Зачем ему собственных детей принимать? – понуро спросил Арвиум, отложивший утиный окорочок.

– Ребенок рожден одной женщиной от фаз луны и ей принадлежит, – ледяным тоном отозвалась Оя, желая пресечь то, что вот-тот готово было разорваться в его рте.

– Никто уже не верит в это. Ты и сама знаешь, что Галла родился после того, как тебя навещал Син. Вообще неясно, для чего вы так остервенело держитесь за отжившие представления. Сиппар, который вы высмеиваете, правду хотя бы не замалчивает.

– Не говори глупости.

– Отчего тогда дети похожи на отцов?

– По воле богов.

Арвиум сжал губы.

– Пора уже прекратить безудержную власть женщин и принять условия Сиппара. Так мы оставим себе хоть какой-то суверенитет.

Оя побледнела, но Лахама опередила ее. Жилистость и активность Ои в противовес нарочитой томности Лахамы вовсе не помогали первой в этом противостоянии. В менее напряженной обстановке было бы интересно наблюдать, как эти две ни в чем не сходящиеся женщины инстинктивно объединяются, только бы не позволить Арвиуму восхождение.

– Глупец! – закричала главная жрица. – Пока у власти мы, мы не даем вам заточить на земле хаос и смерть! Мы даровали вам поля побоищ, чтобы утоляли вы свою мерзкую жажду! Так почему вам мало? Или вы хотите весь город превратить в руины?

Арвиум не ответил, но смерил Лахаму ядовитым взором, будто мстя за то, что она добилась таких высот. Амина, вскипая, удивилась, как жадность Арвиума до всех благ жизни, которой она прежде восхищалась, переросла во что-то более разрушающее.

– Отсутствие войн приводит к ожиревшим горожанам, которые от безделья вырождаются через два поколения.

– А войны приводят к голодным бунтам этих самых горожан, которые с удовольствием перерубают шеи вчерашним правителям.

– Зато это провоцирует мысль и открытия.

– Это провоцирует раннюю смерть и невозможность человека вовремя понять, для чего он существует. А еще уничтожение бесценных памятников предыдущих поколений.

Схлестнувшись с женщинами, Арвиум пытался спровоцировать Галлу, но тот, согнувшись, корпел над тарелкой, старательно рассматривая коричневый орнамент. По убеждению Арвиума это Галла должен был завидовать ему, как человеку, под влиянием которого было больше людей. Но Галла не проникался этой очевидностью.

– Женщины беременеют от фаз луны, если хотят, – отчеканила Амина, холодея от неверия в свои слова, но чувствуя себя обязанной заступиться за Лахаму.

Арвиум рассмеялся, задрав подбородок, обтянутый гладкой кожей цвета масла.

– Откуда знать тебе о беременности? Никогда не была с мужчиной из-за собственного несносного характера. У тебя нет ничего, кроме сомнительного ума. Ни красоты, ни милосердия.

Этана поднял на Амину молящий взор, будто призывая к снисхождению. Амина вспыхнула, но сдержалась. Арвиум зачем-то провоцировал их всех.

Рассвирепевшая Лахама едва удержалась, чтобы не запустить Арвиуму в голову кубок.

– Да я могу сотни сыновей иметь от таких, как вы! Моих сыновей, не лунных! А вы еще будете стонать, – продолжал Арвиум, стараясь не взирать на Иранну.

Иранна, до того ни на кого не поднимающая глаза, сверкнула на Арвиума сгущенной ненавистью.

– Как бы не пришлось Галле в скорости принимать ублюдка, – закончил Арвиум безмятежно. – Несмотря на фазы луны.

Амина содрогнулась. Слово смутное, иноземное… Означающее какую-то грязь. В возникшей тишине слышно стало лишь сбившееся дыхание Иранны. Галла беспомощно разинул выточенный рот и уставился на мать.

Иранна, поведя обезумевшими глазами, сорвалась с места и бросилась из трапезной. В переполохе подбежавшие к проему в стене наблюдали, как она неслась по длинной мощеной аллее, ведущей к вздыбленному молоку моря между стройными рядами пальм. За ее спиной раскидывались выбившиеся из прически волосы цвета пшена. Размашистым пятном принцесса упала в воду, а платье лепестками облепило ее белые ноги.

28

Незадолго до того ничем не стесненный Арвиум повелел оскопить своего раба за то, что он зачарованно наблюдал за Хатаниш и особенно усердно кланялся ей. Арвиум усмотрел в этом не только вероломство, но и легкомысленность Хатаниш, раз она позволила подобное и даже улыбалась в ответ. Оя не обратила внимание на проступок своего военачальника. Воистину, разброс прав и требований жителей Уммы был слишком обширен, а решать каждый отдельный случай злодеяния ей теперь в одиночку и с оглядкой на статус преступника было утомительно. Умме явно требовался четкий свод законов.

Арвиума, исподлобья наблюдающего, как его помощнику вырывают то, что делало его мужчиной, распирала потребность все контролировать. Он захотел проучить всех заморавшихся, внезапно узрев в древних традициях придворного этикета крамолу и призыв к разгулу. Поодаль притаилась Хатаниш, не властная молвить ни слова в жажде заслужить любовь любыми способами.

Иранна принимала как должное необязывающие удовольствия, за которые не надо ничем жертвовать, и потому сильно смутилась от произошедшего. Она не преминула указать Арвиуму на это громогласной тирадой, вызванной глубокой неуверенностью в том, что ее слушают.

Ее вздорность и болтливость провоцировали Арвиума какой-то частью сознания считать ее попросту глупой. Болезненно чувствительная девочка с нервной и неуемной энергией с детства раздражала его желанием казаться незаменимой. Амина же сверлила Арвиума слишком четко, и от нее он отшатывался тоже, будто не желая сковыривать едва затянувшийся рубец и вновь выслушивать авторитетнейшие тирады. И при этом в обеих была свежесть и оригинальность в противовес извечно хмурой Хатаниш. Ему не хотелось возвращаться в ее покои и чувствовать неясные, невысказанные, но распластанные по каждому предмету упреки.

– Я не придаток своей жены, как Син. Все отчего-то ждут, что я во всем буду советоваться с Хатаниш, – внятно ответил он.

Иранна опешила – Галла во всем соглашался с ней. И при этом, много лет зная, что он ее нареченный, не утруждал себя откровенностью и уделял больше внимания катанию на колесницах, чем ей.

– Син нашел гармонию с одной женщиной.

– С женщиной, которая холоднее горных вершин.

– А теплые плавятся и себя теряют, – блеснула Иранна и сама оторопела от этого.

Арвиум довольно усмехнулся. С того дня он не упускал случая, чтобы не сказать Иранне остроумного слова и не смерить ее завороженным взором.

Галлу по мере приближения турнира хотелось растерзать за положение его родителей, за его самодовольство и полнейшее бездействие там, где Арвиум прогрызал себе путь ободранными ногтями. О том, как сильно ему помогала Оя и как долго убеждала Сина поставить Арвиума на высокую позицию, он искренне не думал. Он будто перенял зависть Ташку к младшему брату, которого отец не считал чудаком. Галла не заслуживал преподнесенное ему с младенческими пеленками, как и не заслуживал эту девушку.

Все чаще он выслеживал Иранну во время прогулок по импровизированному саду за дворцовыми стенами.

– Происходит что-то тревожное с тех пор, как погиб Син… – захлебывалась Иранна во время одного из таких свиданий. – Жертвы приносятся, но почва перестала плодоносить. Канализация забилась, начинаются болезни. Оя даже не показывается на рынке. Галла бездействует так же… Скорее бы совершилась игра!

– Ты не нужна Галле, – четко произнес Арвиум.

Иранна молча воззрилась на него. Ей слишком важна была любая крупица внимания… к ней, а не к ее роли в этом грандиозном надстроении.

Арвиум неуверенно потянулся к Иранне, готовясь принять ее негодование. Не найдя его, он жестко схватил ее за талию. И она, громогласная, на словах непобедимая, не знала, что делать дальше и делать ли вообще.

– Он – мотылек. Никогда не сможет стать жрецом. Знает, что свита над ним смеется. Страсть чужда таким, – проговаривал Арвиум, вникающе целуя ее в шею, обагренную выпавшими из прически волосами.

Теплая твердость его тела пригвоздила Иранну к шаткому месту между кустом и углом стены. Она отвернулась, но не отстранилась.

Арвиуму так сладко было вгрызаться в то, что принадлежало Галле… Представляя его негодующее бессилие от происходящего.

В Иранне взыграла непокорная кровь ее матери. Оя держала ее в строгости и осыпала наставлениями, а простолюдинкам можно было делать, что заблагорассудится. Вопреки потугам Арвиума припрятать хищный оскал, она осознавала, с кем имеет дело, но ее опьянила мысль показать всем здесь, кто настоящая принцесса. Сладко было и отомстить Галле, который не оценил и не возжелал ее. Ей вдруг взбрело в голову обуздать Арвиума, стрясти с него спесь и впервые в жизни насладиться скоротечным мигом.

Ее захватил вихрь их взаимной красоты и процветания, их тайны и его былых и грядущих прегрешений. Балансирование на грани надежды, перерождающейся в разочарование, будоражили ее настолько, что прежде скучные вечера в собственном крыле дворца окрасились уникальным привкусом неизведанного. И жажду свершений, откупоренную этим чувством, уже было не обуздать. Вечера были конечны и остры этой обрубленной прелестью, словно вся жизнь сосредоточилась в миге перед надвигающимся холодом.

29

– Не бывать этому! – визг Амины отбился по коридорам вплоть до нижнего этажа, где в духоте и смраде ютились распухшие в паре кипящих котлов стряпухи.

Она выскочила в двери и, расцарапав ладони о стену, скрючилась, не двинувшись с места. Бежать было некуда… От Ои не уйти. От ее негромкой констатации, от неопределенной улыбки, в которой не прослеживалось теплоты и понимания.

Не быть ей жрицей, дарующей подневольным свет… Быть может, так и лучше. Слишком много надо недоговаривать на этом поприще. Но ведь придется рожать… Возможно, умереть, даря кому-то жизнь. И до старости содрогаться каждую фазу луны, что эту пытку придется проходить вновь. А потом годами не спать, выкармливая дочь, чтобы та повторила ее судьбу. Нет, лучше умереть прямо сейчас, вслед за Иранной. Она была не так уж неправа.

В покоях Ои было тихо и светло. Никто из прислужниц не решался подать голос. Вошедшая Амина будто провалилась в сонное царство неярких красок.

– Вместо моего сына будешь править ты, – сообщила Оя сонно, демонстрируя удивительное сочетание негромкости и непререкаемой властности.

Амина непонимающе моргнула и застопорила взгляд на лазуритовых бусах Ои. Потребность отвечать доводила ее до исступления.

– Все случилось как нельзя лучше. Иранна не смогла бы помогать мне управлять Галлой. Девчонка только и знала, что возиться с щенками и покупать бусы.

Амина подавила спазм в горле, будто засыпанном солью. Рваными клоками проносились сцены, как бездыханную Иранну вылавливают из моря, несут во дворец, Арвиум хватает себя за волосы и закрывает лицо изгибающимися крупными пальцами.

Колкая и отзывчивая принцесса делала Амину лучше своим многословным бескорыстием. Живая и непостоянная, она была последней кандидатурой, которая могла пострадать таким образом. Так должны были изгрызаться жизни девушек по ту сторону цивилизации, в замкнутом Сиппаре. В Умме же люди были вторичны по отношению к универсуму и потому относились к своим слабостям терпимее, а эго Арвиума с трудом мирилось с таким положением.

– Почему я должна править вместо Галлы?

– Потому что ты сестра Мельяны.

– Единоутробная сестра, – с трудом отозвалась Амина. – Отец мой был звездочетом… Не избранным правителем.

– Да… твоя мать упросила разрешения вновь выйти замуж по сердцу. Но лишь выполнив свой долг и подарив Умме Мельяну. Вот и ты свой выполни.

– Не лучше ли созвать собрание?..

– Я устала от необходимости все выпрашивать. Так или иначе, других претенденток нет.

– А если получше исследовать родословную…

Оя поморщилась.

