Kitobni o'qish: «Темнеющая весна»

Если только все захотят, то сейчас все устроится.

Достоевский

Кто-то влез на табуретку,

На мгновенье вспыхнул свет,

И снова темно.

Летов

1

«Это вообще я или не я?», – гулко стучало в голове Анисии, пока пальцами правой руки она пыталась опереться о стену с освежающим цветочным орнаментом. Навязчивая параллель со сказкой братьев Гримм пробуждала какой-то антикварный ужас. Будто и ее подменили, как умную Эльзу, оставив ее недособой в разных дворцах, хижинах и каютах.

Комната была обсыпана золотистыми пятнами. Продолговатую перспективу полумрака прерывали женщины, словно материализованные из лучших русскоязычных трудов. Запакованные в юбки, собирающиеся сзади. Анисия чувствовала некоторый дискомфорт нахождения здесь, впрочем, как дискомфорт где угодно в людном месте. В то же время она неотвратимо понимала, что это ее мир. Через несколько секунд сверхъестественное ощущение окончательно отступило.

– Мы должны трудиться, мы должны думать в первую очередь о благе общем, – озарился героическим диалогом статный молодой человек поодаль. – Недаром же русское сердце живет прежде всего идеей, а уж потом денежным интересом!

Зал одобрительно загудел, привел в движение лощенные блики волос. Всем было лестно слушать о себе, пусть даже в связи с уравниванием размытой нации. Одурманенные гаданием на собственных характерах, собравшиеся готовы были простить габаритные несостыковки обезличивания.

Анисия с волнующей теплотой припомнила необычные, для многих эпатажные детали своего брака с этим господином. Брака, словно уже приобретшего какой-то полулегендарный оттенок.

Опершись о буфет, Павел перебирал пальцами застегнутые пуговицы жилета и поводил головой, словно пытаясь увернуться от высокого воротника. Он восхищал пронырливостью, с которой совершал недоступные для Анисии ритуалы изъявлений будто бы необязательных симпатий, приносящих свои плоды. Изнеженность затесалась где-то в янтаре его глаз. Собравшиеся сегодня ради очередного необременяющего вечера посреди вычурных петербургских интерьеров взирали на него с привычным одобрением единой общности, попахивая испражнениями духов. А тела, испещренное болезнями, которые еще не научились лечить, втискивали в плотные слои замызганной ткани. Будто поблескивания моды могли отвлечь от факта всеобщей обреченности.

– Ваша жена удивительно молчалива, – вымолвила Инесса, беззастенчиво играя глазами и будто не замечая, как низко расположился квадрат ее декольте.

– Потому что вы не затронули тем, которые ей были бы интересны, – в той же манере отвечал Павел, даже не пытаясь скрыть направления своего взгляда.

– Неужто мы и не интересны!

Инесса Гриф, жена очередного высокопоставленного чиновника, была достаточно напористо – рассудительной для того, чтобы Анисия на ее фоне показалась неопытной девчонкой, вдобавок какой-то нелюдимой. Невысказанные мысли Инессы о ней нервировали Анисию, а ее тщеславие восставало против нелестного портрета в чьих-то глазах. Ей претило, что это за подгнившим добродушием может уловить и Павел. А вдогонку подступала досада, что Инесса с полувзгляда, с порога возвела между ними неосязаемую стену. Для Анисии, свято верящей, что о широте человека стоит судить по числу людей, которыми он очарован, подобная холодность выступала почти кощунством.

Но когда Инесса начинала перемещаться между шумными манекенами, ее напыщенность растворялась в какой-то лишающей примятой походке. И у Анисии закрывалось желанное подозрение, не является ли апломб Инессы наигранным, пусть и убедительным. Подозревая, какими изворотливыми методами делалась карьера в Империи и сколько человек недополучили свой кусок для обеспечения чьего-то взлета, Анисия кривилась, когда здоровалась с четой Гриф. Муж же Инессы и вовсе вызывал в ней тучные, неспокойные наплывы. Щит их благосостояния будто бы был для них неважен, естественен. Надежно установлен половинчатостью крестьянской реформы и запаян горько-меткими сказками Салтыкова-Щедрина.

Но все это, наверное, было бы неважно, если бы Инесса не была падчерицей отца Анисии. Известнейшего писателя, законодателя мыслей, рьяно переживающего о судьбах Родины Антанта, исписывающего страницы о несчастной доле крестьян и никак не улучшившего жизнь ни одного своего холопа. Его смелейшие эксперименты с запретными дотоле темами будоражили общественность и доводили ее до исступления, до бойкота, до отрицания и повального подражательства. Чего стоила только повесть о том, как отец ради женитьбы на новой женщине позволил малолетней дочери поплавать в озере ночью… И не спас ее, когда она кричала, думая об унаследованном ей недавно капитале. Общественность захлебывалась и наперебой утверждала, что гений писателя безграничен, ибо метания отталкивающего героя, не лишенного мужского шарма, перебитые жаждой обогащения и сладострастием, описаны чрезвычайно смачно.

Про самого же автора что только не печатали. Анисия морщилась всякий раз, когда ей напоминали об отце и о скандальной, трагической истории их с матерью расставания, после которого та не прожила и года. И вот теперь Анисия на необременяющем приеме встречает его названную дочь, которая к отцу ближе, чем сама Анисия, родная кровь! Которая девочкой жила с ним, пока Анисия терпела буйный нрав и несовместимые полюса Верховой, своей тетки и воспитательницы.

– Если не интересна даже древняя аристократия, – вонзила Инесса неодобрительно спустя секунду всех этих измышлений в голове Анисии, – я просто не знаю.

Павел, чей отец сделал состояние на мануфактурах, благоразумно окунулся в фужер.

Но Анисия встрепенулась, вдруг четко разобрав каждое слово в бесконечном разговоре, который обычно предпочитала не слышать. Ощетинившемся взглядом она вперилась в прозрачные бриллианты Инессы, с досадой поняв, что не разбирается в них. Слетело фантомное сожаление, что этот похвально выносливый организм (способный переработать за вечер не одну бутылку белого сухого) вынужден существовать в упаковке глазенок своего века, не обращая внимания на гниющий душок от института семьи. Мелькнула мысль, что кому-то в этой духоте становится тепло, пока она рисует себе трагедии безысходности. Хорошо еще, что с Павлом у них существовал невысказанный вслух сговор о необременительности их семейной жизни, которая, по мнению Анисии, вовсе существовала лишь для прочих, обращающих на нее чрезмерно пристальное внимание.

И тут же вновь распухла обида на Инессу, не подающую вида, что они своеобразные родственницы. Разумеется, она прекрасно знала об этом, как и о том, что связывало Анисию с Алешей, родным братом Инессы.

Впрочем, Анисия, стремясь возмутиться неприязнью к ней Инессы, не смогла распалить в себе это попранное чувство. В глубине души она даже одобряла Инессу за такое поведение в свою сторону. Но признаться себе в этом значило возродить боль воспоминаний. И она подавляла эти позывы, нацепляя на себя в ответ всю возможную беспардонность.

– Древние аристократы преуспели на том, что отняли все у земледельцев, – ответила Анисия, молниеносно пережевав все эти соображения и выводы.

Павел выверено рассмеялся, рыща, чем замазать бестактность жены.

В университетской среде студентки не привыкли сдерживаться. То были годы огромной честности перед остальными. Честности, а, значит, и уважения. Анисия всегда с нетерпением ждала будущего, как в детстве выжидала первый снег. Будущего, в котором рассеется выматывающая необходимость приспосабливаться к непобедимой иерархии, к универсальным ямам классических отношений. Чтобы не хотелось больше из месива бытия выпрыгнуть в лес, избегая мнений тех, кому виднее.

Инесса сделала вид, что не удивилась резкости Анисии.

– Что же, человек в наше время уже и не может честно заработать состояние, чтобы не быть обвиненным бог знает в чем? – отозвалась она продолговато.

Анисия почувствовала себя неказистой под вросшим дружелюбием этих сливовых глаз. В них ей чудилась смешинка, ведь Инесса присвоила не только отца и Алешу, которые принадлежали ей семейными узами. Она и к ее курьезному, но все же браку протянула свои костлявые руки.

– А крепостным вы что посоветуете? – спросила Анисия почти простодушно.

Инесса приспустила уголки своего внушительного рта.

– Ах, вот вы к чему клоните… – проскрежетала она. – Вы, видно, считаете, что я должна испытать угрызения совести, если родилась богатой? Что же вы мне предлагаете? Пойти в народ в рубище? Но не фиглярство ли это?

– Это в любом случае останется фиглярством, потому что и без гроша у вас останутся образование, манеры, выговор – весь скарб прошлой жизни.

– И что же?

– Я лишь хочу, чтобы вы слегка отвлеклись от упоения своим и чужим успехом.

Инесса смешанно рассмеялась, всячески демонстрируя, что Анисия перешла черту наглости.

Но Анисия неугомонно продолжала:

– Просто признайте, что вам просто повезло родиться в правильных семьях, а другим нет.

– Что ж, подобные суждения мне чужды! Если мы родились богатыми, значит, мы были достойны этого, – протрещала Инесса. – Сколько раз я уже слышала подобное от обделенных жизнью… Которым остается только зависть. А этих… Мне не жаль вовсе! Ленивых, пьющих…

– Особенно династия Морозовых – ленивая и пьющая!

– Вот видите! – зацепилась Инесса. – Вы же сами себе противоречите. Если смогли Морозовы, значит, не так плоха монархия.

– Это исключение… – с досадой обронила Анисия.

– Но кто виноват остальным, любезная Анисия?

Анисия гадливо выслушала это. Она знала рычаги, на которые нажимали в знатных семьях. С детства Инесса как аксиому воспринимала утверждение, что она – представительница экстраординарной, едва не богом избранной семьи. Обструганный образ охотницы за восторженными записями в альбом никак не лепился на живую хваткую женщину.

– Виновато отсутствие свободы, быть может? В первую очередь свободы подумать, что возможно что-то помимо скотской работы и размножения.

Она ожидала, что здесь Инесса свернет в аргумент, что в свободе люди становятся подонками, и почти потирала руки от удовольствия.

– Нам с детства только и талдычили, как наш класс во всем неправ и должен испытывать вину каждый свой вздох. И, знаете, что? Это только еще больше отдаляет нас от тех, перед кем мы виноваты. Уравниловка не работает, милая Анисия.

Дальнейшие салонно-журнальные изобличения прервал Павел, все безуспешно порывавшийся вставить словечко в перебранку и, наконец, преуспевший в этом.

2

Анисия наблюдала за продолжающимся ломаньем этих двоих. Горечь, что не может так же, в конце концов сожралась недоумением, как можно настолько оголтело высказывать свою физическую заинтересованность чужим телом. Загрязняла ей роговицы и подневольность положения Инессы, которое та то ли не осознавала, то ли с которым изначально смирились. А Павел и прочие вовсе действовали так, будто и Анисия, и Инесса имели собственные паспорта, а не были унизительно вписаны в паспорта своих мужей.

Во время необязательных улыбок и кивков, свидетельствующих, что она вовлечена в чуждую болтовню, Анисия все думала, что происходящее наполнением быть не может. Удушающее счастье отсутствия. Отсутствие стесанных ступней апреля с загибающимися от усталости пальцами ног. Нарезы чаепитий по расписанию… Прерываемые потрясениями империи, создаваемыми, как и комментируемыми, от точно такой же страшащей тоски.

В двадцать два года лица, устремленные на величественность Монблана, но думающие только о России, поразили уникальностью. А в двадцать восемь оказались ужасающе типовыми, а взгляды их почерпнутыми из одних и тех же источников. То, что бывало целью и смыслом в двадцать лет, сегодня вызывало лишь отголоски спазмов по утерянному. И не было больше неистовой пляски парадоксов с непокорным умом Алексея, запертого в унылой тужурке семинариста и послушного сына. Не было и слегка страшащего буйства Полины, умеющей переполнять собой комнаты. Из видимой пустоты друзья ее юности умели выуживать на свет жемчужины подлинного воодушевления, сулящего очарованные дали. И протягивали ей, не требуя платы.

Странно… сама Анисия была тогда менее счастливой, постоянно надо всем тряслась, робела и публично опасалась высказывать то, что ей казалось, будто она думает. Но была более… сочащейся, словно слепленной из природного материала. Находящей благоденствие в магической открытости миру, зацепке за сознание других. Более восприимчивой к малейшим изменениям черничной грозы.

Отчего собравшиеся сегодня говорили долго, громко, с перекатывающимися по лицам улыбками, но слова их выветривались через воронку вечера и ночи, не доживая до утра, как бы ни были горласты их авторы? Почему за увлекательными рассказами о детях, путешествиях по необъятным переливам захваченных культур, карточных выигрышах и изящных дебошах проступали лишь какие-то зарисовки людей? Быть может, Анисия просто скверно читала между слов и морщинок.

Ей вообще порой казалось, что период развития завершился. Пик чувствования и осмысления будто был пройден. Да и слишком много прежде они приносили боли и упадка сил. Поэтому она научилась блокировать их. Притерлись даже сожаления и стыд за то, как она поступила с Алексеем. Должно быть, мало кто из живых, а не начертанных на бумаге, способен самозабвенно любить кого-то годами надрывной трагедии. Что ж, теперь все шло ровно.

А за толстыми не протапливаемыми стенами не такого уж старинного особняка бурлила жизнь иная, подтачивающая эту каждодневную ненужность… Жизнь человеколюбивых идей и первых – недостаточных – детских садов.

Не прощаясь, Анисия покинула вечер. Открытый воздух столицы обдал ее обожженные щеки сдавленной свежестью. Она неспешно побрела по мостовой, сутулясь. Показалось, что кто-то идет следом. Это обязывало ее концентрировать мысли на чьем-то докучливом присутствии, а она и так ежеминутно была окружена то слугами, то родней Павла, то разноцветьем гостей. Анисия свернула на узкую улочку, чтобы перерубить навязчивость чужого присутствия. Шаги за спиной стали отчетливее. В пробивающемся опасении Анисия вновь выскочила на набережную и замерла над водой. Тишину вечера разбавляли лишь припорошенные перекрестками окрики возниц да расщепление воды о гранит. Черная вода будто сама рождала беспокойный, рыхлый ветер на своей расплавленной поверхности. Кто брел за ней? И брела ли она сама или топталась в бесконечно малой точке пространства, а ни прошлого, ни будущего не существовало, ровно как и ее самой?

3

Зловоние городских улиц, щедро сбагренных конским навозом, отодвинулось предвзятыми, убогими клочками почти шестилетней давности. Которые, все переврав, красочно вырвать из вечности могла только она одна. И Анисия с болезненным облегчением погрузилась в какое-то вневременное забытье, даже уже не чувствуя боль в плечах от долгой ходьбы. Заменить бы их на тугие корни – пусть себе болят.

Улучшенный воспоминаниями Алексей, более светящийся и гладкий, поравнялся с решительно вышагивающей Анисией.

– Как удивительно наблюдать вас без компаньонки.

Анисия торопливо взглянула на него.

– Вы не выглядите удивленным.

– Я хотел бы поговорить о том случае с… батюшкой.

Анисия почувствовала толчок в сердце, не желая вспоминать уродливую, дурно объяснимую сцену, свидетельницей которой она стала случайно. Сцену, когда молодой священник отец Сергий хватал Алешу за руку.

– Это не мое дело, – протараторила Анисия, опасаясь, что он заметит тяжелые агитационные листовки под ее пальто.

– И все же…

– Я никому не скажу, если вы об этом. Это не мое дело и не этих…

Алексей медлил, подбирая слова. Анисия с неудовольствием заметила в начале улицы жандармов.

– Я не понимаю, как вообще дошло до подобных объяснений… Но я не поощрял его.

Анисия впала в размягченную голубым зелень Алешиных глаз. Доверчиво – распахнутых, гармонично вписанных в узкое лицо с правильным носом. Конечно, он никого не провоцировал, ему и не нужно было. Сама подозрительная безгрешность его уже была нешуточной провокацией. О, в нем таилось куда большее, чем смиренный послушник!

Они молча прошли несколько метров. Даже мысли стали голыми от допущения, что Алеша бежит в само лоно иерархии от напора эпохи и ее потрясений.

И все же факт, что Алеша стал роковым увлечением для отца Сергия, рассмешил Анисию. Не сдержавшись, она хихикнула, а из ее подола на землю посыпалась бумага.

– Что вы за наказание на мою голову?! – беззлобно вскричала Анисия.

Совершившись, страшное событие почему-то уже не казалось таким ужасным.

Неотрывно глядя на голубые поблескивания жандармов неподалеку, Анисия вслепую начала собирать листовки, чувствуя пустоту опасности. Алексей присел на мостовую так, чтобы загородить ее своей аккуратной, но внушительной спиной. Анисия выжидательно смотрела на него, а он своим хладнокровием будто вселял в нее необходимые силы.

– Вы удивительно безрассудны, – только и сказал он, когда они благополучно добрались до назначенного места.

Анисия, пораженная своей сбывшейся убежденностью, что он будет держать язык за зубами, откликнулась не сразу.

– Разве это не вызывает у вас восхищение? – лукаво отозвалась она.

– Некоторые действия вашего образования – нет.

– Равняя всех нас под одну гребенку, не удивляйтесь, если мы так же лубочно будем судить о вашем брате.

– Именно это вы и делаете.

Анисия испытала смесь раздражения с бессилием, смешивающихся в абсурд, от которого хотелось щедро хохотать улыбкой восхищения.

– Нечего сказать, ваша выборочная мораль спасла меня! – воскликнула Анисия, на которую напала безрассудная откровенность с едва знакомым человеком – излюбленная тактика героев Достоевского.

Ее разъедал миф о духовной неполноценности атеистов, которого Алексей, очевидно, придерживался. И вытравить это из него, очистить его душу от сора показалось ей необходимым.

– Я искренне не понимаю, – насмешливо поведала Анисия, – как верующий может не быть социалистом. Истинно верующий, а не тот, кому выгодно удерживать власть царей нашими же обрубленными руками.

Алеша молча смотрел на нее. Она ждала, что он опровергнет ее чем-то коротким и весомо-емким, что разозлит ее, но с чем поспорить будет непросто. И с прихотливым упорством она пыталась врыться в его мозг, чтобы понять чужеродное для себя и надломить колоссальную разницу между ними. Трясина чужой веры слишком давно бесила ее нежеланием прислушиваться к очевидностям, кажущимся ей догматами. Алеша молчал, но Анисия с волнением отметила, что он не остался по-всегдашнему умиротворенным. Уже дважды за сегодня ей удалось вырвать его из этого святотатственного равновесия.

– Подумать только, – победоносно продолжила она, – что вопросы регулирования семьи вы считаете чем-то дьявольским только потому, что так вас учили. Но как бы вы ни старались, развитие не остановишь. Вы не понимаете, что отрицаемое вами все равно исполнится. А ваша позиция запомнится зловредностью и на руку вам не сыграет.

– Наша позиция работает тысячи лет, – с трудом вымолвил Алеша.

То, что незамужняя девица в разговоре с мужчиной затронула тему ограничения рождаемости, должно было ошарашить его. Но ведь должен же он был хоть когда-нибудь поражаться новизной, дьявольщиной запрещенного романа в одинокой комнате.

Раскрыв губы, Анисия отметила, как ему к лицу смущение, которое он по-детски пытался примять серьезностью.

– Вы слишком умны, чтобы быть глубоко верующим, – злорадно вскинула голову Анисия.

Ведь он никогда не услышал бы подобные перлы в догматах монастырских стен!

Алексей поморщился, но мягко.

– Это ошибка вашего восприятия.

– Или же вы пламенно убеждаете себя в этом, потому что вам страшно признать, что карамельные детские воспоминания пошли прахом.

– Откуда вам знать? – улыбнулся Алеша, вроде бы сохраняя благодушное свое расположение.

– А откуда знать вам? – спросила Анисия, вскидывая голову.

Алеша, невзирая на ее напыщенный вид, видимо сдерживал смех.

– Ваша оголтелая убежденность в собственной правоте была бы премила. Если бы вы за нее не критиковали других.

Анисия испугалась, что и правда комична в своей тепличности.

– Вы выработали себе репутацию безнравственности и бесчеловечности, – с трудом добавил Алеша, все же поддаваясь на ее очевидные попытки вывести ее на откровенность.

– Потому что в терроре мы увидели единственный путь как-то сломить эту монструозную машину.

– Вы не отрицаете грехов, повисших на вас?

– Не отрицаю. А вы найдете в себе силы признать, что непротивление злу порой рождает зло куда более суровое? Зло безнаказанности. Вы зашли в тупик, утонули в нем, поддерживая нежизнеспособность созданного вами уклада!

– Это не так.

Анисия закатила глаза.

– Почему же это не так? – переспросила она с нажимом.

Друг на друга они смотрели как на диковинку. Так викинги, вторгнувшиеся на территорию Британии, должно быть, смотрели на тамошних монахов. «Но мы ведь – род человеческий», – решил на это каждый.

– Быть может, я даже разделяю ваши идеи… Но флер всего движения, показушничества мне ненавистен!

Анисия приоткрыла рот.

– Да! Вы мыслите какими-то обрубленными категориями. Для вас верующий – это обязательно консерватор, который ничего не видит и не смыслит. Но мы такие же живые и настоящие, как и вы! Только не вешаем на себя ореол непонятых героев.

– Вы сами создали себе такую репутацию.

– Мы людей не взрываем!

– Людей ли?!

– Среди нас есть истинно праведные…

– Которые не противодействуют неправоте своих братьев. Значит, являются сообщниками преступлений.

– То же относится и к вам…

– …а должны примкнуть к нам! Вот в чем будет истинное христианство, чистое, сцеженное! Не революционер ли Иисус?

Алеша схватил себя за шею сзади.

– За нами будущее, как ни крути, – резюмировала Анисия, глубоко дыша.

– Демонизировав нас, вы не понимаете, что хотим мы того же, что и вы – кусочка счастья для всех.

– В том и дело! За что же вы нас так ненавидите? Мы ничем не хуже вас. Наше различие – в вашем христианском предубеждении, гласящем, что только вы являетесь оплотом высшей морали.

– А вы с удовольствием эту обязанность взвалили на себя.

– Просто вы тешите свое самолюбие выдуманной избранностью, – продолжала Анисия, будто вдохновляя французское войско на битву. – Чем гонимые христиане отличаются от гонимых революционеров?

Алеша опешил.

– Как вы… вообще можете сравнивать их?

– Могу, потому что ничем! Предметом туалета да обновленным лексиконом. Одни и те же проблемы! Одно и то же называется разными словами.

– Я отвечу, – ответил Алексей в волнении. – Отличаются индивидуальными чувствами и уникальным опытом. А с вашим подходом можно вообще все уравнять.

– Да и замечательно бы было. И на более высоком уровне все одно. Когда речь идет о судьбах стран и континентов.

– Это обесценивание всего человечества.

– Это история его.

Битье в кровяной поток идей, сцеженных из чужих жизней, возродил тлеющую веру Анисии в увлекательность существования, в непреодолимую движущую силу цивилизации.

– Все это – просто какие-то усредненные ни на что не влияющие высказывания… Сплошная философия.

Анисия с изумлением, которое удачно замаскировала выдержкой, переваривала эту отрезвляющую фразу.

– Признайте, что представителям церкви безразлична религия. Им важны только они – их спасение, их духовная чистота и превосходство. А более всего их кошелек, – все же продолжила она в какой-то упертой горячности, которую, даже идя на дно, не пожелала бы пресечь.

– Это недостойно вас. Слишком мелко, – ответил Алеша. – Вы, быть может, даже правы. Как прав в каком-то куске любой человек. Но всей полноты явления вы не видите.

Внутри Анисии что-то защемило. Неправдоподобность, скоротечность мига и небывалая кристальность мыслей, обычно подернутых оболочкой, словно и на них распростер свой яд тошнотворный столичный туман. Который глотал ее слова и превращал их в воду.

4

В зале суда было душно и шумно – как всегда, Анисия не запомнила деталей, сконцентрировавшись не на стружках событий, а на собственном их восприятии. Молодые люди, каждый на свой лад, показывали свою ученость и тотальное знание деталей дела. Девицы в суженых юбках платьев галдели и не без приязни поглядывали на Алешу. Он, прямой, настырно сжавший губы, сидел перпендикулярно остальным возле своей голгофы.

Следствие велось в невероятной спешке. Большинство причастных к роковому кружку вообще не было допрошено, а разъехалось по свои дворянским гнездам скандалить с отцами, вынувшими их из неминуемой беды.

Анисия, душимая кровью, будто плещущейся внутри ее лица, не смотрела на Алешу, опасаясь встретиться с чистотой и прощением этих понимающих глаз.

– Итак, милостивый государь, – гулко доносилось до нее. – Вы не можете положительно доказать, что не были в тот вечер дома у Аляшева? В тот вечер, милостивый государь, когда вас должны были взять с поличным с агитационными листовками в руках, а вы ускользнули. Но на вас решительно показали. Но ведь не были вы ни в родительском доме, ни в академическом здании, ни у кого-то из ваших приятелей – это подтвердили многократно. Где же вы изволили находиться?

Вот странно – Анисия могла вынуть из храмов своей памяти лишь обрывки каких-то фраз, чтобы уже сейчас дорисовать их, придав им удобоваримую форму. В память, как в бездну, падала жизнь, чтобы зацепить лишь какие-то смехотворные неточности, исковерканные временем и наложившимися следом реакциями.

Уже по тому, что Алеша сам назначил ей свидание перед этим крахом, Анисия поняла, что они зашли слишком далеко. И все ее будущее, которое она планировала годами, подкосилось, что для ее обстоятельной натуры оказалось еще невыносимее, чем грядущая неопределенность на чужбине.

– Подождите меня, – убеждал Алеша, как теперь казалось, почти отчаянно. – Вы мне необходимы.

Было пугающе слышать подобное от этого уравновешенного человека, видимо не способного на бурные проявления чувств. Будто расшатывался устаканившийся мир, живущий по своим непреложным законам. Расшатывался… и далее мог предложить только необрамленный инстинкт. Странным было и то, что именно Алеша не считал вопиющим ни ее стремление к образованию, ни книги, которые она глотала. Напротив, он был единственным, кто вообще спрашивал о том, что она читает. Алеша был слишком утонченным для семинарии, где были чужды ему поповские сыновья. Хотя сам был попович… Анисия никогда не придавала этому факту значения. Зато придавали другие. Особенно Инесса, из кожи вон лезшая, чтобы заштриховать этот факт своего происхождения и никогда не говорившая про своего родного отца.

– Я не могу… Я мечтала об образовании всю жизнь, – помертвев, с нажимом ответила Анисия, испытывая потребность сказать правду, но и оправдаться.

И теперь все бросить из-за этого обаятельно-неприкаянного молодого человека? Остаться в трясине кринолинов. Вести беседы о цвете испражнений собственных детей и рьяно делать вид, что это и есть счастье. Захлебываться неисчерпаемостью малозаметных минут.

– Как только не станет матушки, я покончу с церковью.

– Отчего же вы ждете?

– Братья… матери были членами тайного общества в Харьковском университете, устанавливали связь с Герценым. Потом их исключили за революционную деятельность. Жизнь их пошла под откос. Матушка не может говорить об этом без содрогания. Отец и вовсе умер молодым. Моя стезя должна была стать искуплением…

– У меня тоже есть мечты, – пролепетала Анисия, не приученная к картинности, которую могла стерпеть только в книгах.

– Моя вера не должна быть препятствием…

Чувствуя, что назревает косноязычное объяснение и опасаясь его, Анисия по своей сибирской манере, подсмотренной у Верховой, решила ринуться напролом.

– Вы предлагаете мне традиционную семью?

И спустя годы ее скребануло то же липкое омерзение от этой мысли.

– Что же в этом дурного? – обескураженно отозвался Алеша.

– Вот так и умирают идеи! – с досадой выкрикнула Анисия прямо ему в недоумевающее лицо.

Затем они, раздосадованные нежданно открытыми в другом измышлениями, идущими в разрез с идеализированным сосуществованием, пошли в проклятую квартиру Аляшева.

Полина просила ее передать дальше агитационные листовки, которые получила в подпольной типографии. Тогда обыденная просьба Полины не казалась ни опасной, ни вопиющей. Анисия лишь как-то по накатанной, скорее, для вида произнесла тогда:

– Нас на каторгу отправят… И это в лучшем случае.

– Да, отправят, – почти сладостно ответила Полина.

А Анисия, как назло, поссорилась с Аляшевым из-за того, что он высмеивал ее перед своими товарищами. С отвращением думая о злобных, упертых глазках Аляшева, Анисия на том перепутье, за которым начинается истинная привязанность, попросила Алешу передать агитки. Ей вдруг стало приятно, что кто-то может за нее уладить это бремя. Самая дурная ее идея!

Через несколько дней вторглись к Алеше, пока остальные семинаристы, раскрыв рот, с чувством какой-то торжественности наблюдали за обыском. Под конвоем Алешу, убежденного, что все это очень скоро разрешится, увезли на Фонтанку.

Алеше вменялся в вину умысел на ниспровержение существующего государственного порядка. Мало что доблестная Российская империя охраняла так же ревностно, как забитость своих верноподданных, завернутую в нравоучительный тон живых классиков, питающихся куда лучше, чем их читатели. Гниль шла со дворов, из голов. Из покосившихся заборов с облупленной краской, из кровоподтека на лице проходящей мимо женщины. Гниль эта достигла апофеоза в малахите и мраморе Зимнего дворца, а затем вновь снисходила вниз, перезаражая собственных носителей, как яйца гельминтов.

Аляшев, важнейший свидетель, связанный со многими, не успев дать показаний или оговорить кого-нибудь, умудрился покончить с собой в каземате. Еще двое его товарищей помутились рассудком, а один страдал от настолько обострившейся чахотки, что не смог самостоятельно присутствовать на суде. Остальные и вовсе либо были схвачены по ошибке, либо оказались дочерями и сыновьями видных деятелей современности. Дело, которое изначально задумывалось как показательная порка отбившейся от рук молодежи, ко всеобщему неудовольствию переросло в полускандальный процесс над Алешей, местным юродивым. Да и вина его была настолько расплывчата, что даже сам состав суда будто бы чурался дела и старался поскорее его прекратить, слишком хорошо понимая, на чьей стороне симпатии публики. Но маховик был запущен, зал набит желающими, а государственный аппарат просто так вины перед собой прощать был не готов, тем более публично (черт бы побрал судебную реформу). Сведущие люди поговаривали, что даже с такими скудными уликами Алеше не уйти от ссылки, а то от чего и похуже.

– Вы утверждаете, милостивый государь, что никогда не участвовали в тайных обществах – ни в этом, ни в прочих. Однако же, – прокурор грозно поглядел на Алешу, – при обыске у вас были обнаружены запрещенные произведения Белинского, несколько номеров «Колокола» на французском языке. А так же печально известная, – он передернул разноцветными, от рыжих к совсем белесым, волосками над губой, – омерзительная прокламация «Молодая Россия».

При этих словах в пестром сборище кое-то вздрогнул. Иные, напротив, замерли.

– На вопросы о происхождении этой низкой… нет, не литературы вовсе, а карикатуры на нее!.. вы отвечать отказались. Таким образом, следует отметить со всем прискорбием… о вашей непреложной и несомненной причастности к всякого рода кружкам и подпольным типографиям!

Он героически оглядел публику, чрезвычайно довольный собой, затем будто бы даже испугался, что взболтнул лишнего. Впрочем, особенного эффекта изобличающая речь не вызвала – среди собравшихся смельчаков наверняка многие хранили у себя нелегальные издания, большей частью напечатанные за границей.

Анисия зажмурилась. Вот он – знаменательный, новозаветный выбор. Разрушить жизнь, но сохранить совесть, уважение к себе… нет, она не может! Она столько лет шла к этой цели – суровая гувернантка, затем бесящая клетка пансиона, где спасла только усталая зубрежка при свечах, пропущенное юношеское кокетство, но пожалованное взамен нечто большее – собственная картина мира, пухнущая цветами и шероховатостью не найденных ответов.

Она не может… Верхова этого не простит. И сидеть ей здесь, упустив жизнь, которая где-то там кристально бьется вблизи Альп…

– Где вы изволили находиться в день, когда взяли Аляшева? – повторил прокурор будто для Анисии, отвлекшейся на сумбурные видения.

– Я бродил по Сенной.

– Вы заходили куда-нибудь, покупали что-то?

– Нет.

– Вы виделись с Аляшевым в тот день?

– Нет.

Прокурор победоносно вздернул неряшливые брови. Очевидно, ответ Алеши расходился с какими-то их полученными данными.

– Вы были одни?

– Да, – непогрешимо произнес Алеша, смотря на прокурора в упор.

Анисия шумно вдохнула застоявшийся воздух. Она не сможет выступать свидетелем, явное непременно откроется, она погибла! Невозможно, чтобы никто из соучастников Полины или Аляшева не проговорился о ней! Они только и ждут ее прокола, чтобы задавить… Перед глазами начали расплываться разноцветные круги.

– Я могу ответить вам на этот вопрос! – задорно воскликнул звучный голос.

5

И вот она оказалась в центре собрания. А публика, жадная до сенсации, благоговейно перевела все внимание на эту высокую яркую женщину, про жизнедеятельность которой уже похаживали кое-какие слухи.

Анисия, удерживая пляшущий рассудок, отупело воззрилась на Полину, которая разнузданно приподнялась со своей скамьи антуражем графини Батори.

Председатель суда, насупившись от эксцесса, сначала вопросительно поглядел на следователя, а затем шикнул на Полину.

– Вас, милостивая государыня, никто даже не включил в список свидетелей! – пролепетал секретарь заседания, ободренный недовольством вышестоящего.

– А стоило бы, милостивый государь, – безапелляционно отозвалась Полина, пока председатель суда окончательно не опомнился. – Алексей Владимирович из джентльменских своих воззрений не обмолвился обо мне ни единым словом, хотя весь тот вечер мы были вместе и заняты были иными материями, чем хождение в народ! – прокричала она в конце, силясь заглушить бормотание угроз судьи вывести ее из зала суда. – А показания Колокойникова о листовках в руках Алексея Соболева и том якобы визите – наветы из ревности ко мне!

Из-за поднявшегося гула удивленного ликования заседание суда было насильственно прекращено. Впрочем, после принесения присяги Полину ввиду важности показаний включили в список свидетелей, хоть и не переставали недоумевать, отчего она раньше не объявила о себе. Причина же была прозаична – Колокойников, самый опасный для нее человек, способен был погубить ее, лишь обмолвившись о ее связях с подсудной организацией. На счастье и Полины, и Алексея, и Анисии, Колокойников давно страдал открытой формой чахотки, которая из-за ареста и потрясения ускорила его угасание. Должно быть, при приближении к царствию небесному он и решил не сотрудничать со следствием. Он нисколько не растрогался от беседы с опухшим попом, от утверждающей поступи которого сотрясались даже на совесть возведенные полы каземата.

– Алексей Владимирович не желает порочить репутацию незамужней девицы. Но правда в том, что мы были вместе весь день и расстались в восемь часов пополудни. О том, что творилось в пристанище Аляшева, мы не знали и не могли знать.

По залу пополз невнятный шепот и буржуазный румянец. Просвещенная публика вроде бы и считала выше своего достоинства выражать взволнованность столь пикантными деталями, но и не могла удержаться от пленяющей шокированности.

– Посудите сами, – заговорщически обратилась к прокурору Полина. – Как семинарист может быть террористом? Алексей Владимирович – верноподданный государя.

Секретарь суда, обомлевший и от напора Полины, и от белизны ее сногсшибательных плеч, с таким раболепием вслушался ее показания, что позабыл фиксировать их, опомнившись лишь от грозного взгляда судьи.