– Довольно. Никого я искать не буду. Просто мы обе сделаем так, как удобно нам.

Амина услышала, как за ее спиной захлопнулись двери от потягивающего сквозняка.

– Удобно тебе. А мне было удобно удалиться в храм, чтобы никто не мешал мне постигать!

– Ты просто ленивая девчонка.

Амина зверела.

– Если лень заключена в восхищении жизнью – пусть так. Мне не нужна трясина.

– Как же я устала… Как только все приходит в подобие равновесия, происходят такие вещи! Син мог бы и не бросать меня наедине с этим… В полнейшей неопределенности!

– Он погиб. И Иранна погибла, – жестко отчеканила Амина, забыв о почтении.

– Она могла бы подумать, прежде чем связываться с… с найденышем.

– А что будет, если этот змееныш заполучит власть? Впервые за столько лет мне по-настоящему страшно засыпать ночью… должно быть, он надеялся жениться на Иранне в обход меня… когда не исправить было бы уже ее положения.

В отсвете зрачков Ои обернувшаяся к ней Амина приметила шаткость высоты. Амина с ужасом думала, испытала ли царица облегчение от того, что все разрешилось водой.

Амина сделала глубокий вдох. После пьянящих брожений по стыку берега и волн, распадающихся на пену об утесы. После островов, восстающих посреди моря, соединенных с землей узкой веревочной тропкой. После таинственных посвящений в древние сговоры небольших групп. После отвращения к историям об изнеженных принцессах, настолько непорочных, что даже обращаться к смертным для них считалось зазорным. Так они и сидели взаперти на своих балконах, сверкая лишь неправдоподобно чистой тканью на локтях… Полубожественные. А несчастные без остатка. Растворенные в боли и вечном страхе за детей. Сословие рожениц не могло помочь им в преемственности власти. Путь не для Амины. И плевать ей на мнимый долг. Долг для нее, но выгода для Ои?..

– Перебесись и возвращайся. Мне о многом надо поведать, – послышался из покоев Ои ее негромкий хрипловатый голос. – Ты же ничего в этом не смыслишь…

Амина сплеча решила, что ненавидит эту женщину, делающую вид, что она царственна и заботится о подданных. Оя являла своим примером надежду на взлет из низов, а на деле думала лишь о собственных мужчинах! Лахама, несмотря на свою эксцентричность, действительно пыталась улучшить жизнь хотя бы кого-то. В отличие от застопоренной на месте Ои, мумифицированной в собственном прошлом и свято уверенной, что его достаточно! Оя ее заставляла отречься от себя ради… ради пустоты. Ради пресловутого спокойствия кого угодно, но не самой Амины. Пустота должна была быть иной заполненностью, но Амина не желала знать, чем чревато это страшащее наполнение нежеланными эссенциями.

Ое даже не жаль Иранну… Она не сказала о ней ни слова.

Непонятно было, что вообще послужило истинной причиной такого поступка Иранны. Амина не верила, что это лишь разбитые чаяния из-за Арвиума. Она вообще не верила, что принцесса способна была окунуться в связь с ним, прекрасно понимая последствия и осознавая, кто такой Арвиум. Хотя наверняка она думала, что ее бы простили, потому что семья Галлы нуждалась в ней куда больше, чем она в ней. Амина охотнее готова была поверить, что Иранна не выдержала крушения своего огромного самомнения, масштабность которого не признавала, не вынося обращать на себя собственное внимание. Первая же трудность, с которой она столкнулась, выбила Иранну из колеи. За ее бахвальством и внешней непримиримостью скрывалась натура болезненно самолюбивая и неуверенная в собственной притягательности для других. Правда, как ослепительный солнечный свет, разрезала ей глаза и пошатнула чистенький кирписный мир выстроенного ей дворца.

Амина осторожно выдохнула еще раз и уверенным шагом покинула дворец. Пересекла помпезную лестницу, восходящую к небу в несколько этапов. Отыскала Этану, уморительно сморщившего лоб при виде нее. И нежно, но настойчиво потянула его за руку с удлиненными пальцами. В сумерках, наброшенных на пальмы и белый песок под ногами, она бежала впереди. А он лицезрел ее перехваченную материей талию и раздробленные жемчужины в развившихся волосах, хлещущих Амину по спине.

30

Выгнав всех прислужниц, Оя долго сидела, ссутулившись и обхватив ладонями собственные плечи. Со стороны она видела себя тщедушной женщиной, которая в переломный момент вместо того, чтобы подпитываться яростью и идти вперед по накатанной, вот-вот готова вспороть самой себе брюхо. Ее не страшила старость, потому что она знала, что преуспела в жизни не благодаря своей наружности. Удивительно, что и Амина с ее отточенным церемониалом черт пошла тем же путем. Видно, много было и с ее стороны проходных фраз, накрепко отпечатавшихся в формирующейся душе девочки. Оя не хотела причинять боль никому из своих детей, но как же быть им всем, если каждый пойдет, куда хочет сам? Удивительное их содружество напоролось на какие-то социальные договоренности, которые дробили его, не позволяя оставить все как прежде – в счастье и гармонии. И личная выгода оказалась важнее благоденствия.

Оя вспомнила ту девочку, дочь единственной наложницы Сина. Само появление и матери и ребенка Оя переживала болезненно, не зная, что возобладало тогда в ее душе – ужас, ревность, зависть или ярость. С истекающим обидой сердцем она поставила свой знак на прошении Сина взять себе наложницу. Испугавшись за и без того шаткое положение Галлы, она приказала опоить девочку отваром. Когда Син вернулся из похода, ребенок был мертв, а его мать выдали замуж за вельможу. Неизвестно, что тогда говорила Оя мужу в закрытых покоях, но Син больше не взглянул на свою бывшую наложницу и не завел ни одной новой.

Оя похолодела – вдруг именно теперь пришла расплата? Видят боги, то решение далось ей тяжело и было отравлено той незаживающей обидой за Ташку.

Скребущая обида на мужа не ушла, ровно как и страх, что ее выгонят или сошлют обратно в Сиппар. В отличие от царских советников, рожденных в аристократических семьях и убежденных в своей тотальной неприкосновенности и потому безнаказанности, она каждый день была готова к удару со спины. Скорбь и отмщение сплелись в ее душе с искренней кручиной по Сину, многолетнему другу, отпершему перед ней столько дверей. Переполнившись им за этот отрезок жизни, она парадоксально скучала по нему, даже когда он еще был в одних с ней покоях и утопал в своих раздумьях.

Зловонное подозрение о причастности Лахамы к убийству мужа делало спектр эмоций Ои в тот вечер еще безудержнее.

Оя с содроганием отперла события, спровоцировавшие ее побег в Умму. Семья насильно выталкивала ее замуж за влиятельного сановника, который уже забил насмерть свою первую жену и не понес за это наказания. И ведь Арвиум, пришедший оттуда, вновь тащит те ужасающие порядки сюда, на землю не безоговорочной, но куда большей свободы. Лучше бы она не брала его с собой! Арвиум, который первый бы пострадал как дитя ненамеренной блудницы, не вывези Оя его на своей спине. Оя не сказала ему о его происхождении будто из страха, что случится именно то, что происходит теперь. Каким-то образом он проникся идеями родины, на которой не воспитывался.

Син многое делал за нее, оставляя ей терпкое заблуждение, что она сильна… А теперь придется все делать самой, да еще и вразумлять Галлу, которому постыл трон и копошения вокруг него. Не перенося изнеженность богатых жен, Оя и сама отчасти поддалась на безмятежность этой обманчивой легкости.

Знать бы еще, как теперь быть с Ташку…

Ум мальчика молниеносно впитывал сказания и мифы, но интерпретировал их по-своему. Он предпочитал не игры с няньками и ребятней, а чтение клинописи. Син все твердил, что мальчик одержим видениями, захвачен темными духами. Но не было ли это лишь хорошей фантазией? И у матери рвалось сердце. Странный, но ее… Когда Оя навещала Ташку, он выражал обожание к отцу, будто вымаливая его расположение, чем ранил мать. К отцу, который и оторвал его от причитающегося ему круга. Ее нежданный, яркий мальчик… Не заслуживающий такой участи, а теперь угрожающе вырвавшийся на свободу. Мальчик, не знающий, не понимающий законы реального мира… Заражающий своими измышлениями людей куда более темных, чем он сам.

31

– Ваше святейшество, – разрубил ее стенания робкий окрик.

Оя с трудом разомкнула слипшиеся губы. На пороге стоял один из самых преданных приближенных Сина.

– Входи же, Зиусудра. Ты пришел говорить о мумификации государя? – сказала Оя почти нормально, словно и не обессилила от шквала мыслей в собственной голове.

– Не только, ваше святейшество.

– А о чем же?

– О смерти повелителя.

– Воины уже все рассказали… На вас напало кочевое племя, решив, что вы вновь пришли за данью.

– Нет, ваше святейшество, – гость замялся. – Государь знал, чем чревато приближаться к этим дикарям, но все равно повел нас туда. Я отговаривал его.

– Что же, он и правда хотел больше золота?

– Он ничего не упоминал об этом, ваше святейшество. А государь всегда делился со мной своими планами в походах.

– Син не стал бы два раза собирать дань с одних и тех же людей… – процедила Оя, словно отказываясь верить в собственные догадки. – Арвиум может не глумиться на этот счет.

– Я думаю так же, ваше святейшество, – отозвался Зиусудра.

– Что же на самом деле произошло в Сиппаре? Удачен ли был визит?

– Если войска Сиппара до сих пор не сжигают город, Син договорился, о чем хотел. Но его недальновидность… стоила ему жизни.

Оя сдвинула брови, но ничего не ответила.

– Арвиум ведь ездил к кочевникам сразу после смерти Сина… Усмирил их. Договорился с ними…

Ее лицо посерело от какой-то мысли.

– Надо было… чтобы ты поехал с ним.

– Надо было, госпожа.

– Ступай, Зиусудра, – молвила она погодя, пытаясь обуздать себя. И едва слышно добавила: – Значит, они готовы к торгу.

– Я видел знак на плече правителя. Знак Сиппара. На обратной дороге.

– У него не было ни одной татуировки, – ответила Оя, холодея.

– Я знаю. Прежде не было. Но я видел. И сейчас можно посмотреть. Это может означать только одно, ваше святейшество.

– Он не мог так поступить… Ему было не за чем.

– Он столько сил потратил, чтобы Сиппар не пошел войной на нас… Чтобы не было объединения. А сколько собственноручно выдавленных табличек он разбил, а не отослал в Сиппар? А это была его последняя жертва.

– Думаешь, это из-за послов?..

– Это тянулось давно. А господин не выдержал позора… Гордый он был человек.

– Но не они его убили!!! Не они! Он же уехал оттуда невредимым!

– Им это уже было не за чем. О нет, его убили кочевники. Возмутились двойной податью. Нелепая смерть. Нас они и не пытались покалечить. Напротив, отдали тело господина.

Оя схватилась ладонями за лицо.

– Это невозможно! Он не мог! Не мог так поступить! Даже если он отдал им город, я бы его простила! Зачем он пошел на верную смерть?!

– Царица бы простила. Но свободолюбивый народ Уммы – никогда.

Зиусудра скорбно смотрел на свою повелительницу.

– Что же нам делать теперь? – подрагивая, спросила Оя.

– Ждать гостей. Выпутаться из этого будет непросто.

Оя глубоко вздохнула. Зиусудра в восхищении наблюдал за тем, как она держится.

– Спасибо, Зиусудра. Спасибо за твою верную службу.

– Вам… надо встать во главе города, госпожа. Быть может, с помощью богов мы отобьемся от них. Объявим, что договоренности сфальсифицированы.

– Я… Я просто не могу. Лучше поскорее женить Галлу. Прямо завтра…

Зиусудра сморщился, но не решился перечить. Тогда он сказал:

– Ташку… сбежал из заточения. Повелитель не решался сказать это вам.

– Я и без него это знала, – оледенело и как-то испуганно произнесла Оя.