– Вам и остальные члены этого общества открыто скажут, что в глаза его доселе не видали, – не сдерживая своего звонкого голоса, отзеркаливающегося от всех стен и углов, хлестала Полина по ушам своих мучителей. – Это же юродивый. Инок! Он и не мужчина вовсе.

Ее развязный тон смутил следователя настолько, что тот даже не заметил противоречия в ее выводах.

Анисию ослепила полинина отвага. Дамоклов меч, висевший над ней все несколько месяцев следствия, ссохся в железяку. Энергия Полины напитала и ее, как горячее какао.

Затем следовали омерзительные вопросы о роде их связи, которые Полина обходила с первозданным аристократизмом. Показалось, что она нигде не допустила опасного для всех прокола. По кислой физиономии прокурора и волнам волнения среди сидящих в зале Анисия поняла, что Полина совершила нечто экстраординарное. Артемида, ловко применяющая красноречие, как орудие борьбы. Казалось, даже сам председатель суда был доволен нежданным возникновением Полины, даровавшей возможность без скандала выпутаться из этой щекотливой истории.

Алексея скомкано оправдали за недостаточностью улик.

Но Анисии не помогло это переступление через себя и Алешу. Верхова получила кляузу от анонима, что русские студентки стали посмешищем в Цюрихе, ведут аморальную жизнь и презирают правила хорошего тона. И что она будет безумицей, если отпустит туда свою племянницу. И Верхова наотрез отказалась оплачивать Анисии задуманное предприятие.

Но Анисия в той сутолоке истерик, обреченного романа, отъездов и судов нашла выход. Павел в порыве гражданской сознательности согласился венчаться с Анисией. Он не понадобился Полине, потому что она умудрилась получить разрешение на отъезд от отца. В иных обстоятельствах расположение Павла казалось Анисии совершенно недостижимым.

6

– Не могу взять в толк, что ему нужно. Что, если он мне отомстить хочет?

Эти соображения Анисия выплескивала вытянутой девице в пенсне, к которой без обиняков ворвалась безразмерной петербургской ночью месяц назад. Сразу после того, как увидела Алешу на улице и отчего-то вообразила, что он гонится за ней.

Нервно расхаживая меж столов, Анисия невидящим взглядом щупала нарочито потертые вещи Полины, господствующие на своих местах в клеймении убожества покупки новых. По запыленному столу развалились обгрызенные самокрутки. Обои выцвели и засалились. Павел в ответ на подобное непременно разразился бы получасовой лекцией о художественности в повседневности, приливая в фужер шампанское «Louis Roederer», которое в изобилии заказывали для себя эстеты Романовы.

– Да он откровенно тебя преследует! – обомлела Полина.

Анисия почему-то не готовилась к такой явной обеспокоенности с ее стороны и тут же пожалела о сказанном. Подспудно она рассчитывала на то, что Полина успокоит ее. Но для этого она явно промахнулась с кандидаткой.

– Зачем мы только вернулись?! – преувеличенно, как ей самой показалось, воскликнула Анисия.

Она не решилась схватиться за лицо, хотя ее обуял знакомый прилив душевных сил вблизи Полины. А следом и беспокойное недовольство собственной ущербностью.

– Вдруг он стал борцом за нравственность? – спросила Анисия, уязвленная молчанием Полины. – Такое случается с бывшими под следствием – какая-то поломка в сторону мучителей. Вдруг он меня наказать хочет? Как те доносчики в Швейцарии?

– Да ты только и зубрила, – ринулась в Анисию беспощадным взглядом Полина.

– Я хотела доучиться, – тихо оправдалась Анисия.

– Зато мне было весело, – зажмурилась Полина. – Ты много пропустила запала на собраниях. Ни о чем не желаю! А в итоге наши доносчики оказались не лучше бюргеров, – скривилась она. – А ведь еще в доверие втирались, мерзавцы.

– Ооо! – округлила глаза Полина. – А вдруг Алеша против образования для женщин и набросится на тебя в подворотне?! Начнет кидаться в тебя грязью и камнями!

Анисия улыбнулась ее переигрыванию. В целом она не одобряла потребность Полины в театральщине, но высказывала это лишь Павлу с нотками осуждения, из чего следовало, что уж Анисия – то, конечно же, не такая. Когда же она сталкивалась с Полиной нос к носу, за осязаемостью теплоты живого человека та начинала казаться даже премилой.

– Он не возражал против образования для меня…

– Ах да, святоша был готов жениться, лишь бы ты не уехала учиться!

– По-твоему, на мне можно жениться только ради этого? – сузила глаза Анисия.

Полина показала ей язык.

– Может, он обыденно мстит мне за унижение?

– Так или иначе, – голос Полины потемнел, – к чему караулить тебя, как какому-то сумасшедшему? Он кончил с церковью.

– Ты… ты осведомлена?

Полина приподняла бровь и уже хотела ответить. Но Анисия поспешно вколотила, чувствуя, как сердце рвется из пустоты:

– Как и обещал… Его мать, должно быть, почила.

– Куда там – завидная лошадь. В своих одурманенных известным аптечным веществом фантазиях только и видела любимца священнослужителем. Может, чтобы свои грешки так искупить – это ведь так у них обычно работает? Нечего сказать, пикантная слабость.

Анисия потянула опущенные уголки рта к носу.

– И… и что же? Мать жива, но Алеша добровольно перестал учиться богословию?

Полина с недоумением посмотрела на Анисию.

– Д… да, – протянула она с натугой, словно решая, говорить ли дальше. Ее брови наползли на переносицу.

– А я назвала его слабаком тогда…

Полина слегка повела склоненной головой.

– Я его ненавижу, – гулко произнесла Анисия.

Полина в изумлении посмотрела на Анисию и, опершись на ладони, вымученно произнесла:

– Ненавидеть его не за что.

Анисия хотела, чтобы Полина спросила ее о причинах этих слов, но Полина с каким-то пренебрежением вляпалась в полоску пыли, обнаженную отодвинутой бумагой.

Анисия начала чесать себе локти.

– Он не солгал мне! – с огорчением выпалила Анисия через минуту, когда вытянутая Полина погрузилась в газету с высоты своей аккуратно очерченной головы. – Я была уверена, что он слабак и лгун. А за его простодушием крылся расчет… Он во все это не верил, только играл роль! Может, он вообще сделался атеистом, – мечтательно закончила она.

В восхищении от мысли, что семинарист Алеша – атеист, Анисия едва не улыбнулась в собственные постукивающие по зубам пальцы.

– А теперь он хочет помочь сестре, которая пытается освободиться от брака с каким-то престарелым сифилитиком.

Анисия озадаченно сощурилась, вспоминая внешность и возраст Виктора Грифа.

– Вовсе не такой он старый…

– Да все они одинаковые, – поморщилась Полина.

Анисия не понимала, почему, но ей были приятны эти далекие от истины слова Полины. Виктор обладал чем-то омерзительным… вроде могущества, которое хотелось попрать ради всеобщего равновесия.

– Мамашам лишь бы выпихнуть дочерей. Хитрят, да как бы себя не перехитрили, – ожесточилась Полина.

– По мнению Алеши хитрость всегда была родственницей трусости.

Полина посмотрела на нее с какой-то слишком взрослой и слишком сочувственной усталостью.

– Все эти правильные мальчики действительно верят в свой возвышенный треп… а потом им приходится принимать решения в непредвиденных обстоятельствах. И они сами уже становятся и хитрецами, и трусами. В молодости они заигрываются в эту картинную борьбу с обществом, в которое не только прелестно вписываются, но и гармоничной частью которого являются. Твой родственник Игорь, например. Исчезни это высшее общество, на что он принялся бы жаловаться?

– Я обязана сходить туда и помочь им, чем смогу, – твердо заявила Анисия, вспыхнув от этого поучения, но смиренно пропуская его мимо ушей.

– Зачем тебе намеренно его искать?

– Потому что я виновата в случившемся.

Полина вздохнула.

– Неужели ты, с твоей головой, будешь играть в высосанную из пальца драму? Ты не из тех идиотов, которые легко сползают в чувство вины, потому что им пожалеть себя охота. Чувство вины – самое эфемерное из наших чувств.

Анисии захотелось покусать собственные губы, но она боялась насмешки колких Полининых глаз.

– Так… может говорить только тот, кто не порезан им.

Она стремилась к Алексею не только из-за чувства вины. Место, где скрывалась его семья, поблескивало заветным ореолом утраченного воодушевления и новизны юности, всегда наполненной, золотой даже зимами. Где могли бы сосуществовать все они, нужные друг другу, перемежая необходимость с ревностью, а вдохновение с пресыщенностью. Наполняя друг друга и бесконечно надоедая.

За десять последних лет Анисия стала иным человеком, в которого каким-то невообразимым образом поместили воспоминания, объединяющие ее с Анисией, открывающей для себя юность. Как теперь казалось, счастливую, беззаботную юность, хотя она была наполнена теми же страхами, горестями, меланхолией и желанием вырваться из узкой полоски бытия, который ей разрешено было исследовать. Что бы делало человечество, не будь письменности, преданий, манускриптов, иероглифов, клинописи? Всех этих невероятных способов совместить прошлое и будущее, поразиться им и не сделать никаких выводов? Забыло бы себя… И никогда не стало бы одержимо чужим сознанием.

Взволнованная Анисия описала вокруг себя какой-то мудреный пируэт и наткнулась на чернильницу. Полина прыснула. Ей казалось уморительным, что Анисия нисколько не стесняется ни своих выбившихся из прически прядей, ни периодических пятен на платьях. Нахрап не портил ее миловидность, а, напротив, будто оттенял ее. Отсутствие кривляний и благовоспитанных взглядов на туфельки, оказывается, не делало из девиц монстров, как пророчили противники нигилисток. Анисия воззрилась на Полину, чувствуя новый прилив былого надломленного сродства.

– Я намереваюсь удержать тебя от похода туда, – разрубила это чувство Полина.

– Что?! Это еще почему?!

– Там же ко всему прочему будет твой отец, – оповестила Полина, стянув кожу над переносицей.

7

Тут Анисия отряхнулась. Одна на своей стороне их с Павлом особняка – не помнила, как добежала в пылу этой кавалькады. С безотчетной, ревнивой тоской по Полине, которая колесила по Европе с любовником и по слухам даже спускала немалые суммы на рулетку. Они не переписывались после череды песнопений, которые Полина начала сразу после замужества Анисии, продолжила после рождения Аркадия и завершила совсем недавно. После чего с чувством выполненного долга она как-то слишком поспешно и ни с кем не простившись укатила обратно в Швейцарию с Игорем, братом Павла.

Сейчас Анисия, вытравив из себя обиду, даже с каким-то восхищением вспоминала о тех словесных пируэтах, оскорбляющих все поползновения Анисии на оригинальность. Впрочем, во время самих пикировок ей было вовсе не до восхищения.

– Как ты могла сойтись с ним? – гремела Полина. – После всего, что прошла! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?! Что ты успела, что тебя не вышвырнули?! И так разбазарить потенциал!!! Невыносимо пошло!

Анисия отчетливо ощутила, как Полина потянула в рот половину пальцев, наслаждаясь хрустом ногтей. Быть может, это было в другой день, в другой год, но воспоминание прилипло именно к тому разговору.

– Мы не можем жить по законам морали, от которых не будет отходить. Иначе мы ничем не лучше верующих, – холодно отозвалась Анисия, которой попросту надоело сносить чужие взрывы, которые они почему-то считали себя вправе обрушивать на нее.

Полина, почувствовав скользкий узелок на обязанной быть ровной дороге, разъярилась еще больше.

– Двуличие!

– Твои упрощения сами тянут на пошлость, – повысила голос оскорбленная Анисия, вообразив портрет, который безмолвно обрисовала Полина. – Трубникова тоже замуж вышла!

– Ты не Трубникова.

– К чему эти уточнения?! Я знаю, что я не Трубникова. Это не делает меня хуже! Моя жизнь не обесценивается для меня сравнением с иконой!

– Какая чушь, – фыркнула Полина.

В нервическом экстазе, который так часто сменялся у нее унынием, она затопала ногой.

– Ты сама связалась с Игорем! – выхватила Анисия главный козырь. – А про него все говорят, какой он дебошир, подлец и пропащий человек.

Полину эта шпилька не отрезвила.

– Но я же не вешаю его себе на шею хомутом!

Анисия непонимающе посмотрела на нее, поняв, что, как и большинство людей, Полина обличает не ее, а себя. И бесится на что-то другое.

Анисия была уже не настолько юна, чтобы казниться из-за любого неверного вывода в свою сторону. Она только-только задышала, послав к дьяволу толпу сердобольных родственниц с их непререкаемыми советами и извечными обидами невесть на что. За это Анисию окрестили исчадьем ада, но оставили в покое, трагически поджав высыхающие губы с подозрительной над ними порослью. Пожилые рабыни не готовы были мириться со свободой каких-то молоденьких выскочек, которую те не заслужили.

Анисия нежданно улыбнулась в полутьме своего одиночества, захотев вдруг пойти в детскую и прилепить к себе упоительно мягкое тельце сына. Чтобы он доверительно поднял к ней пухленькие и довольно крепкие ладошки и с немыслимым для такого малыша проворством намертво вцепился ей в рукава.

Мир, который любила Полина, становился и миром Анисии, который она поглощала беззастенчиво. Анисия ревновала ее ко всем, с кем Полина, позабыв свою презрительную холодность, была весела (чересчур громко). Ревновала к ее ни на что не похожему блеску, воссоздающему нечто уникальное от темных очков до прищуренного взгляда… Хотя были эти круглые черные очки в то время у многих – мелькнуло в Анисии вновь будто через какую-то призму. Будто она и не росла в тот же век, всякий раз удивляясь какому-то уникальному штриху в эпохе или человеке. Эпоха полизывала ее, но не особенно прогрызалась в нутро, которое, она знала, носило в себе что-то более монументальное. А кругом слышались истошные оры о времени как главном действующем лице событий. Но ведь это они лепили шар эпохи, а она лишь стесняла их в ответ.

С Полиной они установили четко очерченную грань – Полина яркая, Анисия задумчивая. Полина наружу, Анисия внутрь. Анисия охотно отдавала подруге первенство в одурманивающем безумии, время от времени задумываясь, что послужило его катализатором. Но хрупкость этого баланса что-то разрубило. Что-то, что плескалось в обеих и дурно поддавалось корректировке.

И что же – теперь одна?.. Без Полины и без Алеши… С Павлом, погрязшем в соискании собственной популярности; с их сыном, отторгающим непостижимостью своего появления из нее. С которым она до сих пор не знает, как обращаться, заторможено отвечая на бесконечные вопросы об очевидном любому взрослому и ревнуя к тому, что он больше привязан к няне, чем к ней.

8

И еще раньше, в самом истоке… Анисия вскользнула в библиотеку в поисках Верховой. Только что она проводила Полину на поезд до Москвы, где та предполагала проститься с родственниками перед отъездом в Цюрих. Вместе с Полиной исчезло последнее оправдание пребывания в Петербурге и для Анисии. И Полина, и Анисия бредили феноменальной историей Надежды Сусловой, прогрызшей себе путь в недосягаемое для русских женщин любого достатка высшее образование. Полина подбадривала ее примером сомневающуюся Анисию. А Анисия тренировалась прятать мандраж за обледенелость.

– В этом году там только пять вольнослушательниц. А за ними десятки студенток повалят, двери распахнулись! И даже без экзаменов, только плати, можешь ты себе представить?! – звенела Полина. – Вот я посмотрю, что там да как. А ты поезжай следом.

Верхова все призывала племянницу одуматься и остаться с семьей. Но с кем? Мамы больше не было. Один сын Верховой был занят своим все растущим семейством, в котором Анисия уже начала путаться. Второй сосредоточился на обучении в юнкерском училище и стал невыносим из-за флера избранного братства безобразных кутежей. Анисия с раздражением отзывалась о кузене, с горечью понимая, что тоскует по его новым связям, измотанности и воодушевлению обучения, интригам, склокам и дружбам – всему, чего сама она, запертая в этом доме с огромными потолками, была лишена.

Вот и настала давно назревающая, сочащаяся ее неравенством сцена. Глубоко вдавив пальцы в том «Что делать», Анисия без стука ворвалась в библиотеку.

– Вы должны отпустить меня в Цюрих! – затараторила Анисия на удивление бодро, прямолинейностью уподобляясь самой Верховой. – Без вашего позволения все мои труды ничего не значат. Все книги…

Верхова, которая что-то искала в толстой кипе бумаг на столе, важно выпрямилась, демонстрируя внушительную фактуру.

– Вы, должно быть, польстились на безобразие, на нарочитое неряшество… Вам бантики с ленточками скучны, вы полагаете, что побег спасет вас, – Верхова усмехнулась не без сквозящего понимания.

– По вашему разумению, то, к чему не лежит душа, надобно безропотно терпеть? Нужно полюбить то, что ненавидишь, возвыситься таким манером?! Получается эдакий плевок снисхождения в сторону своих мучителей, когда ничего больше не остается. Но нет, это поражение, мелочное актерство. И такая невидимая победа мне не нужна, если я от нее продолжу страдать! – Анисия сорвалась на визг.

– Где бы вы ни оказались, вас будете сопровождать вы сами, – претенциозно мазнула Верхова.

– Я согласна. Только позвольте мне сопровождать себя с дипломом врача.

– Да кто тебе его даст-то? Все фантазии ваши.

Анисия насупилась.

– У меня гость, я занята. Закончим это, – безапелляционно завершила Верхова, скорбно посмотрев на племянницу.

Анисия непонимающе вперилась в тетю, а потом обвела взором плохо освещенное пространство. Только теперь она заметила в затемненном углу библиотеки фигуру в семинарской тужурке с двумя рядами пуговиц. Анисия застыла на месте от липкого страха. Нежданный гость, едва не вжавшись в стену, в свою очередь смотрел на нее с робостью. Из-под фуражки на его голове пробивалась золотистая пышность волос.

– Вы… могли бы сказать, что не одни, – пробормотала Анисия, стараясь не смотреть на чужеродное существо.

– Ты мне даже вздохнуть не дала, – усмехнулась Верхова. – Знакомьтесь, Алексей Соболев, ученик нашей семинарии… Моя племянница, Анисия Всемиловна.

Анисия едва кивнула в ответ, не глядя на этого нежданного посланца из несмежного мира.

– При помощи Алексея Владимировича я надеюсь получить разрешение от твоего отца. Будь он неладен…

– Каким… образом? – пропищала Анисия.

– Алексей Владимирович… сын новой жены моего братца. Быть может… Хоть мне, право, и не доставляет удовольствия заискивать перед этим мерзавцем! Но ради тебя… Вот как ты дорога мне! Цени это, девочка!

Невзирая на щекотливость ситуации, Анисия едва не улыбнулась, слушая изобличения Верховой в сторону Всемила. Еще на заре своей блистательной карьеры Всемил крепко досадил сестре тем, что в своем первом романе описал ее мужа как подленького скрягу (не чету герою, в благородных чертах которого угадывался сам автор). Верхова, крепко любившая супруга и безутешная, когда его не стало, брату это вероломство не простила и с завидной решительностью порвала с ним отношения. После этого она продолжала не прощать Всемилу вообще все, что он делал и не делал. Не простила ему и ухода от матери Анисии, которую превозносила.

– Почему вы не можете сами… ведь живу я у вас.

– Подлец этот жив, а я не твоя опекунша.

Алексей при этих словах побледнел еще сильнее. Анисия с нежданно разморенным удовольствием Марии-Антуанетты, пирующей под салютом, отметила его замешательство.

– Алексей Владимирович… подготовит этого пакостника. Ведь папаша твой, заяви ему это напролом, из гнусности откажет. Подобьет под это очередную свою паршивую теорийку.

Анисия молчала, пытаясь понять, что все это значит. Верхова солидно свела руки впереди живота.

– И что же? – непреднамеренно вскричала она. – Вы даже самовар себе поставить не сможете! Как же я… Я! Могу тебя отпустить! А как же светлая память Лилии, многострадалицы, мученицы?! Я обязана ее дочь оберегать! Ну уж нет, не бывать этому! И ты… Ты! С твоими способностями, с твоим кругом… станешь… приживалкой… В богом забытых квартирах…

Привыкшая к этим взрывам неопасного негодования, Анисия смирно выжидала.

– Над вами всеми станут смеяться шведы, – закончила, наконец, Верхова, успокаиваясь от брони Анисии.

– Швейцарцы.

Анисия чувствовала, что Верхова, обычно более бурно выражающая свое неудовольствие, не распаляется в полной мере из-за присутствия постороннего. И это странным образом сковывало и Анисию, настроенную на поединок с благодетельницей.

– Все одно – европейцы! Что они понимают в наших реалиях?

– А с чего вы вообще взяли, что ваши представления о русской душе распространяются на всех? Что за границей каждый будет страдать по березам и грязи на дорогах? Вы когда-нибудь думали, какого в вашей богом избранной стране женщине, которая не имеет права получить образование? Я, может, не только учительницей и акушеркой хочу работать. Пусть дальше разрешают нам профессии! Мы независимости хотим за честный труд! Вы закрылись в своих старинных стенах и при любом удобном случае переняли привычку поучать население! Но у вас нет на то исключительного права!

– Есть! Есть закон, который вы должны чтить! Без воли отца, а потом мужа вы пальцем пошевелить не можете. И все ваши разговоры превращаются в пшик.

– Против этого мы и нацелены.

Верхова грозно выдохнула, подтверждая произнесенное. Она хотела было ввернуть что-нибудь о капризах, но со вздохом поняла, что на этом этапе потерпела поражение. Не высказывая этого вслух, она болела за воспитанницу, ликуя, что трагедия в семье не сломила ей волю. Взволнованный вид Анисии бередил ей душу. Она не могла взять в толк, почему эта упрямица так зациклилась именно на этом злосчастном Цюрихе и не жаждет ни ее состояния (которое она готова была разделить между всеми своими наследниками), ни балов, ни повес, ни благодетельных мальчиков из лучших семей, ни Крыма, ни Италии.

– Финансовая сторона вопроса весьма непростая.

Анисия, приученная без стеснения говорить о деньгах, горячо возразила:

– Вы даже не заметите этих трат. А потом я начну работать! И верну вам все!

– Моя племянница… станет работать. Чему вас только учат в ваших гимназиях?! И все эта ваша Оливия де Гуж…

– Олимпия.

Верхова отмахнулась.

– И Маркс! Одни иноземцы. Воду только у нас мутят. – Верхова приложила подрагивающую ручку в перстнях к груди с дряблой кожей. – Этот Маркс – дьявол!

– Психолог он никудышный…

– За что нам все это, – из Верховой вырвался примятый всхлип. – Почему нельзя жить просто, как раньше?

– Как когда? – скептично спросила Анисия. – Каждый век нес свои беды.

Верхова отмахнулась.

– Слишком вы ученые стали, – проворчала она, будто опасаясь, что Анисия услышит ее и добьет чем-нибудь таким же неоспоримым. – На все у молодежи свое мнение.

Она внушительно скрестила большие ладони на выдающемся животе.

– Настанет время… когда мы будем первыми в мире! Вот уже и Полина уезжает, – съежилась Анисия. – А с ней мне будет легче! Подумайте над этим!

– Ты всегда слишком высоко ставила эту вертихвостку, – поджав губы, отозвалась Верхова.

Анисия, поглощенная собственной оголтелой молодостью, избегала смотреть на тетю, опасаясь приметить в ее лице страх остаться в этих огромных апартаментах без любимой племянницы.

9

Анисия вышла. Верхова еще обсуждала что-то с гостем за закрытой дверью. Анисия, уязвленная тем, что ее дело стало достоянием гласности, похолодела, когда Алексей вышел из библиотеки и заметил ее. На секунду ей показалось, что пришелец не собирается смиренно исчезнуть. И правда, он направился прямиком к ней.

Не хватало Полины. Она бы нейтрализовала нахала в два счета. Но Полина отдавала дань семье, приоткрывающей жерло своей пещеры. Кто знает, сколько охов, вздохов, молниеносно высыхающих слез и шпилек придется ей пережить в балагане из тетушек, горничных, разных мастей приживалок и юродивых при типичном московском доме.

– Я невольно стал свидетелем домашней сцены, которая должна была быть скрыта от посторонних глаз, – поведал Алексей звучным голосом, будто ограненным церковным пением.

Анисия приподняла бровь. Что-то успокаивающе-человеческое в облике гостя сдерживало пену ее негодования.

– Приношу вам свои извинения, – продолжил он, не получив ответа.

– Вы думаете, что и здесь, как привык ваш брат, вы можете вмешаться со своими сглаживаниями? Чтобы никто не испытывал темных чувств, а то ведь начнет бунтовать! – импульсивно и зло спросила Анисия.

Она без должного ужаса ощутила, что напряжение последнего времени алчет излиться на эту так кстати подвернувшуюся голову.

– Что вы? – поразился Алеша. – Я ничего такого не думал…

– Не думали? – приковалась к нему Анисия.

За благостно-разглаженным лицом пришельца ей чудилась ушлость первых христиан, принимающих новую веру из умысла и сжигающих затем Александрийскую библиотеку в экстазе дорвавшейся черни. Ведь слащавые легенды ангажированных летописцев не могли зарыть мудрость языческих преданий.

Ей нравился собственный скептицизм, рожденный в обольстительном нигилизме прошедшего десятилетия. Но в глубине души она чувствовала, что Алексей говорит искренне. И оттого особенно сжималось оцарапанное сердце.

– Я попытаюсь помочь вам…

– К чему? Вы усвоили для себя какое-то идеальное поведение, которому вас учили и которое вы решили обыграть на мне, заблудшей душе? Но вы выбрали не ту мишень.

– Я вовсе…

– Думаю, вы «вовсе» не одобряете образование для женщин, так ведь? Из-за таких, как вы, из-за кабинета министров я вынуждена умолять отца, который меня бросил, пустить меня на чужбину. Потому что ваша Библия учит всех современных чиновников, что женщина неполноценна. И они свято в это верят.

Алеша смущенно молчал.

Этот странный мальчишка за минуту увидел ее вывернутую душу, ее слабость и мольбу. А теперь, вместо того, чтобы безмолвно уйти, еще и продолжает растравлять ее. Мерзавец!

– Вы будете убеждать меня теперь, что все это не важно, что главное-внутреннее освобождение, чистая совесть… – Анисию уже было не остановить, но почему-то так захватывающе-сладко было открываться перед этим юношей, который не пытался с ней спорить. – Но это важно! Важно! О внутреннем я подумаю к старости. Почему вы априори делаете любого человека средоточием скверны?! Я не грешила! И вечно оправдываться я не собираюсь, хоть от меня именно этого и ждут! Я не крала, не чревоугодничала, не прелюбодействовала даже в мыслях! А даже если прелюбодействовала, то мысль не может являться грехом, потому что это не действие! Если ваш бог наградил нас волей к жизни и свободой, то за что же нас судить?! Я – человек и хочу жить по-человечески со всеми правами, которые имеют другие! Неужто это такая дерзкая просьба? Никому нельзя иметь права кроме тех, кто стыдит нас за желание их иметь! Я – не бесполое исчадье ада.

– Вы слишком примитивно понимаете слово божие, – с трудом произнес Алексей так, что Анисии стало неловко.

Она ждала, что, как большинство людей, которых втягивают в неуютные для них темы, он либо замкнется, либо пойдет в наступление. Но негромкое достоинство во всем его облике остудило ее открытый нарыв.

– А вы его понимаете слишком идеализировано, – ответила она без прежнего пыла.

Алексей с растущим волнением смотрел на нее. Он должен был показывать хладнокровие и достоинство человека определенной касты. А вместо этого Анисии почудилось, что поток их беседы будто налил и его капилляры. Он точно так же верил в свои идеалы, пальцы его точно так же были испачканными чернилами. Так в чем же пропасть между ними? Пропасть, о которой твердили, но которую никто из них не ощущал.

– Думаю, мне лучше уйти. Прощайте! – быстро проговорил Алексей и, скукожившись, проследовал к двери.

Анисия невольно заострила взгляд на его степенной поступи. Нелепость… вредная муштра.

От раздражения на него, на себя она в бессилии выдавила из себя сдавленный рык.

10

Почти сразу после этого Анисия, какая-то резкая, чужая, оголтелая, и не она будто, стояла в переполненном зале. Она скалилась, критиковала, но очевидно опираясь на плечо неизменно блистающего Павла, необходимого, несмотря на какую-то легкую обиду. К Павлу она прилеплялась во время шумных сборищ, чтобы в его передышки втиснуть огрызки собственных измышлений. До недавнего времени Верхова не баловала ее выводом в общество, считая, что все необходимое для себя Анисия может получить и дома. И Анисия пагубно свыклась с мнимым удобством этого подхода.

Анисия плечами чувствовала какую-то опору от Павла, которую не находила в перетекающей Полине, то испаряющейся, то вновь возникающей с зачатками новых вулканических идей и знакомств. Но смотрела она при этом на невысокого блондина, будто бы робкого к своей всепоглощающей красоте. Будто буравящего потупленным взором, содержащим меньше умиротворения, чем он желал выказывать.

Тужурка семинариста выделялась даже в разношерстном сборище дома Верховой, который она не без раздражения предоставила Анисии для прощального собрания Полины.

Алеша и Инесса, которую он зачем-то привел с собой, терпеливо ожидали Верхову, тетку Анисии и одновременно и их тетку по отчиму. Инесса держалась стоически, Алеша обводил собравшихся виляво-смиренным взором. В волнении Анисия гадала, пришел ли на сей раз он с ответом, способным решить ее судьбу. Но, вместо того чтобы вызвать его на откровенность, она продолжала икать смешками. Анисии, досконально изучившей чувство добровольной отверженности, бок о бок с Полиной и Павлом легко было острить, балагурить и быть лучшей версией самой себя.

Анисия гадала, врезалась ли Алеше в голову пылкость их первой встречи. Каким бы идеологическим противником он ни был, он был молодым мужчиной. С обязанными быть надломами из-за отказа от доступных в их среде удовольствий чужого бесправия. Смотря на его сдержанность, в которую не верила, потому что сама всегда куда-то летела (спотыкаясь), она понимала, что, доведись ей родиться мужчиной, она не выпустила бы из рук ни одной привилегии. И потому женский вопрос, хоть и занимал важную часть ее действительности, все же был не то что спорен, но слегка нивелирован пониманием этого.

– Как он нелеп, – злорадно указала Анисия Полине.

Анисия встретила Полину на Владимирских курсах, куда вваливались амбициозные девицы из обеспеченных семей. Курсы были основаны после кричащего письма четырехсот женщин ректору Петербургского университета с просьбой об устройстве лекций для дам. Эту подачку им кинули на фоне так и не принятого закона о женском высшем образовании. К университетскому образованию эти курсы не приравнивались. Когда схлынула эйфория каждого мига бессмысленных побед, Полина и начала трезвонить о загранице. И Анисия, не представляя, во что ввязывается, подхватила ее воодушевление.

– Жалкий пережиток, – высоконосо отозвалась Полина, с удовольствием проводя ладонями по обрубленным волосам.

Таких, как она, презрительно именовали «стриженными», и Анисия с благоговейным отторжением думала о безрассудности Полины. Как не сломаться под напором извечного неодобрения, она не представляла. Впрочем, Полина будто только покрывалась неуязвимой оболочкой от критики в свой адрес. И примагничивала тех, кто приветствовал преображения потрепанного времени. Нужно было бы ради одобрения замуровать себя в стену – и на то отыскались бы охотники.

Павел, расслышав перебросы их неодобрения, расслабленно потянулся за часами в кармане, явно испытывая удовольствие от созерцания искусной работы. Затем он водворил на Анисию одобрительный взгляд Вакха, которому даже при желании не удается спровоцировать себя на темные чувства. Анисия испытала иррациональное отторжение от его непротивления, сглаженности, желания обесценить все юмором. Молва метила в тех, кто чудился борцами, очерняя и превознося их. С Павла же любое злословие скатывалось, как бусины воды с перьев утки. В то же время его безупречная улыбка будто смягчала и ее собственную.

Павел был давнишним приятелем Полины и от обилия свободного времени периодически захаживал на ее лишенные лоска собрания, пропитанные дымом дешевых цигарок. Павел вырос в роскоши и в глубине души был убежден, что она является непременным атрибутом сносного существования. Оказалось же, что не все завлекаются химерой обилия денег, знакомств и полезных связей, в которые так удачно вцепился его отец. И, ошеломленный идеями, заслоняющими собственное удобство, Павел много говорил про полезное дело, без разбора хвалил народников, нигилистов, социалистов, марксистов, скверно представляя разницу между ними. Полина смотрела на него со снисхождением старшей сестры, хоть и не прочь была потрепать его шелковистые волосы.

Иным зверем был его брат, Игорь. Нелюдимо он возник после очередного скандала с отцом.

– Мне вовсе и не нужны подачки деспота, которые меня форменно душат, – сообщил Игорь Полине, поправляя тончайшую сорочку, выстиранную не им.

Живой Игорь удивил увесистостью плеч и гладкостью молодецкой кожи. Непобедимый туберкулез не в силах был совладать с его организмом. Однако что-то внутри него распыляло вокруг меланхолию, привлекательную только извне.

Между ним и Полиной недавно начали происходить какие-то тягучие и недобрые обмены взглядами. Помешанная на всем экстраординарном, Полина не могла не притулить свой избирательный глаз на Игоря и какой-то потаенной жилой оценить в нем выразительного персонажа. Впрочем, его репутация расшатанного игрока, спускающего тысячи, шла перед ним. И Полина могла не корчить из себя провидицу.

– Здесь нам учиться не дадут! – прошипела Полина, хватая поданный Павлом бокал и выпивая его, как микстуру, залпом. – Вся их мерзкая деятельность нас только душит. Что они вечно мнят о себе?! Кабинетные крысы? Они не умнее нас!

Полина правдами и неправдами проникала в университеты, неоднократно была изгнана с лекций. Унижение, которое она должна была испить, перерастало в салютующий, героизм, который она швыряла в лицо другим как щит, а то и как копье. Анисия не чувствовала в себе достаточного запаса, чтобы всерьез ввязаться в подобное противодействие. И это обстоятельство будто набрасывало на нее тающее покрывало – полузабытый миф любой протоцивилизации.

По гладким щекам Игоря проскользнула завуалированная смешинка над собеседниками. И мигом рассеялась его первоначальная насупленность.

– У нас в стране ум никогда и не был индикатором власть имущих, – прыснул он, не переставая дрыгать ногой.

Анисия с нескрываемым удовольствием улыбнулась в ответ то ли на эту фразу, то ли на точность собственного наблюдения.

Павел, не совсем понимая, как реагировать на подобные пассажи, с несколько обеспокоенным видом решился промолчать.

Алексей, не защищенный привычкой знать, чего ждать от собравшихся, обратил взор на Игоря. С неудовольствием крошащегося предубеждения Анисия решила, что взгляд его слишком чистый для представителя такого нароста на обществе. Анисия чувствовала себя чужой, недостаточно идеологически верной для этих возвышенных людей, любительницей комфорта и пирожных. И Алеша своей чужеродностью на мгновенье стал союзником.

– А вы что имеете сказать на это? Как представитель старых устоев, – брякнула Полина в сторону Алексея.

Инесса, чинно ожидающая опаздывающую Верхову, округлила глаза. Как и Павел, она не привыкла защищать себя в свете, где все обязаны были таять от одного только вида друг друга. Лишенная подспорья привилегированности, она застенчиво покосилась на свой довольно вызывающий вид в золоченых зеркалах.

– Революционная молодежь занята более навязыванием другим своего мнения, чем настоящим гуманизмом, – тихо, но твердо озвучил Алеша.

– Это не так! – не сдержалась Анисия, услышав не то, на что уже готовила в ответ целые абзацы.

– А остальные не заняты? Те, кто создает империи, пишет опусы, оттачивает механизмы… Они не заняты тем же? – весомо спросила Полина, будто затирая промах Анисии. – Развитие ни к чему лишь праведникам, – недобро добавила она.

Алеша улыбнулся, очевидно, не желая продолжать перепалку.

Анисия чувствовала, что поднимаемые вопросы не заботят Алешу. Но почему? Не потому ли, что давно обдумал и решил их? Этот факт взбаламутил ее, потому что сама она была далека от подобной устаканенности.

Инесса уже было приготовилась разрядить обстановку смешком, но затравленно огляделась и поникла. Никто в этом чудаковатом собрании не подумал ни о музыке, ни о картах. Оставалось только прилепиться к душке-Павлу, который единственный здесь еще соблюдал приличия, не опускаясь до политической тягомотины. Впрочем, его братец осатанелого вида препятствовал Павлу даже в этом.

Полина лишь презрительно ухмыльнулась, показывая своим видом, чего заслуживают подобные Алексею.

– Что и требовалось доказать, – победоносно сообщила она непонятно кому и невесть на что.

– Каковы же ваши истинные помыслы? – с выдержкой отозвался Алексей будто из вежливости, но вовсе не вылизывая произнесенное.

– Да к чему помыслы! Главное – результат, помощь хоть одному, – гаркнула Полина, с бессилием швыряя обгрызенную цигарку в урну.

На скрученном в узел лице Алеши пробуждалась упертость.

– Вы еще не пришли к консенсусу по поводу нови. Страстно ищете, сами не зная, что. Хотя еще не имеете достаточно ресурсов и имеете, по сути, еще ту реакционную мораль, за которую готовы перегрызть горло другим, – с осторожностью, но четко начал Алеша, сам до конца не понимая, к кому обращается. – Ведь убрать ваш флер преобразователей, останутся те же люди, что и мы, которые так же держат столовые приборы. Которые воспитывались на тех же книгах, что и их оппоненты. И которые, по сути, такие же консерваторы. Но убеждают себя в обратном, потому что консерватором быть стало зазорно.

Алеша говорил, а перед Анисией восставало зеркало собственной неуверенности в словах, которые неслись отовсюду в их блестящее и неспокойное время. Они говорили журнально, но какие помыслы руководили апологетами нови на самом деле?

– И что же? Столовые приборы делают нашу борьбу бесполезной? – сощурилась Полина, наслаждаясь всеобщим к себе вниманием.

Никто ей не ответил.

– Вы не можете… – Анисия запнулась. – Мы – большее, чем какой-то дегуманизированный слой. Воспринимать нас как слитый массив одинакового чувствования и одинаковых идей – преступление.

Из-за вдумчивых ответов семинариста мозг начинал лихорадочно работать, а сама Анисия чувствовала себя живой. Она видела в двойственности его вопросов какой-то подспудный смысл, но не могла разобрать, улавливал ли он их разумом или выражал неосознанно.

– Выводы мы сделали другие, отличные от ваших, – победоносно закончила Анисия, воодушевленная ответным молчанием Алексея.

– В конечном итоге выводы, которые мы делаем, мало что значат, – тихо отозвался Алеша, но посмотрел прямо в глаза Анисии, быть может, жалея об откровенности, но почему-то ожидая снисхождения.

– А что же значит? – спросила Полина без прежнего апломба.

Инесса в этот момент с благодарностью приняла приглашение Игоря разыграть партию в экарте и, подавив задетое самолюбие, улыбкой извинилась перед не обратившими на нее внимания спорщиками. Павел, не уверенный, к кому примкнуть, но и не чувствующий в себе достаточно ресурсов ввязываться в дискуссию, последовал за братом к вящему неудовольствию последнего.

– То, что ждет нас по ту сторону. И то, что мы сами значим для себя, – веско ответил Алеша, вовсе не прилагая к этому усилий.

Полина хмыкнула, явно утрачивая интерес к препирательству, ставшему слишком метафизическим.

– Пока мы не испытаем потребность этого внутри, ваши слова останутся только словами, – проговорила Анисия, будто поняла его.

Алексей впечатленно посмотрел прямо ей в глаза. Искреннее участие в его взгляде заставило Анисию перестать улыбаться, что всегда делала в беседах во имя защиты.

– Затем и ведутся проповеди. Чтобы потребность наступила быстрее, – подытожил он, а наступившая тишина так и не рассудила, на чьей стороне оказался перевес.

11

– Я так хочу материализоваться через других. Обрести плоть, которой мне недостает.

Голос Анисии стал грубее и громче от разочарования, когда Алеша ушел, объявив о положительном решении Всемила в отношении учебы дочери. И вместе с тем она всем своим видом силилась показать, что нисколько не сожалеет об ушедших.

Павел понуро сидел поодаль. Алкоголь начал жечь ему мышцы, а глаза слипались. Но он почему-то не откланивался.

Игорь довольно ухмыльнулся, обнажив острые зубы, вполне приличные благодаря трудам труднодоступных лекарей. Изгиб его сочных губ менее чуткому человеку мог бы показаться высокомерным, но Анисия видела их сродство со своими. Впрочем, может, и к ней можно было применить это слово. Она не в силах была оценить свои маски изнутри.

– Тогда заводи семью, – едко отозвалась Полина.

– Еще чего!

Игорь и Полина расхохотались.

– Как малые дети, – не в силах скрыть улыбку, процедила Анисия.

Анисии давно казалось, что Полина не стремится обуздать свое вечное полупраздничное, полунезаконное существование. И вот теперь в отравленной гармонии, в которой сплелись Полина и Игорь, нашла сладостное подтверждение правоты своей давнишней позиции.

– Знаете, почему нигилистки всех бесят? – спросил Игорь. – Потому что они выставляют напоказ собственную обделенность. А людям не нравится слушать о чужих бедах.

– Пусть… мы поколение побудем пугалом, зато проложим путь другим, которые станут счастливее нас. Которые совместят все проявления теперешней женской жизни, только без жертвования.

Анисия с горечью подумала, что ведь и правда они идут вникуда. Никто не освободит их от репродуктивного труда. А мужчины по-прежнему предпочитают либо женственных, либо обеспеченных.

Полина с Игорем почему-то проявляла чудеса терпеливости. Словно ее будоражила его независимость, его презрение к тем, кто издевался над ним во время возмужания. Он мог бы выйти из стен гимназии сломанным, но вместо этого кривил упрямую скобу своего рта так, что самые отъявленные задиры чувствовали себя рядом с ним неловко. А его ответные недюжинные тумаки окончательно убедили обидчиков оставить в покое этого странного мальчика.

– Все мы – зависимые от собственных эмоций рабы. От эмоций, которые в основе стремлений власти, учебы и самоубийств, – серьезно сказал Игорь.

Полина с горечью приулыбнулась, но охотно приготовилась отвечать. Игорь сумел развеять ее тягостное настроение, в которое она периодически впадала из-за малейшей неудачи так же легко, как намек на успех воодушевлял ее безмерно. Глядя на их ядовитую гармонию, Анисия размышляла, что нет ничего омерзительнее преломленного зеркалом Снежной Королевы взгляда, подтвержденного кем – то еще.

– Больше всего люди боятся, что их внутреннее поле останется ровным. Мы потому так зависимы от театра, литературы, потому что они дают нам возможность испытать невиданные прежде эмоции. С течением времени усохшие слова из умных книг уже становятся и нашим прошлым. Мы понимаем героев, которые прежде казались нам скучными. Вдруг наша уникальная, прыщущая жизнь становится уже кем-то систематизированной, прекрасно описанной. И вместо сродства накатывает страх отсутствия собственной уникальности.

– Тебе не нравится, что все одинаковы… – протянул Игорь. – Но ведь это отлично, как по мне. Так легче друг друга понять. Только вот никто этого не замечает. И все рьяно отстаивают собственную уникальность, которой нет.

– Отчего же нет уникальности? – возмутилась Анисия, неумело пытаясь скрыть это.

– Как и было озвучено, чувства обуревают всех одинаковые. И мы даже научились давать им название. Как цветам. Цветы ведь тоже одинаковые.

– Чувства, быть может, и одинаковые… Но их контекст, обдумывание, причины, их вызывающие…

– Не так интересны, как поиск чувств невиданных, – заключила Полина и как-то сникла.

– А если бы люди поняли свою похожесть, – прервал Игорь ее мысль, – не было бы войн от непомерного самомнения. Было бы сродство и братство.

– И рутина еще большая, чем у Полины, – сказала Анисия, со все большим интересом взирая на Игоря.

Несмотря на напускной эпатаж сквозила в Игоре какая-то… прозрачность. Какая-то неоспоримая цельность. После общения с ним у Анисии осталось странное сладковато-невыносимое ощущение, что он один в целом мире – ее истинный двойник. Только двойник свободный. Ее обуревало изрезанное чувство восхищения перед падением.

12

На чужой территории студенткам жилось несладко. Студенты выражали агрессию, а преподаватели – склеенную отеческую манеру. Оторванные от дома, не выспавшиеся, эти девушки не раз жалели об утрате обустроенности прошедшего. Местные подписывали петиции против приема иностранцев, требовали проверять их квартиры на предмет разврата.

В Швейцарии Анисию отвращала разнеженная летняя тревожность, присущая и уездным городам Российской империи. Мазало красками холст разнотравье цвета. Наркотическое обезволивание жары обваливалось на плечи, втиснутые в обязательную ткань. А спадающими ночами снился то мраморный простор родины, то трупы в препаровочной.

Павел в то время путешествовал по Швейцарии и заехал «понюхать студенческой жизни». Анисия тогда едва пришла в себя на каникулах, когда лекции в шесть утра закончились, а осталась только анатомическая практика без досаждающих взглядов доброжелателей.

Истосковавшуюся по родному Анисию пленила его галантность, прогулки по родниковому молоку Цюрихского озера, во время которых Павел приоткрывал суть отношений в своей семье – с деспотичным отцом и братом, с детства попавшем под горячую руку своей меланхолии. И Анисия, давно смутно сожалеющая о своей неполноценности на женском поприще, сама закрыла дверь в свою комнату с Павлом внутри. Ей вмиг стали смешны отрицания своей природы, показавшиеся несформированным побегом. Нужно было изведать все возможные вехи на этом коротком и бесконечном пути.

– У тебя глаза янтарные, – говорила она ему в розовящемся отсвете то ли молодости, то ли весеннего сияния исподволь.

Он, привыкший воспринимать свои глаза болотисто – карими, опускал их.

Анисия ничего не требовала, кроме разговоров обо всем. И Павел, который никогда не чувствовал себя наполненным, откуда-то вырвал из своего пустующего нутра нежность, пугаясь, что это окончательно сожрет его.

Их окружал просоленный город, куда в любое время не доходили поезда. Оглушающий свет будто отпрыгивал от разнозеленых крон, застревая даже в переливающихся по веткам птицах. А июнь оборачивался цветами. Чудилась неподалеку покатая Нева, торжественно блестящая белыми ночами. Но воздух был суше и не пах навязчивой тиной разбавленного моря.

После трех лет мытарств по меблированным комнатам у рачительных немецких хозяек устроенная жизнь с Павлом разморила Анисию, но и придала сил дошлепать до цели. Павел посмеивался, что она вместо этого может, как Игорь, зацепиться за трагедию детства и растеребить ее до масштабов катастрофы всей жизни. Успокоившаяся, удаленная от бесконечных политических дискуссий в русской библиотеке, в которой потонула Полина, Анисия уже почти закончила работу над докторской диссертацией. А в июне в «Правительственном вестнике» прочла про унизительное распоряжение всем учащимся женщинам вернуться на родину до 1 января 1874, иначе им будет закрыт доступ в любое учебное заведение России.

Эти красивые, смелые девушки вложили в образование и общественную жизнь русской Швейцарии столько страсти, средств, взаимопомощи и надежд… Они согласны были терпеть косые взгляды местных, скудный паек, бытовую неустроенность и постоянные препоны со стороны сокурсников. И после всего влиятельные мужи из роскошных кабинетов вместе с самим царем – освободителем порешили перечеркнуть столько лет их созидательного труда вопреки им. Немудрено, что и Фричи, и Полина остались не слишком довольны таким исходом и откровенно возненавидели систему, наказавшую их за стремление к свободе и достоинству.

Для Анисии же удар смягчил Павел, убедив ее вернуться в Петербург, напитаться силами. И подождать, пока правительство само все устроит, обязательно откроет еще какие-нибудь курсы или все же зачтет ей обучение за границей. Уставшая, мечтающая о ленивой прохладце Петербурга, обтесываемого круглосуточной суетой разносословного люда, Анисия согласилась. Полина тогда просто неистовствовала и впервые крупно поссорилась со сдавшейся подругой, клеймя ее эгоизм и слабоволие.

По возвращении Анисия испытала растерянность человека, не получившего так давно предвкушаемого удовольствия. Почти с отторжением, а затем с безразличием она переваривала неосязаемую перемену. Все вроде бы осталось до отвращения прежним – озорное поблескивание набитых безделицами магазинчиков, насупленные взгляды встречных молодых людей в фуражках, вонь Сенной. Но уже не получалось смотреть на промозглую гениальность города, не приспособленного для счастья, прежними глазами подростка, убежденного в блистательности дальнейшего пути. Она утешала себя, что полученную за границей докторскую степень все равно пришлось бы перезащищать здесь, а потом бодаться патриархальными земскими врачами за местечко. Расстроенная, разочарованная Анисия не нашла ничего лучше, чем окунуться в заложенное женское предназначение, полагая, что ребенок придаст ее жизни новую цель.

Лишь только родственницы прознали про ее пикантное положение, их интерес к Анисии болезненно обострился. Будто бы они приняли ее в свой закрытый клуб, куда она отнюдь не стремилась. И они, будто проснувшись от летаргического сна, обрушили на нее непрошенные детали своих родоразрешений, кормлений и наблюдений за младенцами. Анисия слушала все это с едкими внутренними комментариями, не понимая, чем один новорожденный так уж сильно отличается от другого и стоит ли уделять этому такое колоссальное значение. Ее охватывал ужас, что теперь во всеобщих глазах она будто бы повязана с этими скучающими женщинами, у которых парадоксально не было ни минуты продыху. Вовлеченность в эти разговоры будто бы обязывала и Анисию двадцать раз за ночь вскакивать, проверяя, дышит ли ее отпрыск, а так же выполнять тысячи других зловредных манипуляций. С какой болезненной гордостью носились эти женщины со своим опытом! И как печально, что только в нем и видели они теперь унылую пищу для размышлений и однообразных бесед. Их предназначение, к которому они с таким рвением готовили себя, по-прежнему вызывало у Анисии ужас, особенно в вящем убеждении других, что и себя она обязана теперь заживо похоронить с благодарной улыбочкой. Она гордилась Аркадием и тем, как крепнут его тело и мозг, считая его уникальным человеческим произведением. Но лоскуты воспоминаний о первых месяцах после родов благоразумно были похоронены где-то очень глубоко.

Впрочем, обратная перемена места после принятия обиды казалась столь же незначительной, как и смена времен года в той канители, в которой Анисия жила последние несколько лет. Почти ежедневно Анисия, особенно после выходов в свет, спрашивала себя, глубокий ли, интересный ли она человек. Бывало, что за целый день она не выдала ни одной весомой мысли. И бесполезность упущенного времени подъедала ее.

По возвращении оказалось, что для Петербургского общества Анисия, никогда не будучи особенно заинтересованной его брожениями, стала диковинкой. В пантеоне столичной паутины некоторые смотрели на нее настороженно и позволяли себе ироничные комментарии, но были и те, кто откровенно проявлял сочувствие. Каждый втихаря, быть может, даже был бы согласен с некоторыми особенно крамольными воззрениями подобных Анисии, но все вместе пока блюли никем не высказанные в полном объеме, но несокрушимые правила.

Анисия быстро прослыла оригиналкой, впрочем, добродушной. Она была обходительна, невесть какими путями умудрилась выцепить для себя самого Павла, который едва ли стал бы любезничать с простушкой. Часть его неоспоримого сияния словно перекочевала и на нее. И Анисия в мутности и страхе дальнейшего пути удивлялась, почему ее общие фразы, формируемые с такой натугой, находят отсвет на чужих лицах. И почему такой всегда словоохотливый Павел в эти моменты притихает и нехотя сопровождает ее на следующее собрание.

Но все это будто было тысячеразья, только вот уже не поражало ни оригинальностью, ни даже шлепками новых быстро обезглавливаемых веяний. Все эти измены, ссоры, обиды и побеги уже были подробно растолкованы другими людьми в другом платье, но окружающие упорно цеплялись за личную ошибку субъективного опыта. Люди, переживающие эпохальные события, казались Анисии счастливее их здешних, потому что не погрязали в каждодневном, чему силились придать форму значимого. А, быть может, они просто не замечали себя участниками эпохи. Хотя прямые свидетели большого, видящегося на расстоянье, в зловонных окопах не участвовали в нем точно так же.

13

Впрочем, приходилось возвращаться в злободневность.

Покусывая губу, Анисия распласталась на узеньком диванчике, на подобиях которого некоторые ее современники благодаря туберкулезу даже умудрялись спать.

Верхова громогласно доносила до нее тираду об Инессе. Не слушая, Анисия скисше размышляла, отчего окружающие ее так эмоциональны. Вот и мать была… Сколько же неудобства принесли ей чрезмерные обиды и волнения. Ведь при каждом удобном случае приходилось залегать в постель с горячкой! Было бы интересно распалить себя до подобного…

Но еще в детстве Анисия поняла, что не может быть настолько же чувствительной, как ее мать. Иначе никто в доме не смог бы жить спокойно. Лилия же молчаливо давала понять, что дочь – ее надежда, единственная опора. Словно, родив ее, она переложила теперь уже на дочь, раз не удалось на мужа, неподъемный груз ожидания, что кто-то создаст для нее счастье из пустоты. И эта ноша тяготила, как и чувство вины за то, что Анисия не могла отплатить матери тем же. Время притупило и собственное чувство вины, и бессильную ярость, что Лилии больше нет. И вот теперь недалекое присутствие Всемила вновь разгрызло белый нарост на шраме. Анисия убеждала себя не разбазаривать время на обдумывание того, что нельзя изменить. Но все же не слишком часто ее охватывала бешеная, скребущая злоба на Всемила, которую не так-то просто было вновь перебороть, даже увещевая себя самыми логичными пируэтами.

Анисия понимала, что, хоть Верхова и мать передали ей какие-то очерки представлений, то, что она являла собой теперь, больше не относилось ни к ним, ни к кому-то еще. Это не относилось даже к ней пятнадцати, двадцати лет. Какой-то сплав вдохновений и сухожилий внутри ее существа чудом осознался, хоть и попеременно уползал в удобную тьму сохранения энергии, будто нахождение на свету стоило ему слишком больших усилий.

– Ты должна, нет… Обязана! Слышишь, ты обязана втолковать ей, – шипела, чуть не взвизгивая, Верхова. – Она не может, не может разводиться с мужем! Не может! Пусть он старше, мерзостный человек, чего греха таить! Уж сколько грязи в его прошлом, все знают! Эта девушка, этот ангел! – (Анисия округлила глаза). – Что же будет?! Допустить непоправимое никак нельзя! Но мы должны… Сохранить лицо! Все вместе! Позор… на всю семью!

Анисия сжала кулак в раздражении от пустозвонного давления на себя, призванного залатать какие-то никому не нужные условности.

– Что же вы сами туда не направитесь? У вас больше влияния.

– Я-то с ним в ссоре! Кроме того, еду в Италию. Должна же и я, наконец, повидать заграницу! – победоносно констатировала Верхова.

И, исполненная довольства собой, она водрузилась на узенький стульчик с низкой спинкой, который предательски накренился.

– И что же?! – закричала Верхова вновь, едва Анисия набрала в легкие воздуха. – Кто Инесса будет?! Керн?! И кем останется в глазах современников – блудницей?! И это в нашей-то семье?! Конечно, с подобным отцом… разложившим всю семью своим вольнодумством! Вон, и на тебе это отразилось тоже.

Анисия вздохнула, с трудом остановив траекторию собственных глаз, тянущихся вверх.

– Но нет, у меня были опасения и на твой счет, особенно это жуткое студенчество незнамо где! В эпицентре революционных взглядов!!! Что только не подсовывает наше время юным девицам, – задумывая прослезиться, продолжала Верхова, пока ее подбородок колыхался. – А ты меня ослушалась. Будто я тебе зла желала когда-то. Слава всевышнему, что Император одумался и вернул вас на родину.

– Это еще что. Потом мы все отправимся в коммуну, где все будем жить в открытом браке. Будем чистить чайники разнорабочим, оценив перспективу работать по двенадцать часов в сутки.

Верхова не поддалась на провокацию.

– Но ты, стоит признать, взялась за голову. Слава господу, тебе попался благороднейший Павел, – довершила Верхова свой выпад, а глаза ее вновь едва не увлажнились.

Анисия скосилась на тетку.

– Что ты смотришь на меня, дитя мое?

– Не вы ли выли, что Павел безродный и мне не пара? И это не считая того, что мы буквально бежали от ваших запретов.

Верхова отмахнулась.

– Не говори глупости, дитя мое. Павла я всегда обожала. А вот его брат…

14

И вот, в доме отца, Анисия обострено смотрела на эту Инессу, которую, по мнению Верховой, могла и должна была спасти. И, поглотив заготовленные фразы под роскосым змеиным взглядом одновременного превосходства и нереализованного упрека, мямлила что-то про нравы европейцев. Инесса, не гнушающаяся разыгрывать партию жертвы сладострастника и общественного уклада, развязно говорила со сводной сестрой и всячески демонстрировала собственную удаль. Что не мешало ей заканчивать рассказы о том, кто и когда получил от нее по заслугам, сожалениями, что иные не так посмотрели и не оценили ее. Она описывала нелицеприятные детали своего брака едва не с придыханиями.

Анисии было душно сидеть рядом с ней. Хотя, быть может, то были лишь неудачные духи на новомодной помпе.

Затем в залу ворвался, судя по осанке, некогда статный господин, сейчас порядком расплывшийся и припухший. Он тут же вгрызся в Анисию капризно-изобличающим взглядом. Анисия в наплывающем ужасе пыталась воссоздать в этом лице-маске отца из колодца собственных воспоминаний. Отца обаятельного, остроумного, хранящего тайну в своем кабинете. И разгадать, наконец, почему он, так наполняющий ее жизнь прежде, вдруг кардинально переменился к ним с матерью.

– Ах, моя кровиночка, моя любимая доченька! Сколько лет, какая красавица!

Анисия едва увернулась, чтобы он не обслюнявил ей лицо. В промежутках между его серой в розовую крапинку кожей виднелись бугры от слишком тщательного бритья. Волнообразный зуд, идущий от отца, крепкой волной забил ее собственный.

Следом же приплелась его жена. Анисия с каким-то пережатым чувством впервые наблюдала мать Алеши, находя в ней поблекшие и искаженные черты сына. Анисию неприятно обдали потупленный взгляд этой женщины, который у Алеши теплился осведомленной выдержкой. Как Анисии хотелось думать, что он вовсе не пошел в мать!

– Агата Ивановна, моя возлюбленная женушка! – объявил Всемил, небрежно выбрасывая вперед руку. – Доченька моя, Анисия! Царственное воссоединение всей фамилии!

Анисия с задетой щепетильностью смотрела на этого фанфарона в пестром халате. Она не могла понять, где же тот высокомерный человек, так наотмашь и без всякой маскировки долбящий читателей своей неповоротливой моралью, сводящейся к ужасу от неотвратимости блуда всех мастей (и собственному же от него необычайному удовольствию).

Агата попыталась выразить радушие иссыхающим тоном, что, впрочем, ей не удалось. Она села подальше, припрятав руки на колени. Ее поджато-простодушное лицо будто бы хотело заколыхаться от нахальства собравшихся, а круглые глаза пронзительно следовали за Всемилом.

– Как дорогая сестрица? – осведомился Всемил.

Анисия застыло посмотрела куда-то в воздух, борясь с воспоминаниями (очевидно, додуманными после), о том, как она в детстве обожала своего громогласного, красивого отца, будто вбирающего в себя все комнаты и залы, в которых появлялся.

– Тетушка прислала Анисию, чтобы меня отговорить с мужем разводиться, – покато отозвалась Инесса.

Анисия, не сказавшая об этом ни слова, подавила позыв вытаращить глаза.

– Будет скандал, – страдальчески подала голос Агата, оживляясь от возможности высказать то, что тяготило весь дом и найдя невольного слушателя в Анисии.

– Вечно эти страхи чужого осуждения! Меня сначала, как скотину, выдали за волосатого старика, а теперь падают в обмороки, что я не желаю так больше жить! Это ведь ваша идея была, дражайшая маменька! – Инесса повернулась к матери.

Та, будто привыкшая к таким заявлениям, лишь едва скривилась.

– Если бы вы не давили на всех… Алешка тут не появляется, так вы за меня принялись?! Ваш-то брак образцом для подражания назвать нельзя, что вы от меня-то хотели?

Анисия решила, что ослышалась. Невозможно было, чтобы Всемил и Агата позволяли дочери так разговаривать с собой, да еще и в присутствии третьего лица.

– Это решение было принято… обоюдно, – запнувшись, только и отозвалась Агата.

– Конечно, отец под гнетом выступлений ваших прогнулся и меня предал! Или вам спихнуть меня не терпелось?!

– О чем ты? – спросила Агата, налепив на себя выученное за долгие годы простодушие.

– Не понимаете будто! – торжествующе возвысила голос Инесса.

– Инесса, прекрати, – предостерегающе вмешался Всемил.

– Вы же на моей стороне! Вы давеча говорили это! И с самого начала были против…

– Это его решение и было… – со все-таки начавшимися поблескиваниями радужек прошептала Агата. – Не понимаю, откуда это убеждение у всех, что Всемил эдакий праведник!!! Отовсюду только и слышу! А я как же?! Я?!

Инесса приподнялась с диванчика.

– Это… правда? – спросила она у Всемила, подрагивая.

Тот, нахмурившись, набивал трубку табаком. Инесса покраснела, вскочила, издала бессильный рев и бросилась из залы.

– Вечно она мне твердит, что я ей жить не даю, – нытливо пожаловалась Агата, недобро косясь на Анисию.

– Ни тебе, ни Алешке, – подтвердил ее муж, с удовольствием прикуривая. – Уж сколько он намучился в свое время с этим духовным образованием…

– А вы этому способствовали, – резко прервала его Анисия.

Всемил, не ожидая такой ярости, опешил. Агата измарала Анисию пытливым взором. Затем прошептала:

– Так я и знала. Опорочили все, и моего мальчика…

Она достала откуда-то из многочисленных складок, рюшечек, кружавчиков ослепляющей чистоты носовой платок и основательно высморкалась в него, сотрясая всю залу рыком этого действа.

– Ваш мальчик царя взорвет скоро, – едва сдерживаясь, бросила вернувшаяся Инесса, своим нарочитым спокойствием будто пытаясь стереть неподобающие воспоминания минутной давности.

Агата дернулась, Всемил помрачнел.

– Что ты такое говоришь? – пролепетал он.

– Она это говорит, чтобы меня довести, – решительно заявила Агата, хотя пальцы ее тряслись. – Я знаю… Все против меня сговорились! Я это давно уже вижу! Никто не считается со мной в этом доме, вы все делаете то, что хотите! И эту притащили! – Агата указала на Анисию с таким видом, будто только гостья единственная и была виновата в происходящих недоразумениях.

– А что же нам еще остается, если вы целыми днями жалуетесь и всех в своих бедах обвиняете? Это, позвольте, уже невыносимо!

– Я жалуюсь, потому что против меня, определенно, ведутся козни самого разного толка! Вы воспользовались моментом, когда Алеши не было! И теперь некому защитить меня! А вы, гиены, набрасываетесь! А я работаю и никому не мешаю! Это сколько же работы с этими слугами, с ведением дома, ты задумывалась? Ты-то что делала в замужестве? Скакала по приемам? А муж от тебя ждал ведения хозяйства и даже управляющего уволил! Задаривали мы тебя с отцом с самого детства. О чем только просила – все выполняли! А теперь вдруг тебе тошно стало, посмотрите на нее!

– Да ваша работа, маменька, не видна и не слышна никому, – процедила бардовая Инесса.

Анисия сделала движение, чтобы подняться. Верхова пусть сама терпит этот балаган! Даже скрываемая перед самой собой надежда, что она увидит здесь Алешу, не способна была перекрыть этого.

– Что же, быть может, мне стоит ваше место занять? Чтобы вы, мученица, отдохнули? – Инесса победоносно выставила вперед свой рельефный подбородок.

– Не сметь! – завопил ее отчим.

Тут поднялся гвалт. Всемил доказывал, что жена могла бы быть к нему нежнее, что он ничтожен, он сластолюбец, лишь слабый человек, а судьи кто?! Щеки его были дряблы, глаза лоснились то ли от сытного обеда, то ли от чего покрепче. Инесса хваталась за горло. Агата уверяла, что соберет вещи и уйдет к Алешеньке! А, впрочем, они не дождутся, ведь это то, чего они все добиваются, ни во что не ставя ее, которая их родила! Которая поддерживала на самых зверских поворотах судьбы!

– Уж сколько я терпела твоих похождений, морфия… – ядовитый рык Агаты вовсе не походил на нарочито пришибленный тон ее появления.

– К этому змею я пристрастился после ранения! – героически ввернул Всемил. – Зато как глубоко я заглянул в неведомое! Но на краю пропасти остановился и вернулся в реальный мир осознавшим.

– Ах, да! Наследие вашего идиотизма участвовать в войне!

– Как славно было бы пережить событие куда более эпохальное…

– Чего ради?! Это уже тогда, с самого начала было сделано, чтобы мучить всех ближних! В позорной войне вы заляпались! Чтобы это в ваших надменных опусах описывать! Вы и меня… и меня списываете! Только откуда вы такую берете?! Никогда я такой не была, как ты это выставляешь! Разве у меня истерия?! Я только несчастная, всеми покинутая и оболганная женщина!!! А дети ни во что меня не ставят, хотя я их сама выкармливала! Да, без кормилиц! Какая это работа, из вас, лентяев, кто-нибудь задумывался?! И где благодарность?!

– А сколько вы мне выливали жалоб на Всемила, – хохотнула Инесса. – Попросту не могли удержаться. А сами за ним гонялись и увели от венчанной супруги.

– Он сперва сам ее покинул! – оскалилась Агата.

– И правда! Ты знала, на что идешь, – изверг Всемил, чье лицо приобрело вдруг какую-то землистую неповоротливость. – Вот оно, доказательство моей уже тогда гнусности, – он указал на Анисию. – Но вас это не коробило, что ребенок у чужих, пока на вас не перешло! Выкусите же! Благородная барынька – знаем мы таких! А сковырнешь – только свои низменные интересы! Да наследство для деточек! А где ваши эти самые деточки?! Где, я спрашиваю?!

– Я… не знала… вы говорили… будто бы жена… сама… А я в бога верую, не то, что вы!!! Значит, дурной душой быть никак не могу! И Алеша… сбили вы Алешу, только ваша на то вина! Держаться подальше надо было моей семье от вашей!

Агата в приступе периодически захлестывающих ее рыданий опрокинулась на диван. Инесса, закрыв лицо правой ладонью, саркастически посмотрела на мать.

– Моя девочка… – стонала Агата. – И до тебя добрались…

– Оставьте, мамаша, – процедила Инесса, едва сдерживая себя. – Если бы не вы, не было бы этого ничего. Все какие-то оправдания выпрашиваете.

– Он же тебя против меня настроил… – какими-то осоловелыми глазами Агата передвигалась по каждому участнику мизансцены, расшатывая амплитуду истерики. – Настраивал годами. Не знаю я, что ли?! И Алешу настраивал, иначе почему он не появляется здесь?! Его интересы форменно превыше всего, весь дом на цыпочках, пока он свои романчики пописывает!

– Вечно вы со своим Алешей! – вскипела Инесса. – Если бы вы удосужились как-то участвовать в моей жизни! Но такое вольнодумство вам не пришло на ум. Вы и теперь печетесь о брате!

– Я жила ради вас! – завопила Агата. – А вы не оценили! Я забочусь… О ваших жизнях! Работаю и никому не мешаю!

– Никто и не просил, – протянула Инесса, задрав брови к корням волос.

Повисло молчание.

– Жили ради нас? – ядовито переспросила Инесса погодя. – Когда меня бабушке спихнули, а сами открыто жили с женатым Всемилом?! Это тогда вы ради меня жили, да?! Алешку-то почему-то с собой забрали, как мальчика, высочайшее достижение!

– Я мучилась из-за этого решения. Но мать не приняла моего выбора, пришлось идти на жертвы. Денег хватало только на одного ребенка… Потому что Всемил решил все средства благородно пожаловать жене, – проскрипела она в тихом бешенстве.

Анисия быстро взглянула на отца, ковыряющего подлокотник.

– Мучилась, – зло бросила Инесса, – но продолжала забавляться с Всемилом.

– Да и свекровь меня кляла. Натерпелась я тоже! С предыдущей невесткой ей сладить было легче – там не было той страсти, – Агата оправила волосы совсем кокетливым жестом.

– Вот вы за это и схватились. Удобно вам было такое положение вещей, не правда ли? Чтобы на нем и отыгрываться за все унижения.

Сквозь напудренность Агаты, направленную на бессмысленную маскировку следов увядания, проступила какая-то обмерзлость.

– А ты думаешь, так легко было лишиться положения?

– А кто вас заставлял? На нас с Алешкой ведь это тоже отразилось. Да кто о нас думал?

– Но ведь потом мы поженились, – металлически произнесла Агата.

– Сами-то вы были счастливы, что папенька умер, настолько он вам был неинтересен. А меня хотите навек похоронить с этой… сволочью форменной! Забывается очень легко прошлое, когда не к вам адресовано?

Агата скривилась и каменно смотрела на дочь.

– А ты решила последовать примеру матери? Прескверный пример.

– Что сделать, если дети не слышат двуличных слов, а копируют поступки, – вмешался Всемил.

– Именно что. Вам ведь повезло, что мать Анисии умерла. Не нужно было проходить через эти адовы круги. А иначе вы бы до сих пор были в статусе женщины, которую не принимают в приличных домах.

Анисия дернула головой, будто ее ужалили в шею.

– А если ты замуж снова захочешь? Все твое упрямство нечеловеческое! – проныла Агата.

– Не уж, увольте, – фыркнула Инесса. – Поплавали уже. Проверила, от чего все голову теряют. От пшика. Создали себе миф и носятся с ним.

– Нет ничего объективного в этом лучшем из миров, – преувеличенно оживленно ввернул Всемил. – Хоть в нем и привычно страдать за счет окружающих.

– Всю жизнь вы делали, что хотели, но продолжали создавать себе несчастья липовые, а потом ими упиваться, – прерывисто закончила Инесса, не обращая на него внимания.

В это время в отворившейся двери показалась невысокая фигура светловолосого молодого человека. В мужском костюме по последней моде он выглядел великолепно, не отторгая более впаянностью в наиболее жесткое ответвление христианства. Греза, все еще свербящая в заспанных сумерках зим. Он замер от увиденной буффонады, вращая шляпу в руках. И, столкнувшись взглядом с побелевшей Анисией, обомлел. Ее будто прострелило… будто этот темноглазый блондин (вблизи эта иллюзия рассеивалась) был ей давно и мучительно знаком… Но почему тогда она не приветствует его? Почему в какой-то размазанности сознания молчит?

– Алешенька! – провыла Агата.

Несчастную увели, сын направился за ней, выслушивая щедрые всхлипывания и дальнейшие изобличения оставшихся.

– Мать с охотой примкнула к богеме благодаря вам. А под старость вздумала молодость вспомнить и вернуться в церковь. И вот ради поповского прощения теперь она осуждает ту жизнь, которой многие годы беззастенчиво упивалась. Что же вы творили в молодости… А еще утверждают, что прежде люди были благороднее. Да мы по сравнению с родителями – сущие агнцы. Уж лучше бы она была до конца грешницей… Так хотя бы честнее, – со вздохом закончила Инесса.