– Господин верил, что Ташку удалось сбежать в Сиппар. И надеялся, что сын поможет ему урегулировать досадное обстоятельство с послами. Но отыскать его там ему не удалось. И тогда он сказал, что мятежный принц устремился в место своего рождения. Поник духом… и согласился на все условия Сиппара.

– Ташку… нам не союзник тоже, – только и ответила Оя.

Ведь надо же что-то сделать с Арвиумом… Как-то помешать ему участвовать в турнире. Он слишком силен. Не убить ли его? Но ведь… Она держала его крошечный затылок на своих ладонях.

И почему же медлит Сиппар?.. Прошло уже несколько недель. И до сих пор к ней никто не пожаловал.

Оя открыла было рот и бессильно произнесла:

– Ступай, Зиусудра. Спасибо за все.

32

Знать Уммы, привыкшая к самым изысканным зрелищам и яствам, опустив сосуды с пивом из необработанного зерна, помогающего от хвори, взирала на рослых мужчин на арене, готовящихся к сражению. По случаю такого события от коровьих экскрементов вычистили даже камни главной площади города, в обычные дни служащей непрекращающейся ярмаркой.

Если бы не давление матери, Галлы бы не было на этом турнире. Он не мог простить Арвиуму превосходства ни в чем, но один на один робел перед ним. Страшился открыто высказать неудовольствие, поэтому до сего момента давился ехидством и позволял себе только двусмысленные шуточки в сторону названного брата. К идее власти, которая витала над ним с самого рождения и часто ссорила родителей, он относился равнодушно. Всеобщая увлеченность телесным опытом внушала ему брезгливое подобие собственного превосходства. Однако образ Арвиума, бравирующего умением без надрыва выйти победителем из любой передряги, подтачивал эту шаткую уверенность. Вплоть до самоубийства Иранны, которое вырыло между Арвиумом и друзьями его детства бездонный овраг.

Имя Иранны в те дни ранило всех обитателей дворца. Если Галлу не так сильно интересовала физическая сторона отношений, это вовсе не значило, что и сама Иранна была ему не нужна. Иногда Галла приоткрывался невесте. Однажды он даже целовал Иранну в длинном скверно освещенном коридоре, морщась от влажности того, чего она так алкала. Но его исполинское терпение, продиктованное надорванным темпераментом, сыграло с Галлой злую шутку. Если бы он только донес это до нее вовремя! Галла мечтал оттянуть турнир, а Иранна оскорблялась. Как она не понимала, что дело было не в ней? Будущее все равно всем казалось очевидным.

Страх потерять женщину, которая его понимала, оказался сильнее страха близости слишком поздно. Хоть для Галлы женщины и не были неуловимой загадкой – он слишком много времени проводил с матерью. Ему казалось, что он досконально изучил и их нутро, и наружность, не улавливая вариаций каждой в отдельности.

– У нас симметрия и свобода во всем! – прерывисто вещал Галла, и его тающая фигура будто даже становилась более внушительной. – Мы не испытываем уродливого собственничества по отношению друг к другу.

И Иранна соглашалась… Чего же ей недоставало? Они бы поженились и жили бы в типичном союзе, а он бы посещал ее покои. Без излишней пылкости и не слишком часто, но так куда надежнее. Иранна, в отличие от Амины, с которой его сплачивало куда больше воспоминаний, всегда отзывалась на слова, зароненные им в редком желании взаимодействия. Амина же была сродни ему и отторгала этим.

Амина, как прикованная, восседала на почетном месте рядом с Оей, будто не спускавшей и с нее искоса устремленных на сына глаз. Амина пыталась распознать ее настроение, глухое. В сложившемся положении наследница славной династии не видела ничего для себя лесного. Кусок баранины на базаре… Этана мельтешил где-то внизу, периодически посматривая на нее. Свежий и сладостный ветерок, как тонкий дух затерянных в песках преданий. Окунуться в лен его волос жаждалось теперь необратимо.

А внизу нарастала бойня между названными братьями. Арвиум, Галла и добрый десяток игроков куда слабее до синяков пинали тяжелый мяч, сделанный из эластичного иноземного материала. Кому-то он уже угодил в голову, и стражники вынесли несчастного с содержимым черепа на тунике. Нацеленность Арвиума на победу сверлила глаза всем присутствующим. Многие из тех, кому не было все равно, втайне болели за этого выскочку с тонкой талией.

По мере выбывания игроков, которых мяч коснулся в любом месте, кроме бедер, нарастал и азарт зрителей, и тревога Ои, ревностно следящей за каждым верным движением Арвиума. Казалось, даже сама застопоренность душного песчаного воздуха замедляла время еще больше.

И вот неразлучные с детства мальчишки, разделенные не несправедливостью наказаний и не собственнической детской ревностью, а измаранным желанием ухватить кусок получше, одни остались на игровом поле.

Забив победный мяч прямиком в плечо Галлы, Арвиум издал рев и рухнул на колени. Затем поднял мяч, испачкав его сочащейся из пальцев кровью. Оя побагровела, не обращая внимания на держащегося за распухающее плечо сына, с отчаянной ненавистью одарившего названного брата очередным свирепым взглядом.

– Выродок, – процедила царица.

Вытерев заостренное от запаха схватки лицо, Арвиум походкой победителя направился к Амине и поклонился ей с вызовом и опасностью. Иранна, должно быть, бывала впечатлена подобной развязностью, а Амина испытала ужас. Не хотелось ей остаться наедине с этим затронутым тлением могущества незнакомым переродком.

– Побеждает сильнейший. Династии на том и вырождаются, – бросил Арвиум в сторону Ои, будто окончательно снимая ее со счетов.

Он поднял руки вверх и издал победный клич, купаясь в одобрительных возгласах зрителей.

Оя приподнялась на своем кресле. Биение ее сердца на шее видели даже сидящие поодаль. Арвиум бесстыже воззрился на нее. Оя не произнесла ни слова.

33

Очнувшаяся Амина сбежала вниз и догнала Арвиума в коридоре между ареной и рынком, вцепившись ногтями в его спину.

– Что ты наделал?! Зачем?!

Он с яростью оттолкнул ее, порвав ей верх рубашки. Она дрожащими пальцами подобрала рваные края ткани, но не отступила. От него пахло потом и влагой. Он рассмеялся, запутанный и лживый образ мужчины, за которым можно укрыться. Рассыпающийся при малейшем к нему прикосновении.

– Почему ты хочешь жениться на мне? – спросила Амина спокойнее, напоровшись на отсутствие ответной горячности. – Я для этого не гожусь.

– Может, именно поэтому.

Амина сжала глаза.

– А как же ваша любимая сказочка о неискушенной деве, которая будет счастлива просто так, без всяких условий? С которой можно вытворять что угодно, а она и не поймет, что это преступно?

Его охватило давно зарождающееся смутно-колющее чувство спора с человеком, видящим больше него. Но теперь можно было не задерживаться на этом.

– Ты перерабатываешь мир под свой, однобокий. Ты недоразвита. Бросаешься красивыми фразами, о реальном мире ничего не зная. Но теперь я тебя вылечу. В целях улучшения населения.

Амина перевела на него мерзлый взгляд, соскользнувший было в тень от его впечатляющей фигуры.

– Ты хочешь блага для других? – выдохнула Амина то, что так давно свербело. – Или дело лишь в жажде власти?

Арвиум издевательски приподнял брови.

– Да что ты понимаешь? Тебе охота видеть лишь то, что ты уже обо мне сплела.

Не растолковать ей, что он хочет построить больше Домов табличек, чтобы каждый мальчик в городе тяготел к чему-то… Что собирается открыть больше шахт по добыче бронзы, чтобы принудительно занять бездельников и попрошаек и расширить торговые связи с поднимающими голову царствами на западе и юге. Что подумывает построить дома для всех страждущих, расширив их на два этажа вверх… И любой женщине самой куда лучше будет дома в тепле и уюте, а не в опасности городской сутолоки.

– А кто хоть когда-нибудь хочет сделать что-то не для себя? Не для самоуспокоения и не для того, чтобы боги были довольны? – продолжал он, не желая открывать ей то, что она не оценит, что снова примется высмеивать.

Амина возвела глаза к главному храму города за спиной у Арвиума. И представила, как под напором этого упрямого и опасного человека рушатся стены, десятилетиями возводимые вслепую, со страхом, что земля не выдержит доселе невиданное строение. И будет этот храм засыпан песком, как его несчастливые предшественники, а само место забудется людьми на бесконечные тысячелетия… Потерянное знание не сможет послужить людям. И отрывать его вновь придется с великим трудом.

– У меня в голове был другой образ тебя.

– Как и у меня самого, – скривился Арвиум.

Оя… Оя может быть опасна. Лахама… слишком властна и влиятельна. Не стоит ему принимать ванну в купальне предыдущих царей и отведывать подношения из вина и дичи.

Для влиятельных семей Уммы Арвиум был и остался пришлым. Их настороженные, опасающиеся взгляды подтвердили его догадки. Они жаждали, чтобы выиграл Галла, чтобы все остались при своем. Его нужда в обожании не выдержала допущения, что кто-то может не согласиться с ним. Что ж, тогда он и не станет их спрашивать. Если у него нет друзей здесь – не беда. Он найдет их в другом месте. Они все… все пожалеют, если станут на сторону жрицы. Все пожалеют, что относились к нему как к найденышу, как к исполнителю, как к служаке. Никогда они не считали его равным себе! Так пусть теперь смотрят на его триумф!

И он издал еще один устрашающий полногрудый рык.

34

В тот вечер Этана, неотрывно и болезненно размышляющий о чем-то, выхватил Арвиума, весь день отдающего распоряжения о предстоящей свадьбе с Аминой и пытающегося вникнуть во все сферы разом. Арвиум с недоумением смотрел на темные круги под осунувшимися глазами брата. С не меньшим удивлением он воззрился и на незнакомца, скрывшегося при его появлении.

– Если бы ты хоть раз поговорил с Ташку из плоти и крови… Ты бы понял, как мало он бы одобрил твое теперешнее поведение.

– Да что с него взять? Ему суждено было сгинуть в безвестности.

Этана тяжело дышал.

– У него не было поддержки нигде. Он не догадался посулить Сиппарцам выгоду. Он витал в своих идеях, как Амина…

– Бесплотных идеях, а мы должны жить и творить здесь, а не внутри своей головы.

Похоже, витальная сила Арвиума преуспела в этом мире куда больше отвлеченных воплощений. И вот-вот брат заберет Амину вслед за светлым образом Ташку… заберет и забьет, подчинит себе, как он сметал на своем пути все, лишь только дотрагиваясь до малейшей власти. Ведь самолюбие Арвиума не могло принять даже допущения, что что-то может потечь не по его волеизъявлению.

– Прокаженным нечего терять, они будут против любой организации, – прибавил Арвиум, теряя интерес к разговору.

– Ты считаешь Умму прокаженными? – медленно повторил Этана.

– Как и любое скопище людей.

– И ты… полагаешь, что можешь их исправить?

Арвиум улыбнулся.

– Это мой долг.

– Ташку считал долгом помогать своим подданным… Заботиться о стариках.

– Все это бредни, что каждому будет хорошо. Дашь им волю – и они не оставят камня на камне. Всем им необходим страх – лучшее снадобье от всплесков безумия.

– Ташку бы не женился на девушке против ее воли, пусть даже она открыла бы ему дорогу к мечте, – тихо продолжал Этана, вглядываясь в неспокойную гладь изнутри кусающего Арвиума себялюбия.

Арвиум с насмешкой и отголоском душимого подозрения произнес:

– Ты, братец, должен понять, что в жизни всем по заслугам воздается. А наследницы достаются победителям, а не пришлым заговорщикам. Да и Ташку твой мне не указ.

Этана порозовел, с силой прикусив губу изнутри. По его раздраженности в последние дни Арвиум не распознал, какого рода борьба назревает в брате и отчего он так рассеян.

35

Уставший Арвиум вернулся в покои, ожидая насладиться безропотным телом Хатаниш. Совсем скоро он будет торжествовать и над Аминой. Эта мысль вселяла в него восторг, подобный юношескому пусканию корабликов по редким ручьям во время разлива рек.