Анисия с пониманием посмотрела на Инессу. Отторжение к ней вдруг приправилось горчичным сродством и ужасом чужой бездны. Вдобавок чувство вины за собственное благоденствие сковало наклевывающийся бунт перед тем, что олицетворяла Инесса.

Пытаясь растолковать безмятежность Всемила, Анисия подумала, не заинтересован ли он, чтобы возле жены находилась дочь, непрестанно конфликтующая со своей матерью? Он будто одобрял, чтобы Инесса озвучивала Агате ее недостатки, причиняя той боль. Но почему? Не мстил ли он ей таким образом за озлобленное чувство вины, за извечное подневольно-жалящее положение его жены, вызванное многими причинами? Многими – хмыкнула Анисия. Но основная – то в бесправии законодательном, хоть вывертывать это и можно сотней способов, указывая на женскую якобы неспособность к самостоятельности. Анисия и сама не удержалась от составления про себя самого нелестного портрета Агаты. Но ведь это не повод мучить человека. Пусть огрызающегося, ядовитого… Не оттого ли и ядовитого?

15

– Как вы могли?! – прошипела Инесса, обращаясь к Всемилу.

– Я – лишь раб… – протяжно изрек он, приоткрывая рот и будто смакуя что-то в нем. – Я призван лишь внимать божественной благодати… А вы все досаждаете мне! – продолжал он, будто опомнившись, потому что приоткрытая им сегодня роль домашнего фанфарона мало гармонировала с всенародно соблюдаемым образом всевидящего и всезнающего патриарха.

Инесса врезала дрожь ладоней в подлокотники.

– Вы разрушили мою жизнь! – прерывисто заколола она.

– Знаешь, в чем беда вам подобных? Вы везде ищете какую-то трагедию. Вас что-то не удовлетворяет, вы плачете, вы даже назло кому-то можете лишиться жизни, лишь бы удовлетворить свое эго… Но к чему все это? И почему ваши беды должны быть существеннее бед остальных? – серьезно спросил Всемил, окончательно стряхивая с себя фиглярство только что отгремевшей сцены.

– Вы такой риторикой можете нивелировать абсолютно все проблемы, грызущие людей, – низким несмотря на громкость голосом отрезала Анисия.

Ее начинала захватывать знакомая необратимость неконтролируемого бешенства.

– Быть может, все наши проблемы и есть ничтожны. Девиц древности нисколько не оскорбляло, что их буквально продавали замуж. А затем прибежали либералы и рассказали им, что это дурно, – чванливо отозвался Всемил.

Анисия закатила глаза, пока Инесса поводила челюстью.

– Вам по сухим фактам, очевидно, виднее, что чувствовали девицы древности, – прошипела Анисия.

– Потому что… это мои беды, – запоздало прошептала Инесса.

– Не берите пример с вашей матери. В нашей культуре слишком принято страдать, будто ничего другого не остается. Только вот страдания – такая же эгоистическая пустота, как и счастье.

Инесса снова выбежала из залы.

– Одни капризы… И разводится-то из каприза. Как из каприза замуж выскочила тогда. Ты думаешь, ее туда гнали? Слушай ее больше. Агата ее же и отговаривала. Но Инесса решила поиграть во взрослую, самостоятельную девицу.

– Должно быть, отчий дом был для нее не слишком приветлив, – съязвила Анисия.

– В бешенство впала, что ее смеют разубеждать, – продолжал Всемил нерушимо. – А разводится – то она теперь потому только, что Виктора не удалось под себя подмять.

Анисия понимала, что теперь нужно откланяться. Но будто пришкварилась к своему креслу. И отнюдь не из-за ожидания повторного схождения Алеши.

– Я бы с радостью душу дьяволу продал, – ни с того ни с сего поведал Всемил разверзшейся тишине. – Но дьявол с предложениями медлил. Пришлось выкручиваться самому.

Он сделал паузу, ожидая смешков от Анисии, пока та сидела и поражалась, насколько ей антипатичен этот человек, которым она грезила в детстве и за которым бежала по затемненным гостиным, воображая, что он вернулся забрать ее. Как часто теперь на многое становилось все равно… Линяла краска на первооткрывательствах детства, а с ними уходила и боль отверженности миром. Замещаясь… горьковатой констатацией, что на самом деле ей никто особенно и не нужен, что выживет она без кого угодно. В то же время ее не покидала поверхностная ущербность этого открытия. Хотелось любить до язв, совершать глупости, портить нервы окружающим собственной незрелостью, себялюбиво заставлять всех спасать себя… Словом, быть героиней.

– Пришлось все брать в свои руки. Ты не думай, дорогуша, что я ушел из-за тебя или твоей матери… Вы значения вовсе не имели. А имело только искусство. Только то, как я провожу через себя малейшие события своей жизни, чтобы слепить из них что-то пригодное. Я спросил себя, что во мне есть такого, чтобы по-особому смотреть на окружающую действительность и уникально пропускать ее через себя. И я ужаснулся, потому что ответил сам себе совершенно прямолинейно – ничего. И я решил свою жизнь раздвинуть. Не сидеть у себя в именье и не писать про полгода в беспамятстве из-за того, что возлюбленный потанцевал с другой. И про свои ленивые неудовлетворенности ото всего на свете. Меня тяготило это облепляющее счастье отсутствия… Я желал жизнь описать, настоящих людей и их темные побуждения, их сломы. Не придуманных мною призраков с парой строк в диалоге… А накал и разложение, о которых я ничего не знал. И которые из-под пера мне подобных выходили фальшивыми. Не знаю, кого они вообще способны были поразить. Вот Достоевскому повезло здесь. Он хлебнул глубинной жизни, которую никто из нам подобных больше не мог видеть. И взгляни, чем он стал!

Получая письма, как они с Анисией мерзнут и нуждаются в этом грязном, враждебном Петербурге, Всемил поочередно спускал по слезе из каждого глаза и, схватив стальное перо, чутко прислушивался, что же трепещет в нем при этом. Чудо, но чувства в его причесанной, привыкшей получать все по щелчку душе и впрямь пробудились! Работа закипела, повалили пьесы о судьбе несчастной оставленной матери. Всемил воодушевленно описывал себя новым Печориным, не без зазнайства самобичуя себя и упиваясь глазурью вынутых из себя пороков. Именно тогда Всемил распознал, что самый лживый образ в романе – это проекция писателя, идеал, которым он смотрит на себя изнутри. И который, даже критикуя, вылизывает вместе с зеркалом. Он то убивал себя на дуэли, то вешался. Однажды его даже зарезала собственная выросшая дочь.

Всемил бешено, зверски страдал по любимой жене, по смышленой Анисии, но упоение новыми страницами, вырывающимися из него органично и быстро (не то, как бывало прежде – целыми годами!), перекрывало все. Критики хвалили глубину проработки персонажей, гадая, кто из них автобиографичен. Этот эксгибиционизм позволил Всемилу с утроенным пылом обличать вслед за собой и падшее общество. Однако, он не забывал тут же блистать в нем с поджатыми губками. От переживаний Всемил даже занемог, и сердобольные друзья увезли его на курорт в Старую Руссу. Когда экстаз этой встряски прошел, он отдал жене все свои сбережения (в противовес планам Агаты) и добровольно завербовался на участие в Крымской войне. На войне для него стало в диковинку, что там все происходило не по его воле. Тем слаще было создать роман, где он собственноручно исправил это недоразумение. И персонажи – тени живых людей – прилежно заплясали под его дудку. Это наводило на дезориентирующую мысль, что и в жизни будет так же. Что главенствует надо всем его божественное сознание.

– Так или иначе, – ядовито произнесла Анисия. – Вашим потугам это не способствовало. Вы лишь испортили себе здоровье. Да и разум читателям.

Всемил странно улыбнулся. Анисию бесило, что выглядел он вполне сносно, даже благодушно! Никаких там окуклившихся глазок…

– А кого волнуют читатели? Они проглотят все более-менее оформленное, да еще и повсеместно разрекламированное по салончикам. Попавшее в злобу дня – какая пошлость! Но важен лишь я, лишь мое видение. А им я более чем доволен. Я слепил себя сам, и слепил умело. Я сделал то, что хотел. Захотел – и смог.

Анисия, которая набрасывалась на Полину, чтобы достроить собственную личность, чувствовала странное отупение, когда отец признавался ей в похожих манипуляциях с собой. Она не понимала, почему не ненавидит Всемила, а только безжизненными словами констатирует это про себя.

– И цена вас удовлетворяет?

Всемил откинулся в кресле. Анисия почувствовала, как ловит полузабытую волну упоения собственным сознанием, которое работало сейчас удивительно четко.

– Более чем.

– Я вам не верю. В вас не достает духу признать, что все это было зря.

– А что, моя любимая дочь, делаем мы в этой жизни не зря? Какие у тебя могут быть доказательства?

Анисия понимала, что ответ отца закономерен. И надеялась, что на его месте у нее хватило бы остроты ума произнести то же самое.

– Почем тебе знать, что зря? – повторил Всемил.

– А почем вам знать, что нет? Быть может, не изведав, как вы это называете, настоящей жизни, вы поднялись бы над реальностью, создав нечто, чего никогда еще не было. И это было бы куда ценнее, чем сухая констатация повседневности – кого вообще она способная удивить? Ведь, может, ценен даже не наш опыт, а то, как мы проворачиваем его, как взращиваем в себе, как преломляем. Человечество накопило уже достаточно знания, чтобы только его интерпретации хватило не на одно поколение.

Анисия потянулась почесать нос, но с досадой замерла, припомнив муштру Верховой о неподобающем поведении, которую, впрочем, обычно пропускала мимо ушей.

– Вот уж чего всегда было в изобилии, так это разврата! – продолжала она. – Здесь вы явно не новатор. Уж куда больше сил стоит держать себя в руках, чем впадать в повсеместную истерику.

Анисия гордо вытянула шею, хотя в глазах ее отнюдь не отобразилось непреложности ее позы.

– До меня никто не совершал с собой всего этого, уж поверь, – преспокойно отозвался Всемил, благоразумно подождав завершения этих многословных изобличений. – Они были лишь любители, этот Байрон со своей сестрой… Я же собрал все. Изведал вершины! Мне подвластны тончайшие тайны души. И знаешь, что? В них нет ничего особенного. Они приедаются, как и все остальное. И эти бесконечные обсасывания… Литературе, обществе… Как они налипают на зубах, господи боже… Меняются только даты, а суть этих пустопорожних сплетен остается. Даже среди тех, кто всеми силами из себя корчит голос поколения, новую форму. Суть одна. Погибнет наша цивилизация, отыщут наши опусы. И никто их не сможет расшифровать. А если и смогут – что они будут без контекста? Просто символы на бумаге.

– Тогда зачем вы ее мараете?

– Чтобы очиститься. Чтобы придать этому хаосу хоть какую-то удобоваримую форму. Да и не мог я вынести, что мое внутреннее поле останется ровным.

Анисию что-то дернуло. Где-то она уже слышала что-то подобное… она вздрогнула – Полина говорила такое при Игоре когда-то уже неприлично давно. Откуда у них с Всемилом могут быть одни и те же мысли о жажде невиданных чувств? Страх укоренился где-то в груди, болезненно шевеля запрятанное там сердце. Что же такое он, все – таки, натворил, чем так гордится?

– Видишь ли, дорогая, если бы ты была права, я был бы разложившимся человеком, достойным жалости пополам с презрением. И про меня можно было бы написать тысяче страничный роман о пользе рамок. Но я по-прежнему пью жизнь. Без моих экспериментов это было бы чертовски скучно… Я просыпаюсь и радуюсь свету в окне, даже если ноябрь. Если нет живости ума, человеку всегда скучно. И с собой, и с другими.

– Дар как раз в том, чтобы описать бремя наших страстей, не прибегая к…

– В таких тонких материях нет универсальных советов.

Анисия почувствовала правоту отца.

– Есть. Искренность.

– Да что ты можешь понять… Современная публика пресыщена, ее уже не поманить обычными историями. Ей подавай сатиру, многоступенчатую форму, тайны и интриги, безумных персонажей, кровавые убийства! А потом тебя все равно забудут.

– Ваше нынешнее творчество – это помои. Что, как не больное самолюбие, побудило вас на этот путь?

Анисия жаждала, наконец, задеть отца. Но Всемил лишь благосклонно ответил:

– А чье угодно творчество когда-либо не являлось подобным? Произведение – это призма автора, его кривое зеркало. Станет ли оно значимым, зависит лишь от границ допустимого в нынешнем сознании людей. И от того, на какие точки оно нажимает. Да и раздутые обсуждения от нечего делать на что-то влияют. Даже реакция людей, как и времени, сильно переоценены. И отнюдь не являются гарантом подлинного сокровища. Подумай только… все, что мы создали – пшик. Не вселенные внутри нас, исписанные непонятными символами алфавита, а пшик. Который никогда не поймет инопланетная жизнь, если она существует. Не обладая нашими органами чувств, нашими внутренностями…

Анисия взволнованно молчала.

– Меня крайне тревожило само существование непризнанных, неудавшихся писателей, потому что больше всего я боялся пополнить их ряды. Мучил вопрос – бездарны ли они или просто…

– … просто не бьют по инстинктам, которые объединяют всю нашу массу с древности.

Анисию охватило непонятное чувство. Только минуту назад она ни за что бы не согласилась с отцом, а вот уже выговаривала то, что, по ее мнению, он бы произнес через секунду.

– Бить по ним тоже надо умело, – улыбнулся Всемил. – Но я в итоге понял, что разлагаешься ли ты… или ведешь жизнь аскета… это не важно. Нет универсального совета, как обратиться в гения. Мы вообще до сих пор не ведаем, как и почему человек становится гением. И становится ли вообще, а не лишь носит этот претенциозный титул. Кем это меряется? Потомками? Но не измерить ведь гениальность авторов сожженной Александринской библиотеки. Как и наших Загоскиных и прочих Бесстужевых – Марлинских. Современники носили их на руках, коллеги по перу пели оды. А где они теперь? И в нутро эпохи они попали – да все без толку. Важно лишь то, что сидит в нас, что мы можем сказать миру. Что-то уникальное, цельное в любом случае в нас будет, нужно лишь уметь вовремя ухватить это, вынуть и раздуть. Но окажется ли это необходимым времени и вечности – вопрос без ответа. Возможно, лишь наша бурная биография по причине околачивания в нужном кругу оставит нас в истории. Согласись, как многие ищут пути, чтобы чувствовать ярче – адюльтеры там… рулетка. А кто-то трусоват и потому читает книги. Или пишет их.

– Культ таланта злит меня. Кто вообще вообразил, что люди, которым повезло получить образование и обладать достаточным временем, чтобы совершенствовать навык, лучше тех, кто просто честно трудится? Разница ведь только в везении оставить материальное доказательство процесса своего чувствования. Мы все в социуме выполняем уникальную функцию, хотя врачей почему-то никто не обожествляет. Потому что они не умеют красиво связать пару предложений на злобу дня. Этот фанатизм в создании кумира давно ставит меня в тупик. Ну, Пушкин… А что Пушкин? На что он повлиял? Что, не стало войн, люди перестали болеть, умирать? А Достоевский? Он что, остановил народников своими «Бесами?». Эти люди лишь заявлены как совесть нации. Но по факту ни на что на самом деле не влияют.

– Но ведь пишут они превосходно.

– Конечно. На любом поприще найдутся труженики, отточившие навык до совершенства. Но зачем же их возводить в ранг божеств?

– Что ж… нашу одержимость зеркалами и разгадками ведь никто не отменял. Надо же людям как-то облегчить непростое здесь пребывание. Вот и воспеваем мы трутней вроде меня.

– Необязательных трутней. Таких же, как ваша фальшивая философия. Куда она нас заводит? Целые нации подхватывают ее, как грипп. И что они ради нее совершают? Не будь французской новой философии, была бы другая, и история пошла бы иным манером. Но все равно бы пошла. Так в чем такая важность именно нас, нашего времени, в которое мы с пеной у рта вклеены? За которое мы умирать готовы? История все равно будет двигаться вперед, и все равно ей, что нам подсунут как идею. Не будет Александра, будет другой кто-то. И иной виток, и иных деятелей будут так же описывать в повестях. А люди будут свое невосполнимое время тратить на обличения и осознание уже их. А, вымрет человечество, так его нишу займет другой разумный вид. Так что все это не важно втройне.

Выражение лица Всемила продолжало меняться. Он несколько сбито с толку, но заинтересованно сказал:

– Но так ведь… Можно вообще все отменить, окрестить бессмыслицей, раз мы движемся в бездну.

– Так и есть. И это было бы честнее. Мы до сих пор ровно ничего не ведаем о космосе. И туда же, стишки пописываем. Потому что это легче, чем тайны природы приоткрыть, не так ли? Слова, слова, просто слова… А где факты? Где достижения науки, победившие смерть, болезни? Почему искусство развивается настолько быстрее науки? Не потому ли, что оно легче? Рифмоплеты пишут про губки и талии, а потом в тридцать лет отдают богу душу.

16

– Ты должен был простить меня, – сплеча рубанула Анисия, хотя топталась на пороге.

Она ждала в ответ ненароком обнажающее себя презрение, истлевшую ненависть, месть, злорадство…

Но Алексей, будто и не удивившись ожидаемому вторжению, ответил:

– Я простил.

Анисия быстро глянула на него и сжала губы. Эту постылую беззащитность она не могла обезвредить ничем из своего арсенала. Поэтому она в каком-то порыве прискользнула к Алеше вплотную и поправила воротник его белой рубашки с высоким воротом. Алеша посмотрел на нее с задумчивой выдержкой и напряг ноздри.

Затем она просочилась в квартиру и расселась на диване, негодуя на то, что не может залезть на него с ногами. Алексей бестревожно закрыл за визитершей входную дверь.

– Тебя не смущает, что кто-то может увидеть тебя? – сипло спросил Алеша своим разоруживающим голосом.

Эти опасения вновь породили в Анисии мысль, как счастливо непохожи ее похождения на зачехленный мир ее современниц. Но и в этом постулате виделось уродливое смещение акцентов, недооценивающее вариации каждого отдельного человека.

– Ты в самом деле задаешь мне этот вопрос? – отображение ее улыбки скребануло по лицу Алеши.

Алеша безмолвно смотрел на нее. Для Анисии составляло трудность держать свои мысли в определенном направлении. Всплывающие нарезки их общего прошлого ранили своей умилительной простотой в солнечной глазури. Она задавила их и принялась разглагольствовать:

– Почему-то мне с детства казалась невыносимой жизнь моих современниц… Я все меряла их акценты на себя. Но почему им не может казаться такой же моя собственная жизнь? Нет ли здесь с моей стороны какого-то высокомерия? Высокомерия в жалости, в недооценке их чувственного опыта…

– Скорее, довольство собой. Нечастое качество.

Анисия внимательно всмотрелась в его новое лицо. Вновь пролезли из сердца затравленные дымом табака и перетираемыми идеями времена, в которых то разбавлялись, то лепились личности. Неповторимые, и все же до пугающего подверженные систематизации. Тогда утрата хотя бы частицы этих мгновений казалась невообразимой… Но приходилось существовать дальше, почти все и растеряв. Как же придется дряхлеть и умирать, если теперь из седла выбивает даже это?

– Ты работаешь врачом? – прямо спросил Алексей.

Анисия вползла в уже намеченную морщинку над переносицей.

– Нет, – горько усмехнулась она. – Мужчины соблюли свои интересы. Им и их самих-то много. Иначе они не шли бы на войны с таким аппетитом.

– Ты можешь работать в больнице. Пускай на должности пониже. Пускай медсестрой, фельдшерицей. А там и разрешат опять учиться.

– Мы будто получили билет в реальный мир с подмостков Михайловского, где разыграли уникальный спектакль, к которому оказался не готов зритель.

Алеша непонимающе повел головой.

– Но и не для того, чтобы сидеть в безветрии. Сама же говаривала, как скучно тебе в имении тетки.

– С этим безмятежным небом… – протянула Анисия, вспоминая катастрофически совершенную негу тех мест и такую же недвижимую, порастающую тиной жизнь местных крестьян.

Однако следом лизнуло удивление – с гнета лет эта стылая картина уже не казалась столь мертвенно – разглаженной. Напротив, то остановившееся спокойствие в отдалении, за пестрящими сентябрем березами, вдруг показалось вожделенным. Как и тоска лица мамы, насущность уткнуться в ее еще не начавшую увядать шею. Ведь, по сути, кому Анисия нужна на самом деле? Обнаженная, колючая…

– Если ты намеревалась прозябать за богатым мужем, к чему так далеко ехала? То же самое ты бы спокойно провернула и в Петербурге.

Анисия обомлела. Откуда только проявились эти сильные отрицательные эмоции в этом умиротворенном юноше? Но ведь уже тогда она ощущала это в нем, в выпуклых обрезках его слов, в полуоборотах головы с чересчур умными глазами. Не объяснять же ему о нежданном расслаблении после обязательного груза жизни вскладчину, наизнанку. О волнующем вступлении в материнство, о котором прежде даже думалось с брезгливостью. То, что прежде воспринималось с сардоническим фырканьем, уже не вызывало былой бури, будучи совершенным. Даже к материнству оказалось можно приспособиться. И необъяснимо извлечь из него наслаждение.

Хотя Анисии до сих пор и не хотелось вспоминать травмирующее состояние не быть хозяйкой собственному телу и кровавое притирание к сыну, разрушившему прошлый мир собственной зависимостью от нее. Неидеальный мир, который все же не хотелось терять, потому что впереди маячила лишь бездна неизведанного, не пережитого и не принятого. От сына она бежала до сих пор, не в силах не возвращаться и не погружать губы в нежнейшую пухлость щечек. Все казалось, что Аркадий продолжает тянуть из нее силы, которых становилось жалко. Это Павлу легко было распылять себя на ребенка, как и на окружающих. Он будто подпитывался тем, что отдавал слова.

– Прежде ты не позволял себе критиковать остальных, – с раздражением обороны ответила Анисия.

– До этого я взирал на людей с не проходящей жалостью. Все их разговоры воспринимал как заблуждения избалованных, но очаровательных детей.

– А тебя против воли доставили во внешний мир, лишенный глубины мира духовного…

– Против воли ничего не бывает, – сдержанно улыбнулся Алеша.

Но посмотрел на Анисию так, будто добрался до так давно ускользающего источника.

Анисия зачарованно наблюдала за его гигантскими глазищами причудливой смеси светло-голубого и салатового.

– Ты привык, что кто-то, кто якобы знает лучше, может поучать других единственно на основании того, что наделен мифическим на то правом, – брякнула она неспокойно, отчего-то заранее нападая на него.

– Некоторым нужен проводник, – невозмутимо изрек Алексей.

– Ты говорил, что любишь людей… Но ведь это слова презрения, неверия в них!

Алеша не нашел, что ответить.

– Ты ведь, как и все, любишь смекалку, красноречие. И уж, бесспорно, красоту. Но ты не любишь просто идею людей.

Анисия задышала глубоко.

– Так вот. Мне не нужен проводник. Никто не знает меня лучше меня самой.

– Это похвально.

Приотворенное окно распахнулось, вталкивая в комнату мохнатый туман, завязывающий глаза.

– Я ведь не из лени не пошла на службу… Осуждая меня, ты не понимаешь неповоротливости всей системы. Ты идеалист, тебе кажется, что, если что-то есть, то оно обязано работать. Но мы же живем в России… В запертые входы мы почему-то заходим со двора. Так вот – вся моя учеба – это этот запертый вход.

– Но именно сейчас ты ищешь отговорки. За которые так раньше всех клеймила.

– Меня всю мою жизнь поучали, что мне делать и как думать… Демонстрируя собственную незрелость. Они ведь со своими избитыми порицаниями знали так же мало, как и я. И при этом мне в нутро заползали. Но не ты, – взволнованно отчеканила Анисия после разрывающей паузы. – И я ценила это. Если ты думаешь, что люди такого не чувствуют, ты ошибаешься! Но что я вижу теперь?!

Алексей нерешительно смотрел на нестройную игру ее пальцев, затем перевел на саму Анисию глаза, которые почему-то вновь показались темными. От тяжести его взгляда Анисия потупила свой. Она с тревогой подумала, как, должно быть, затерт портрет ее нови. Ей захотелось спрятать себя. Она скрестила руки на животе.

– И все же ты прикончила свою мечту.

– Мечта… не должна выгрызать у человека столько сил, не находишь?

– Столько примеров…

– Каких примеров?! Богатых мужчин, чьи способности с радостью подмечали и развивали все, кто их видел?!

Анисия и двинулась к выходу. Гонимая более страхом подлинных воспоминаний и ненавистью к себе, чем обидой, она осознавала свою исподтишка сквозящую хитрость.

По пути она не забыла придать своей походке особенно заманчивый вид. Былая неискушенность Алеши провоцировала Анисию на этот вызов его ханжеству. Доказать, что способна соблазнить невинность, завладеть самым лакомым для всех.

Но он мягко удержал ее за руку.

17

Вернулась домой она поздно, с лоснящимся лицом и побаливающими ключицами. Где-то на тех же улицах благовоспитанным девицам нельзя было передвигаться без компаньонки, а Анисия не замечала особых последствий собственной неподатливости. Кроме разве что легчайшей иронии отчуждения.

А ее современницы все праздно посиживали в своих запакованных гостиных, обсуждая бисер и катание на коньках… Будто и не существовало ничего кроме стен в сусальном золоте и осточертевших сердечных брожений. Сегодня лояльности к ним не осталось вовсе. Эти штампованные девицы не имели никакого права смотреть на них с Полиной с плохо задрапированным пренебрежением, тыча в нос свои никому не нужные помолвки и однообразно неинтересных младенцев. Они были довольны, когда удачно пристраивались… А собственные беды из избы не выносили.

Вопреки обычаю не беспокоить друг друга перед сном ей вдруг захотелось повидать Павла и позволить ему своей болтовней отогнать муравейник все откладывающихся мыслей. Лакей на его половине засуетился, промямлил что-то невразумительное о недомогании барина, уставившись в пол и предотвращая заученное движение распахнуть перед хозяйкой дверь. Измученная Анисия, желающая услышать что-то кроме мнения Полины, трясущегося у нее в голове почти готовым, резко отворила дверь в анфиладу, принадлежащую Павлу. И споткнулась о собственное платье, кляня законодателей мод.

Павел скандализировано уставился на нее, прикрываясь одеялом. Обо всем они условились давно, но он все равно испытал проклятую мещанскую неловкость от дурновкусия произошедшего. Гостья хладнокровно вытянула ноги под одеялом и нахально воззрилась на хозяйку распластанными по лицу глазами. Странно – куда более привлекательные и пользующиеся гораздо большим спросом дамы высшего света не вызывали в Анисии и толики подступившей досады.

– Есть сигара? – странно низким для нее голосом спросила Анисия у обоих.

Получив желаемое, она бесшумно затворила дверь и задумчиво уселась в неудобное итальянское кресло, опустив перетянутые плечи и периодически приподнимая руку, чтобы сделать затяжку. Не получалось не думать о вакханалии в спальне. Прикрытой дорогими тканями, но от этого не ставшей менее… В этом весь Павел. Незримый шелк набросанной пустоты. Анисия знала, что эта оледенелая досада отступит, и боялась своей будущей реакции.

И вот он появился в дверях, растрепанный, но элегантный. Наверное, он был бы элегантен даже на каторге. Его всегдашний шарм порой даже раздражал – только этот подлец был способен выглядеть одинаково презентабельно в любом статусе и любом интерьере.

– Что у тебя стряслось? – спросил Павел, пытающийся сильнее стянут на груди полы пурпурного халата.

Анисия апатично повернула голову в его сторону. Она хотела объяснить ему парадокс, когда без окраски человека не представляешь и мига… А все равно приходится продолжать жить без его мерцания. Вот в чем особенная тошнота! Хочется вкусить драмы, трагедии, а все кругом слишком сносно. И без Алеши она научилась жить, да и жила припеваючи, хоть и болезненные думы о его настоящем частенько портили ей сон.

– Я говорила сегодня с Алексеем, – ответила она, водрузив плечи на колени и забыв о сигаре.

– С кем?

– Как это на тебя похоже… Зачем тебе столько знакомств, если ты никого не помнишь?

Павел недовольно скрестил руки.

– Это не тот ли… дьячок?

Анисия почти улыбнулась.

– И что же ему надо от тебя? – настороженно спросил Павел.

– Он вовсе меня не преследовал. Это я – дура.

Он не отводил взгляд от ее бледного лица, очерченного завитками, которые просто не способны были уложиться в нечто подобающее.

– Я слышу какие-то ноты восхищения, – мерзло отозвался он.

– Где наш сын? – будто опомнилась Анисия.

– Спит.

– Постоянно забываю о нем…

Павел напряженно выдохнул. Он сделал движение в ее сторону, чтобы погладить по голове, но удержал руку в кармане, будто отказывая себе в этой привилегии.

Анисия заметила это и удивленно посмотрела на мужа. Почему-то с ним она уже успокоилась, почти почувствовала сонливость. Захотелось разбить о подушку свою пустую голову. Павел часто говорил, что люди конфликтуют лишь в силу своих отличий, которые не имеют значения. И эта вечная сглаженность лишала жизнь рядом с ним чего-то остреющего, перченого, того, чем именно и должна была быть молодость. Иногда ей казалось, что их качества вовсе смываются друг при друге, образуя слипающуюся сеть какой-то декабрьской обреченности. Он невольно заглушал ее думы непреложной верой, что все образуется лучшим образом, что вокруг сплошь достойные и добрые люди. А ей хотелось кипеть… Чтобы жизнь казалась непрекращающимся распадом разнородных зерен. В такие моменты она будто переставала видеть Павла как змея остановившуюся мишень.

И все же стучалось оскорбление, что самовлюбленно – ледяная особа в спальне очаровала Павла. Видно, при нем она сдерживала свой яд… Или же мужчины традиционно любили барышень, при которых возможно было заикнуться об отношениях полов? В противовес тем, которые, обучаясь в гимназиях шитью, набили у всех оскомину своей неизлечимой возвышенностью. И сожаление по прошлому Павлу их лучших дней в Цюрихе возобладало в Анисии. По Павлу, которого не приходилось ни с кем делить.

И сквозь наполненность всеми этими нежданными впечатлениями и вялотекущими измышлениями не могло в полной мере простучать понимание, что же на самом деле случилось сегодня. А понимание это было насущно. Искромсанное отупение тяжести этого дня способно было лишь оформиться в чувство размазанной повседневностью тоски по Алексею. По несгибаемости метких выводов, по его удивительной силе, позволившей пережить произошедшее и не озлобиться на нее.

18

Инесса спесиво, хоть и слегка поспешно, внедрилась к Анисии уже после Павла. Брови ее изламывались почти у линии волос, словно пытаясь озвучить неоформленный вопрос.

Анисии показалось невероятным, что Инесса наведалась к ней. Но она с интересом наблюдала за породистым лицом Инессы с будто стесанным подбородком.

– Не ожидала увидеть вас здесь сегодня в таком амплуа, – усмехнулась Анисия, откидываясь в кресле и будто готовясь к очередному акту замысловатой пьесы.

Тут же она испугалась, что после бега ее волосы выглядят жирными, а Инесса подметит это.

Инесса не сумела стереть с лица озадаченности.

– Почему ты так спокойна? Он… не в первый раз?

– Казалось бы, Уолстонкрафт, промышленная революция, эмансипация… А вы меня спрашиваете о мужчине.

Инесса скрупулезно высматривала на лице Анисии лукавство. И как-то придавилась, увидев вместо него задранный подбородок.

– Что за отношения у вас с Павлом? – не выдержала она.

Мгла за окном, заглатывающая город, добралась будто и до ее натужного порока.

– Вполне понятные отношения. А вот ты… За что пришла меня унизить?

– Что за мания величия, – то ли хмыкнула, то ли неискренне вздохнула Инесса, как-то брошено опускаясь в кресло поодаль и ненамеренно сев на детскую книжку.

– Но ты же ждала меня, – как-то трусливо констатировала Анисия.

– Ждала… – протянула Инесса, с удовольствием выжигая на лице Анисии обреченное ожидание. – И Павел, как назло, оказался слишком мил.

Анисия, опасаясь думать, что гостья хочет обсудить на самом деле, небрежно-ироничным тоном произнесла:

– Что ж, у нас жить удобнее.

Обе уставились друг на друга. Не получив ожидаемого эффекта, Анисия продолжила:

– Да и постель делить на троих куда веселее.

Как ни пыталась Инесса выглядеть прожжено, но приподнялась с кресла и, лихорадочно озираясь кругом в поисках оставленной сумочки, двинулась к выходу.

– Это уже слишком, – пробормотала она.

Тут Анисию неприятно лизнуло оброненное Инессой недавно…Что она может занять место матери. Чувствуя какую-то умопомрачительную пучину, она заставила себя перестать думать об этих словах. Но Инесса инспирировала потребность в желанной откровенности, которая немыслима была с другими, не вытягивающими ее.

– А демонизация матери – не слишком? – выпалила Анисия, так и не решившись растравить главное.

Инесса побледнела.

– Ты меня осуждать вздумала? Да что ты знаешь… – укоризненно прошипела она, подражая самоуверенному курсу Анисии. – Что ты знаешь о своем отце?!

Анисия, которая и вправду готова была к высокомерной тираде, пошла на попятную.

– К сожалению, достаточно, – спутанно произнесла Анисия.

Ведь ее тон и впрямь неосознанно начал отдавать претенциозностью, и Анисии стало противно. Она и вправду ничего не знала, сделав выводы по наитию, потому что так ей хотелось. Ощущала внутри себя висячие сады, а других видела одномерными.

– Но вот о тебе я не знаю ничего.

Это прозвучало как вызов. Инесса нерешительно наблюдала за сводной сестрой. При всем отторжении к ее уверенной холодности она почему-то уверилась, что та поймет ее.

– Ты меня осуждаешь… Конечно, вам всем это легко, это первое дело… Даже такие беленькие либералочки, как ты. Вот где сущность проклюнулась! – добавила она, понимая, что этот комментарий ничего не будет ей стоить.

– Я просто не понимаю… – Анисия попыталась перемолоть стук сердца от слов и себе. – Ведь мать твоя не может быть настолько плохой, чтобы заслужить все эти оскорбления.

– Это она тебе наплетет, какая она несчастная. Каждый видит себя идеальным, особенно когда кричит о своих несовершенствах.

– Но она… все же мать.

Инесса с раздражением повела головой, давая понять, что не закончила.

– Поживи сначала в моей семье с младенчества, а потом говори глупости.

Анисия попыталась не отпускать свою мысль и дотянуться на ней до чего-то приемлемого.

– Но ведь она заботилась о тебе… Я бы многое отдала за то, чтобы моя мать сейчас была рядом.

Инесса сощурилась.

– Никогда не верила в искренность подобных заявлений. Ведь это… какие-то спекуляции. Что мне до чужого опыта, когда есть свой?

Анисия приподняла брови, но, будто обратив гладь глазных яблок внутрь собственного распада, смягчилась. Инесса наблюдала за ней со все большим интересом. С нее даже будто слетела первоначальная напыщенность, которой она так дорожила.

– Если бы моя мать была жива… Все было бы иначе. Я могла бы позволить себе быть мягче.

– Или она заняла бы нишу страстотерпицы, а тебе бы пришлось быть еще жестче. Здесь нет универсальных рецептов, – колко отозвалась Инесса, но в глазах ее мелькнула неуверенность.

Анисия, в несогласии задышав, все же не нашла опровергающих слов.

– Если бы это было так… – продолжала Инесса. – Ты не захотела бы находиться с ней рядом больше часа. Это сродни… засохшему роману. Каким-то древним отрезком сознания понимаешь, что скреплена с этим человеком и чем он был хорош, но сколько же наслоилось после!

Анисия в полустрахе вызвала в себе мысль, что Инесса как-то естественно приняла ее собственный тон. Настолько, что Анисии стало не по себе. Будто бы кто-то переписал Инессу по ходу сюжета.

– Ты не можешь осуждать ее, не вытерпев для начала родовых мук и ужаса первых месяцев младенца.

Инесса недовольно приподняла бровь.

– Как бы всем было вольно, если бы мы не обладали такими пластами сознания, в которые каждый день добавляет свое… – запальчиво продолжала Анисия. – Тесня то, что там уже было и что мы считали непреложным. Как бы было чудно вернуться в прошлое не огрызками, а в те эмоции и к тем, еще не трансформированным людям… К неизмененной себе. Рассортировать то, что уже есть, не отвлекаясь на новое…

Но Инесса не слушала.

– Все, кто так или иначе оказывается в поле зрения Агаты, в итоге получают от нее лавины отборнейшего недовольства по любому поводу. Вот и тебя знатно распекли. Она все требует кровавую жертву за то, что произвела меня на свет.

– А Всемил не требует жертвоприношения? – с вызовом спросила Анисия. – Или с ним будто бы легче договориться.

– Всемил… ко мне всегда был добр и не глодал меня за малейшие промахи.

– Да уж, он высасывает по-иному. Им разрешено действовать открыто. Им все прощают за привилегию быть честными.

– Знаешь… только сейчас я в полной мере осознала, насколько сильно женщины ненавидят женщин. И насколько рубят с плеча в суждениях, чтобы показаться разумными. И ведь я туда же…

Анисия в волнении кивнула Инессе, чтобы та продолжала. Ей хотелось думать, что Инесса говорит про нее, что Инесса ее заметила, проанализировала.

– Агата ведь тоже в какой-то мере несчастна, – ответила Анисия, не дождавшись продолжения.

– Несчастна? Они сами слепили себя.

– Не у всех есть воля на это.

Инесса недовольно дернула головой.

– Эта извечная обида маменьки на жизнь, которую она сама целенаправленно загубила самой своей трагической натурой. Любую шероховатость она возводит в непреодолимую высоту. Язвительная в смирении, высокомерная в извинении. Показной остракизм отказа от яств… Все ведь от себялюбия запредельного. Церковь оправдывает таких, вот они в нее и сбегаются. С другими она и говорить опасается, а на меня вываливает трагический шепот. Шпыняет за то, что родилась женщиной.

– Потому что больно смотреть, как дочь шаг за шагом повторяет незавидность ее пути. Все равно, что смотреть на свое уродливое отражение в зеркале.

– Самое истовое наслаждение для Агаты составляет указывать на недостатки других, в особенности – Всемила. На которого она успешно взгромоздилась. Некоторые его просчеты обсасывались ей в течение многих лет. С мужчинами куда проще…

– Да уж! Сытому да выспавшемуся к чему других ненавидеть? Он ни за что особенно не отвечает, поэтому считает, что руки его воодушевляюще развязаны. И почему-то все это принимают.

– Вот ведь парадокс, Анисия – ненавидят обычно не тех, кто глубже всех виноват.

Несколько секунд они едва не испуганно смотрели друг на друга.

– Ты ведь не виновата, что Агата тебе не интересна, – произнесла Анисия погодя.

– Отчего? Очень интересна. Когда находит в себе свет отойти от озлобленности. Когда не доводит себя до нервического состояния сознанием принесенных жертв и неоцененной работы.

– А ведь жить капризами – какая свобода!

– Она всерьез думала, что я всю жизнь буду при ней со слюноотделением выслушивать, как с ней все несправедливо обошлись. Однажды понимаешь, что все это – осколок зеркала Снежной Королевы, попавший ей в глаз. И в тот момент становишься ей врагом. Которого тоже надо наказать за цветущий вид и силу духа.

– Слава богу, у меня сын, – подытожила Анисия, чтобы дать себе время устаканить щекотливый ворох выводов Инессы. Который наверняка у нее растекался во все стороны невзирая на уверенный тон.

– Моя мать хочет внучку, – язвительно подхватила Инесса. – Видно, чтобы еще и в нее вгрызаться и полностью отыграться уже на ней, раз на мне не вышло.

«Не вышло ли?» – подумала Анисия скорбно.

– Уверена, что это не так. Она просто хочет увековечить себя, как любой другой человек.

– И при всех ужасах своего брака Агата едва не пинками гнала меня замуж.

– Неужели они правда не понимают, что могут сломать своих детей?

Анисия почувствовала покалывание совести за свои скоротечные выводы об Инессе (однозначно рубящие с плеча выводы Верховой). И в то же время она уже знала, что и выводы Инессы об Агате точно такие же пристрастные.

– Вот и мы ненавидим женщин за то, какими их сделала наша среда…

Инесса молчала.

– Она избрала себе удобный путь вздорного ребенка. А мне еще в отрочестве пришлось надевать на себя костюм взрослой и охранять спокойствие матери. А она меня не защитила… хотя без спроса выбросила в этот мир.

– С другим мужем она была бы совсем иной, – подытожила Анисия, не желая расставаться с удобством своей убежденности.

– Не было бы другого мужа. Она нашла бы себе точно такого же.

В отрочестве в Инессе оформилось непреодолимое желание стать на сторону победителя, яркого, известного Всемила, а не затрепанной и неряшливой матери, говорящей что-то невпопад, быстро ото всего устающей и беспрестанно мусолящей скабрезные подробности чужих жизнеописаний. Инесса вспомнила, как безоговорочно Всемил искал у нее защиты от невыносимости Агаты. Как короткими фразами вскользь давал понять, сколько боли накоплено в его прошлом. При этом, правда, он лопал деликатесы за обе щеки, а с Агатой после взаимных стычек довольно смеялся, что провоцировало в Инессе всплески ревности и непонимания, как он может так, если весь его брак и все прошлые невзгоды – ноющая рана непонятого близкими гения, чьи терзания задокументированы в автобиографической прозе.

19

– Но к чему тебе было идти ко мне сейчас? Ты же могла просто скрыться, – прошептала Анисия, вымаливая желанный ответ.

Инесса, нахохлившись, молчала.

– А я знаю, – улыбнулась Анисия, потерев ладони о колени. – Ты думала, что Павлом ты меня унизишь? Возвысишься своей победой?

И вновь сорвалась она в резкость неприятия, хотя зарекалась быть добрее, лучше… Но уж если другие позволяли себе роскошь осуждать и злословить, почему она не могла сорваться в защиту собственной надменности?

– Это ведь именно тебе и свойственно. Наматывать вокруг себя благородный эпатаж, а остальных считать обыкновенными чиновничьими женами.

– Что ж… – несколько оторопела Анисия. – Значит, все мы одинаковые.

– Я ли обращаю на себя внимание? Или же… ты сама думаешь лишь о себе и во всех это видишь. Забавно в тебе сочетается напускная начитанность и пронырливость какая-то купеческая. Своего ты не упустишь, как нувориш последний.

Анисия свела брови, как при уколе.

– Ты так любишь непререкаемые выводы о прочих.

– А ты – нет? Самая прозорливая на свете Анисия, – будто бы небрежно ответила Инесса, с каким-то сожалением вперив в собеседницу свои растянутые глаза.

Анисия даже улыбнулась. Ей было приятно продолжать проясняться в чужом сознании, вызвать в нем мощный ответ. Анисия вновь пожалела, что не способна залезть в чужую голову, покопаться в выгребной яме воспоминаний, насытиться ими… Засаднило понимание, что таких уникальных, как она, вся страна, и любое ее действие ничего не доказывает. Что все ее идеи, даже до которых она дошла самостоятельно, уже неоднократно были обработаны кем-то на протяжении истории. И остается только смаковать собственное сознание, убеждая себя в его сомнительной неповторимости.

– Наша обоюдная искренность восхищает меня, – пробормотала она с раскрывающейся улыбкой.

Анисия гадала, как скоро Инесса выставит их с Павлом в самом неприглядном свете. Падучие до скандалов светские сплетники тряслись от предвкушения очередной скабрезной подробности, вылетающей из уст Инессы, более не заботящейся ни о своей, ни о чужой репутации. Инесса некоторым образом будто бы даже пошла по стопам Полины. Впрочем, никто до сих пор не знал о конкретных причинах расторжения ее брака.

В духоте сумерек Анисия пыталась и не могла понять, что движет этой женщиной – низкопробное мщение или расшатанность, идущая из глубины младенчества. Расшатанность вовсе не звериная, не врожденная…

– Я просто хотела сегодня… – выдохнула Инесса с какой-то нежеланной, нежданной для себя откровенностью. – Чего-то человеческого. Кого-то, кто меня увидит…

Анисия машинально кивнула. Слишком часто по мере взросления какие-то замызганные понятия, которые вызывали раздражение своей вездесущностью, становились понятными. Двадцатилетие было великолепно по увлеченности другими лицами, ослепляющими вариациями своей одинаковости. Но не дотягивали до благодатной прозорливости приближающегося тридцатилетия. Зрелость выменивала нервозность на спокойствие… или топь?

Выуживая из себя откровенности и обрушивая их на Анисию в поиске поддержки, Инесса ожидала того же в ответ. И, получив обратно внимательный и в некоторой степени снисходительный взгляд вечно увиливающей Анисии, Инесса разъярилась. Ей вновь захотелось судить об Анисии замызганными упрощающими понятиями. Это было куда легче, чем сомнения в ее зловредности.

И Павел ее обожает далеко не только физически… Хотя Агата убеждала ее именно в этой мужской ненасытности. Как она вредила, эта Агата, своими исподтишка вынимаемыми шептаниями! И почему все никак не получалось перестать ее слушать? А вдруг Анисию начнет обожать и Всемил? Так же невыносимо трепетно, как Алеша, от чего Анисия станет еще более самоуверенной и спокойной. Она же должна быть брошенной и ненужной дочерью, опозоренной женой и посрамленной виновницей доли Алеши.

– Никак не возьму в толк… Отчего мужчины некоторых превозносят, едва не канонизируя… А с другими эти воспитанные мальчики с гладкой кожей проявляют свою звериную суть.

Инесса вроде бы рассуждала вслух. Но при этом измерила Анисию отторгающим взглядом. Анисия, интуитивно понявшая, что она имеет ввиду, хотела съязвить, что каждый получает, что заслуживает, но вовремя прикусила язык – жалость к Инессе испарила отравляющий триумф.

20

– И все эта твоя наивность золотой девочки… поразительно избирательная наивность, надо добавить. Вот и Алешка из-за нее пострадал. Польстились вы на подзуживания. А расхлебывал в итоге один Алеша.

Анисия помертвела.

– Если я в чем и была слепа, – с трудом проговорила она. – То ошибку свою понимаю.

– Но ее не исправить. Годы не вернуть.

Анисия молчала.

– Не мог же он ради тебя, идеала, возненавидеть собственную семью, – продолжила Инесса охрипше. – Чтобы ты над нами всласть поглумилась. Ты была настолько самодовольна… Решила, что ты для него важнее людей, с которыми он рос. Но нет, ты не важнее. Ты никогда не создашь нормальную семью.

– Да ты ведь точно такая же золотая девочка! Ты тоже не смогла создать нормальную семью! Видишь, я тоже так умею!

– У тебя все игра, ты жизни не видела за своими замками.

– А ты видела?

– … но решила в жизнь поиграться. Вот и вышло все это! Ты по Алеше потопталась и счастливо укатила за границу учиться да детей рожать.

– Ты из меня решила роковую женщину вылепить? – спросила Анисия почти со слезами.

Инесса обратилась в судью, Фемиду. Анисии бешено хотелось оправдываться. Оправдаться хоть перед ней, раз нельзя перед Алешей… Чтобы она ему рассказала, передала, чтобы оба они не думали о ней плохо.

– Я для всей вашей семьи теперь какой-то изгой, – в тоне Анисии послышалась жалоба.

– Ты себя переоцениваешь. Как обычно.

– Для Агаты.

– А что с ней?

– Она меня ненавидит и не скрывает это.

– Ты думаешь, мать тебя невзлюбила из-за наказания Алеши? Да знай она, она прокляла бы тебя на месте, – с каким-то придушенным одобрением поведала Инесса.

Анисия вызывающе вздернула скулы, ставшие таким образом еще острее. Чувство вины, которое так ее отравляло и уже поднаскучило ей, вдруг отступило перед попранной гордостью. Да, она виновата, но сколько можно припоминать ей это?! Недостаточно ей, что ли, полутонов жизни до и после?! Да и так ли велика ее вина, чтобы бесконечно ее этим шпынять?!

– Ты за тот случай зацепилась как за знамя, чтобы на мне сосредоточить свою потребность в ненависти.

Инесса суетливо отчеканила:

– Мой брат – взрослый мужчина. То, что произошло у вас – не мое дело. Если он нашел в себе силы простить тебя, так тому и быть.

Анисия, не веря в произнесенное и пытаясь замаскировать стыд наглостью, приподняла подбородок, ожидая продолжения. И верно, Инесса не могла отказать себе в удовольствии добавить:

– Только вот зачем ему это все сдалось, до сих пор не понимаю. Было бы из-за чего, – выразительно приподняла она брови, испепеляя Анисию уничижительным взглядом снизу доверху. – Этот стыд, этот страх терпеть. Каждый извозчик теперь вправе побрезговать его подвозить, если только узнает о его прошлом.

В тоне Инессы почувствовалась какая-то надломленная гордость.

– Может, тебе просто нравится таким образом привлекать к себе внимание? Что якобы тебя кто-то ревностно ненавидит, – добавила она.

– Или внимание привлекаешь ты, пытаясь обесценить мои чувства.

Пораженная бесстыдством, с каким Анисия смотрела на нее, Инесса оставила последние для себя препятствия.

– Когда ты его предала, – зарычала она не своим голосом, – я рядом была! А теперь ты снова свалилась?! Бесстыжая.

Анисия молча смотрела в пол, выпятив нижнюю губу.

– А ты ведь заурядная. Как обычно это и бывает – флер весь этот романтический оказывается обычным помешательством молодого мужчины.

– Я не так виновата перед вами, Инесса, – выдавила из себя зардевшаяся Анисия. – Не до такой степени.

21

Инесса быстро заморгала.

– Хорошо, – расстановочно произнесла она. – А что ты скажешь на то, что произошло с твоей кормилицей?

Анисия непонимающе сощурилась.

– Да-да, с кормилицей твоего сына.

– При чем здесь?..

– Ты даже не задумывалась… Надоедая всем своей невероятной моралью. Ты не задумывалась, что сломала жизнь своей кормилице.

Анисия напряженно слушала.

– Я едва ее знала, – отозвалась она, наконец, не дождавшись продолжения. – Ее взял Павел… Говорил, что так лучше.

– Ну конечно. У тебя ведь были более важные дела, не так ли? Щеголять своей ученостью. А вот эта женщина не обладала такими привилегиями. Потому и пошла в чужой дом продавать себя. Знаешь ли ты, что такое жить в чужом доме?

– Она это сделала добровольно… – промямлила Анисия, с трудом припоминая лицо женщины, избавившей ее от бессонных ночей покряхтывания ребенка. – Мы ведь за то и выступаем, чтобы привилегии нашего класса закончились…

– И я же была одурманена лицом вашим героическим. Обо всем это вы лучше всех ведали! И о войнах, и о религии, и об идеальном строе. Я и польстилась. Смешно…

Инесса хмыкнула, будто окончательно поняла то, что хотела.

– Добровольно… Да она своего ребенка отдала в воспитательный дом, чтобы к вам устроиться. И считала это раем после полуголодной жизни в деревне. Вот только ее ребенок умер без молока, которое вместо него получал барчук. Коровье не всем детям подходит.

– Откуда ты знаешь все это? – сухо спросила Анисия, ощущая, как кожу на щеках разрывает кипяток крови.

– Я взяла ее в горничные после вас.

– Я… я не знала.

– А следовало бы тебе знать. Прежде чем произносить бравые речи.

– Она теперь с тобой?

– О да. Простая баба из народа. Вздорная, недалекая. Таких же вы себе рисуете? Которых надо цивилизовать, сами-то они жить не умеют. Все верят царю, олухи, – недобрая улыбка надрезала губы Инессы.

Анисия смотрела на нее в отчаянии бессилия.

– Никто не хочет слышать, какой он никчемный, Анисия. Даже русская баба. У и них, представь себе, есть самолюбие. А привилегированные слои не хотят слышать, как они виноваты. А ведь это большей частью то, что вы и способны производить? Критику. Потому она и не работает. Люди отторгают ее.

– Но ведь… без критики не может быть изменений.

Анисия чувствовала, как с каждым словом Инессы рассыпается ее собственное сияние. Силясь не растратить его окончательно, Анисия попыталась закостенеть, сохранить остатки сияния для себя.

– Но ведь в вашем случае это просто непрекращающиеся слова.

– Но тогда и вообще все – непрекращающиеся слова.

– Это все экономика. Только проклятые деньги. Если бы я обладала своим собственным состоянием… Я бы и замуж никогда не вышла, – выжала Инесса.

Обе замолчали, учащенно дыша и скользя чадным взглядом по стенам.

– Муж мой – эмоциональный мертвец. Жить с таким хуже смерти.

Анисия вздохнула. Инесса посмотрела на нее с недоверием, через взъерошенность которого едва проступала благодарность.

– Что же мне делать с моим браком? Как развязаться? Если только взять на себя вину за супружескую измену… Он никогда себя не опорочит прилюдно.

Анисия приоткрыла рот. Так вот что она на самом деле ловила здесь!

– Может… может, мне так и оставить все? Как представлю, через что придется пройти…

– Ну уж нет, – схватилась Анисия за опорный нравоучительный тон. – Раз уж взялась, иди до конца. Жизнь у тебя одна.

22

На следующий день Анисия через усилие вышла из своей спальни в несуразность повседневных разговоров.

– Я к Федорову, – сообщил Павел выжидательно.

– Приятно провести время, – отозвалась Анисия с вполне искренней бесчувственностью.

Павел повел бровью и хмуро откланялся.

Оставшись одна, Анисия едва истребила всплеск внутренних слез. Слишком она приучила всех и каждого к собственной невозмутимости… Признать же уязвимость было невообразимо, неприемлемо.

В то утро она не могла не вернуться. Алексей воспринял ее появление как нечто разумеющееся.

Странно было смотреть на неотесанные стены без толковых штор, с недостающими стульями. Анисия лениво размышляла, насколько мало значит все эти посверкивающие побрякушки, на приобретение и обслуживание которых ее современницы тратят жизнь. Чтобы все это в лучшем случае осталось на коричневатой фотокарточке, предвещающей безвременную потерю зубов отпечатавшихся там силуэтов.

Поежившись, Анисия достала принесенный с собой шарф и обмотала его вокруг шеи Алеши, слишком задержав свои ладони на его предплечьях.

– Здесь зябко еще с прошлого раза, – пояснила она сбивчиво.

Алеша ничего не ответил, но шарф не снял.

– Я до сих пор восхищена твоей метаморфозой. Я всегда чувствовала в тебе некое двойное дно, уж слишком осмыслены были твои речи. Слишком ты был… человек.

Алексей поднял на нее взгляд, как бы вопрошая о продолжении. Наверное, ему тоже должно нравиться собственное отражение в других, особенно отражение поясненное. Скользнула и тусклая ревность, отображался ли он в других в эти годы настолько, чтобы самому заинтересоваться этим? Невозможно… Никто не способен был воспринять его четче и кристальнее, чем она, Анисия!

– Знаешь, в какой-то степени… звучит, конечно, безумно. Но в какой-то степени я рад, что все это произошло со мной. Я словно раскрыл глаза на многое. Я повидал людей… У меня оказалось время подумать.

Анисии придавило легкие от какого-то страшного призвука давно затоптанного знания. Но, так и не всплыв, оно засосалось в коллапсирующую бездну, пожирающую события.

– Что же ты делаешь теперь? – поспешила спросить Анисия, подгоняемая словами Инессы о брате.

– Пытаюсь понять народников, – подтвердил он слова сестры.

Анисия в зеркало взглянула на себя, завернутую в любимый свой винный оттенок, так чудно оттеняющий опавшую листву ее волос и делающие весь образ живительно-ярким. Она нервически обнажила целые благодаря услугам труднодоступных лекарей зубы, но так и не рассмеляась.

– Будь я Лизой Калитиной, ты и не взглянул бы на меня, – как-то тоскливо протянула Анисия несмотря на подтвержденно сбывшуюся мечту.

– А ты не взглянула бы на меня, будь я Вронским.

Анисия удовлетворенно приоткрыла рот.

– Теперь ты нежишься в шелках, – едко добавил Алексей с какой-то неведомой прежде интонацией. – А сколько бравых слов ты тратила на изобличение подобного ранее!

– Все мы в молодости только и умеем болтать. Потому что ничего не понимаем.

– А теперь ты ждешь будущего, в котором все решится само собой? Прежде ты упивалась своим земным путем.

Алексей как-то особенно утверждающе зашагал по комнате. Анисия зачарованно наблюдала за грацией его неожиданно четких движений.

– Тебе противно смотреть на меня? – вызывающе спросила Анисия, облокачиваясь ладонями о стол и выпячивая вперед свои чеканные плечи, занавешенные платьем.

– Да.

– Ты лжешь, – прошептала она одними губами.

– Ты раскрепостилась, – бросил он холодно.

– Мне никогда не нравилось быть неосведомленной. Невинность граничит с невежеством. Разве мы на Земле не для того, чтобы познать?

Он приблизился к ней, будто пытаясь скрыть взволнованность.

– Ты паталогически…

– Умна? – вскинула голову Анисия, сдерживая смех от его полуживого протеста.

Он обезоружено заморгал.

– Самоуверенна!

Анисия с отравленной нежностью провела по пепельному нагромождению его волос. Ее и отвращала и притягивала щекочущая роль соблазнительницы, которая была забавна и оскорбительна одновременно.

Он в опьянении вседозволенности схватил ее за затылок.

И тут же отпустил. Близкий, чужой… и по-прежнему удушающе собранный. Нерешенная заноза.

– Зачем тогда ты вообще впустил меня?! – заорала оскорбленная Анисия, смакуя ток этого сладостного прикосновения.

23

Алеша взъерошил волосы. Минуту они изучали друг друга. Затем Анисия ни с того ни с сего медно спросила:

– Почему ты отказался встречаться со мной перед судом? Ты не дал мне надежды. Все это время я думала, что ты ненавидишь меня. Я хотела спросить тебя, что мне делать… Я тебя там в оцепенении ждала три часа.

– Ты знаешь, что я ответил бы тебе.

– Дело ведь не могло быть только в запрете твоей семьи, – сказала Анисия, хотя это был для нее очень желанный выход. – Они… узнали, кто я?

– Я никогда им этого не сказал.

Анисия благодарно прикрыла веки.

Алеша вспоминал искаженные сознанием собственной правоты лица домочадцев, нависающие над ним в священном экстазе. Ему тяжело было противостоять им всем разом. Агата, позабыв о добродетельном смирении, вопила громче всех. Инесса, нежданно нахлобучившая на себя ореол сестры милосердия, лишь скорбно поджимала губы, как бы указывая брату: «Ты волен делать, что захочешь, но это разорвет сердца всем». Очевидно, она подозревала больше, чем родители. Всемил же, снисходительно отзывающийся о церкви и ежедневно поддевающий этим свою жену, попросту запретил Алеше покидать семинарию. По поводу женитьбы в тот момент поражения Алеша решил даже не заикаться.

Всемил с раздувающимся ужасом слушал своего самого, казалось, умиротворенного ребенка, от которого-то уж точно не следовало ожидать ни толики свободомыслия. Но проклятые народники добрались и до Алеши. О них Всемил ранее отзывался с сочувственным пренебрежением, давая понять, что он лучше может научить, что нужно делать. Что же они такое говорили, вербуя людей сотнями?! Что, кроме подполья, могли предложить? А Всемил уже подготовил гарантированную карьеру, уважение, связи и все, на что плевать хотело новое поколение. Может, он даже позавидовал росткам, которые носили они и которые уже не могли пробиться в нем, искалеченном и высокомерном ретрограде. А, может, не на шутку взбесился именно потому, что уже не улавливал веяния времени и сам вслед за собственными крестьянами стал подневольным мыльного пузыря, который не без церемониала прихвостней раздул вокруг себя.

– Я сам перед собой струсил, пошел у них на поводу… Не хотелось становиться лишенным наследства недоучкой. Мы сколько угодно можем мечтать о лучшем мире, но все равно приспосабливаемся к этому.

– Но это не то, ты не о том, – простонала Анисия.

– Я хотел тебя сохранить, Анисия. Сохранить свою Эвредику, – твердо продолжал Алеша затронутую тему. – Мало ли что могло взбрести тебе в голову.

Алеша смотрел на нее своими чистыми, но какими-то уже измененными глазами, которых не бывает у детей. Анисия непонимающе нахмурилась.

– Я не обернулся, – пояснил Алеша. – Потому ты здесь, а не в царстве Аида.

Анисия начала догадываться. Подступающие слезы плавили изнутри еще более сильное разочарование в себе.

– Для себя? – спросила она с надеждой.

– Для тебя.

– Но я этого, как оказалось, не стою.

– Нам не было нужды идти на дно вместе, Анисия.

Алексей смотрел на нее без печали.

– Все вышло верно. Эвредика и будущий я. Кто скажет, что невозможны пророчества? Я воображал себе эту сцену, как скажу тебе все это.

Анисия вбуравилась в окно. Но сейчас она не могла отвлечься на что-то стороннее и вновь кинулась в озеро его прямого взгляда. Ведь в нем было какое-то уникальное наполнение. Удивительно он был самоуверен для столь кроткого юноши! Но именно этот мистический разрыв и привлекал ее неотвратимее всего.

– Орфей обернулся, потому что понял, что ему не нужна Эвридика. А мне моя Эвридика была нужна. И это придавало мне сил.

– Ты и правда смог, – подытожила Анисия с восхищением. – Ты сильнее Орфея. Он не смог выдержать получаса, чтобы быть счастливым всю жизнь.

– Потому этот миф – глубочайшая притча о человечестве.

24

Алешу взволновало застарелое чувство восхищения Анисии в его сторону. Она будто перевернула мир под стать себе, став не молчаливым внимателем чужого просветления, а художником, самостоятельно отвечающим за накладываемые мазки.

– Только не спасай меня больше, я не вынесу жалости!

– Жалости? – удивленно отозвался он, ладонью придерживая ее плечо. – Восхищения… Твоей силой, твоей прозорливостью. Подумать только – женщине отринуть уготованное, ринуться за границу, где все чужое, враждебное, нет поддержки, нет друзей… Кто кому еще должен преподать урок? Или ты вообразила, что я какой-то пророк, чтобы учить тебя? Если мы и имеем право учить других, то лишь своим примером, и никак иначе.

– Тебе все равно, во что пламенно верить, – сказала она, проводя пальцем по его губам. – Главное – сам факт. Факт твоей значимости.

– Нет. Факт наличия меня. Способного на веру. Я прежде верил в то, что именно православие способно провести к истине. Из тщеславия общественного, произрастающего из тщеславия личного, из фальшивой убежденности в избранности своего народа… Но и ты – верующая. Любишь жизнь как никто и не испытываешь зависти. А жизнь – сам бог.

Анисия болезненно зажмурилась. Алеша добавил:

– Бога нет, значит, все дозволено – мораль гнилая. Она низвергает человека к вопросу, получу ли я кару? А не в вопрос эмпатии. Это фраза неверия в человечество.

Он взял ее за плечи, страшась и восхищаясь непреложной материализованностью другого тела. Сам он как-то нервически затвердел. Анисия почувствовала натянутость этого прикосновения. И ее парализовал страх окончательно утерять и без того угасающий интерес к телам других. Страшась, что дальнейших ласк не последует, она с привычным разочарованием приняла последовавшую пустоту.

– Ты переоцениваешь меня, – продолжал он. – Даже самый большой праведник рано или поздно разозлится на явную несправедливость. И в этом нет греха – заявить о несправедливости. Нет греха в том, чтобы просто подумать – так устроен несмолкающий мозг.

Анисия потянулась к его губам, но Алеша высвободился и отошел к окну.

– Я неожиданно убедил себя, что много потерял в молодости. Которая должна быть безобразной. Я даже пытался уйти в разгул.

– Но это не в твоем характере, – усохше ответила Анисия.

– Да… эта комическая игра оказалась не для меня. Я все спрашивал себя, зачем люди вообще это делают.

– Потому что это – простой путь.

– Мы с тобой чрезмерно правильные, – вздохнул Алеша, а Анисия слишком понимающе на него посмотрела.

– Бунтарь ты или серость… Все равно проиграешь, доказывая, что ты живой, – вырвалось из нее давно назревающее открытие.

Ведь такие, как она, не способны выродить телесность надменных красавиц. Страх повторить их обреченные судьбы сковывал ее собственные зачатки самолюбования. Потому самолюбование Анисии стало изощреннее и касалось предметов более монументальных, чем переоцененное тело, так скоро приходящее в негодность. Тело, с которым она отказывалась отождествлять себя.

25

– Ты собираешься к дьячку перебраться? – спросил Павел, облокотившись о камин в своем любимом переплетении чуть отогнутой руки и скрещенных ног.

Мерцание свечей высасывало его силуэт.

– Да, – полушутя отозвалась Анисия.

– Но это невозможно, – возразил Павел, даже сведя темные брови.

– Почему? – от колющего удивления Анисия приподняла голову.

– Потому что невозможно любить никого кроме меня, – закончил он и клюнул наполненный бокал, который за столько лет будто стал отростком его ладони.

Несколько мгновений Анисия держалась, но потом хмыкнула от этой обаятельной наглости. В этом был весь Павел – лучшая иллюстрация гедонизма.

– Вы не подростки, чтобы скакать по кочкам как вам вздумается, – поучительно изрек Павел.

Анисия предостерегающе уставилась на Павла, призывая его к совести. Но Павел, по-прежнему преисполненный морализаторства, не проникся ее невысказанными доводами.

– Но у тебя же получалось все это время, – парировала Анисия без обычной снисходительности в его сторону.

Павел в смятении уставился в бокал.

Анисия нахмурилась окончательно. Безобразная сцена с вовлечением в скандал дома дальних родственников, комнатных собачек и прислужников всех ипостасей нежеланно прояснилась перед ней осязаемым кошмаром. Странно, что лишь теперь она вообще начала размышлять о правовых последствиях своего решения, которое тогда казалось однозначным спасением.

– Что нашел в тебе этот святоша? – с насмешкой, неудачно маскирующей раздражение, спросил Павел. – Кого способна эта твоя оболочка в шляпке одурачить?

Анисия подняла травяные, отливающие теперь серым глаза. Непререкаемость этого взгляда, осанки и всей фигуры, приостановившейся в ожидании, размашисто ответила ему на этот вопрос. Впрочем, он знал ответ до его озвучивания.

После мозаики брожений в голове Анисии Павел с некоторой обмороженностью возвращался к обсуждениям опер, скачек и наследств, хоть и не порывался вылупиться из этого зыбучего круга. Как только он отрывался от Анисии, то, что она высмеивала, теряло вездесущность мышиной возни и становилось приемлемым. А устаканенность ее емких выводов вновь распадалась на желанную бесполезность и оттого спокойствие существования.

Павел уже приготовился пожаловаться на назойливость Инессы, будто надеясь, что Анисия насолит последней сцену. Что обольет вином вычурные гардины, поступится своей безразлично-располагающей улыбкой. Ворвется, наконец, в свежесть и смрад реального мира. Забудет Алешу… Но тут лакей доложил о визите Полины, и Павел тактично ретировался.

26

Полина, вымоченная в духах, ворвалась в комнату без грошовых приветствий.

– Ну что, рада мне? – осведомилась она будто с простодушной надеждой.

Анисия молчала. Она понимала, как глупа и неприкрыта ее обида, но попросту не могла обмелеть перед этой запредельной наглостью.

– Что бы мы ни делали, Анисия, нас будут осуждать. Чтобы избежать этого, придется свою личность иссушить до изюма. Но едва ли ты останешься этим довольна. Да и доброжелатели тогда скорбно отзовутся о тебе как о бессловесном ничтожестве.

Брови Анисии невольно тронулись на свое излюбленное чуть искривленное вверх место. Уже приготовившись что-то сказать, Анисия высмотрела на запястье Полины ожог. Странно, не в первый раз уже Полина покрывалась новыми шрамами. Почему она такая невнимательная?

– Что, до сих пор мне те деньги припоминаешь? Ну, не исправилась. Не все у нас пруссы.

Анисия с трудом припомнила, что перед побегом Полины и Игоря дала подруге внушительную сумму, лишь бы та взялась за ум. Отлично понимая, что Полина получает содержание отца – влиятельного купца.

– Святошам тяжело осознать, что другие про свою жизнь все понимают. Что это очевидно вообще всем. Но им решительно плевать. Плевать, слышишь?

Полина принялась теребить себя за жемчужные бусы.

– Значит, – замедленно отозвалась Анисия, – потакать аффекту привлекательнее, чем проявить волю? Но виноваты те, кто не подвержен этим брожениям.

Полина начала рассматривать свои ногти так, словно видела их впервые.

– Куда нам до совершенства.

– Прекрати так называть меня. Ты себе создала какую-то новую красную тряпку? Я – не катализатор для твоих самооправданий.

Прежде Анисия полагала, что вся человеческая деятельности зиждется на единственном столпе – желании что-то добыть для себя – денег, признания, чувства. Механизм достижения удовольствия для всех был един – получить. Но Полина разрывала это нерушимое правило. Бросая деньги на игровой стол, отвергая приемлемые социальные связи и одобрение в свой адрес. В отторжении она умудрялась вылавливать какое-то исковерканное удовлетворение лишения.

– У меня нет внутреннего стремления что-то доказывать кому-то и уходить из света, – выдала она нервно, предупреждая убежденность, что до Анисии доползли все возможные в их век виды информации. – Мой разрыв со светом указывал бы лишь на то, как сильно я желаю показаться оригиналкой и доказать самой себе, что стою чего-то. Но у них это не выйдет.

Их общие знакомые пошептывались, что Полина прибыла в Петербург следом за Игорем и теперь осаждает его. В Европе они то ли связались с масонами, то ли были завербованы чужими монархиями. Иные были убеждены, что они привезли с собой ребенка, чтобы пристроить его в обеспеченную приемную семью. Затаив дыхание, достопочтенные буржуа ожидали скандальной развязки этих нечистоплотных отношений. Отец Игоря предложил сыну откупиться от Полины, подозревая, что она беременна. Когда же Аркадий Николаевич узнал, что они проиграли все посланные им суммы, не вкладывая их в предметы искусства, как заверял Игорь, он без дополнительных изъяснений порвал с сыном всякие отношения и почти проклял его, подбиваемый славой Арины Петровны Головлевой.

На лице Полины скорчилось недовольство, когда она отхлебнула преподнесенный чай. Она привередливо заявила, что он безбожно остыл.

– Тогда зачем ты вернулась? – спросила Анисия будто бы в ответ на это.

– А что? – вскинув бровь, спросила Полина, почти с жалостью глядя на Анисию, хоть в глазах ее и не было той уверенности, которую выстукивал язык. – Может, мне неприемлемо, что правительство себя вправе считает «Московскую организацию» арестовывать.

– Так а где ты была все это время? Их весь год арестовывали…

Полина вскочила и обняла подругу.

– Ну же, глупышка, не время унывать! Жизнь бьет ключом, а мы так молоды! Так вот, я выхожу замуж. Свадьба будет феерической! Платье мне шьют муаровое, с жемчугом… Будет тяжеленное.