Арвиума резануло то, что иногда тошнотворно саднило теперь, как отголоски старых вывихов. Иранна… Безвольная в силу своего пола, которая громче всех голосила о своем выдуманном влиянии на остальных. Обладай она амбициями, еще поборолась бы за трон и честь. Хотелось бы спасти ее и ее будущих детей. Поразительное свойство женских тел, так и не понятый им механизм. Арвиум верил, что соблазнение Иранны нанесет Галле незаживающую рану. Рисовал в воображении, как кидает опозоренную принцессу брату в ноги. Да и жаль было отдавать ее Галле, он ведь ни черта не смыслил в физической любви и даже не пытался залатать эту оплошность. Если бы только Арвиум мог предугадывать будущее… Что удовлетворения содеянное ему не принесет. Но он же раскаялся… И не должен более мучить себя тем, что не воротишь.

Хатаниш исподлобья смотрела на его разнузданные перемещения по комнате перед принятием воды.

– Наследниками Уммы будут ваши с Аминой дочери? – спросила она почти невозмутимо.

Арвиум отвечал неохотно.

– Не думаю, что девочкам стоит давать это право. Скорее, наши сыновья.

– А что же будет с нашим сыном?

– Я не забуду о нем.

– А обо мне?

Арвиум не отвечал. Он только посмотрел на ее налитые обидой глаза. Такие восхитительные и такие неинтересные… Он с самого начала не понимал, о чем толковать с ней наедине. Раны сделали его бесчувственным к горестям других. Сколько раз было больно ему, отчего не может быть больно прочим?

– Ты устала. Отдохни. Эти мысли завтра не будут внушать тебе подобные чувства. Сегодня у меня важная ночь, и я отдохну тоже.

Хатаниш ясно помнила, как рожала, пока он раненый валялся без сознания, а на помощь ей никто и не подумал позвать. Все внимание дворца было приковано к нему. Рожала одна, твердо зная, что не доживет до конца дня – кости ее будто ломались одна за другой. А после того страшного вечера дни смешались в однотонную массу, а бессонные ночи не могли уже дать ответ, что реально, что тепло. С молоком ребенок будто высасывал из нее саму жизнь. А Арвиуму, когда он брал на руки довольного и сытого сына, невдомек были ее мучения. И он воспринимал ребенка как обыденность.

Как странно, что, будучи девочкой, Хатаниш с трепетом слушала рассказы о сословии рожениц и хотела примкнуть к нему, подобно матери. И как прекрасно, что ее тело будто отторгло первого ребенка, словно в довершение отношения к его отцу. Единственное, что оно могло сделать поперек.

Хатаниш, доселе старающаяся быть безмолвной и полезной, свято веря в то, что благоденствие окружающих зависит от ее милосердия, ухмыльнулась. Она уразумела, что отомстила мужу единственным способом, на который была способна. Настал миг воспользоваться той крупицей власти, которая у нее осталась.

Блеск недосягаемости Арвиума и бесконечного ожидания, чтобы он обернулся к ней в перерыве между своими делами, сменился ожесточенностью против любого его слова. Грудь ее будто распирал изнутри металлический ком. Из мечтающей о ласке любимой дочери она стала угрюмой тенью, годящейся лишь для механической работы. После травмы ее похищения и вынужденной близости с чужим мужчиной те крупицы энергии, которые еще были у нее, рассеялись в опущенные руки и нежелание смотреть в зеркала. Она привыкла к темени и неясной боли.

Она так много прощала во имя любви, огромной, всеподчиняющей… Что теперь это стало бессмысленным. И любовь, ради которой нужно было приносить такие жертвы, показалась чем угодно, только не счастьем. И душа требовала отмщения, справедливости, восстановления гармонии.

– Я тебя любила больше гор. Больше травы. А ты только брал, ничего не кидая взамен и не замечая мою работу. Так будь же ты проклят, у тебя нет сына! Не ты хранитель Исина, а советник правителя Сиппара!

Молчание длилось непозволительно долго. Арвиум сглотнул, а Хатаниш отчего-то больше не страшно было смотреть в его чернотой налившиеся глаза.

– Ты носила дитя…

– О, мне повезло. Исин родился семимесячным.

– Он надругался над тобой?

Хатаниш холодно вздернула бровь.

– То, что он делал, возбуждало во мне отвращение.

– Но ты даже не хотела возвращаться! – заорал Арвиум. – И выглядела вполне цветущей в подаренных тряпках!

– Я была рабыней! Рабыней!!! Понимаешь ты, что это такое?! Единое лишнее движение – и меня бы растерзали или вышвырнули бы на улицу! Не время было думать! Но я молила, чтобы ты пришел.

– Но как так вышло?.. Ты же носила ребенка…

– Я потеряла дитя, как только он притронулся ко мне.

Арвиум не знал, что чувствует кроме ненавистного чувства упущенных благ и неясного сожаления, что до сих пор не дали всходов его связи с женщинами. В любом случае, Исин был слишком мал, чтобы обращать на него внимание. Усталость и замерзшее ожидание будущего накатывали на него притягивающими к земле волнами.

– Я… я не виню тебя, – пробормотал он без разрывающей злобы, как она ожидала и даже жаждала.

Какая вовсе разница? Скоро у него будет настоящая жена, которая родит много детей. И они закрепят его власть. На смену сочувствию к Хатаниш наползло легкое сожаление о разрыве, утрате неосознаваемых мгновений с ней. И вслед сразу облегчение. Из-под пласта усталости он попытался извлечь эйфорию, преследующую его целый день. Но вместо нее в голове крутились сотни дел, которые надо было решить незамедлительно. Турнир… только начало.

36

Лахама покачивалась и завороженно разбивала таблички с рецептами лечения смертельных опухолей, расположенных в женской груди и на коже – лекари веками выводили эти способы из тотального ничего. Рядом вырастала груда черепков с историей славной Уммы.

Взяв в руки очередную табличку, Лахама помедлила, читая. Герой мифа от невозможности выбора между двумя женщинами был запутан настолько, что даже руки его стали ветвями дерева. Он не умер, а перешел в иное состояние.

Подоспевшая Амина с криком вырвала из ее рук эту табличку.

– Что ты творишь?! – завопила она.

Лахама беззлобно посмотрела на Амину.

– Ты прежде говорила, что клинопись разбивать нет нужны, они уничтожат ее сами!

– Я недооценивала Сиппар. Мне хотелось видеть их неотесанными дикарями. Но они вполне могут своровать наши новаторства. На это ума хватит.

– Так пусть пользуются! Иначе зачем мы увековечивали все это, как не для людей?

Лахама застыла.

– Надеюсь, ты не успела уничтожить свое тайное знание? – Амина смотрела на верховную жрицу с отчаянием и проглядывающей за ее пеленой нелепой, но стойкой надеждой.

Лахама стеклянным взглядом смотрела на Амину, будто не признавая ее.

– Тайное знание… Это оно и есть.

– Рецепты мазей от опухолей?

– Ведь ни одно знание не приходит просто так. Это результат упорных наблюдений с умением вовремя сделать вывод.

– А как же благословения свыше?..

– Фантазия. Прорвавшиеся из царства наших теней образы, которые мы вынашиваем всю жизнь. Не фантазия лишь упорная работа и здоровое тело, чтобы это благословение получить.

Амина молчала. Ее отвращала и заставляла безмолвствовать чужая беспомощность.

– Я была уверена, что ты докопалась до сути.

– Я уже давала тебе понять, что нет никакой сути. Все, что было сказано мной доселе, верно. Но ты спешила понимать все слишком дословно, продолжая искать вбивающиеся в разум догматы. Ты мне так и не поверила…

Помертвевшая Лахама начала твердить, что богиня плодородия Аратта мертва, жизнь кончена. Никто без участия богини больше не сможет родить настоящих людей, а только переродков из подземного мира. Наступит зима – пора хаоса и потопов. Горожане затаятся в своих домах, гадая, позволит ли Оя взойти на престол Арвиуму или выцепит трон, разодрав найденышу кожу.

– Все прахом… Я с обеих сторон видела выгодный обоим династический союз… А они приплели сюда запретную страсть.

– Очередное подтверждение глупости пророчеств. Прозорливость мы можем только имитировать.

И вопреки собственным словам Амине виделось, что Галла не мог безразлично относиться к нареченной с его истовой тягой к прекрасному. Она не могла сейчас дать холодный анализ произошедшего – слишком свербело сердце от неправдоподобности и преступности последних дней. Иранна должна была вот-вот выскочить в проем между комнатами и плюхнуться на плетеную кушетку с ничего не значащими словами на устах, вызвать у Амины раздражение своей громкостью… Но никак не быть сожженной на священной реке.

Врагам Лахамы приходилось туго, но и друзьям порой не легче. Амина иногда уставала от Лахамы, от ее энергии за заторможенными движениями и силы, которую той и не приходило в голову скрывать, как пристало другим одаренным женщинам Уммы.

– Они все уничтожили, – стонала Лахама. – Дышать не дают. Бессильна… Прежде… Могла и делала. А сейчас? Обездвижена… реализовалась их жажда власти, тешение своей сущности… Нет больше нашей действительности, какой мы ее создавали с основания! Как такое возможно? Как… наш дух, наши чаяния, наши мысли… Неужто все это растворится?..

Лахама ужаснулась собственному бессилию. Стенания Лахамы звучали для Амины поистине погребальной песней. Раньше она была убеждена, что Лахама из всего найдет выход.

– Горожане не позволят ему! – убежденно отчеканила Амина.

А сама едва сдерживала дрожь рвущихся наружу слез. Остальных уязвляла солнечность Лахамы, ее объем. Она заполняла собой пространство кругом. А Амина обогревалась об этот не иссякающий костер. Неужели этот источник может поникнуть? И Амина вновь останется сиротой.

– В краткий срок – может… Если он умен, то начнет ступать осторожно, месяц за месяцем. А в конце мы получим даже больше того, о чем он грезит. Когда-то Оя хотела отнять мою власть и сама стать посредницей между людьми и богом. Может, возложив эту ношу на Галлу. Но Син этим не заинтересовался.

В этот момент спада и усталости опустившая руки Амина видела перед собой человека, который теперь узнал все, каждую эмоцию. Которому нечему больше было удивляться, нечего узнавать, даже терпкий вкус собственного крушения. Все узнать, все изведать и устать – нет трагедии страшнее.

Амина понимала, что подавлена Лахама не только из-за потери своего положения, а более из-за утраты гармонии, отлаженности того, что она с такой любовью возводила, чтобы счастливо в этом обитать. Она никогда в полной мере не обваливалась в ловушку настигшей ее власти и игры в значимость.

Амина так грустила, что Лахама познала что-то важнейшее, высшее, что Амина так и не уловила, оставаясь привязанной к своими мелким и упоительным интересам. Но перед лицом угрозы крушения каждодневное течение жизни и показалось высочайшим смыслом человеческого существования. Хотя играть в жизнь оказалось интереснее и безопаснее, чем проживать ее.

– Быть может… Общество наше стало настолько духовным, что распалось– простонала Лахама. – Залюбленные нами же горожане не спешат испытывать нелепицу содранной в битве кожи… И им нужна встряска, чтобы продолжить существовать. А после распада мы вновь канем в зверства, пока растущее благосостояние и увеличение знаний не приведет вновь к появлению столь же разморенного поколения. И цикл повторится.

– Умма с ее судебными тяжбами о наследстве и близко не походит на это описание. Да и недостижимо оно. Когда-то мы спорили об этом. Не знаю уже, кто выиграл.

– Никогда уже не быть прежней… Жизнь лишена обаяния… И чувства растворены. Измождение не дает думать.

– Мы вынуждены жить в мире, написанном не только нами, но и другими людьми.

– Да-да, – полубезумно отозвалась Лахама. – Значит… значит, необходимо нам воображать новый мир лучше, чем он! И тогда получится!

Амина скорбно покачала головой.

– Если бы все было настолько идеализированно…

Лахама не отозвалась на это, но немного погодя начала тоном, близким к не свойственной ей ранее обиженности.