Ее взлетевшая веселость из-за этих девичьих пустяков поразила Анисию, хоть она и сама частенько любовалась собой в новой шляпке.

– Побриться бы наголо… – внезапно помрачнела Полина.

– Зачем? – будто из-за стены спросила Анисия.

– Чтобы… отгородить себя от ожидания женщины.

– Кто же твой жених? – смягчившись, спросила Анисия. – Неужели мы породнимся?

Полина помедлила, зорко следя за Анисией.

– Виктор Гриф.

Глаза Анисии замедленно выползали из своих обычных очертаний.

Наступила тишина. Анисия ждала, что это недоразумение как-нибудь разрешится без ее разрушающего вмешательства.

– Как ты сказала? – наконец, переспросила она.

– Виктор Гриф, – твердо повторила Полина, уже бросая вызов.

– Ты сошла с ума? – громыхнула Анисия.

– Боже мой, – глумливо отозвалась Полина. – Вновь твои нравоучения. Ты, невзирая на свой атеизм, донельзя консервативна. Сколько же противоречий в людях… И никогда они не действуют логично, чего почему-то ждут от других.

– После всего… После того, что он сделал… – неуверенно протянула Анисия, не совсем понимая, уместны ли в данном контексте ее слова, но чувствуя, что они все-таки могут быть произнесены здесь.

– Ты его совсем не знаешь.

Анисия скривилась. А ведь Виктор методично нанизывал компрометирующие Игоря вещдоки, Что-то определенно не так было с этими смазано проступающими воспоминаниями. Куски эти казались частью чего-то монолитного, не вызывающего вопросов, хоть и дисгармонирующего с нынешним мигом.

Анисия напряглась… ведь та история и вправду проступала не сейчас… не в этом пласте, не через их непромытые прически. А через что-то гудящее, марширующее, беспрестанно звонящее.

Ржавой бритвой на губах вырезались слова:

– Ты… не шутишь? Ты говоришь мне это совершенно серьезно?

– Да, Анисия. И решение это окончательное. Мы повстречались в…

– Мне плевать, где вы там повстречались.

Анисия потеряла последнюю надежду совладать с собой и с действительностью, которая так бесконтрольно хлестала ее.

– И ты, Полина, – задыхаясь, промычала она, – ты из тех, кто по первому щелчку бежит к Виктору! Ты себя тем самым с кем равняешь?!

– Ты ничего, ничего не понимаешь, – миролюбиво, ласково почти ответила Полина.

И Анисия замерла от какого-то мистического ощущения того, что она не прожила и понять не может.

– Я уже молчу про Инессу.

– Инесса свой выбор сделала, – отчеканила Полина.

– Но от тебя подобного она уж точно не поджидала.

– А что тебе до Инессы?

– Ты мертва для меня, – процедила Анисия и, вытерев тыльной стороной ладони рот, поднялась.

Полина в испуге взметнула на нее темень своих въедающихся глаз. Странный взгляд неясности и опасности… прежде бывший едва не опорой в своем авантюризме.

– Ты правда уйдешь? – неуверенно спросила она.

Искушение произнести очередной живописный пируэт на миг поборол решимость Анисии.

– Твои… обличения были бы великолепны, если бы несли за собой какие-то действия. Ты… кричишь, разводишь руками, вводишь в заблуждение… Но просто всех прощаешь. Так не сообщница ли ты зла, которое так тебя отвращает?

– А ты никого простить не готова. Каждому уготована проповедь и проводы.

– Я… Я больше не могу делать вид, что одобряю тебя. Мне кажется – это конец.

– А мне кажется – меня нету.

Анисия все же медлила. До этого мига ей казалось, что Полина оставалась весьма устойчива в своих убеждениях. В глубине души Анисия не верила, что Полина демонстрирует весь свой цинизм их от испорченности.

– Ты ведь не забыла? – произнесла Анисия, сама толком не понимая, о чем именно говорит, но уверенная в правоте своих слов.

Полина вскинула на нее стылые глаза.

– Ты правда вновь хочешь погрузиться в ту историю? Это было давно, Анисия.

«Пятьдесят лет», – в ужасе проносилось перед Анисией. Так же отдаленно, как первые воспоминания о козах и лугах в имении Верховой.

– Мы были иными людьми.

– Но ты ведь не забыла! – прошипела Анисия.

– Давай не будем лепить какую-то драму, – со смешком подытожила Полина. – Иначе может создаться впечатление, что ты ревнуешь.

Анисия в бессилии затворила дверь. Когда это было?.. Женщины носили короткие платья, брюки даже… Но ведь не в платьях дело. При всем желании эксперимента у нового правительства не вышло перекроить саму человеческую природу.

27

Виктор Гриф держался с лоском и рассуждал, что перемирие с турками курам на смех, им надо показать их место. Затем всячески упражнялся в галантности. Невысокий, с прекрасной выправкой и усами, ничем не выдающийся господин. Вполне сносный в скоплении качеств. С барышнями его холеное лицо с порога нырнуло в успокаивающее покровительство. Впрочем, с Анисией Виктор быстро сменил отеческую снисходительность на холодность. Анисия все гадала, видит ли он то, что всплывает у нее в голове. И терзалась, любила ли его Инесса хоть несколько мгновений. Должна же была хотя бы попытаться. Ведь Инесса клюнула на могущество, самомнение, беспринципность, статус… и сама же на них напоролась. Получив сверхчеловека, охотника и воина.

Виктор залихватски апеллировал бездоказательными догмами патриотизма, приносящими ему лучезарность наград и полезные для карьеры охотки в чьем надо именьице. В меру воспитанный, в меру ухоженный… Никакой. Или это Анисия стала никакой настолько, что ничто новое не способно было взбудоражить ее? Юность схлынула, уступая место лживой и иссушенной прозорливости.

Впрочем, после появления Анисии Виктор чересчур поспешно откланялся, рассыпаясь в сожалениях за собственную ангажированность.

– Ты будто не слишком счастлива, – с упреком заметила Анисия после освобождения от Виктора.

– Так и есть, – буркнула Полина.

Анисия подавила желание закатить глаза. Ей стоило немалых сил все же заявиться к Полине после вчерашнего. А та, очевидно, вновь намеревалась налепить на себя темнеющий образ, без которого наверняка можно бы было обойтись.

Вчерашние высказывания, казалось, уже ничего не значили для Полины. Анисия чувствовала себя с ней все более растворенной в каком-то невразумительном яде. Даже к хорохорящейся обреченности Инессы можно было приспособиться, но к качелям Полины привыкнуть было невозможно. Об Инессе Анисия знала слишком много того, что хотелось забыть. О Поле знала досадливо недостаточно… Какие-то размыто-фантастические слухи. Анисия все хотела покрепче вцепиться в реальность, не быть распятой чужим сплавом вдохновений и сухожилий… С болевыми спазмами в груди говорила она теперь с Полиной.

– Что же тебе нужно? Деньги? Ты потому прибилась к Виктору?

– Деньги меня не спасут, – процедила Полина, вгрызаясь неровными ногтями в пышный начес волос.

– Месть?

Полина скривилась.

– Это было бы самым простым. Меня, возможно, даже оправдали бы, попадись на пути ловкий адвокат и сентиментальные присяжные.

– Что же ты хочешь?

Полина лизнула Анисию насмешливо-недобрым взором.

– Алешу.

Напоровшись на лицо Анисии, она пояснила:

– Ты до него дотянулась, но благоденственно как-то молчишь. Будто охраняешь свое достояние.

Анисия подавила вспышку молниеносного гнева, тут же все поняв. И, невзирая на изумление наглостью Полины, уже про себя согласилась. Он действительно мог спасти ее… Примирить с самой собой – разве не это было единственное, в чем все они отчаянно нуждались?

Алеша, с мыслями такими же светлыми, как и его волосы, был способен исцелить Полинину хворь. Анисия страстно уверовала в эту возможность. Но что если Полина низвергнет его в свое подпольное царство? Наклевывалась какая-то эйфорическая мысль. Шанс проверить его прозорливость. Указать на дутое могущество Полины.

– Что нужно ему в нашей среде – вопрос открытый, – развязно продолжала Полина, будто размышляя вслух. – Быть может, прелесть новизны. Или же некая банальность в одержимости любовью.

Глаза ее потемнели.

Анисия, давшая себе зарок не превращать в балаган их взаимоотношения, монументально молчала.

– Да, может, завидую, – отчеканила Полина в ответ на самодовольные мысли Анисии. – Необъяснимому сродству людей из разных миров.

Алеша не подлежал обсуждению. Обсуждения предполагали неверные и непрошенные выводы прочих, о которые святое маралось чужими сальными руками. Анисия с трудом ответила:

– Все мы росли в европейской христианской традиции.

– …и тому, что вы друг друга не съели, что поняли, что научились принимать!

Анисия молча продолжала сидеть, будто выпав из комнаты. Полина сегодня решила не даровать силы, а вытянуть их.

– Отчего у тебя все так легко? – с надломом спросила Полина. – Так просто. Почему ты смеешься, а другие плачут?

– Потому что они предпочитают плакать.

Полинины глаза покатились по бледной коже.

28

– Сейчас придет Инесса, – уведомила Полина немного погодя.

Анисия не преминула отметить, что Полина даже не подумала хотя бы ради приличия спросить ее, хочется ли ей встречаться с Инессой.

– Инесса?.. Как же вы ладите теперь?

– О, я сама предложила ей освободить ее.

Анисия с чувством неприятного открытия принялась исследовать потолок.

– Но зачем это тебе?

– Быть может, – как-то странно протянула Полина, – это будет лишь трюк для прекрасного Виктора.

Явилась Инесса. Рядом с ней, начавшей сторожить ее, как собака, Полина приобрела и какую-то многозначительную ухмылочку, и промежуточные колкости в сторону Анисии. Инесса однозначно пыталась оттенить себя с Полиной на заманчивую периферию двоих против всех. Глядя на них, Анисия не могла подавить догадку, что, желая услышать, какая она невероятная и неоцененная, Полина стала уязвима для внушений Инессы.

И Анисия впервые ощутила, что большую неприязнь вызывает у нее вовсе не пришлая Инесса, которая ей ничего не должна несмотря на тот вечер запредельной откровенности. А именно Полина, с которой пережито было столько потрясающих моментов вовсе не для того, чтобы теперь она уверовала в ее, Анисино, несовершенство.

В сбивающих с толку цветочных декорациях Анисию захлестывала смесь отторжения, раздражения и сродства, рожденного восхищением каждым удачным словом собравшихся здесь женщин. Ведь все они самим фактом рождения в девятнадцатом веке были обделенными девочками, для которых культ силы стал навязчивой и почти недостижимой идеей, заканчивающейся за пределами их семей.

Анисия с пониманием думала, как на самом деле нелегко ждать замужества. До сих пор подобострастно-непрошенные интонации окружающих о самом факте ее брака обмакивали ее во что-то склизкое. Потому она и была уверена, что Полина не могла не мучиться от сознания тупика недавнего выбора. Полина придумала свою необычность как шарф из экзотической страны. А теперь потерпела поражение, став одной из блеклых невесточек, чья ярчайшая вспышка вот-вот пройдет.

И Анисия недоумевала, почему Полина не разрушит все это до основания, сотворив землетрясение. Кроме того, не прояснены были и статус всех троих, и повисший в воздухе развод, о котором почему-то стыдливо перестали заикаться.

Изящная ступня Полины выглядывала из-под нагромождения юбок, пышноцветье волос водрузилось на плечи. Плечи же Инессы, напротив, вогнулись внутрь, уничтожив приличный бюст. В отсутствие мужчин она не трудилась скрывать свои недостатки.

– Я мамаше казалась слишком высокой, несуразной, – исповедовалась Инесса. – Ее раздражало, что я не так изящна и кокетлива, как она сама, а даже местами угловата и большевата с этими моими ладонями. Агата не была довольна ничем, что я делала и не делала.

– Если бы у меня была мать… – протянула Полина. – Быть может, и жизнь сложилась бы иначе.

– Умерла? – обыденно спросила Инесса.

Полина быстро взглянула на нее, но ответила:

– Наложила на себя руки.

Все притихли. Полина, будто наступив на стекло, разъярилась.

– Из-за отца, – злорадно продолжила она, смотря на всех и ни на кого. – Он после пятнадцати лет брака вдруг решил, что располневшая от бесконечных родов жена его больше не привлекает. И начал настаивать на разводе. Мать позора не пережила. Вот же ирония… Казалось бы – свобода, безбедная жизнь, дети подросли, муж перестал сосать кровь – живи да радуйся. Но нет. Как она вообще удержалась от того, чтобы его не прикончить после очередной беременности, я не представляю. Странные они, то поколение. Нет для них ничего ужаснее общественного порицания. Они все ради него стерпят. Братья отказались от наследства… В детстве отец всегда принимал их сторону, а не мою, ведь я кто? Девчонка. Его одобрение и заслужить было невозможно. Всего, что я делала, было недостаточно… Благородные у меня братья. Я вот не стала. С лихой собаки… Сбежала от него, но деньги получаю. Он стенает, как пусто в доме и как не мила новая жена. Поделом ему.

Анисия взглянула на Инессу, почтительно внимающую Полине. И испытала почти привычную уже досаду. Как виртуозно они овладели техникой общения одними только движениями бровей и уголков рта! Они и уточняли что-то, понизив голос и склоняясь лишь друг к другу. А ведь они с Инессой идеализацией Полины могли ставить перед собой общую цель-чтобы последняя одобрила и превознесла их обеих в ответ.

– Нам надо уехать, – прошептала Инесса, доверительно пристегиваясь к Полине. – Семья не примет мой развод… Они озвучили это четко, и если я доведу дело до конца… У меня больше не будет семьи.

– Что же, и Всемил? – с вызовом спросила Анисия, поймавшая кураж на собственной невыносимости.

Инесса сделала вид, что не расслышала.

– Не велика потеря, – пробормотала Полина, заботливо оправляя юбку.

Ну вот и все… Вот как разбиваются лозунги. Любая выберет Павла, Виктора… Чем отупляющую работу прачки, уродующую руки.

Инесса, явно ожидающая от нее иного ответа, с набухшим страхом смотрела на Полину. Анисию кольнуло сожаление по Инессе, умудряющейся таять от одного доброго взгляда. Сожаление, что ловит она не ее взгляд.

– Мы должны уехать все вместе, с Алешей. В новую жизнь, – будничным тоном произнесла Анисия, сама не понимая собственной эйфории от представившейся картины. – Где-нибудь на ферме в Америке. Их романы в этом удивительны, будто начинаются не с незапамятных времен, а вчера, с чистого песка, с первого поколения. Будто и не было ничего до… Не давят бесконечные условности.

Перехватив недоумевающий взгляд Полины, Анисия в ответ посмотрела на нее без прежнего восхищения. Ей показалось, что перерождение Полины за последнее время попросту исказило ее прежние благородные и смелые черты. Анисии не хотелось читать ее нутро, но все очевиднее виделся лишь один вывод: из-за того, что покоя не было в собственной душе Полины, она стремилась ввергнуть и других в пучину, будто предупреждая возможные нападки в свою сторону.

– Чтобы что? – спросила Полина царственно. – Чтобы переругаться друг с другом через неделю? Нет уж. Пусть все будет как задумано. Нечего сбиваться с курса. Чтобы всем сестрам по серьгам, а серому волку – прорубь с лисой.

И она многозначительно посмотрела на Инессу. Инесса с энтузиазмом улыбнулась. Анисия с каким-то просветленным волнением наблюдала, как грубоватый внешний облик этой девушки способен обнажить ранимость.

Анисия выжидала, чтобы Инесса задала такой очевидный, но такой душащий вопрос. Который, наверное, должен был прозвучать из ее собственных уст уже давно. Но какая-то щепетильность не позволила озвучить его прежде. Не дождавшись и слегка коря себя за желание ссоры, Анисия раскрыла рот сама:

– С чего вдруг ты вообще решила выйти замуж?

Она ожидала, что Полина взовьется, приладит отвращение на свои резкие черты молодости. Но Полина ответила голосом в приемлемом диапазоне:

– Я хочу остепениться. Я тоже женщина, знаешь ли. Мне наскучило быть пугалом… я хочу, чтобы на меня смотрели с восхищением.

– Так и было.

– Так мне казалось. Но быть отщепенцем утомительно.

Тривиальность этого ответа попросту низвергла Анисию до какого-то липнущего смирения.

– Мы можем орать от оригинальности, запрещать чье угодно мнение. Но ведь от реальности не сбежишь, – окончательно распоясалась Полина. – Мы все пыжились, надстроили себе какую-то иную реальность, где женщины равны мужчинам, сами в это поверили. Но ничего не изменилось. Нужно быть богатой…

– Но ты отнюдь не бедна, – кисло отметила Анисия.

– Ах, Анисия, – рассмеялась Полина. – Ничего-то ты не понимаешь.

– Тогда ответь и на второй вопрос – почему ты решила выйти замуж за мужа Инессы? Который еще даже и не свободен.

Инесса выглядела неприкаянно, как, наверное, все они, девчонки, которым так тяжело оказалось взрослеть, выглядели в определенных обстоятельствах. Всем им так необходимо было ощущение контроля над ситуацией. Вот для чего древние придумали оракулов и судьбу. Слишком уж невыносимо было найти в себе смелость признать, насколько никто ничего не гарантирует.

– Обязательно обсуждать это прямо сейчас?

– Обязательно, уж коли Инесса и не горит желанием развода.

– Это твои домыслы. Я Инессу освобождаю от этого постылого ей человека, уж если на то пошло.

– Тогда почему ты остаешься с ним наедине? – проблеяла Инесса.

– Глупая… а как же я могу заинтересовать мужчину, облачившись в паранджу?

29

– Что ты хочешь от Полины, Анисия? – внушительно спросила Инесса, когда они остались одни. – Она распрощалась с эпатажем, она хочет нормальной жизни.

– Скорее, что Полина хочет от тебя?

Анисия испытала порыв защитить Инессу от Полины, которая почти буквально раззявилась на ее благополучие.

– Или ты специально ее к себе приблизила, чтобы скорее развязаться с Виктором?

Губы Инессы слегка побледнели.

– Не все такие расчетливые, как ты, – сказала она не слишком уверенно.

Анисия покосилась на Инессу и не удержалась от улыбки.

– Напомни мне, как у тебя обстоит с моим мужем? – вкрадчиво спросила Анисия вновь.

Инесса посмотрела на Анисию с каким-то почти одобрением.

– А у тебя с моим братом? – тем же тоном отозвалась она.

Анисия удовлетворенно приподняла уголок рта.

– Глобально я ничего не слышала про твой развод, – сказала она уже по-иному.

Инесса поджала губу.

– Ведь теперь у тебя есть история с Павлом, – напрягшись, продолжала Анисия. – И тогда брак точно расторгнут. Если ты возьмешь на себя вину.

Анисия с подозрением воззрилась на Инессу. Инесса отвела взгляд.

– Все не так просто, – отозвалась Инесса каким-то почти извиняющимся тоном.

Прежде… Прежде Анисия дольше была бы зависима от тайны, которую представляла из себя Инесса. Теперь же она по какому-то шаблону смотрела на окружающие характеры и все уже находила привычным.

– Я-то думала, что пустить под откос мою репутацию во имя высокой цели тебе ничего не стоит.

– А я думала, что ты всем и каждому пихаешь в нос, насколько презираешь эти условности.

Обе замолчали. Затем Инесса совсем другим тоном констатировала:

– Теперь ты будешь презирать меня, – и испытующе уставилась на Анисию.

– Нет, – обрубила Анисия, даже не понимая, какой конкретно пласт ситуации имеет в виду Инесса.

– Так всегда говорят, но всегда презирают.

– Не говори мне, что я чувствую.

Анисия старалась в очередной раз не вызвать в свою сторону вихрь порицания, который при всей заявленной честности Инессы дошел бы до Анисии через третьих лиц. И в то же время так и хотелось порицание это спровоцировать, чтобы раздавить кокон лицемерия, в который Инесса с Полиной пытались ее мумифицировать.

– Полина недавно уговаривала меня помириться с мужем, – известила Инесса. – Она будто чего-то боялась. Что я не соглашусь, что ли…

Анисия натянула губу на зубы.

– Я даже пыталась им манипулировать. Но противно мне это было.

Лицо Анисии несколько вытянулось.

– Почему ты не предостерегла меня? – спросила Инесса внезапно нарастающей атакой. – Уговаривая на развод. Как на меня будут коситься, как меня вышвырнут их всех салонов Петербурга! Как легко что-то советовать, когда не тебе хлебать это!

– Ты сама спрашивала, что делать! – уязвленно отозвалась Анисия. – Ты могла бы зажить жизнью женщины, которой ни перед кем оправдываться не надо.

– И что?! Жить одной, с клеймом?! Да уж лучше с этим! Почему никто не думает обо мне?! Вы мне внушили эту идею. Зачем? Чтобы я страдала? Полина права, от реальности не уйти! А мне преступать закон несладко вовсе… который я всегда чтила! Пусть для того, чтобы себя успокоить, все равно! Чтобы расплаты не ждать… Зачем я только вас послушала! Игорь этот ваш, Полина…

– Ты сама… первая… Ты только что при Полине харахорилась…

– Да, я тоже в это поверила! Я тоже хотела себе доказать, что я могу влиять на собственную жизнь! И тебе тоже!

– Рабы не только наши крестьяне, – протянула Анисия.

– Виктор не раб, ты думаешь? – одновременно вызывающе и доверительно подхватила Инесса. – Он никогда не решится сделать что-то против воли кабинета министров. Да министры и сами не решатся.

30

– Все у нас уверены, что человека ломает общество… Что все кругом попраны. Но ведь бить свою жену никто не заставляет. А писатели наши со слезками жалеют сволочей, придумывают им какие-то оправдания, упуская, что сволочь останется сволочью, даже когда ее убедят, что она – жертва обстоятельств.

Всемил выговорил это с подкупляющей уравновешенностью. Анисия слушала тираду отца с каким-то остервенением.

– Они… недоразвиты.

– Это уже вопрос другой.

– Государство препятствует в учебе.

– Боюсь, моя милая, что, если всех заставить учиться, много кто это проигнорирует. А тебя же и обвинят угнетении.

– Рабство не может не повлиять…

– Это все так, Анисия. Все так. Но сволочь останется сволочью.

– Но ведь тысяча причин…

– Да, тысяча, миллион.

На Анисию вдруг накатила какая-то нервозность. Мерзкие слезы застряли в легких, с болью поднимаясь наружу по мере озвучивания слов.

– Что же ты сам не смотришь глубже, отец? – спросила она хрипло.

– Потому что я – та же самая сволочь, которой нужны оправдания. Потому-то я и понимаю их так хорошо. Всю эту слабость и исходящую от нее вонь на собственное несовершенство.

Анисия не нашла аргументов для возражения.

– Значат ли те университетские истины, которые ты усвоила, что ты правда перестала ненавидеть весь окружающий сброд? Их лень, тупость и принятие того ада, в котором они существуют? Или же ты лишь прелестно усвоила, какой ты должна быть, чтобы тебя нахваливали за прогрессивность? Чтобы быть чистенькой барынькой, защищающей тех, в ком она ничегошеньки не смыслит. Кого она едва видела за стенами своей квартирки в кружавчиках.

Анисия, не дыша, смотрела на отца. Резонировала со сказанным одна ее недавняя мысль, за которую она себя казнила. Что народ живет какими-то своими неискоренимыми законами, которыми больше ужасаются жалеющие его освободить, чем те, кто поколениями вынужден жить так.

– Ты – единственный человек, который сказал мне это, – ответила она первым порывом.

Всемил ухмыльнулся.

– Теперь ты будешь утверждать, что разгадал меня, потому что я твоя дочь.

Всемил благодушно впечатался поглубже в кресло вместо утвердительного ответа.

– Да что ты знаешь?! Кузнец судеб самопровозглашенный? Аморальный бездельник! Что ты знаешь про жизни всех этих людей, про их чаяния, про боль?!

– А ты что же предлагаешь, социалисточка? – с отрадной, но неприятной улыбочкой спросил Всемил. – Раскармливать страдания, обиды, рефлексию? Богатые останутся богатыми и сейчас и через сто лет. И в Америке, и в России. А лозунгами они будут вас попросту направлять куда пожелают. Но ущемленцам легче быть одержимыми трагедиями. Потому что работать скучнее и тяжелее.

– У тебя был шанс… – продолжила Анисия, трясясь, пока слезы капали с кончика ее вздернутого носа, – пока ты нас не бросил… Пока не бросил. И… что… что ты явил собой в итоге?!

Стыдясь, что плачет, она отвернулась. Перед Павлом она рыдать не стеснялась, потому что он с какой-то внеземной теплотой умел ее успокаивать. Но Всемил не заслуживал этого.

– А от меня ты что ждал? Что я тебя по умолчанию обожать должна?

– Ты мне помогать должна. Ты ведь моя кровь.

Анисия визгливо рассмеялась, заставив Всемила поморщиться от этой какофонии. Она задрала голову и показала все зубы, которые успели сформироваться в ее рту.

– Я сама себе была и мать, и отец, Всемил. Пока толпа подхалимов кричала тебе, что ты – мораль эпохи. Пока ты нашу словесность обогащал. Тебе теперь я ничего уж точно не должна.

И, словно отходя от спазма, еще застрявшего где-то в мышцах ног, добавила:

– Тебя тоже легко выставить карикатурно. Ты принимаешь только то, что тебе не сложно. Нивелируешь чужие страдания, потому что разбираться в них тебе неприятно. Всегда ведь проще постановить, что виноват другой. Тогда и помогать никому не нужно.

– Что ж, а такие, как ты, чувствительные, потакают бездарным комедиям других, которые те выдают бог весть за что. Инесса тебе с три короба порассказала. Но такие барыньки ленивые только и живут тем, чтобы их приголубили и подтвердили, как они расчудесны и правы. Но они никогда, никогда не станут ничегошеньки менять, моя прекрасная Фемида… Ни Инесса, ни этот твой мягкотелый Алеша. Ни, прости господи, Полина!

Анисия голыми глазами вперилась в отца. Она едва удерживала себя, чтобы не схватиться ледяными ладонями за пылающий лоб.

– Ты не понимаешь… Ведь мы выросли под молотом христианства. Нам прописывали каждое движение… Настало время…

Всемил сочувственно вынул сигару.

– Мы – идеалисты. Нельзя наказывать нас за это. Ты должен понимать, что всегда остается возможность чужой правоты, – потухла Анисия.

– Невежество должно и будет наказано. Идеалисты, как ты выражаешься, имеют о себе слишком высокое мнение. Полагают, что жизнь будет плясать под их дудку. Я никогда не понимал эти плешивые россказни про горе от ума. От прозорливости горя не бывает. В отличие от слепоты.

Анисию душила не только небрежность, с которой отец говорил все это, но и то, что она находила в его словах здравое зерно. Он здорово подловил ее потаенные мысли. Общие с рождения или вдавленные социумом. Прежде она не верила в родовые черты, полагая, что воспитали ее Верхова да пример матери, что нельзя ни на кого полагаться. И все же… Ведь видела она в Аркадии с рождения смешливую ласковость и бок о бок с ней злопамятную скорость на расправу.

31

На сей раз в переднюю обрушился Игорь. Тот беспредел, что они с Полиной тащили перед собой, как знамя, никак не вязался с благостностью и даже многозначительностью его наружности. А ведь Анисия видела у Павла фотокарточку, где Игорь с сигарой в зубах позировал в парике и женском платье. Уже тогда щеки его были выразительно впалы.

«Когда люди не получают позитивного внимания, они соглашаются на негативное», – пронеслись в голове Анисии чьи-то давние слова.

Изнывая от любопытства и посматривая на Игоря с алчным интересом, она с трудом молчала, проклиная приличия.

Как Полина, должно быть, потешалась, получая скандализованные письма с родины! Где с вожделением, замаскированным заботой, вопрошалось, верны ли чудовищные слухи о погромах, которые они устраивали в отельных номерах. Подобного интереса тяжело было добиться кропотливым корпением над книгами. Реализовать себя в сознании других, зацепиться хотя бы там, раз не смогла зацепиться в вечности… Да, Анисия понимала глубинные мотивы Полины.

Всем хотелось лицезреть в расставании Полины и Игоря какой-то надлом, невозможность сосуществовать вместе. Многие видели в Игоре слабака, которым вертела роковая женщина, а он упивался этим. Другие, напротив, убежали, что он – совратитель, сластолюбец и сумасшедший, а Полина попалась по наивности. Но в разуме Анисии штриховался не детеныш чужого исковерканного сознания, а благополучного вида молодой человек. Имеющий неочевидное, но уловимое сходство с Павлом, только с губами капризнее да волосами подлиннее.

Игорь смешками рассказывал Анисии, как они с Полиной промышляли укорами в обоюдных грехах, а потом, довольные собой, спускались за рулеточный стол. Назавтра они вновь погрязали во взаимных претензиях и были бы рады вынести сор из избы, да иноземцев мало впечатляло их лицедейство. А Анисия испытывала чувство головокружительного сожаления, что не в силах втиснуться в их запакованный мирок, производящий впечатление грандиозности. Понять бы, прочувствовать их мотивы… В единстве с ними плясать по кроватям номеров, заливая простыни вином. Только вот понимали ли это они сами побуждения своих действий? И не заскучала бы она вслед за ними, когда рабство пряничного праздника все же покидает дом?

Игорь беззастенчиво повествовал, как Полина пинала его, пока он лежал на полу в очередной гостинице. Хохоча, Анисия не желала замечать ни припухлостей под его глазами, ни бегающего, а затем замирающего на рандомной точке взгляда. Анисии было донельзя приятно сидеть вот так с мужчиной, на которого она не претендовала в романтическом плане. Что-то выпаренное и значительное было в подобной связи.

Почему он признавался, что ему с эквивалентной пропорцией хотелось присосаться к плечам Полины и в содрогании скрыться? Почему звал ее дрянью, изменщицей? А потом в каком-то неверии, что она может любить его за него самого, покупал ее внимание побрякушками. А она отталкивала его и тут же звала обратно.

Видел ли он по-настоящему хотя бы осколок Полины, ее жизненную силу?.. А не только свои осколки, которыми был одержим и которые, как мозаика, должны были совпадать с Полиниными.

Анисия представила лихорадочно хохочущую Полину, укутанную блеском платья, украшений и собственной кожи. Трясущую плечами, спорящую до искажения, периодически впадающую в меланхолию, но не забывающую сделать очередную ставку. И ей и Игорю было до гордости отрадно, что кто-то поддерживает их зловредность. И Игорь играл. Хоть ужас перед суммами, опрокидываемыми в чужие карманы, обездвиживал его. А сквозь версты прорезывалось лицо отца, которому просачивались письма с выколачиваниями денег на коллекционирование антиквариата. Тогда Игорь чувствовал себя в отсроченной безопасности, хотя путь для отступления был только один – обратно в пасть Аркадия Николаевича. Во время игры мысли, материализующие боль, желанно немели и перекрывали неотвратимую расплату.

32

Отравившись испарениями воспоминаний, Игорь перехватил сочувственный взгляд Анисии и преувеличенно беспечно подытожил:

– Мне теперь остается небезызвестная цель Петруччо если только…

Анисия поджала губы, не понимая, почему Игорь ищет ее сочувствия. И она сама и даже Павел не раз обеспокоенно предупреждали его, что долготерпение Аркадия Николаевича таковым только кажется. Но Игорь только посмеивался в ответ – он же был старшим сыном, пусть и щербатым. Это Павлу полагалось знать свое место – Игорь почему-то любил думать об этом. Хотя состояние отца было благоприобретенным, и завещать его он мог совершенно свободно. Игорь был свято убежден, что отец после всех издевательств над ним попросту не имеет никакого морального права бросать его на произвол судьбы. Удаленность от отца делала неотвратимое возмездие каким-то нарисованным. Только когда оказалось не на что заваливать цветами Полину, он всерьез встревожился.

– Мне в детстве отец все твердил не влюбляться. Чтобы не стать заложником женщины. Да что он понимает? Этот взрыв не заменить ничем, – Игорь своевольно посмотрел на Анисию.

Анисия молчала. Всю жизнь она опасалась, что по сравнению с другими эмоционально оскоплена, особенно в этой безжалостно-немощной эпохе, которая совершенно ей не подходила.

– До поры мне прощали чудачество, но прощать его нищему никто уже не собирается, – улыбнулся Игорь безразлично. – Отец нас с Павлом никогда ничему не учил… Зато требовал почему-то как с древнерусских князей. А мы посмели рассуждать об экономических правах женщин.

Анисия прикрыла глаза в молчаливом согласии. Игорь скучающе дрыгал ступней. Казалось, он вот-вот распрощается, и Анисия не знала, принесет ли ей это облегчение или разочарование.

– Бесят они меня до рвоты. Всех заставляют погрузиться в неминуемую общественную жизнь. Никому ведь никто не нравится, но почти все согласны соблюдать правила какие-то.

– Сделка с другими выгоднее, чем одиночное выживание в Сибири.

Анисия вспомнила рассказы Павла, как ребята в гимназии нападали на Игоря за пренебрежение к их кружку. Но Игорь не сломался, а лишь закостенел в отвержении. И эту необъезженную силу сбитого с пути упрямства Анисия чувствовала теперь.

– Ты мне казался наглым, – произнесла она в ответ на эти измышления, поздно спохватившись, что говорит вслух.

Эти слова подпитали судорожную сосредоточенность Игоря на собственном недуге. Анисия ожидала увидеть в нем замешательство, которое чувствует человек, когда слышит что-то о себе со стороны, а не наблюдает изнутри. Но Игорь пустился в охотнейшую рефлексию.

– Я не нагл, а несчастен. Полина не любит меня.

Анисия с беспокойством приметила наметившуюся морщину, по которой прокатился вверх уголок рта Игоря. Ведь совсем недавно они были катастрофически молоды, все они… Дернуло наблюдение, что и сама Анисия стала нетерпелива к тому, что не могла получить. Как она будет дряхлеть, терять былое удовольствие от жизни из-за нещадного износа всех систем? И почему внутренние потрясения лишь сокращают время, а не продлевают его?

– Выгоняла, унижала меня. Грозила самоубийством. Теперь и говорить не хочет. Все сквозь зубы.

– Неужто просто так это? – спросила Анисия, безуспешно пытаясь придушить иронию.

– Может, я и сам поступал как эгоист… Она ведь не хотела пить, ей было после этого худо.

– Неужто рабом сиюминутного быть лучше, чем пытаться вылечиться? – не сдержалась Анисия.

Игорь против ее ожиданий не высказал агрессии в ответ.

– Не могу иначе жить. Хочется заглушить эти мысли непрекращающиеся.

Анисия, подкупленная его искренностью и благовоспитанностью, которую не могло смыть бунтарство, прошептала:

– Брось все это для себя же. Для будущего. Для Полины, быть может!

– Нет, для себя я и начал, – ответил он молниеносно. – Чтобы заглушить это хоть как-нибудь.

– Не понимаю…

– Это тебе хочется быть хорошей. Мне плевать. От меня маменька все ждала высших баллов. А я в кабак пошел.

– А разве это так дурно? – прорвалось в Анисии. – Мы живем ради одобрения других. Кому мы нужны совсем одни? Мы даже себе в таком состоянии не нужны.

– А мне и не нужно ничего кроме вакханалии, – подытожил Игорь, остроугольно отпечатываясь у Анисии в упаковках глазенок.

Дымная усталость утяжеляла мысли, которые приходилось фильтровать в произнесении. Анисии казалось, что восхищение расхлябанностью чувств может охватывать только того, кто не умеет извлекать их первопричину. В то же время ее новая сглаженность отвращала ее. Хотелось быть стихией, но в голове мерный голос все предостерегал, как это опасно, жалко, грязно.

Игорь облачился в молчание.