– Галла все это время приходил ко мне и вел напыщенные беседы, что бы он сделал на месте жреца… И как однажды он покончит со своей жизнью, чтобы, наконец, узреть центр вселенной и ее начало… Моим словам он не верил. Я убеждала, что сама вселенная – это уже то, что он понимает, что узреть и понять можно и здесь. Да и он слишком слаб, чтобы впрямь пойти на заявленное. Иногда лучше не задумываться – упадешь в бездну. Интенсивность земной жизни лишь побуждала его ускользнуть в мистику. Он так просил меня посодействовать ему стать жрецом… А я только смеялась про себя. Ведь я всю жизнь так ратовала за то, чтобы мужчины не лезли хоть в одну лакомую сферу жизни. Неужели золотой мальчик этого не знал? Не мог понять, что мир не вертится вокруг него.

– Он называл тебя ненастоящей жрицей, потому что ты борешься за власть.

– Как раз потому я и настоящая. Урегулировать человеческую жизнь, чтобы всем было удобнее.

Лахама помолчала. Амина боролась с затягивающей тоской, которая от жрицы медленными щупальцами плелась к ней.

– Нет ничего глупее, чем верить во что-то и тем более положить на это жизнь. Верить не во что. Все не существует. Все лишь создано искусственно. Нами, не богами! А наверняка мы не знаем ничего и можем ошибаться абсолютно во всем. В собственных чувствах, в открытиях, в прошлом, в будущем. В отражении. Мы приходим сюда обнаженными и всю жизнь ничего не имеем, кроме тела.

– Пойдем со мной.

Лахама улыбнулась той ненавистной Амине улыбкой, которая не допускала возражений. Вновь выдумала несуществующие препоны.

– Я останусь там, где я была и имела значение.

Амину охватило паническое, режущее и смердящее чувство, что никто из них не верит в произнесенное и нисколько, на деле, не заботится об обществе, о котором так остервенело разглагольствует. Что им важны только они, а нужды остальных они нисколько не понимают. Потому что не хотят, а не потому, что не могут. И что как бы не различались мифы, корень всего один – обособленность каждого человека, но его невозможность существовать в одиночестве.

– Амина, – окликнула ее Лахама, когда та уже выходила. Окликнула почти застенчиво, отбросив свою непринужденную потребность забивать собой.

– Да?

– Ты была права. Нам не обязательны величественные храмы. Лучше водопровод и сытость каждого ребенка. Возможно, когда человечество, наконец, поймет это, у нас больше не будет Арвиумов.

– Или… – усмехнулась Амина, – не будет ни интереса жить, ни пищи для ума. Ни потрясающих событий, о которых затем напишут на новых языках. А ты ошибаешься при всей своей правоте. Как бы ни был силен наш дух, есть обстоятельства могущественнее нас. И Арвиум, попавший в жилу желаемого не им одним – одно из них. Здесь нам мысли не помогут.

– Значит, их мысли сильнее.

37

Бередилась ночь, глубоко вгрызаясь в глаза своим студеным светом. Амина и Этана потерянно молчали перед нависшей карой богов.

– Люди одуревают от безнаказанности… А Арвиум заражен безнаказанностью тупиковых идей, – заторможено произносила Амина, а Этана одаривал ее взглядом, полным медового восхищения.

Этана уже и не помнил последнего болезненного разговора с братом. Будто всегда эта пряная ночь блистала факелами многочисленных городских огней в темных волосах этой изумительной девушки.

– Так или иначе, но любая идея двигает человечество вперед, – продолжал он, окрыленный отсветом обоюдного вдохновения в ее глазах. – Пусть и неверными методами, но идет развитие. Значит, мы выполняем главную цель своего существования. Пусть мы страдаем, но иначе жить и не можем. Иначе нам скучно, мы засыпаем. Наш неутомимый дух предпочтет борьбу сну, потому что нет ничего слаще, чем пик осознания и достижений…

Амина удивленно посмотрела на Этану. С каждым словом он зачаровывал ее все больше.

– А если развитие гасится запретами?

– Значит, находятся лазейки. А для их создания нужна недюжинная смекалка.

– Вы не похожи с братом, – с удивлением констатировала Амина. – Хотя общие у вас линии выточенных лиц. Но ты обтекаемее.

– В этом я больше похожу на тебя.

Тут Амина окончательно уверовала в чистоту младшего брата этого демона. Этана, очарованный девушкой, подобных которой не водилось в Сиппаре, не разубеждал ее в этом лестном для себя сравнении.

Выведать и вытащить наружу то, что таилось в недрах Амины, стало для Этаны насущно. Его восхищали ее четкое понимание, чего и в каком количестве она хочет, что лишало ее лакомой потребности винить остальных в своих невзгодах.

Но пока Амина держала Этану за его вывернутые пальцы под деревом, искусственно орошаемым влагой из умело спроектированных водоводов, мимо начали проходить одиночные воины, недобро косясь на полуночников.

Весь город будто просыпался от неспокойного сна, дарующего лишь размазанные образы недовольного рассвета. Холодящий ветер усиливался. Вдали раздавался пугающий гул, сверкали вспышки света. Откуда-то побежали полоумные женщины с рыдающими младенцами на руках.

– Пророчество сбывается! Сбывается! – все отчетливее раздавалось в неверном сумраке вспоротой тишины. – Круглые шары! Шары в небе!

Этана расширяющимся взором разглядел всполохи неведомого свечения, захватывающего небо. Амина в ужасе вглядывалась в мрак, боясь и желая увидеть подтверждение своим догадкам. На секунду свечение стихло, и ей почудилось, что все это была лишь иллюзия всеобщего накала. Но вот на чернильном небе вновь зародился и покатился в их сторону огромный горящий шар.

Их объятия окончательно разбил истошный крик откуда-то издалека.

– Что там творится? – прерывисто спросила Амина, желая и дальше оставаться в неведении. – Неужто пророчество и впрямь было верно?..

– Арвиум победил, – только и ответил Этана.

Рот Амины отрешенно приоткрылся в бессилии. Она будто воочию лицезрела обрушение и его, и своих хаотичных надежд.

– Никто не согласится на царя – бога! – выкрикнула Амина.

– Вам понятны боги, не прячущие свои слабости, – с до странности мягкой издевкой проговорил Этана.

– От таких богов и к нам спрос меньше! Идеалу никто соответствовать не сможет!

– Быть может, это – необходимый кусок длинного пути становления нашего духа…

Этана ладонью зачерпнул волосы с высокого лба. Пальцы его подрагивали, он взирал вдаль.

– Мне сейчас не до очищения, – резко продолжала Амина. – Или к твоему брату возвращаться и быть тенью, или…

Она выжидательно посмотрела на Этану. Как сладко было хоть на миг вообразить, что о ней кто-то позаботится.

– Или бежать. Со мной.

Амина не дрогнула, будто опасаясь умилиться раньше времени.

В этот же момент в дерево, под которым они так обманчиво безмятежно стояли, угодила горящая стрела. А за спиной раздался рев изрисованного хной великана, выпустившего ее. От беспокойного ветра дерево воспламенилось. Огромный воин на фоне полыхающего города осклабился. Огонь отбрасывал на его изуродованную шрамами кожу зловещие отблески. Этана камнем сбил чужака с ног и закричал, чтобы Амина бежала.

38

И они понеслись к морю в недостижимой жажде найти укрытие. Мимо зиккурата, на который будто набросили паутину искр огненных шаров, летающих по небу наравне с созвездиями. В прибрежной воде всполохами расплывался разгоряченный от их ступней песок. На горизонте проносилось в обе стороны перевернутое море с облепившим его пухом облаков. И вмятины гор, повторяющие текстуру женских юбок.

Быть может, сотни поколений назад далекие их предки, задушив любопытством ужас неизведанного, бросились в эти воды на шатком плоту. И добрались до неведомых земель, где люди специально насекали себе на лицах шрамы и впрыскивали в них краску… Или же неведомые края заселили изгнанники вроде Ташку, не нашедшие прибежища в родном крае.

Какой-то человек радостно растопырил руки в сторону воды, будто призывая смерть к берегу бушующего моря. Заполонившие небо шары вдребезги разрывали монументальный камень прибрежной застройки. В развалинах ревом бродили стоны.

В пучину моря отходила большая ладья с пурпурными парусами. На палубе зоркая Амина разглядела Ою, недовольно кривящуюся от зрелища простолюдинов, накрепко запирающих двери в амбары в хаосе небесных явлений. За ее спиной бледный Галла с ужасом взирал на крушение мира, который никогда не доставлял ему пронизывающего наслаждения. Когда Оя почти тащила на судно полуживого Галлу, он смеялся, за что мать в итоге отвесила ему затрещину. Этана с какой-то нечеловеческой тоской смотрел на них обоих, удаляющихся под когтистый рокот стихии.

– Путь умрут все! Уничтожится этот раздражающий мир! – кричал Галла в каком-то экстазе воплощения давних страхов, сплетенных с надеждами и замаячившим отпущением.

Он зачарованно, с какой-то животной ненасытностью наблюдал за свистопляской на берегу. А Оя вцепилась в его тощие плечи, будто всерьез опасаясь, что ее последний сын сиганет в сгущенную пену черничного моря. То ли перед беспомощностью дальнейшей дороги, то ли утеряв заготовки образов мышления, которые даровали ему в царском дворце. Он ведь почти был рад, что Арвиум выиграл и занял место, которое внушало Галле ужас беспомощности и незнания.

Сваленные горящими шарами деревья, рушащиеся в бездны песка, довершали вакханалию этой судьбоносной ночи. Женщина, оставившая под завалами разрушенного дома младенца, забежала в воду и, борясь с судорогами всхлипываний, устремилась за огромной ладьей.

Задыхаясь от ужаса, Этана и Амина кинулись за ней, ослепнув в волнах, но надеясь забиться в недра корабля. А сзади накатывали крики оставленных на берегу и свирепые волны, угрожающие разбить их о дно корабля.

Амина начала терять силы очень быстро – жизнь при храме не воспитала в жрицах выносливость. Все тяжелее давался ей каждый взмах руками. Ледяная бездна, парализуя ноги, утягивала на дно.

– Плыви один! – закричала Амина, захлебываясь невыносимо соленой водой.

Этана ухватил ее под шею и, едва борясь с волнами, выхватил обратно на берег к взбеленившемуся люду, проклинающему богов.

На берегу беззубая бабка с пеплом зачесанными назад волнами волос затянула любимую всеми легенду. Народ вблизи нее притих.

– Великий принес себя в жертву, и все тут же стихло, – хищно произносила старуха, и люди, до того упивающиеся смятенностью горя со следующей за ним свободой хаоса, зажигали в своих глазах надежду. – Сотни лет мы верили, что это может произойти снова.

Люд, видящий, как шары врезаются в их дома и уничтожают скарб, в обобщенном порыве двинулся к главному храму города, словно вспомнив, кто даровал им утешение в годы смут и засух.

Лахама, подперевшая двери бревнами изнутри, по зову толпы не сразу показалась на балконе библиотеки, с которого произнесла столько завораживающих речей.

– Ты столько твердила нам о воле богов, о предопределенности и мировом порядке! – закричали люди, то ли прося защиты, то ли нападая. – А теперь мы оставлены на произвол судьбы!

Бледная Лахама молча смотрела на толпу. Люди, многие из которых с таким упоением смаковали пророчество Хаверана, вдруг передумали умирать и поняли, что прежде и стенать-то было не о чем. И что трудности их ничтожны по сравнению с угрозой лишиться жизни.

– Так рассуди, кто должен перейти в царство тьмы, чтобы остановить стихию! Чтобы боги вновь стали благосклонны к нам! – грозно зарычало сборище.

Лахама знала много вариаций этого то ли пророчества, то ли легенды. Люд внизу, должно быть, лучше всего понял ту, где лишь самопожертвование знающего больше других героя остановит падение города и оставит жизнь тысячам невинных.

С балкона зоркая Лахама разглядела, как медленно, словно смазанные маслом, отворяются главные ворота города. И как проказой заполоняют его сиппарцы. «Предательство, – подумала парализованная жрица. – Я должна была знать». Она выхватила кинжал с изумрудной рукояткой и, изящно выставив руки впереди себя, прокричала:

– Это буду я, самая просвещенная из своих современников, впитавшая мудрость четырех краев! Я навечно останусь страдающим бесплотным духом, ни живым, ни мертвым. Буду помнить земной мир, но проклята не говорить ни с кем оттуда! Да будет благословенна Умма!

Лахама вонзила в свою прелестную грудь острый клинок, с сожалением порвав длинное ожерелье из экзотических шелковых нитей, привезенных умелыми мореходами по загадочным южным волнам.

Народ обомлел и безмолвно смотрел, как могущественная жрица, запутавшись в длине собственных волос, падает на колени. Люди не знали, ликовать ли быстрому спасению или обернуться и увидеть полчище сиппарцев, разрезающих всех на своем пути и разграбляющих уцелевшие дома, застрявшие на их смертоносном пути.

39

Слегка отдышавшись, Амина и Этана двинулись к оставленному жрицами храму богини плодородия. Неопрятно рассыпанные по полу снадобья и шерстяная туника в углу остались быстротечными следами многолетнего становления жриц в этих стенах. В безотчетном страхе, что их настигнет стража Арвиума, Амина, охваченная всеобщим безумством, кинулась за алтарь из неведомого камня сгущено-зеленого цвета. Камня, завораживающего глубиной и интенсивностью своих переливов. Камень был найден на священном поле древнего племени, жившего на этих землях задолго до них. Мало кто знал, что на ветру камень умел воспроизводить мелодии за счет зарубов внутри и отождествлялся у древних с полноценным божеством, гипнотизирующим и успокаивающим их страдания. Лахама как-то обмолвилась, что в нем был заложен и древний текст, но никто не может дешифровать его.

В углу оба затихли, пережидая возможность чужих шагов, звучащих погребальным звоном.

– Не успели, – прошептала Амина.

Будущего теперь не было, как и потерявшегося где-то в этих душащих треволнениях точеного прошлого, пахнущего высыхающей после солености моря кожей.

– Что-нибудь придумаем, – ответил Этана, нежно поглаживая ее по волосам. – Уговорить бы рабов восстать и перебить весь этот ваш идеальный уклад, о котором вы так трясетесь!

Озябшую Амину будто начал возвращать к жизни ток этого прикосновения. Как добрый кубок вина после мерзлого служения в подвалах храма. В подвал пускали только самых доверенных жриц, чтобы в строгой секретности произвести человеческое жертвоприношение и не навредить происходящему толпой. На памяти Амины это было лишь раз и совершилось против воли Лахамы по наказу Сина, когда им грозили кочевники. Побелевшая Амина с ужасом наблюдала, как Лахама умерщвляет юношу и дает его крови стечь по давно не использующимся камням, возведенным в честь торжества жизни. Затем Амине, представляя, что это цыпленок, пришлось отделять мясо от костей для подношения богу войны. Она не спала ту ночь, гадая, как спится Лахаме, убившей цветущего мужчину, который долгие годы мог жить, трудиться и мечтать.

Вырвавшись из опаляющих воспоминаний, Амина первой потянулась к неслышному запаху губ Этаны и подставила ему свою жаждущую прикосновения шею. Естественные девичьи желания были отодвинуты от нее ей самой, трансформировав потребность единства с другим человеком в нечто постыдное, а материнства – в тяжкое бремя и боль.

Любые рациональные доводы уже были не важны перед угрозой крушения цивилизации. И как сладко было хоть раз в жизни, пусть и перед угрозой исчезновения, изведать запретное без обеднения собственноручно возведенными стенами. Теперь они не несли за собой ничего, кроме тянущей печали в противовес шумным празднованиям до рассвета. Было ей так мало лет, хоть в последний раз захотелось на себе испытать цветение юности. На Амину нашло какое-то оцепенение совершаемой безвозвратности и робкая надежда, расцветающая вопреки ему.

40

Ее пробудил грубый тычок в плечо. В дымке разлепленных глаз Амина разглядела стражников Арвиума и его самого, нетвердо застывшего над ней, решая, должно быть, как уничтожить обоих – публично снять голову или замучить голодом в подземелье.

Этана… Единственный чистосердечный мальчик. Тонкокостная вариация старшего брата. Который убьет его.

В то утро полной победы Сиппара над Уммой Арвиум всей глубиной познал, что так же интенсивно, как желать, ту же женщину можно ненавидеть и бояться. Он всегда сам ставил условия, и его бесило, что Амина занимается тем же, не спрашивая его советов и вообще обходясь без него. Так и назрело решение покарать ее. Постепенно его окрыляла собственная безнаказанность. Ведь неугодный ему город, посмевший фыркать на озвученные им нововведения, за ночь склонился перед ним же, но одетым в доспехи. Он переступил через одно, другое, а кары богов, которой его так стращали с пеленок, не последовало. Прав был Ташку. Вполне возможно и изменить веру самому, и других заставить. Чему так противились глупые жрицы? За что цеплялись?

Его охватила и подгнивающая пустота человека, которому можно все. Прежде Арвиуму неведомо было это разрушающее чувство. Резь от Этаны и Амины в обнимку сменилась глухой яростью, которую он благородно пытался обуздать. Но сладко растеклось по горлу озарение – теперь ему это было не нужно. Теперь отравляющую прежде сдержанность можно было отбросить за ненадобностью.

Амина молча смотрела на своего нового владыку. Что он делает? Почему его не убила ворвавшаяся в город армия? Она посмотрела на стражей, притаившихся на входе, и обомлела – то были сиппарцы.

Арвиум не спускал с нее былого взгляда, исполненного мукой.

– Девственница… Пустоцвет. Этим ты хотела быть. Но даже здесь не сдержалась. Была бы хотя бы верна своим дифирамбам.

Амина смотрела на него расширенными глазами.

– Но брата я понимаю, – добавил Арвиум с почти кроткой усмешкой.

«Заколет брата под предлогом измены городу», – проносилась в ее голове лихорадка мыслей.

– Желать девственниц – значит опасаться мощи раскрывшейся женщины. Что только показывает слабость твоего Сиппара, – против молчания минуты слова Амины по – былому прозвучали едко, чего сама она испугалась – теперь они не равны.

– Хватит слов, – мягко сказал Арвиум и подал ей устойчивую ладонь. – Побежденный народ желает видеть свою принцессу как осколок былой стабильности. К чему добивать их?

Амина смотрела на него с мучительным нежеланием верить и ужасом, потому что верила.

– Побежденный?.. Так это была бойня…

Улыбка Арвиума и его стражников подтвердила ее правоту.

– А огненные шары?.. Не наказание небес?.. Я сама уже поверила в это…

– Новый статус не позволяет тебе верить в небылицы. Ты должна понимать, как расплавляться с врагами. И как украшать волосы самыми дорогими раковинами. Забудь те лохмы, которые были приняты в вашем храме.

Амина встала. В голове смутным смрадом нарастала обреченность. В страхе она косилась на Этану. Ее оставят… Она все еще нужна как гарант трона.

– Мы одержали победу, – будто прочел Арвиум ее мысли. – Прежнее бытие потеряно. Возрадуйся единому богу всего сущего. Богу солнца.

– Отпусти ее, – четко проговорил Этана. Она исчезнет, не навредив тебе. Она тебе больше не нужна.

– Мне никто уже не навредит.

– Этана мне помогал бежать, я его обманула, – проронила Амина, негодуя на собственный примятый тон, хриплый от нерешительности. – Его вины в этом нет.

Арвиум грозно улыбнулся. Он добился всего, переуступил через людей и, в сущности, растерял, расколол душу где-то по пути. Мгновение назад он хотел растерзать их обоих. Нестерпимо было, что для кого-то он не самый желанный и устрашающий. Обет безбрачия Амины тревожил его куда меньше, чем полнота ее в объятиях человека, который обязан быть ниже него по всем возможным рангам. Все же забавное это нововведение – обет безбрачия… Будто специально придуманное средство от все увеличивающегося населения. Или чей-то пропитавший традиции побег от непосильной работы и гнущей ответственности.

– Я никого не трону, моя радость. Этана будет моим полководцем теперь. Будет оберегать мою жену от жестокостей внешнего мира. Чтобы никто не прикасался к ней. Будет молчаливым стражем… или кормом для птиц на главных воротах.

Амина воспаленным взглядом наблюдала, как Этана, раздумывая бесконечную минуту под насмешкой Арвиума, тенью промелькнул ему за спину. Он не поднял на нее взгляд, хоть она и вперилась в него глазами, будто желая растерзать.

Мысли Амины рвала изрытая реальность, которую она никак не могла выстроить в четкую структуру.

– Ты захватил власть, так отпусти меня! – повторила она изречение Этаны, ощущая, как теряет силы даже ее язык. – Я тебе больше не нужна.

Арвиум припомнил безотчетный страх своей армии, что захваченные женщины и особенно женщины свободные могут предпочесть врагов, которые в любой момент способны наводнить город. Вот и Амина уже предпочла.

– Не нужна как наследница трона. Но еще нужна как жена.

Арвиум принудил ее посмотреть на себя, возведя ее подбородок вверх. И поцеловал Амину в уста, которые смаковал его брат несколько часов назад, удивляясь их неповторимому вкусу. Арвиум был спокоен. Он победил ее насмехательства и призрак своей далекой семьи, завернувшей его в пеленку и положившей в корзину небытия.

Амине хотелось отгородиться от устойчивых губ за усталостью, потрясенностью и страхом следующей минуты. О рослом женихе Амина мечтала много лет с самого отрочества. Теперь же ей вовсе не было отрадно.

41

Чтобы стать царем, Арвиуму уже не пришлось заручаться поддержкой богов в обрамлении восхитительных ритуалов. Да и некого уже было просить о содействии.

Звенели кубки, склабилась знать, не поспевшая на корабль к Ое, зубоскало суля новобрачным выводок ребятишек. Невесть откуда взявшаяся толпа женщин с телом, закрытым от бровей до лодыжек, голосила чужеродные песни, оплакивающие девичество. Разве так было прежде? Раньше они приносили дань уважения принцессе крови и с почетом относились к ее сакральной способности воспроизводства, а не низвергали ее в ранг прислуги, которой следует корчиться и молчать за запахнутым навесом. Раньше свадьбы блистали полнотой жизни и перспектив, а не внушали что-то липкое и опасное, из чего не было выхода. Не тупик они прежде праздновали, а обуянность предстоящего.

Амина с содроганием воображала задыхающийся мир этих женщин. Ведь они могли щебетать в храмах и распивать пиво на площадях. Ее детство прошло за вдыханием вдохновенных историй и молитв, набитых на молчаливых глиняных поверенных. И то, что для смены формации потребовались не десятки лет, а один вечер, парализовывало волю неправдоподобностью происходящего.

Теперь и от нее ждали двуличной игры в разгадывание настроения мужа, поскольку ныне всем имуществом невест, им не накопленным, распоряжался он, единственный, с которым уже не разорвать брачного договора, что бы ни случилось. Это казалось диким, ведь прежде именно женихи платили дань родителям невесты за ее домашнюю работу и детей, которых она родит.

Амина исподлобья взирала на закутанных в цветастые платки с обилием украшений даже в носу женщин из знати Сиппара и, натыкаясь на их пренебрежительные взгляды, пронзалась тошнотворной мыслью, что рабы осмелились жалеть свободных. Не те рабы, которые не смогли расплатиться с долгами и не те, кого насильно пригнали в Умму служить богачам. А те, кто ценил свое место в сложившейся иерархии.

Амина не ведала, что незначительная группа последователей Ташку существовала в Умме давно. Не ведала она и то, что к группе этой сразу после загадочной смерти Сина примкнул Арвиум, пообещав им за военную поддержку неплохие должности. После турнира царь окончательно понял, что земляки не примут его реформ. Наводящие беседы с приближенными к трону не дали ему желаемый результат. И он испугался. Испугался Амины, которая в их глазах имела куда большие полномочия последнего слова, испугался толпы под балконом. Испугался, что не выдержит бремени свалившегося положения, но не желал обнажать этого перед другими и просить обучить его. А столь словоохотливый доселе Этана почему-то хранил тяготящее молчание и вообще чаще пропадал в городе. И Арвиум оттолкнулся от народа, который никогда, оказывается, и не был ему родным. А Сиппар, к культуре которого он прикоснулся совсем недавно, нежданно поспособствовал ему.