Из Анисии выкопалась ее излюбленная ноша одинокого ребенка, что это они с собеседником и больше никто – подлинное отображение друг друга. Она принялась отрывать от пальцев ороговевшую кожу. Поразительно, но этот человек, к которому она столько месяцев научила себя испытывать раздутую сплетнями неприязнь, взирал на нее с бередящей лаской, нежданно делающей его похожим на Павла. Анисия выскочила из тени, в которую добровольно загнала себя, в яркость его сознания. Как приятна была мысль, что он изведывает ее!

– Страшно…

– Страшно?

Отсутствие в Игоре высокомерия провоцировало в Анисии необратимую откровенность после ставшего привычкой нахлеста чувств внутрь себя.

– Да… Выходит ведь, что мы почти ничего контролировать не можем.

Несговорчивость его взгляда шепнула Анисии, что вовсе не Полина руководила Игорем.

– Да и к чему? Иначе потрясениям и праздникам – нет.

Где-то в глубине Анисии вновь начало тлеть затаптываемое самосохранением желание напропалую пить красивых мужчин, не терзаясь надстроениями цивилизации, ровно как и последствиями. Если бы только могли ее сестры обходить расплату!

– Я никого не люблю, Анисия. Знакомо тебе это чувство? Обычно это означает, что люблю себя. Но и тут мимо.

– А Полина? – пролепетала Анисия.

Игорь благодушно повернул нависшей над грудью головой.

– В наших отношениях все хотели видеть какой-то надрыв. Он из моды не выходит, да? Она меня ко всему прочему пыталась вылепить агрессором. А я играл… Вот мы просто и разбежались. Не выношу натуру ее вихлявую. Так бы и припечатал. Хотя какая же сладкая у нее кожа…

Анисии вдруг примерещилось, что они в искусно выстроенных декорациях произносят пафосные фразы, угодные кому-то иному. Озвучиваемые идеи уже были, были тысячекратно. В разных зеркалах, озерах и каплях. Быть может, обернутые в иные платья, но они уже находились вот так друг напротив друга, раскалывая друг в друге инородность. По чьему велению она находится здесь?

– Я тебе это говорю, – пророкотал Игорь ни с того ни с сего, – но только посмей вмешиваться в мою жизнь! Ничего еще не кончено!

– Что ж, я тебя и не задерживаю, – заявила Анисия победоносно.

Игорь посмотрел на нее совершенно не тягостно, а как-то грустно. Он рванулся было в ее сторону, но замер.

– Прости, – понуро прошептал он.

Анисия едва не впервые посмотрела Игорю прямо в вытянутые глаза. Они отражали ее с опаской и надеждой. С каким-то чувством полузатоптанной брезгливости Анисия отвернулась. Ее охватила гадливость, что ей придется спасать его от пут, которыми он гордится. Что он начнет стенать, уверять, как хочет измениться… А через неделю цикл обновится. Но при этом виновата будет уже не Полина, а она сама.

От Игоря все шла какая-то колючая оборона пополам с вороватой тоской в глазах. Он подробнейше заструился эксгибиционизмом о себе, о своих бедах, своих разочарованиях, своих страхах, своих падениях, своей детской и юношеской боли.

33

В этот момент явился Павел, а вслед за ним и чарующий аромат. Мельком взглянув на брата, он ничего не сказал и велел принести ему сына.

– Как ты умудрилась… – изнуренно то ли спросил, то ли констатировал Игорь, глядя на Аркадия.

– Что?

– Для этого же надо быть абсолютно женщиной…

– Зачем ты говоришь это? – вмешался Павел с проблеском интонации, испугавшей Анисию.

– Что говорит? – зловеще спросила Анисия.

– О святом глумится, – ответил Павел уже без заявленного запала.

– Святом? – резко бросила она. – О лицемерии оттопыривания дверей?

Рот Павла ухнулся вниз.

– Брак – это защита.

– Брак – физиологическое рабство. Превращение женщины в биологическое существо. Потерянное для всего остального мира.

Говоря это, Анисия даже не подумала, что их союз с Павлом тоже является браком.

– Обожествляя, мы же врем, что не презираем, – изнуряюще улыбнулся Игорь.

– К чему эти выводы? Если скоро ты вина напьешься, – процедил Павел.

– Я могу сколько угодно пить, но все равно остаюсь хозяином себе, – с какой-то потопленной угрозой ответил Игорь.

Анисия, даже не всматриваясь в лицо Павла, почувствовала, как он напрягся. Исподволь проступила и былая отрада, что братья разобщены. Что с ней-то они ладят куда лучше, чем друг с другом. Что с каждым по отдельности вполне допустимо пропустить пару уничижающих словечек о другом ко всеобщему удовольствию.

– И все же я предпочту наблюдать за миром без иллюзий браги, – ожесточенно проговорила Анисия.

Игорь с проторенной привычкой вызывать отвращение подернул внушительными плечами.

– А кто вам сказал, что в вашем наблюдении за окружающим нет иллюзий? Я знаю этот взгляд, Анисия. Не думай, что я себя не виню. Есть… есть двугривенный у тебя? До дома бы доехать… – спросил он как-то заискивающе и обреченно.

Анисия вовремя подавила взгляд жалостливого пренебрежения в его сторону.

Игорь привычно-весомым жестом полез за портсигаром, нервически теребя пуговицу на кармане.

– Он издевается просто, – произнес Павел вполне отчетливо.

Игорь с улыбочкой повел головой и посмотрел на брата с обнаженным остервенением. Фаталистичный тип с вогнутыми плечами трансформировался в грозного переродка.

– Помнится, как ты истекался в рассуждениях о своей будущей жене. И какой ты искренний, настоящий, а вокруг все сплошь фальшивые эгоисты. И женишься ты только на ангеле во плоти. И если супруга твоя сделает что-то не так – она сразу станет тебе отвратительна!

Павел, напряженно краснея, молчал.

– И это я дурной? – пробасил Игорь.

Интонации его взорвались из меланхолично-пришибленных в медвежьи. Анисия с трепетом подумала, что вот, наверное, истинно русская душа, которую со слюноотделением принято превозносить как какую-то свою личную заслугу.

– Я хоть себя не оправдываю.

Павел глубоко выдохнул. Анисия скользнула по его молчанию неодобрительным взглядом.

– Зато Полина себя очень любит оправдывать, – сказала она, надеясь, что разговор переведется на Полину.

Какое-то подобие выдержки окончательно сдернулось с выточенного лица Игоря. Анисия, знавшая, что не обладает Полининой притягательностью в глазах мужчин, в очередной раз испытала облегчение от этого факта. Слишком уродливыми были формы страсти, которые напропалую воспевались.

Вспыхнув из кресла, Игорь процедил, особенно не опасаясь сорваться на крик:

– Полина – моя! Виктор – подлец, а Полина больна, только поэтому он и подступился к ней! Он – червь. А у нее силенок маловато. Она в поисках защиты притянула хищника! Я его уничтожу!

Павел, наконец, посмотрел на брата с сжимающим губы сожалением.

– …она не подпускает меня! Из какого-то уродливого упрямства! Будет моя, хочет или нет! Никуда не денется! Себя не любит, вот с этим и спуталась! Она себе не прощает вывернутое влечение к нему! Но это не любовь, это преступление! Это над собой насилие! Она не понимает, что такое любовь теперь! Понять не может, ей не показали!

С этими словами он неровно выскочил из комнаты.

– Он убьет ее, но не отпустит, – процедила Анисия нехотя, но не желая упустить редкое удовольствие от сплетни о ком-то действительно интригующем.

Павел утомленно разлепил сжатые губы. Его тон был слишком обыденным, не вязавшимся с блеском отгремевшей сцены.

– Да брось ты. Игорь слишком на себе зациклен, чтобы убить ради страсти. Ради денег – может быть. Человек страстей – слишком уж поэтичное название для этих кузнечиков. У него ведь одна страсть… к себе. К своей надломленности. Сколько раз он уже был одержим женщиной, я и со счету сбился. И ведь каждый раз взаправду едва не в петлю лез. А через неделю презентовал новую. Он тебе наплетет, что она все сделала, чтобы его оттолкнуть. А к ней и присосался, потому что все было обречено с порога.

34

– Все только и говорят о новой повести Всемила. – сообщил Алеша во время следующего посещения Анисии.

– Да, я читала.

Анисия как-то дернулась и вскочила, принявшись переставлять предметы на столе.

– У тебя никогда не было чувства… Странного, – продолжила она на выдохе, с выжидательной мольбой посматривая на Алешу. – Будто разум отделяется от привычно воспринимаемого изнутри и смотрит на себя со стороны. И ужасается, что следит за собой извне, стараясь поскорее вернуться обратно. Спрашивая себя, кто же я, кто же я… что вообще значит «я»? Становится так жутко от этого вопроса… слоится самое привычное, то, что казалось неделимым. А разум сам себе удивляется. Мы ведь и впрямь не получаем сознание разом, на блюдечке… И так страшно становится. Что я и впрямь беззастенчиво живу, чувствую все эти годы, будто не происходит ничего неординарного.

Алеша со слишком хорошо знакомой Анисии отрадой от доказательства наличия рассудка у другого молчал. И только смотрел на нее своим одному ему присущим взглядом какого-то выжидательного полуукора.

– Должны же мы, наконец, осознать, что на самом деле руководит нами. Что за пределами этих немыслимо красивых декораций.

Анисия отрешенно глядела в стекла, испещренные пылевыми разводами.

– Прежде ты бы сказал, что бог, – продолжила она, вновь не получив ответа.

Алеша поежился.

– Кто руководит нами – не слишком ли претенциозно? Общие законы биологии и социума.

– Я и сама прежде бы сказала так, – ответила Анисия не без одобрения, но и не удовлетворенно, думая об экспериментах Всемила.

Что, если они распространились куда дальше, чем принято было считать?.. Даровали ему собственную шагреневую кожу.

– Вот видишь, какие красивые рассуждения я потерял вместе с верой? Даже ты не чужда им. Я все стыдился слабости, которой меня наделяла религия. Слабости прощения, принятия людей. Вера была слишком понятна и прожита. А хотелось стихии, новизны.

– Слабости? – прошептала Анисия, моргая.

– В один момент я понял, что другие попросту жить не умеют. Что им, быть может, даже против воли следует объяснить, как правильно. Что и я сам, когда сбежать хотел от родителей, был только незрелым отроком, которого имели право учить. Мне все казалось, что теперь уж я-то, конечно, должен все знать, все понимать… Я так хотел все контролировать… даже свой характер. Наше и чужое будущее.

Анисия прикрыла глаза, слишком хорошо зная это чувство и не желая возрождать его из глубин утоптанности пережитого.

– Как только я перестал заставлять себя подавлять внутреннее презрение, которое я считал стыдным… тогда все и начало удаваться. Меня перестали считать идиотом.

– Идиотом?.. – бессильно переспросила Анисия.

– Именно. Ты и сама почти в лоб мне говорила это.

– Я много чего говорила. Но это на камне не высечено. Мне сколько лет было?..

Алеша внимательно посмотрел на нее.

– Всего-то несколько лет прошло.

– А будто бы жизнь прошла, эпоха.

Еще более тревожащее и тщательно утаптываемое чувство вновь приподнялось в Анисии.

– Тебе… не кажется, что плохенько поставлены декорации? – спросила она, желая этим вопросом перебить тот, застрявший полуоформленным.

– Декорации вокруг нас делали такие же люди, как и мы.

– Я не была бы так уверена…

Алеша пожал плечами.

– Если деревья вокруг совершенны, значит, заведомо кем-то созданы… Фома Аквинский.

– Тебе не доводилось думать, будто произносимое другими людьми кто-то диктует?

Алеша с нетерпением, на которое засмотрелась Анисия, ответил:

– Диктует их неспособность мыслить самостоятельно. Но и мы ведь тоже порой грешим этим.

– Не совсем… я и в отношении себя часто чувствую то же самое. Словно… все мысли, идеи вторичны, уже кем-то перемолоты. Словно… объявилось что-то выше меня, и это что-то диктует мне, как думать.

– Зачатки магического сознания сидят и в материалистах.

– Иногда Всемил говорит что-то, а на завтра я уже беззастенчиво пользуюсь его словами…

Соблазн досказать, наконец, свои потайные мысли живому человеку пересилил наметившуюся стену между ними.

– Пол жизни бы отдала, чтобы вернуться туда, в дни до этих несчастных листовок.

– Ностальгия.

– Она высасывает меня.

– Все мы хотели бы изменить то событие, – нетерпеливо и как-то недобро произнес Алеша. – Хотя это открыло мне глаза на некоторые вещи. Нежеланные, но…

– Ты еще скажи: «Необходимые».

– Там я хорошо изучил человеческую сущность.

– И что же решил? – нехотя спросила Анисия.

– Что зло чаще всего совершается не потому, что кто-то истинно хочет разрушать, а по накатанной, по незнанию. Из-за отсутствия понимания, как больно может быть другому.

Подавив расщепляюще-тошнотворный порыв, Анисия быстро сказала:

– Дело не только в том, что я хотела бы исправить прошлое. Я хотела бы просто вернуться в свое то состояние. И в свое то мировоззрение. В более простые, солнечные и одномерные свои мысли. Лишенные этого отвлечения на все. Усталости.

– У нас нет прошлого, Анисия.

– Прошлое – это все, что мы имеем. Оно и лепит нас с основания.

– У нас есть только будущее. И только вера в него помогает тащить это все дальше.

– Все это пустые слова. Будущего совсем скоро не останется вовсе. А прошлое… это безбрежный мир.

– Прошлое – это паразит.

Анисия прикрыла глаза в тщетности этого спора.

– Бессмысленно желать воссоздать прошлое. Невероятным его делает оттененность в нашем разуме сквозь сито лет. Ты только поразилась бы, как глупы мы были. И какие улицы кривые и грязные. Совсем не то, что в воспоминаниях.

– Это не так. Мы и в двадцать лет были умны.

– Подражательски.

– Пускай. И все же… невероятны.

Алеша улыбнулся.

– Росли вроде умными, выросли дурнями.

– Наверное, и Агата была умна, когда познакомилась с отцом, – не сдержалась Анисия.

– Не суди о ней строго, – попросил Алеша, будто расплавляя у себя под кожей укол. – Она много пережила. Потеряла дочь.

Анисия резко взглянула на Алешу. Перед ней вдруг замаячила жуткая глава давнишней повести Всемила, когда отец почти намеренно утопил свою малолетнюю дочь, которая была единственной наследницей своей недавно почившей тетушки. А герой слишком нуждался в деньгах ради новой женитьбы.

Не в силах побороть мистическую опутанность этой историей, Анисия хотела было спросить, как звали девочку. Но неконтролируемый сумрак нежеланного ответа присушил ее язык к деснам.

35

Пластичными неосязаемыми картинками вообразилось, как Всемил на заре девятнадцатого века, вертя головой во все стороны и рассеянно отвечая на вопросы о небесных светилах, в сумерках повел не героиню повести, а ее купаться в отдаленный уголок их имения. Ее, безмерно счастливую оказаться вдали от причитаний нянюшек и гувернанток с восхитительным, недоступным отцом, который между кутежами и охотами вдруг обратил на нее внимание.

И ведь истинная Анисия взаправду могла быть утоплена отцом. Та, которая не задавала бы лишних вопросов, не поддерживала бы декабристов, террористов и большевиков, не вопрошала бы мироздание о цели и смысле своей жизни. Которая с удовольствием каталась бы с нарциссичным соседом семьи на коньках, олицетворяя злонамеренную чистоту установленного другими незнания. А потом увязла бы в потомстве двухзначной цифры.

Предметы задребезжали у Анисии перед глазами. Тогда… Кто же такая она? Мечта отца о выжившей дочери? Или самозванка из другой эпохи, которой неинтересно у себя в шаткости передышки перед очередной катастрофой русского мира? Заволокло подлое чувство беспомощности. Тогда кто же такая она?! Вечно спящая и вечно сомневающаяся в реальности каждого дня и каждого человека. И откуда взялась… Впитала в себя чьи-то воспоминания, поверив, что они и впрямь ее.

Существуют ли вовсе все они, или это лишь чья-то острословная игра, а они закончатся, как только наскучат наблюдателю? Вдруг и существование допущено только… Всемилом. И как только он сожжет черновик, они канут в небытие вслед за его уничтоженной дочерью то ли в речных волнах, то ли на страницах лишь кажущихся монолитными частиц.

Но извне стучалось разрушение этого удобного допущения. Если бы все было так умягченно – создатель-Всемил, его предсказуемые законы… Уютная нашлепка стеклянного колпака, лишающая их необходимости роптать на судьбу и задавать неудобные вопросы о целях и инструментах происходящего. Деловито пытаясь пробить этот самый колпак, свято веря в неигрушечность своих подрывов. А, поняв, что колпак и не думает пробиваться, сосредоточиться на земной жизни и во время езды изобретать ломающийся велосипед.

Приплетясь домой, Анисия первым делом заглянула в детскую, чтобы обнять кругленькое тельце сына и почитать ему на ночь «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил». Аркадий слушал с каким-то подозрительным для такого крохи интересом, хоть и ворочался, а один раз даже сбежал. Когда он уснул, прилипнув волосиками к ее руке, Анисия почти против воли в каком-то зуде взяла в руки журнал с пресловутой повестью отца. И прыгнула в чтение с каким-то обреченным чувством.

Повесть живописала о блестящей эпохе «казарм, парков и дворцов». Почему она помнит запахи тех времен? Откуда взяла только что эту строчку? В каком-то зудении, на грани нежеланного чувства, о котором говорила недавно Алеше, она отшвырнула журнал, выругавшись в сторону Всемила.

36

Она вышла в общую с Павлом залу.

– Ты с дьячком была? – напряженно спросил Павел, приподнявшись из кресла, но так и оставшись там.

То, что назревало, померкло, стоило ей оказаться в этих периферийных стенах рядом с денди. А ведь в этих же полутемных домах тени когда-то надсадно прислушивались к каждому залпу, не решаясь взглянуть сквозь двойные деревянные рамы окон с трескающейся от времени и морозов краской.

– Ты знаешь мое отношение к религии, – с трудом заговорила Анисия.

Ей показалось, будто она вернулась в родной дом после отлучки – все стало несколько иным, поблекшим после стен в зарождающемся стиле ампир.

Павел неотрывно следил за ней.

– Ну, захотелось экзотики. Могла бы придумать что-то оригинальнее, чем совращать святош.

Анисия против воли улыбнулась.

– Ты так не приемлешь правила, – продолжил Павел без всегдашней привычки переводить сказанное в полушутку ради смягчения эффекта. – Но только они и остановят катастрофу.

– Какие правила? Когда за листовку арестовывают, а за владение человеком наливают шампанское?

– Крепостное право отменили.

– Ничего не изменилось.

– Я свободу не даю! Тебе… моей жене! – постановил Павел и резко поднялся, наконец, из своего кресла.

Но желаемая внушительность ему не удалась. Он сконфуженно засунул руки в карманы и начал покачиваться в надежде, что Анисия не прыснет.

Анисия, приоткрыв рот, дубово смотрела на него.

– Что это за детские выходки? Ты – мать, какие еще Алеши с Инессами?

– Что за буржуазные категории? – повысила голос Анисия, с трудом вникая в дикость услышанного.

Ей показалось, что она проштрафилась, как в отрочестве перед Верховой, и теперь должна оправдываться.

Реакция Павла показалась наигранной. Сделка с ним изначально предполагала, что он не будет давить на нее. Но он продолжал бубнить, что они женаты. Какое-то гротескное уродство перекинулось на него из искаженной окружающей действительности. И зыбкий блеск волос, и кнопка выпирающего подбородка, подернутая незваными волосками, окрасились этой трансформацией.

Павел, сам испугавшийся силы своего взрыва, выкрикнул вдогонку, чтобы притрусить возможные сомнения в его решимости:

– Может, я… да, завидую! Но развода не дам!!!

И это вопил Павел – общий и ничей, самый первый сторонник переосмысления семейных отношений… Подобный шаблон мужа вполне ее устраивал, подтверждая желанную ходульность мужского мира и ее собственную осведомленность обо всех сферах жизнедеятельности. Ей было проще вырезать трафарет Павла, чем врыться вглубь его мягких скул.

– Ты не посмеешь… – прошептала она. – Не было такого уговора!

– Закон на моей стороне, – процедил Павел, а широта его спины впервые показалась угрожающей. – Ты думала, что одна можешь демонстрировать норов? Ты его можешь демонстрировать, пока тебе позволяет муж. Швейцария – не Швейцария, а законы везде одинаковые. Райских кущ не вышло.

Анисия начала подрагивать, будто замерзла и проголодалась одновременно.

– Вы никогда не поймаете начавшийся поток.

– Всю историю потоки эти успешно сушили. Вы сами не знаете, чего хотите, да еще и других утягиваете.

Павел, понурив голову и наперед зная, чем она будет разбивать его вспышку, добавил:

– Мне все казалось, что, если я буду взирать на мир как на праздник, то буду защищен.

– Лучше уж смотреть на мир как на праздник, чем портить прочим настроение.

– А ты даже теперь не можешь побороть потребность вставить уместное наблюдение, – улыбнулся Павел. – Что прикажешь мне делать без тебя?

– Зачем я тебе? – искренне воскликнула Анисия. – Ты вообще никогда не видел во мне женщину.

– Откуда в тебе эта убежденность? – почти зло спросил Павел. – Это ты в себе ее не видела.

Анисия помедлила. Павел хмурился. Как он мог растолковать ей, что связался с Инессой потому что это весело, потому что от них в определенной степени этого даже ожидали. Но втайне он сожалел, что не обладает качествами, чтобы завладеть вниманием Анисии не только в спальне. Все это время Павел пытался выведать, насколько Анисия заинтересовалась его отношениями с Инессой. И неприятно поразился, когда понял, что она вообще не занята ими.

– Я видел в тебе куда больше, чем женщину. Афину – Палладу, если угодно. Не очерненную склоками.

– Я была уверена, что тебе больше нравятся эти яркие светские львицы.

– Кто?! Шаблоны? Я не Толстой, Анисия. Я понимаю, что лучший тип женщины – не те и не другие. Что наше время рождает третьих.

Анисия непонимающе смотрела на своего мужа. Это слово до сих пор резало даже ее внутренний слух.

– Ты просто хочешь усидеть на всех стульях, Павел. Ты ведь – карнавал… Никого не ранящий, – сказала она с какой-то жалостью, почти переходящей в брезгливость.

– Так вот кем ты меня считаешь… Не ровня твоему Алешеньке!

Конечно, семейная жизнь ни для кого не могла быть легка, особенно в зацементированном варианте их эпохи. И здесь Анисия понимала увиливания Павла. Ее до сих пор бесило, когда кто-то отзывался о ее браке, словно уравнивая его с прочими рядовыми, слипшимися браками постоянных обид и преодолений. Да еще и придыхали, поздравляя их с предписанными, обожаемыми годовщинами.

Ее вообще бесило, когда кто-то в принципе отзывался о ней, потому что любые выводы о другом разумном существе всегда попахивают самодовольством. Анисия ни разу даже не задумалась, что в каждом из кажущихся застопоренно-зловредным браков возможно при достаточном углублении препарировать ее же неуверенность, ярость, сожаления и разживу. А, быть может, и что-то более неподвластное чужому уму.

Но это были лишь догадки о других, которые в плоти лепились сложнее, чем пара абзацев.

– Я ведь не просто так тогда предложил тебе это. Я тебя понял. Увидел.

Но Анисия не слушала. Она почему-то в красках воссоздавала перед собой картину восстания на Сенатской площади, будто знала о ней из первых уст. Чернь небольшими кучками перебегала к бунтовщикам, а вот назад уже попадала только через кровь на стенах сената. Раненные стенали под трупами, хрустя костями в промерзлость декабря.

– Мне некогда устраивать сцены… – простонала она в надежде, что фантасмагоричное видение развеется. Ведь на дворе… она не могла вспомнить, какой год.

Павел, хмурясь, вскочил и преградил ей путь. Вобравшись ей в щеки своими подвижными пальцами, он прошептал:

– Куда ты все спешишь, за кем гонишься?

– Мне здесь тесно, – пропищала Анисия, с изумлением чувствуя жжение в глазах.

Дыхание Павла животворило совсем рядом. Не то, что эти истеричные проблемы Инесс, Полин, Агат, Всемилов и Игорей… Так отчаянно тяготеющая ко всему необычному, она оказалась попросту не готова к лавинам особенностей, делающих их жизнь невыносимой с их же непосредственной подачки.

– Я не живу будто… Мне их и слушать противно!

– Уедем. Ася, милая…

Анисия неуверенно ухватилась за неожиданную крепость его запястий, будто не считая себя вправе вообще за кого-то хвататься.

– Речь не о Петербурге. Мне просто тесно во всем этом… Я не верю, что мы можем довольствоваться происходящим. Хочется… вдохновения!

– А этот… Что же, тебя тянет ввысь?!

– Да… Знаешь, как в хорошем романе, все происходящее вдруг обретает объем и смысл.

Но былые беды стремительно затирались. Анисия уже не могла даже вспомнить их корень. То ли вчера, то ли завтра был какой-то юноша, надменный в собственном смирении, его сослали в Сибирь… Нет, выдавили из страны, а потом заманили обратно и замучили в застенках… А она продолжала жить.

– Какая же ты холоднокровная! – прошептал Павел сладострастно, в какой-то безумной убежденности начиная целовать ее.

Полузабытая близость этого мужчины воссоздала Анисию. Особенно в контрасте с недоступным, выматывающим Алешей и сжирающей догадкой, что повинна здесь Полина. Как она любила рот Павла, быть может, слишком тонкий, скулы, придающие лицу выражение благородства и беззлобия, тяготеющую к смуглости кожу, так не сочетающуюся с голубоватой бледностью большинства в этом городе. Все в последнее время было каким-то разбродом, над которым она, так долго ожидая его, чувствовала себя воспарившей. И одновременно где-то о бок всегда шло какое-то необъяснимое отмирание при этой внешней полноте.

Разрыв между страстью к Павлу, которым она тяготилась с самого дня их знакомства, и идеалом романтической дружбы с Алешей сшился где-то внутри нее уродливыми стежками. Страсти к Павлу было слишком много, а самого Павла было с избытком для всех. Что одновременно делало его вожделенным и тут же обесценивало.

В мягких, но пьяняще-настырных прикосновениях Павла захотелось укрыться, как и в полузабытом чувстве приобщенности к чужому телу.

Их тела в облаках истончающегося времени замерли за затворенными дверями и шторами. Слишком возмущали, ранили другие. Выдержки стоило всякий раз обуздывать себя, а не послать всех к дьяволу… Скверно, что Павел почти свел на нет их отношения, то хандря, то увлекаясь кем-то еще, то будто вовсе опасаясь ее. Сейчас же взбухало чувство, что есть они – не разбиваемая пара, и все прочие, навешанные сверху на их клубок, но в любой момент вольные оторваться. Будто быв старухой с отрочества, Анисия умудрялась сохранять катастрофическую наивность. Но ведь даже окружающие мужчины, изведав куда больше нее, умудрялись сохранять те же иллюзии, только направленные во вне и порой подкашивающие целые нации.

Как беззаботно и легко им было тогда в Цюрихе на исходе юности невзирая на все искусственные препоны и сомнения. И как по-настоящему непросто в Москве, захваченной наполеоновскими войсками.

37

Где-то на задворках вакханалии разбросанных коленей все зудело, что что-то произошло, кто-то пострадал, кто-то в опасности. Но Анисия не могла вспомнить подробностей. Веки слипались. Было слишком сладко лежать здесь в безопасности и благословенно утихнувшем потоке мыслей.

Устав лежать на животе, Павел повернулся на спину и уставился в резьбу чрезмерно декорированного потолка. Возродилось знание проторенных точек его тела. Слабыми кольца стали…

От мыслей о Павле Анисия нехотя перебросила себя на их сына. Это был смышленый резвый мальчик, унаследовавший, казалось, лучшие качества обеих семей. По мнению матери, он не должен был чувствовать себя обделенным в толпе нянек, дальних родственниц и посетительниц дома.

Анисия была рада, что произвела на свет этого здорового большеглазого мальчишку, выполнив свое биологическое предназначение. Правда, перманентный страх, что он умрет от сотен болезней, которые еще не научились прививать, как оспу, омрачал эту безмятежность выполненного долга и не проходящего изумления, что она создала живое существо. Раздражающее существо, которого было чрезмерно много, и Анисия бежала от него, как и от всех прочих. Но всегда возвращалась, с наслаждением вглядываясь в довольные очи цвета горечавки, опрокидывающиеся на нее в очередном немыслимом кульбите. Мысль о том, что они с Павлом, номинальные супруги, полудрузья (полу-мудрецы, полу-невежды), соседи по особняку, товарищи по шампанскому и смеху – родители, вводила ее в отупение. Она не понимала, что от нее требуется, боялась сделать что-то не так и испортить это совершенное существо. Поэтому трусливо ограничивалась поцелуями в безгрешные детские волосы.

Ей казалось, что доблестное будущее реформации никак не сочетается с той титанической работой, которую нужно умело вложить в этого ребенка тысячелетиями собираемого знания. Да и разброс вариаций намечающейся личности Аркадия, которая наложится на биологические задатки, закостенял его мать. Анисия опасалась, состарившись, выслушивать от сына упреки – вестники прохлады. И, желая своему ребенку благоденствия, подумывала вовсе оставить его, оградив от себя. От матери, эгоистически неспособной справиться с идеями. Лежа рядом с Павлом, чье тело золотилось в сиянии газового светильника, Анисия не торопилась высказывать мужу свои соображения. От газа здесь всегда было душно, но им обоим было лень менять освещение – так светильник и оставался вкрученным в стену.

Затем она покосилась на предметы своего туалета, кусками разбросанные по комнате, с беспокойством осознав, что использовать губку не успела, а спринцеваться уже поздно. Подумав, она решила, что последствий быть не должно, потому что она слишком захвачена на пороге нового поворота своей жизни. Собственная безмятежность в противовес прежнему перманентному страху осечки и удивила и позабавила ее. А использование табуированных методов внушало упоение собственной осведомленностью.

– Если тебе так нравится этот Алексей, – с натугой произнес Павел, выверяя слова, – мы могли бы жить втроем. Если рассудить, в этом нет ничего особенного. Панаевым можно, а нам нет?

Доселе Павел даже не задумывался, что она вообще способна… на что-то ниже этих ее восхитительных речей. Только теперь он в полной мере осознал, что она вылеплена из тех же любострастных тканей, что и все. И открытие это хлестнуло его куда острее, чем рождение их общего ребенка. То обстоятельство, напротив, выпульнуло ее куда-то совсем вверх.

Анисия смотрела в потолок, опасаясь смотреть на Павла. Как прежде, до женитьбы. Ведь не так давно они втихомолку мечтали о семейных отношениях нового типа. А теперь… теперь это было уже не важно еще до произнесения.

– Ни черта никто не понимает кроме тебя! – удрученно подытожил Павел.

А ведь когда-то ее скребла растапливаемость им. Когда она прятала глаза от его стирающей улыбки уменьшения – всем понемногу, почти коммунистически. Когда-то и виды в имении Верховой заставляли забыться. И все исчезло. Да, у каждого свое болото. Которое куда-то вглубь себя комкало прежде такую гибкую и увлекающуюся душу. И выплевывало наружу какой-то на все рассеивающийся суррогат.

– Уйдешь – так я под его окнами стоять буду и тебя ждать.

38

– Зачем же ты приводил сюда женщин? – пробормотала Анисия, не в силах удержаться от того, чтобы провести ладонью по его груди без мерзости поросли.

А ведь даже в медовый месяц Павел не был повернут к ней лицом. Все, скорее, сквозящей над правой лопаткой жилкой, проступающей через тонкую рубашку, когда он играл с Аркадием. Заставляя ее содрогаться от совершенства его предплечий, застывших на допустимой грани, когда стройность переходит в худобу.

Именно сейчас ей стало досадно на их обоюдное уперто-отроческое пренебрежение к быту, не позволяющее в полной мере наслаждаться нерушимым циклом празднеств и собственным необжитым домом.

И вместе с тем она не без самодовольства смекала, что Павел был и останется ее собственностью. А его проказы – не более чем внутрисемейный каприз, как каприз Аркадия, не получившего деревянную лошадку. И немыслимая их сплетенность вселяла уверенность на самый крайний случай.

– У тебя все всегда так логично, – скривился Павел, но покрыл своей ладонью ее руку на своем замшевом теле.

– А у вас всегда нарочито запутанно и специально доведено до абсурда. Его никто объяснить не в силах, а может только оправдывать. Инесса эта, Игорь… и даже ты. Сами создаете себе беды.

– Люди не ведут себя по учебникам логики, понимаешь? Иначе все было бы слишком прилизанно, – нехотя отвечал Павел.

Анисия приподняла брови, хотя следы этих манипуляций стирались с кожи уже не так охотно, как прежде.

– А Полина с Игорем всю жизнь бьются, страдают, других убивают, потому что сами о себе взять этого в толк не могут. Не хотят они, чтобы великая загадка их особости разложилась на должные быть описанными отклонения нашей психики.

– Они все так и будут паразитировать на твоем здоровье, – вздохнул Павел. – Тебя же за него и осуждая. Тяжело пережить, когда на тебя кто-то смотрит легко.

Анисия вперилась в янтарные глаза, выжидая рассмотреть в них всегдашнюю нерасторжимую улыбку и с ужасом не находя ее.

– Я не понимаю тебя.

– Им невмоготу смотреть на кого-то счастливее их, лишенного их червоточин.

Анисия ощутила, как кровь заплескалась под глазами.

– Это я-то без червоточин?..

Павел пытливо посмотрел на нее.

– Инесса так думает… Она в чем-то сумасшедшая.

– То, что она сумасшедшая, – несогласно сморщилась Анисия, – не значит, что она не может сказать ничего путного.

Анисия украдкой все посматривала на подтянутый живот Павла и испытывала параллельное сожаление, что сама все старалась задрапировать собственное тело в стремлении возвысить его до состояния души.

– Любишь ты эти беспричинные комментарии, – произнес Павел как-то облегченно.

– Но ты не договорил про Инессу.

– Для Инессы твоя устойчивость – культ, которому она завидует и который не признает. Ей легче признать разнузданность Полины, на которую быть похожей больше с руки. Но для нее вообще никто не хорош, включая ее саму.

Анисия кисло улыбнулась одним ртом. Затем подавила мысль, что Павел не должен обсуждать с ней Инессу. Не оформленное во что-то незыблемое, следом пронеслось и опасение, что точно так же эти двое обсуждали и ее. Но отравляющее любопытство подавило зачатки благородства. Вдогонку вколотилось раздражение, что почему-то на Инессу Павла хватало, пока Анисия в жерле одиночества почитывала социалистические труды и пыталась косноязычно пересказывать их Аркадию. Как странно, что Павел успешно вытягивал ее в освещенный мир, но и еще больше провоцировал ее стремление к одиночеству. Анисия была убеждена, что без отражения в чужом сознании жизнь вообще не имеет смысла. И все же как порой хотелось от сознания этого убежать… Убежать от обязанности встраиваться в ткань общества. Но она сама первая понимала, что это для нее путь к болезни, к утеканию. Лишенный напряжения, но и горения путь.

Анисия одарила Павла взглядом потаенного одобрения, замаскированного под суровость.

– Все же это не ее вина.

– А чья?

– Ты не видел ее семью.

Павел скривился. Анисия почуяла ожидающий ее прокол.

– А мою ты видела семью?

– Да.

– Ты слишком хочешь видеть в людях какие-то страдания. А, по-моему, она просто так живет, и все. Она… дала себе волю быть вздорной и расхлябанной. Как и Игорь. И тем они оба горды, заметь это.