Хатаниш ни разу не пошевелилась за празднество, погребенная под обилием цветастой ткани. Амина пораженно наблюдала за покладистостью ее ресниц, устремленных на собственные туфли, заменившие сандалии. Она сомневалась даже в том, что Арвиум вообще сообщил первой жене о появлении второй. Амина с тоской думала, что, должно быть, Хатаниш, как и многих женщины, вовремя не учуявшие подвоха, были заражены разлагающим желанием лишить себя чего-то. Неожиданно Хатаниш подняла голову и одарила Амину ненавидящим взором.

Амина понимала, что сама идентично восседает во главе стола, упорно стараясь не поднимать взгляд ни на кого из громогласных гостей, то и дело восхваляющих красу невесты и умиляющихся новоиспеченной парой в коротких промежутках между покусыванием жареной утятины на золотых тарелках. Амина едва удерживалась, чтобы не скривить рот, ибо только вчера большинство этих людей разглагольствовали об ужасах, творящихся в Сиппаре.

С пожиманием плеч совершился переход от к донельзя прямолинейному, однословно все объясняющему течению. Флер потустороннего и недоговоренного, до того позволяющий интерпретировать происходящее с разных углов и развивать искусство, скоро останется только воспоминанием бывалых.

Амина в силу своей судьбы, не богатой травмирующими событиями, воспринимала цивилизацию как процесс созидания, когда окружающие заражались идеями друг друга и раскрашивали их каждый на свой лад в рамках дозволенного временем и собственного потолка. Сидя на своей нежеланной свадьбе, она горько усмехнулась, вспомнив эти свои воззрения. В этот момент она припомнила полузабытое предание – древние воспринимали время как божественную змею, по которой можно перемещаться, двигая кольца по ее чешуе. Вот и они сейчас за этим столом обратили время вспять, отодвинув кольца змеи к ее голове.

Покорно она позволила новоявленному царю взять себя за руку выше локтя и встать из-за стола под сальные взгляды присутствующих мужчин. Узкобедрость Арвиума больше не внушала исконного желания приблизиться к нему. В захваченном городе бежать уже было некуда, да и держал муж ее крепко. На выходе из зала стоял Этана и не смотрел на нее. Из-за наклона головы волосы закрывали ему глаза. Он весь будто затаился, как преуспевшее в пережидании насекомое. Амина скользнула по нему отсутствующим взглядом, как по искусно вырезанному столу, за которым они только что сидели. Этана, не в силах больше сдерживаться, нервически приподнял голову, но тут же опустил ее вновь.

42

И вот Амина осталась наедине с Арвиумом в богато убранной спальне. С мужчиной, который столько времени был предметом саднящих грез и подавляемых брожений. Только вот теперь его прикосновения разливались по ее коже неподдельным отвращением. Одновременно хотелось оттолкнуть его и позволить продолжить, чтобы он не убил ее. Она заклинала себя окаменеть и просто пережить происходящее, переместившись куда-то за пределы осязаемого.

– Вот мы и вместе, – прошептал Арвиум с очаровательной улыбкой.

Изменница… Сознание этого позволило ему перевести странную смесь чувств к ней в поруганную справедливость, ярость и желание подчинить ускользающую жрицу, оставить себе, чтобы больше она никуда не делась. Подчинить себе так же, как разношерстный, своенравный и искрометный пантеон их божеств, который был ему, любителю четких линий, неподвластен. Впереди его ждала долгая и, возможно, кровавая борьба с отжившими себя верованиями, за которые кто-то непременно станет цепляться и стенать над низвергающимися статуями.

Амину не получалось поражать. Даже теперь она не спешила демонстрировать ему, как кинулась оставшаяся знать Уммы, хитросплетения раболепия и зависти. Амина больше верила идиотке – Лахаме и ее задымлениям. Арвиум припомнил ненависть к Амине за собственную уязвимость – она и сейчас не стерлась до конца. И что же, так легко эту прозорливую женщину поразил его непутевый братец?.. Братец, которому нравилось подстрекать его к невероятным идеям, но который был слишком труслив, чтобы взяться за них самому. Неужто он всерьез ждал, что Арвиум будет точно следовать его подзуживаниям?

Амина, старательно силясь не отключиться от осоловелого страха и отвращения, с горечью думала, как бессмысленно оказалось поддерживать земляков, готовых отдать ее на заклание без особенных мук совести. Враг оказался не за воротами, стенами и рвами. Враг оказался мальчишкой, с которым они оформлялись в прохладе длинных трапезных, душных спален с продуваемыми балконами и ванных комнат, где ледяными порой бывали потоки воды, бьющие из стен.

Союзники Арвиума просто решили разорить и дотла разграбить город, а сам он никак им не помешал… Быть может, он и придумал это. Амина соображала, где он был во время зверства, когда пострадали старухи и юные девочки. Быть может, вопреки своему героическому оттиску, заперся во дворце. И молча слушал стоны сограждан, лишь бы закрепиться на желанном троне. Чем все это завершится, Амина опасалась думать. В любом случае будущее пойдет вовсе не так, как планируется. Лахама должна собрать и возглавить несогласных… Не могла же она уплыть с Оей!

Властелин Уммы целовал свою жену в обнажившиеся плечи, контрастирующие с льном цвета индиго, крепко держал ее за плавные бедра и путался в складках длинной юбки. Лен ее платья вырос на пастбищах их храма, а младшие послушницы пряли его, покорно склонив над работой головы с заплетенными волосами.

Какая-то невыносимо желанная отрава захватила его израненное огнем и кровью существо.

– Ты всегда этого хотела, – властно сказал Арвиум.

– Теперь нет, – в смятении прошептала она пересохшим ртом, скованная его силой.

Арвиум рассмеялся, не найдя в ее ответе былой дерзости. И начал стягивать с нее тончайшее плетение волокон свадебного одеяния.

Покрывшись оболочкой, Амина ждала, когда он закончит гладить ее волосы и шептать в ухо нежности, крепко сжатые в обездвиженность времени и чужих насмешек. Вечер не принес ни прохлады, ни успокоения. Вместо невесты, взбудораженной новой ипостасью и открывающейся будущностью, на свадебном ложе лежало нечто неживое и надломленное, в которое насильно вторглись, даже не поняв принесенной ему невзгоды. Цветущее прошлое и до недавних пор блестящее будущее разом стерлись, принеся лишь сожаление о быстротечности времени. Амина не испытывала отчаяния от произошедшего, чувствуя, что оно разрастется и поглотит ее после. А пока было лишь докучливое изменение ее доселе такой спокойной, сытой жизни.

– Ты родишь мне настоящих детей, – шипел он, погружаясь в ее разгорающееся огнем и болью лоно.

А ночь билась в распахнутые на террасу резные двери, покрывая пол спальни благоуханными испарениями.

43

Утром Амина, убранная к продолжению свадебного пира в венок и расшитую мастерицами тунику с рукавами-клювами, бездействовала у окна, прикрытого жемчужной сеткой. Волосы ей скрутили в тугой жгут, от которого тянуло виски. Никогда Амина не пыталась украшать себя с такой направленной тщательностью, как это сделали безмолвные прислужницы во дворце.

Вся она сама себе казалась неестественной, раздраженной, грязной, тщательно обходя исступление и преступление вчерашней ночи. Их стоило воскресить после, чтобы попытаться залечить этот сочащийся рубец. А сейчас надо напрячь каждый мускул, обострить обоняние до абсурда.

Второй день свадьбы требовал показаться народу во всем великолепии и беззастенчиво сулить ему благополучие. Амина косо глядела на Арвиума, вальяжно расхаживающего по покоям выступкой хозяина. В запашной юбке в пол, подпоясанной длинным шнуром с кисточкой, он выглядел внушительно. В честь праздника его волосы зачесали сзади и убрали в недлинный хвост, перехваченный пополам. Под одеянием играли его мускулы и золотистый живот.

Он обнял жену сзади и прижал к надежности своего тела. Его скрытый запах на миг возродил пьянящие и удушливые воспоминания их спутанного пути порознь. Что ему нужно кроме рабыни? Арвиум в расслабленности человека, который получил давно желаемое, смазанным голосом шептал милости в ее витиевато заплетенные волосы. А Амина не отвечала. Он нахмурился. Не слишком словоохотлива, да еще и остервенела на вид. Несмотря на ее полное ему подчинение, закрепленное всеми сферами нового уклада, в нем вновь зашевелился безотчетный страх перед этой насмешливо-невозмутимой девицей и шаткостью собственного вознесения.

Арвиум давно привык, что за ним ежечасно наблюдают, обзавелся масками и постоянным подозрительным напряжением. Сначала приспешники его раздражали, но потом он стал чувствителен к их отравляющему влиянию. Он уже и позабыл, откуда в нем взялась эта остервенелая жажда власти. И какую цену – в собственное умиротворение – пришлось отдать за эту величественную иллюзию. Шрам раздернутых глаз обратился к Амине, словно отыскивая в ней убежище, разрешение вопроса, хоть обычно ее двойственность запутывала его до такой степени, что заставляла принять решение или идею наотмашь.

В этот момент, смотря на прекрасную молодую женщину, освещенную с балкона отсветом солнечного диска, он испытал уставшую тошноту своих действий. Быть может… быть может, власть и вовсе не нужна была ему и тянула в дебри, куда он не стремился попадать. Прежде он отвечал лишь за ратные подвиги и разграбление окрестных селений, по которым проходился, не устанавливая там свой порядок. Он устал, бесконечно устал, как в полдень лета без спасительной сени навесов. Путь Сина, растерявшего благо государства и близких, внезапно испугал и его преемника.

Амина молчала, не ведая о его внутренних терзаниях. Смутно он понимал укор и оборотную ненависть этого взгляда. Но тысячи причин и доводов захлопывали его совесть. Он же победил, значит, его и правда избрали высшие силы.

Арвиум вполне освоился с телом Амины и собственной властью над ней. Могущество его не должно было вызывать нареканий ни у кого, поэтому можно было проявить благородство.

– Я буду заботиться о тебе, – произнес он, будто усмиряя собственный страх ее бунта.

Забота… Монументальное, душащее злоупотребление. Она стала кошкой, которую можно ласкать и кормить, пока она не оцарапает. А можно и выкинуть за порог без последствий для себя. Иначе откуда берутся доступные девицы в общественных банях, изрытые побоями и болезнями?

– Как заботился о Хатаниш?

Арвиум помедлил, все еще обуздывая готовые выплеснуться слова.

– Я брал, кого хотел. А тебя не мог. И это сводило с ума.

Она слегка отстранилась.

– Я никогда тебя не любила. Это была похоть. А с ней я справилась. Я всегда знала, что это нечто скользящее, не основное.

Арвиум не отвечал.

– Хищник любит свою добычу, – добавила Амина с сожалением. – Но всегда уходит своей тропой, без оглядки.

Вот что бывает, если дать женщинам слишком много власти. Тут уж либо девы, либо матери, но никак не нечто среднее. Но теперь молчать ему не нужно. Сила и действие… Хотя прежде манили их приглушенные разговоры на открытых террасах дворца.

– Ты оставишь эту манеру теперь, – проговорил он вкрадчиво, но по коже ее пошел холодок вперемешку с волнами жара.

Увидев ее сведенные над переносицей брови, он раздраженно добавил:

– Я по-другому любить не умею, принцесса.

– Что угодно это кроме любви.

Арвиум чувственно поцеловал Амину сзади, схватив за шею и повернув голову к себе. Затем с благодатной улыбкой человека, наслаждающегося негой перед следующей схваткой, отошел к кровати.

Его смакование триумфа собственной молодости привело Амину в бешенство. Прорвалась ее оторванность от текущего мига, приоткрылась первородная сила бунта женщины, знающей неоценимый вкус свободы.

Амина неотрывно смотрела на Арвиума, на его царственную поступь, не признавая в нем повелителя даже под угрозой голодной смерти. В ее взгляде он прочел бы многое, если бы не стоял спиной. Его внушительные плечи и сужающийся обхват талии больше не притягивали ее взгляда. Опасение, решимость и истовое желание отбросить происходящее отражались в залитой платине неровных зеркал.

Амина так и не дождалась от него философствующих самооправданий после кощунств. А ведь так частенько делала Лахама, изворотливо оправдывая свое желание поработить мужчин и часть женщин, чтобы оставшимся обеспечить рай земной. И тем не менее Лахама единственная продемонстрировала ей женский глубинный сговор и подлинную поддержку друг друга в духовной сфере. Арвиум не лукавил – его цельность даже в сложившихся обстоятельствах импонировала. Если он и понимал, что где-то переступил черту, то держался стойко. И он заслуживал пасть как воин. От удара в лицо, а не в спину.

Арвиум повернулся и, влекомый молчащим взглядом в упор, вновь приблизился, как будто вопрошая, в чем дело. Его расслабленная улыбка чуть потускнела. Амина продолжала смотреть ему внутрь. А вчера ее глаза были на чем угодно, но не на новоявленном царе. Резким движением она вырвала из складок платья кинжал и вонзила ему в шею. Так же как он накануне – против воли.

Арвиум с приглушенным ревом опустился на колени, пытаясь сжать ей запястья или вцепиться в юбку. Амина с эклектичным злорадством смотрела на налитые напряжением глаза и бессильно раскрывающийся рот в такт набухшим жилам на шее. Ее туника напитывалась алым. Наконец, он с грохотом упал, задев столик с яствами.

В тот же момент Амина увидела в дверях Этану.

– Воины утверждают, что в городе пахнет дымом… – успел сообщить он и застыл.

44

Несколько мгновений они выжидательно смотрели друг на друга. Амина чувствовала накатывающую из глубины раскаленную бездну и всеми силами пыталась удержать ее в пределах похолодевших ладоней. Как никогда сейчас нужно было сохранить рассудок. Мысли не пробивались через нереальность совершенного, но она инстинктивно уловила, что сейчас же может погибнуть от одного вздоха этого ясноглазого юноши.

Этана с ужасом оглядел брата, раскинутого на полу в неестественной позе. Его синие глаза сперва с отвращением устремились на Амину. Но, будто припомнив свежий сон, который не хотелось воспроизводить, он допустил проскользнуть горечи на своем лице. Он будто с сожалением потупил взгляд и нахмурился. Затем развернулся и крикнул своим стражникам, что Арвиум еще не проснулся. Еще раз быстро глянул на Амину, по-прежнему сжимающую в окровавленной руке кинжал, сжал рот и вышел, затворив за собой створчатые двери с вырезанными на них узорами диковинных птиц.

Амина безотчетным порывом последовала за ним.

– Боюсь, теперь тебе в одиночестве придется строить мир благословенного Ташку, – она поразилась, с каким леденящим, отторгающим спокойствием бросила это ему в лицо.

Этана смотрел на нее без злобы, лишь с знакомой обоим горечью и невероятным волнением. Его согревающая искренность снова подкупила бы, не будь прошедшего дня.

– Побойся бога, моя любовь… Ташку – это я! – медленно произнес Этана с каким-то полухищным, полуизвиняющимся выражением.

Амина, резко желающая ответить, что богов много, визгливо рассмеялась, почти плача, когда до нее дошел весь смысл произнесенного.

– Жизнь отцу оставили только потому, что я попросил. Он порядком наскучил Сиппару за эти годы. Но он мой дар не принял… Как не желал принимать от меня ничего. Он даже не узнал меня… Водил Сиппар за нос много лет, но в итоге все-таки сломался, узнав, где я и что мне надо. Из Сиппара он ехал в смятенных чувствах и не смог отбить атаку кочевников. Или не захотел…

– А Оя? – сдерживая дрожь внезапно охватившего ее холода, спросила Амина.

– Мы ссорились… Она не признавала Арвиума. А я убеждал, что только он и имеет авторитет в армии и сопротивления не будет.

– Убедил? – почти наслаждаясь его болью, мертво спросила Амина.

– Нет. Да и армия Сиппара нам совсем не помогла, – ему доставляло странное отпущение рассказывать ей все это.

– Почему же Оя сбежала с Галлой? – тупо спросила Амина, прекрасно зная ответ – Этана – Ташку переступил черту допустимого, сблизившись не с тем братом.

– Она сделала выбор из двух сыновей так же, как и отец.

– Быть может, тебе доставляет удовольствие так считать. Но сам ты ничуть не лучше и тоже делаешь неверные выборы.

Этана, приоткрыв рот, молчал.

– Арвиум поспешил… – выдавил из он себя, наконец. – Все могло бы пойти иначе. Все должно было пойти иначе! Я никому не желал вреда…

– Твои сожаления сейчас очень всем помогут…

Амина не знала, как он представлял себе произошедшее. В реальности, конечно, все тут же пошло наперекосяк. Должно быть, Этана… или Ташку, погребенный в одиночестве в решающие годы своего взросления, так и не дошел до этой очевидности. Так и оставшись принцем, пусть изгнанным, в глубине души он полагал, что желанное непременно воздастся ему.

– Беги, моя любовь. Моя Амина… Его заметят с минуты на минуту. Я обязательно найду тебя… Когда… Позже. Здесь многое осталось нерешенным… Тяжело мне вливать себя в ваш мир.

У Амины не было ресурса далее выяснять, что она чувствует. Пропади они пропадом… Из-за их игрищ пострадало столько людей! Отравленная, забитая в безвылазное кольцо ярость на них, на себя, совершившую гнусность, за которую ей придется расплачиваться если не здесь, то точно в потустороннем мире, вот-вот готова была разорвать ее изнутри. Первоочередно было освободиться хотя бы из плоскости этих стен и этого преступно уравновешенного взгляда человека, показавшегося другом. Вздохнуть бы без страха, освобожденной от горестей грудью. Как прежде… раздробленном, невозможном больше прежде…

И она побежала, хотя с трудом чувствовала ноги. Так, как была, в измазанной юбке с узорами еще юного этноса, впитывающего в себя каждый образ случайных путников и чьи-то неопознанные видения, оттачиваемые последующими поколениями. Бежала, потому что знала, что это единственное спасение. А путь назад она сама перерубила отказом от легкого, но безвозвратного странствия в гарем влиятельного мужчины. Бежала через украшенный мозаикой черный вход во дворец, через пышные кусты к берегу по той же тропинке, с которой в воду прыгнула Иранна. В пламени сознания Амины теплилась догадка, что она может найти спасение там, где ее предшественница добровольно оборвала свою жизнь, искалеченную безучастным вторжением.

Этана долго смотрел вслед химере, развивающейся точкой которой Амина была мгновение назад. Ему стоило усилий не броситься за ней вслед. Но вместо этого он окликнул прислужника, разинувшего рот на бегущую царицу.

Амина выбежала на пустой берег, таящий над собой хитросплетения скал, и рухнула на колени. Над обожженной даже спустя ночь землей вставал мутный от песка и темного прилива рассвет, разбивая размазанные острова облаков. Персик солнца приподнимался над мутным молоком воды, одаривая бездну серебристостью. Берег был пуст. Даже вдали нигде не мелькали блестящие от воды сети рыбаков, не прятались под обточенными дождем известняковыми скалами непризнанные пары. Город скрылся в уцелевших квадратных домиках, сгрудился у самодельных печей, в молчании поедая свежие лепешки и гадая, что настанет следом.

Невозможность дремы раннего утра, смытость ориентиров били в глаза интенсивнее грядущего жарева солнечного диска. Океан ее современники считали первопричиной и перводвигателем – не самое неподходящее место, чтобы найти покой. А все же странно, что нигде еще торговцы и рыбаки не принялись за свои ежедневные ритуалы.

Вот и все… сейчас добегут за ней стражники и публично казнят за убийство могущественного царя-новатора. Отступать было некуда – лишь эта голубая бухта и потрясенный революцией город за спиной. Амина поднялась с колен и медленно побрела к воде, припоминая вкус сладко-бьющей своей жизни. Обучение почитаемому искусству жрицы, зной на плечах, морской воздух, сжимающийся в закат… трактаты и эпосы прошлого, отпечатанные на обожженных в печах табличках, восхищение перецветами неба и волевыми решениями Лахамы. Где верховная жрица теперь?.. И все это придется потерять из-за горстки безумцев, утративших равновесие с природой. Им легче получить сию минуту, наотмашь, силой, чем приложить немного терпения и вырастить что-то свое, долговечное, от чего жена не станет бежать к берегу безграничного моря.

Когда-то после шторма неподалеку обнажился доисторический лес, погребенный под песком веками. Ребятня приносила в город нагрудные уборы и даже черепа… А жителей города сопровождало благоговейное потрясение от того, что время словно растворилось. Что под их домами могут находиться останки неведомых предков, быть может, вовсе не так похожих на них, как им хотелось думать.

Пальцы коснулись прохладного льна воды. Амина вздрогнула от наслаждения этим прикосновением. И тут же, опередив тоскливый толчок в сердце, взгляд упал на лодку, прибитую к берегу и скрытую до этого выпирающей скалой.

Молниеносно Амина, забрызгав юбку и обнажив гудящее лоно, запрыгнула в лодку, с силой схватившись за единственное весло. Повернулась на спину и ослепилась белизной неба. Отплыв достаточно, чтобы рассмотреть перспективу местности, она увидела неровные столбы дыма по всему городу и особенно сильный над дворцом. А затем, присмотревшись внимательнее, приметила несколько узких гряд из людей с нехитрым скарбом, бредущих на запад. Вместо триумфа армия Сиппара получила ничто – пшик обожженных стен или даже смерть в пожаре. Чего стоило ее землякам поджечь свои уютные обустроенные дома, чтобы в них не плясал враг… Как встарь, заново поселиться на берегах мелководных речушек и собирать коренья. Они не вернутся в оскверненный город, заполоненный их озверевшим врагом. Как жаль терять эту благодатную землю, ровность улиц и духов предков, населяющих те же дома… Быть может, даже злых духов – душ, не оставивших после себя добрых дел. По преданиям они совокупляются с людьми в надежде оставить после себя потомство, которое за них сделает доброе дело на земле, но рождаются уродцы.

Арвиуму не удалось в полной мере достигнуть мира с собственными подданными. И обезглавленная Умма, похоже, доживала свои последние часы. Амина предпочла бы умереть, чем стать рабыней. Их ли мужчин или своих – разницы не различалось. Похоже, что так же думали и ее собратья, с которыми она никогда не чувствовала особенного сродства, обитая где угодно, но не на земле их нужд и чаяний. Разграбленный и почти разрушенный бесчинствами армии Сиппара город уже сегодня пытались заставить участвовать в гуляниях. Пире на костях… Оплакивая славное прошлое и убитых родных. И они предпочли затопить город в безвестности, но не надругаться над тем, что было свято. Пройдут десятилетия, Умму засыплет непреклонным песком из наиболее пустынных ближних областей. А через тысячу лет мало кто поймет, прохаживаясь по безжизненной пустыне, что был здесь великий город, где творил, спорил и любил славный народ Уммы.

Пожар все разрастался, а исхода людей становилось все больше, пока Амина, остервенело орудуя веслом, гребла навстречу безвестности.

45

Из облаков вырастали деревья пара, приподнимающиеся над исчерченными полями воды… То, что должно было быть деревьями или обточенными дождем скалами, нежданно оказывалось одним из состояний моря. Стихающая синева воцарялась прямо после того, как солнечный диск глотало ненасытное море, обманчиво притворяющееся спокойным. Оазисы облаков тускнели, покрывались невидимым прахом увядания. Не занялись еще распухающие сумерки, нахлынувшие на утомленный песок, а что-то уже не так, нет на небосклоне главного символа жизни, лишь приплюснутый отсвет его, тревожное воспоминание.

Статные одногрудые женщины выжидательно всматривались вдаль, приметя одинокую лодку, которую невесть какими путями прибило к их умиротворенному берегу. Кожа их переливалась золотистой чешуей, пока они натягивали тетиву своих луков. И опустили их, рассмотрев изможденную чужеземку с теменью обрисованными глазами и разметанными волосами с вплетенными в них золотыми нитями.