Анисия с досадливым удивлением вспомнила, с каких грохотом безмятежности и скрытым довольством собой Павел и Инесса форсировали свой роман, ставший весьма обсуждаемым во многих домах. Все это время она и не думала о том, какие у этого всего могут быть последствия и каким посмешищем явилась она сама.

– Все это почему-то не помешало тебе развлекаться с ней, – Анисия не могла отказать себе в удовольствии произнести это.

Павел заложил руку за голову. Анисия думала, что вот он, такой всегда распахнутый, обтекаемый, безотказный… А упрямства жить как ему хочется у него не меньше, чем у самой громогласной Полины. Невзирая на весьма пикантный образ жизни он избежал и громких скандалов, и рудимента мести обманутых мужей.

Анисия в внезапном приливе погладила Павла по рассыпающимся под пальцами русым волосам. Павел не смотрел на нее.

– Я словно пассажир в экипаже, который сам же и веду, хоть порой не имею на это ни сил, ни опыта. Когда мы поженились, меня опутала какая-то защищенность. Я перестал думать про отца и про детство с ним.

Дрожь от соприкосновения с манящим миром чужого неиспытанного нутра отдалась Анисии в икры.

– Про Аркадия Николаевича? – спросила Анисия, с какой-то ироничной теплотой вспоминая, как он был доволен Павлом, женив его на «настоящей аристократке».

Аркадий Николаевич ликовал, когда петербургские небожители зубасто растопырили перед их семьей резные двери своих гостиных, лишь распознав в ее руках похрустывающие ассигнации. Ликовал – и подтрунивал над ними. Свекр одобрял взгляды Анисии, презирающей сословное расслоение. Она, он верил, выжила бы в хаосе нового мира. Но сам он не желал терять этот выгрызенный статус упоительного возвышения. Кроме того, он был свято убежден, что Анисия будет держать Павла в узде.

– Твоего любимого Аркадия Николаевича ты едва ли взяла бы в отцы, – осунувшееся лицо Павла тонуло в нахлесте невозможных слов. – Игорь до сих пор недолюбливает меня за то, что я оправдываю родителей… Я думал, что, если Игорь выбрал этот путь, то я выберу иной и любить меня будут вопреки. Это тебе не любезничать с отцом на деловые темы, выставляя собственное образование. Тебя он не хлестал розгами за все подряд. Перед тобой и остальными он эдакий pater familia. Меня, как младшего, жалели. Но я смотрел, как издеваются над братом. Игорю… доставалось сильнее. До лихорадки. И я научился увертываться, лишь бы избежать папашиного ора за малейшую провинность. Каждому я говорю то, что тот хочет услышать. Я презираю себя за это. Забавно… вместо того, чтобы прекратить, отец с матерью предпочитали подменять правду. Но прекратить же легче и безопаснее. Почему же они продолжали? Нацепляли личину респектабельности и скалились перед гостями. Понимали ведь, что происходит что-то преступное. Я не удивлюсь, если отец знал, куда идут деньги. Не в первый же раз… Просто он хотел снова Игоря подловить и унизить… Игорь вышел бунтарем, но каким-то недоделанным. Он отцу ни разу не улыбнулся, но без него он пропадет. Я-то понимал то же самое про себя и улыбался… Ведь без отца мы оба не можем. Он нас ничему не научил, а только ругал за проколы. Если отец его не простит, Игорь просто пропадет. Или мне придется его взять в приживальщики. Но это то еще удовольствие… Будет напиваться и ныть. А потом обнесет нас и пойдет по кабакам. Отец на него большие надежды возлагал. И потому за него крепко взялся. Но мы оба его надежд не оправдали.

Анисия, лишенная личной неприязни к обсуждаемому человеку, молчала.

– Почему ты не желаешь видеть его гнили?! – всполошился Павел, уязвленный ее молчанием. – Почему оправдываешь позицию силы?

Анисия медлила с ответом, погрязая в липком, теребящем чувстве бессилия перед чужим дурным настроением, которое тут же хотелось замазать, припудрить в нечто удобоваримое или попросту проигнорировать. Чужая мягкотелость выбивала ее даже посильнее своей собственной. Сразу же бередилась вечно расклеившаяся мать и разверстое бессилие встряхнуть ее.

Слабость братьев перед отцом виделась Анисии уродливым бессилием перед самим потоком жизни. Которая, одаривая великолепным телом и на многое способным сознанием, молчаливо оставляет в этом самом теле разлагаться, испытывать боль и понимать это.

– Потому что мир не черно-белый, – заморожено отозвалась Анисия. – И… не бывает так, что кто-то ненавидит другого только потому, что ему указали.

Павел ощутил, как неудобно становится лежать на спине.

– Частенько бывает, – с горечью подтвердил он. – Вспомни войну с французами. Нам предложили ненавидеть их, а им нас. И это продолжает работать спустя века. А ведь хорошим воином может быть только тот, кто не понимает всей красоты жизни.

Слова Павла о французах взволновали Анисию. Ей показалось, что кто-то постукивает в дверь.

– Павел, – выдавила она беспокойно. – Я не могу остаться в Петербурге.

– Такой трусихе, как ты, точно ходить в народ не стоит.

– Что же мне прикажешь, верный подданный режима?

– Верный подданный? – спросил Павел с нажимом, безрадостно смотря на жену потемневшими глазами, кажущимися сейчас почти карими.

Ну да, ведь героем декабрьского восстания тогда остался доблестный Игорь…

Анисия смотрела на Павла, желая и опасаясь говорить о том титаническом пласте, который теперь все набухал перед ней в неимоверной для полувековой давности полноте. Свидетелями которого они вполне могли быть.

Не в силах ни думать об этом, ни отвлекаться на Павла, Анисия распрощалась и скрылась в своем крыле. На столе лежал нераспечатанный конверт с почты. Новая глава повести отца.

«Как он смел использовать наши имена?!» – вознегодовала Анисия, но с вожделением открыла журнал, лишь бы отвлечься от наползающих невесть откуда образов.

39

«Я все жду. В ушах застыл звон этого ожидания. Они не приходят. Я уже бешусь от того, что они медлят. Больше не могу сидеть здесь и отупело ждать. В силах только талдычить одно и то же о том дне… и изводить себя, могло ли выйти иначе. Теперь уже кажется, что нет.

Восстание размозжили ранним вечером. Я ковылял домой в неразберихе продолжающейся редкой пальбы. Не решился подозвать экипаж. Все силился разглядеть лица друзей, которых не было.

Я твердил Анисии, что не знаю, что делать с вещами. Сколько у меня писем, книг… И от всего этого отречься… как прежде я смеялся над мелочностью! А теперь вещи, которые покупал не я, который достались мне от матери, показались мне наполненными каким-то неосязаемым смыслом.

Анисия пыталась скрыть свою омертвелость, пыталась приободрить меня. Но актриса из нее никакая. Она умудрилась ссутулиться даже в корсете. Прежде я не замечал этого. Ссутулившаяся Анисия, одна во всем мире. Уже для меня потерянная, хоть я все еще и могу ее видеть. А через несколько дней она навсегда останется воспоминанием. Я назойливо думал, как ей тяжело так сидеть… Тяжело было смотреть на нее – на олицетворение искрометных бесед и нерешенных вопросов бытия. Как возможно, что самая моя суть, все самое для меня дорогое с минуты на минуту окажется разрублено? Но должна же нас спасти наша вера в справедливость!.. Иначе – как же дальше жить? Возможно ли, что первый несильный удар разрубит и восхищение уставом Пестеля, и необузданность Кюхельбекера… И дым тех многолюдных скудно освещенных собраний. Воспоминания… воспоминания отбирают последнее мое время. Но ведь будущее не в силах отобрать у меня саму мою суть! Если бы я только знал, кто я на самом деле.

А Инесса металась по комнатам и белугой кричала, что муж опозорил ее и уничтожил ее успехи в свете. Сколько сил она потратила, чтобы обратить на себя внимание Николая! Потому что она – не распутная фрейлина, которым все достается на блюде. Пусть императоры и сменяются на троне с головокружительной скоростью, она сумела распознать истинного наследника! Конечно, она попытается залатать это несчастье, но кто знает, как поведет себя двор?! Карьера ее разрушена, теперь эти гиены будут скалиться за ее спиной!!!

– Карьера куртизанки? – презрительно скривив уголок рта, едва слышно пробормотала Анисия.

Сказала и тут же осеклась, поняв, что время едких шуток минуло. Тогда я плохо разбирал, что кричала Инесса. Но вот теперь мне так приятно вспоминать об этом. Словно я могу чуть-чуть задержаться в этом мире, посмеиваясь над эгоистическим негодованием моей жены… Чтобы хоть немного отсрочить будущее.

Что Анисия могла противопоставить своей замужней родственнице? Только этот шепот. Приживалка на краешке чужого надтреснутого гнезда. Лишенная обезьяньих повадок, которые величают кокетством.

Через час Анисия без разбору кидала в огонь мои письма. Расплывающиеся черно-золотые линии отсвечивали гуманными идеями, гранеными бокалами… И всего этого больше не будет. Перечеркнуто какой-то сомнительной, но непреодолимой силой общественного договора. На одного идеалиста нашелся миллион равнодушных.

Я стараюсь не вспоминать наводнившие площадь ряды солдат, запертые царскими войсками. Мертвенный порядок функций, утративших свою жизнь задолго до восстания. Смертельная, хаотичная толкотня толпы с сбежавшими предводителями… смывающаяся в грязные потоки ледяной невской воды в наивной вере, что другой полк уже взял Зимний.

Вдруг одолела досада, что я так и не пригласил тогда на танец Антипову, первую красавицу Царского. Потом злорадствовал, что она вышла замуж за какого-то престарелого маразматика с выводком детей…

Да и обои в нашей с Инессой спальне давно надо было переклеить.

… а ведь сперва Анисия показалась забитой, смотрящей волчонком. Откуда мне было знать, что она убедила себя, что никогда больше не станет предметом чужого романтического интереса? Оттого и сразу выпускала иглы в первого попавшегося. Опасалась, что ей выразят свое пренебрежение прежде, чем она успеет сама сделать это. Она не считала своей обязанностью улыбаться мужчинам, которые ей не нравились. А после Павла не нравились все. Когда-то я однозначно поставил на Инессину очаровывающую, но нехорошую оторванность от земного мира. Она козыряла своей необдуманностью на редкость благодушно. При этом меня настораживало, как она носилась со своей выдуманной ей же чистотой, отстроив вокруг нее целую мифологию. Она все пыталась быть светской львицей, но не тянула на это по собственному темпераменту. Запал ее смелости заканчивался там, где заканчивалась поддержка извне. Как быстро она отречется от меня?

Анисия все тоскует по брату… до конца не верит, что не будет второго шанса. Да, эта необратимость, наверное, трагичнее всего. Необратимость моего поступка, смерти Павла. Случившееся пару часов назад уже костенеет, рубит будущее тысяч. Как такое возможно, я до сих пор не понимаю. Как один человек может решать судьбы миллионов? Может, потому и понадобилась религия, чтобы объяснять влияние необъяснимых обстоятельств?

Но что же они все не идут?.. Неужто… все как прежде? Те же промерзлые окна, те же булочники… невнятное чувство минувшей угрозы. Совместно с надеждой, в которой не хочется признаваться даже себе, я чувствую едва не освобождение. Редкую возможность более не лукавить, не юлить. Хочется работать… работать тяжело, чередуя нагрузки умственные и физические. Меня окружали лишь сплошная праздность да балабольство. В идею союзов я окунулся как помешанный, чтобы самому себе не казаться уже умершим.

Но все же… они стучат. Всосать бы всю красоту и ценность мира на годы вперед…»

40

Закончив читать, Анисия с выкрученным чувством отложила журнал, будто рядовую главу новой модной повести. Комната нисколько не изменилась – те же фисташковые цветочки, имитирующие свежесть и неуемные стремления эпохи Просвещения. Вот только прочитанное теперь не замять – слишком объемны те атласные воланы. Казалось, только что была впитана песня на незнакомом языке, где за незнанием текста можно выдумать какой угодно сногсшибательный смысл.

Напрочь забыла она, как мало знала и понимала жизнь тогда. То ли в двадцать лет, то ли полвека назад. С какой конечной тоской хотелось вырасти, пережить столетия, чтобы вырваться. Та эпоха одолжила ей лишь три пути – приживалка, жена или монахиня. Она могла бы быть проповедником на экзотических островах, сестрой милосердия… могла бы в одиночку пройти океан. И слишком часто думала тогда, что, будь богатой, вообще бы не играла с возможным замужеством и вела бы деревню.

О каком бы отчуждении от жены Игорь не сообщал, всегда было неизведанное за пределами ее досягаемости. Рюшечки умерших младенцев и закрытые двери спальни. Сестрой быть было легче – не примазывалась обязанность телесной жизни. Поиграться, улыбнуться, попросить защиты. Но как же будоражили закрытые двери их спальни… Мысль об этом обжигала гортань и легкие, но и возвышала животную ценность Игоря.

Где-то на задворках разума ютилась подленькая мыслишка, что Инесса, должно быть, не настолько хороша, раз ее муж так любил вечерами беседовать с Анисией. Игорь находил в ней желанную устойчивость, а Анисия в нем – недостающее ей наплевательство на предписанное. И тут же Анисия понимала, как мало в жизни воплощаются книжные надежды. И богатые господа, лишь выйдя из утонченных покоев, не прочь перечеркнуть жизнь какой-нибудь горничной. Попросту потому что последствий для них самих доселе не было.

Во время наступления французских войск Инесса и Игорь оставили ее с начинающим впадать в безумие Всемилом в подмосковном имении. Тогда Анисия даже была рада показать им свою полезность. А после войны их имение, пребывавшее в запущенном состоянии еще до мародерства французской армии, не смогло восстановиться и было засосано за бесценок. Тогда Игорь и Инесса облагодетельствовали ее. А Анисия вместо благодарности ощущала раздражение, что обязана быть признательной и полезной. Она не позволяла себе праздности и простоя, откладывая шитье или вышивку только перед сном в невыносимо проходной комнате. Мельчайшее изменение Инессы к ней она трактовала как усталость, озлобленность, помеху им. Анисия панически боялась, что у Инессы пропадет что-то ценное, и первым делом подумают на нее.

Не в силах унять пульсацию блестящих портретов военной галереи Эрмитажа, Анисия поднялась, чтобы вернуться к Павлу. Застать бы его сейчас непривычно одиноко сидящим в низеньком неудобном кресле.

И рассказать, почему хотелось тогда уехать в Сибирь вслед за осужденным Игорем. Как хотелось что-то совершить, прорвать заточение в том скудном времени. Иметь свободу хотя бы рубануть наотмашь.

Самое удивительное, что капризная Инесса, сжав губы, молниеносно собрав вещи и не слушая лавину сопротивления родных, потянулась вслед за Трубецкой и Волконской. А Анисия, так рассыпающаяся о подвиге, будто уже получила разрешение и пересекла все губернии, смирилась с постом последующих лет без них всех.

В письмах Инесса жаловалась на холод, боли в спине и руках… На обиды на мужа, тем более горькие, что некуда было больше идти. На его грубость. Должно быть, из-за собственного бессилия и чувства вины перед ней. Не выдержал Игорь ее самопожертвования, которого не ожидал. И не мог не вспоминать, как она потеряла последнего ребенка во время войны. Когда французы, отступая, заминировали Кремль, а Инесса получила ранение осколком Никольской башни. Вместе с возможностью стать матерью она будто утратила и взбалмошность самостоятельных решений. Быть может, именно потому она и не смогла разлучиться с мужем. Затолкала обиду вглубь, чтобы выжить.

Со стороны Игоря тогда это было что-то о несгибаемости, о том, чтобы засвидетельствовать хронос. Хотелось показать Инессе торжество русского духа, готового уничтожить свою древнюю столицу только затем, чтобы она не досталась чужеземцам.

Впрочем, Анисии хотелось услышать совсем другое. Что Павел тогда дезертировал ради нее.

– Я понимал, что обязан дойти, что иначе быть просто не может, – сказал бы Павел такие желанные, немыслимые для него сегодняшнего слова. – Что провидение не может не дать мне шанса в благой цели. Ведь на кону были твоя безопасность, свобода, жизнь. Но оно не дало. Сначала я попал к французам, попытался спасти себя… а меня нарекли предателем. Да мне все равно стало на все это в одночасье, на военную мою голгофу. Смрад, насилие попадают в эпопеи только походя, не заслоняя блеск эпохи. Меня не готовили ни к чему другому. Военное поприще представлялось чем-то предопределенно-простым. И я был послушен семье. Я вместе со всеми негодовал, когда нужно было негодовать, ликовал, когда ликовали прочие. А когда шел к тебе… то едва не впервые это был я настоящий, совершивший что-то свое. И этот самый пробудившийся «я» подумал, что не так и плохи французы. Что они делали такого, что не делали мы? Они на нас напали, но разве ни на кого не нападали мы? Лишь во время войны я понял, что взрослые подвержены иллюзиям даже сильнее детей. Только вот свои иллюзии мы почитаем за прозорливость. И я примкнул к русскому легиону.

– Я не осуждаю тебя. За одержимостью родиной стоит не слишком-то выгодная патриотам иерархия.

– Но осуждали прочие, – мерно отозвался бы Павел с ироничной горечью. – И будут осуждать веками, снова поднимаясь с колен. А ведь я сперва почувствовал себя на войне взбудораженным. Хотел мир познать, показать себя. Ликовал, когда бой кончался, а я был жив… Каким все становилось красочным! Отсрочившееся мучение… Нелегко солдату среди буйных трав. Тогда-то я и понял, насколько неотвратима вообще смерть. Мы ведь все плавали в этом флере гусарского разгула, чести умереть за родину… вместе было не так страшно. Но ведь… если дано нам богом чувство страха ради собственного спасения, неестественным оно быть не может. Ради чего мы тогда обуздывали естественное в себе и называли это неподобающим? Чтобы получить доблестного генерала Ермолова? Лакомящегося собственными солдатами. В начале войны мы были тем сильнее и решительнее, что ровно ничего не знали о последствиях для себя, да и для прочих.

Большинство из нас готово было погибнуть за те места в иерархии, которые как-то инстинктивно заполонило. Но некоторые понимали, насколько обмануты. И дезертировали. Впрочем, на войне ни для кого хороших исходов не бывает. Крестьянам было хуже – их стали бы разыскивать, если бы устояла власть Александра. Надеюсь, что хоть кто-то из них пересек границы и нашел себе свободу. Они когда-то верили Александру, а я… верил Наполеону. Как последний дурак… верил ничтожеству. Что он освободит крестьян. Сделай он это – у Александра не осталось бы инструментов. Но и просвещенный европеец для себя решил сделать, как удобно, а не по совести. Побоялся бунтов разбуженной мужицкой силы, их запоздалой мести. Собирался проворачивать здесь то, что уже не получалось на родине. А это… это уродует нас, нас всех…

41

Анисия осталась одна в забытом богом именье после смерти Всемила. Как они объявили потом всем, от холеры. Страшилась и захватчиков, и собственных крестьян, вожделенно смотрящих на родовые безделушки. Держала в комнате вилы и готовилась никому не даться живой. И нечеловечески рыдала с какими-то жалкими подвываниями, когда сквозь нестройную военную корреспонденцию до нее дошла весть о гибели Павла. В первые мгновенья бледной разрезанной кожи появилась будто бы даже легкость, что наконец-то все прояснилось. И только потом все испачкалось кровью.

Хорошо, что, когда захватчики все-таки нагрянули, рядом оказался Алеша. Хотелось думать, чтобы занять место Игоря и Инессы, не подумавших об участи Анисии. Натянутый, сжатый, он цедил междометья сквозь зубы. Совсем не походил на себя довоенного, подмороженного благостью духовной карьеры. Он будто добровольно привел себя к оскопенству – появилось в нем тогда нечто неприемлемое для женщин даже в визгливом голосе. Лицо Алеши тогда было так похоже на него нынешнего и так изменено изнутри. Проступало что-то слизняково – безжалостное за намечающимися под глазами морщинками преждевременной иссушенности.

Он фанатично твердил, что сожжет их до одного. Анисия не слушала, но и от него не отходила, едва не цепляясь за его рукава. Конечно, он не мог совершить смертоубийства с его экстрактом веры, еще не раненой Дарвиновской теорией. Он ведь был до поразительного органичен в этих своих проповедях о всепрощении, отравлении местью. И вместе с тем было что-то в нем уже тогда, всосанное из православного надломления.

И вот Алеша, будто вовсе не боясь сторожей, тихонько запер снаружи главные двери именья. Уповая, что французы в дыму не сумеют отыскать другой выход, он поджог здание. Здание, в котором рос, все шероховатости которого знал назубок. Он загипнотизировано смотрел на занимающийся дым, слушал пьяный гогот еще ничего не подозревающих колонистов. Анисию, рыдающую, чтобы он отпустил людей, он затолкал в сарай и запер там. Ожесточенно он гнусавил, что они же ее первую обесчестят и убьют, как только кто-нибудь выдаст ее. Будто мало ей было прятаться в избе дворовой девки Маньки не только от оккупантов, но и от собственных крепостных, нанюхавшихся свободы и убивших Всемила.

Потом… Алеша не испытывал мук совести и сделал прекрасную богословскую карьеру. Во время процесса над Игорем после восстания на Сенатской он с немигающим оскалом выговаривал, что Игорь заслужил каторгу, что надо было вовсе его четвертовать, раз он покусился на божьего помазанника. А Полина, хозяйка модного салона, в ответ переводила тему на что-то более легковесное, поблескивая узлом Психеи. Натянутая вместе с пожиманием ключиц улыбка транслировала: «И что с того? Ах, не будем портить вечер вашими невыносимыми спорами!»

42

Ввалившись к Алеше поздним вечером, Анисия не застала там хозяина. Ее обступили разъяренные догадки, что Алеша с Полиной, что ему интереснее в постановке «Роковая женщина». Но она же никакая не роковая, а ее Полина… Просто Полина, в которой мужчины видят нечто архаичное. Ну почему, почему не могут они просто жить одной большой семьей без этих замалчиваний и тайн?! Неужто потому, что она им совсем не интересна? Они нисколько, нисколько не поняли ее!! Лицемеры, трезвонящие о нови, но пропитанные мелколичностными установками!

Канитель мыслей, неспособная застыть в логике, изводила ее, но и парадоксально делала мгновения отчетливыми.

Убежденная, что застанет их вместе, Анисия сорвалась к Полине. Она воображала, как разоблачит их. И, преисполненная торжественного молчания, повернется и навсегда исчезнет. От этой мысли по разогретому ее разуму разливалось удовлетворение. И она все больше распаляла себя, чтобы предстать перед любовниками в как можно более поруганных чувствах.

Она правда увидела Алешу почти сразу. Вот только ревность расступилась перед странностью его вида. Он, теребя волосы, топтался возле порога особняка, где обосновалась Полина, и глубоко, картинно вдыхал мутный петербургский воздух. Наконец, он неровно зашагал прочь, беспрестанно оглядываясь. Нервное напряжение последнего дня, укрепленное голодом и усталостью, двоило сознание Анисии. Обернувшись, она заметила разморено-сутулящуюся походку Игоря в силуэте, отдаляющемся от дома в другую сторону. Ее захлестнуло отвращение к ним всем, сжирающим себя в гордиевом узле надрыва.

Но внутри все креп Виктор, присутствие которого она чуяла и через стены. И он почему-то был куда опаснее, чем эта не сулящая ничего хорошего сцена. Анисия вытерла мокрый лоб рукавом, пока никто не видел ее.

Вдали показался экипаж, как-то мистически неслышно устремленный в их сторону.

Анисия будто должна была и все не могла припомнить о Викторе что-то сбивающее… Что должно было прояснить упертость, с которой Инесса чаяла развязаться с ним. Анисия вздрогнула – а что, если Всемил и внушил ей это чувство? Внутри вызрело какое-то мистическое наитие, которому все не хватало запала проклюнуться.

Поэтому следующим она нагрянула к Всемилу. Будто его настоявшийся цинизм, припудренный избирательной духовностью, был способен встряхнуть ее именно теперь. Ведь она, как хлипенькие героини современных авторов, будто бы уже была не прочь впасть в горячку.

43

Всемил возлежал на огромной кровати с безвкусным нагромождением каких-то то ли тряпок, то ли штор наверху. Вокруг вяло суетились полусонные прислужники, мало впечатленные болезнью барина – мало ли их помирало из-за невыясняемых хворей? Агата слегла еще капитальнее от самого факта нездоровья мужа и напрочь пренебрегла заботами о нем, вдобавок перетянув на себя большую часть прислуги.

Всемил так жадно выжидал кончины кого-нибудь из своих близких, чтобы описать это в собственных раздуваемых страданиях. Вот и дождался… Но на своей шкуре это было вовсе не так воодушевляюще. Это не было даже эстетично со всеми физиологическими подробностями, которые не решился бы разгласить ни один порядочный человек. Болезнь заставила его чувствовать отчаяние неизмеримое. Отчаяние… помноженное на полоумные расчеты, мог ли он избежать болезни, если бы вел себя достойнее.

Нежданно писклявым тоном Всемил надиктовывал завещание. Причитал, что врачи – шарлатаны и не могут дать ему никакой гарантии. Хотя и попы, к чему лукавить… Божился, что оставит церкви приличный кусок своего состояния, только бы за него шли служения. Что-то бубнил о своих прошлых прегрешениях, которые должны были стать не важны сразу же, как он осознал их. Анисия же припомнила какого-то его героя, который кичился тем, что не боится смерти, да и в загробный мир верил слабо.

Когда все ушли, Всемил начал елозить под своим помпезным покрывалом. Анисия в каком-то подгнивающем чувстве тотального бессилия думала, каково ему, всегда жизнь опорожняющему, быть разбитым и жалким. При этом в ней боролось любопытство избалованного зрителя и злорадство случайной справедливости.

Всемил с кряхтением потянулся за графином, маячащим на нагромождении измызганных кружевных салфеток. Подумав о чем-то, он со скорбной миной откатился назад.

– Что же ты, доченька, делаешь? Чем живешь? – неожиданно отойдя от мистически-заунывного погружения, почти бодро спросил он, хоть тут же закрякал и схватился за грудь.

Легкость этого вопроса не перерубила ее убежденность, что сиюминутные гениальные мыслишки слишком мелкие, чтобы озвучивать их. Анисия оттопырила было нижнюю челюсть, но отозвала ее обратно.

– Все еще либералка? – хитро посмотрел он на дочь, подерживаясь за смоченную салфетку на лбу.

Анисия, у которой на провокацию уже заготовлены были страницы отборнейших аргументов, молчала. К чему в сотый раз твердить одно и то же? Ведь действия… действия, наверное, опять выйдут иные. Да и многословие отца начинало ее откровенно утомлять.

– Не иронизируйте над совестью нации, – только и выдавила она.

– Совесть нации… Или возносящие себя таким образом фанатики?

В Анисии мелькнула мысль, не слишком ли словоохотлив Всемил для дефективного.

– Все можно обгадить словами. Ты все копаешься в головах… Но нужно ведь смотреть на пользу для всех.

– Анисия… – с сожалением выдохнул Всемил, морщась будто от ее катастрофической темноты. – Ведь для человека нет и никогда не будет ничего, кроме него самого.

Анисия насупилась. Но скрытая в словах отца правда, которую она не в силах была не признать, сковала ей язык. Омерзение к нему, которое никуда не улетучилось, замерло перед возможностью послушать его идеи, почему-то не сломленные жаром и немощью.

– Ты так убежденно говоришь об этом, будто все об этом знаешь, – пробормотала она.

Всемил внимательно посмотрел на нее.

– Вы хотите умереть за серость – что ж, право ваше, – Всемил мешковато заворочался от слишком долгого пребывания в одной позе. – В лучшем случае через полвека вас признают героями. Предварительно заправски очистив карманчики тех, кто выжил.

Его скептицизм холодящей волной застрял в пальцах Анисии. Иллюзии того, что они добьются грамотных реформ, вдруг натолкнулись на эти тысячелистники слов престарелого греховодника. И в тот же момент зацвела радость, что она не такая поросшая мхом, что сердце ее рьяно бьется и борется.

Всемил с горечью, как показалось Анисии, улыбнулся, будто топчась и по собственным иллюзиям.

– Если каждый так подумает, то ничего и не изменится никогда, – промямлила Анисия.

– Однако же так ровно никогда не было – чтобы ничего не менялось.

И вот потухло светлое чувство вознесения от того, что не перевелись на земле русской былинные герои, не додавили их масляные блины на месте лиц губернаторов.

Всемил продолжал:

– Сознание жаждет выставить нас хоть в чем-то уникальнее и лучше, чем другие. Отсюда и вечная обида ущемленных на тех, кто устроен лучше… Отсюда и социализм.

Анисия ощетинилась.

– К чему унижать тех, кому не повезло?

– Да-да, не повезло. Но психология ведь обиженная, априори ущемленная, ищущая в успехе какие-то лазейки, случайности… Пресмыкающаяся такая психология, – насколько это было возможно, блаженно потянулся Всемил. – Я все это прошел уже давно, моя девочка. Это для тебя происходящее – какая-то диковинка без четких причин и следствий.

– Вы… вы один из тех, кто терпим к нищете, не понимая, как она разлагает… – бросила Анисия. – Только к чему вы тогда прикрываетесь слезливыми рассказами о безбрежном счастье крестьянской жизни? Которой вы не знаете, которой вы не жили! Которая у вас искусственная, вычищенная!

– Не у всех равные способности. Люди никогда не были равны. Не без причины. И не будут, хоть дай им десять свобод. Кто-то работает, а кто-то ноет. И только ждет, чтобы нож вонзить в того, кто работает.

Анисия смотрела на отца с изумлением на себя. Было невероятно, что этот человек подкупал какой-то своей уникальной правдивостью в мире, где все, изворачиваясь, криводушничали на все лады. Анисия желала ненавидеть его, устроить истерику с погромом комнаты, отхлестать отца по щекам. Но лишь недобро рассмеялась, с омерзением обнаружив, что уже даже не клеймит отца, выполняя негласный ритуал очищения в трещащем от иерархии обществе. Неспешно и неслышно и она стала человеком, для которого уродливый поступок кого-то уже не является поводом не кланяться ему при встрече.

– Но вы топите и тех, кто равными стать мог бы… – закончила она безыдейно, потому что массив ее мыслей уже смылся непрекращающейся новью.

– Тут четких линий нет. Так и нечего их себе возводить и в них селиться.

44

– Анисия, – проговорил Всемил невесть к чему взывающим тоном, – я болен. Мне бы сейчас религиозность здорово облегчила мгновения. Если б я с ней не распрощался… В молодости-то было попроще… На войне и смерть казалась чем-то игрушечным. Не перекрывала даже экстаз от южного неба.

Анисия смотрела на отца, с отрадой взращивая наклюнувшееся где-то внутри злорадство.

– Хотела бы я сказать, что это по заслугам. Но и достойные умирают тоже.

– Ты… пошла… в меня, – ответил Всемил с блаженной улыбкой.

– Вы здесь абсолютно ни при чем, – не смогла сдержаться от ответной улыбки Анисия.

– И не мечтайте, что я умру, – хмыкнул он.

– Попросите о чем-нибудь другом.

– Постой… – Всемил поднял с прикроватного столика кипу бумаг. – Прочти… Новая глава. Еще не опубликована.

Анисия с опаской воззрилась на размякший почерк человека, мысли которого опережают движения кисти. Он бы хотел, чтобы все они были его персонажами… а с собственными мыслями они вовсе ему не интересны – он их все равно менял своим резцом. Высосал то, что по первости привлекало, записал пару удачных пируэтов – да и все. Придал заурядности их повседневного литературную значимость.

– Я хочу… Чтобы ты прочла.

Заинтригованная, Анисия кивнула и уже было взялась за ручку двери.

– Все вышло из-под моего контроля… – пробормотал Всемил. – Когда ты молод, то убежден, что все всегда будет по-твоему. Что ты никогда не умрешь, не иссохнешь. И все образы пляшут под твою дудку. А что не сбудется, то нам приснится.

Глядя на преждевременную беспомощность этого полнокровного человека, Анисия невольно содрогнулась перед беспощадностью вечности. Во время болезней ей всегда помогала поправляться убежденность, что хворь скоротечна, а после нее вновь настанут погожие дни. Но ведь настанет миг… когда уже не поправишься и не подбодришь себя тем, что пройдет неделя, месяц, год, так что настоящее можно и перетерпеть.

В зудящем предвкушении она спустилась на улицу и тут же раскрыла рукопись. Почерк странно отличался от отцовского. Может, это для него переписывала Агата?

45

«Ты ни при каких обстоятельствах не должна пускать Алешу обратно, что бы ему ни обещали в Союзе возвращения! Здесь просчитавшихся не прощают. Я не понимаю, почему ты потакаешь его припадку и не отговариваешь от этой смертоносной идеи. Если ты боишься слежки или топорика в темечко, то лучше просто поменяйте страну. Не особенно-то обольщайтесь амнистией белого движения. Ты должна его спасти! Забудь прежние раздоры, забудь, что мать ему отдавала лучший кусок. Знаю, как тебя измучила шальная жизнь. Как тебе, может быть, и хочется его отпустить на растерзание, чтобы самой остаться в покое.

Пусть не забивает себе голову патриотизмом. Его до слюней любят те, чьи интересы он блюдет.

Не пускай его сама или делегируй это Агате. Должен же он хоть чем-то ей отплатить за домашнюю беспросветность с этим мылом по карточкам. Да еще и взбрыкнул от нее на фронт против вердикта медицинской комиссии. Хотя, уверена, Агата в итоге сама довольна оказалась, что не получилось Алешу сожрать своим жертвоприношением и самой оказаться несчастной от того, какой у нее никчемный сын.

До сих пор не пойму, как она, медсестра, не приняла капитуляции. Она же видела раны, застывающие, как желе. И почему-то продолжает хвататься за расколотое могущество наше нищее.

А вот теперь и это необъяснимое убийство Полины. Говорят, что ради ограбления, ради каких-то бриллиантов. Я мало верю в это.

Полина вопила, что любит родину, что не сможет за границей. А потом меня просила посодействовать с визой, когда невозможно стало документы собрать. Вы все верно тогда поступили, что уехали. Неустроенность, тоска – это и не сотая часть того, что происходит у нас. Ностальгия лучше страха. Он сами вены сгрызает.

Все она прекрасно видела! Но выбор сделала наиболее простой и удобный для нее тогда, чтобы ничего не решать и не напрягаться. Пока другие в Стамбуле ночевали на набережных в грязном белье. А теперь что они ноют? Что к ним пришли? Да к ним восемь лет уже приходили.

Я ей давно, давно говорила, чтобы она бежала вместе с вами, пока еще бриллиантики фамильные целы. Почему людям разжевывать надо очевидное? Происходит крах, а им еще подай получасовой доклад, после которого тебя же высмеют и нарекут всепропальщицей. Она все изобретала какие-то оправдания. Конечно, разгул с Есениным казался куда привлекательнее и доступнее. А теперь и Есенина не осталось. Тогда я ее понимала, у меня были похожие причины. Кому мы там все нужны? Это здесь хотя бы к друзьям можно заселиться на Фонтанку, когда уж совсем прижмет. Полина у меня давно спрашивала, почему должна покидать родину, все, что близко. Я ей объясняла, почему и зачем. Ты причины эти знаешь не хуже нас.

Полина не хотела слушать белоэмигрантские обсуждения, как все стало ужасно без них. Но ведь и сейчас та же риторика – как ужасно все было до них. Полина до последнего верила, что большевизм переродился и теперь служит людям. Как мне ее жаль… Ведь она не первая. Да и не последняя, Инесса.

Неужто родина стоит всего этого? Просто край, где мы, не выбирая, родились. Родились бы в Америке – что бы это изменило? С такими же березами, полями, с такими же глазами и ушами. Даже не поняли бы разницы. Одурманили вас этими россказнями о русском духе. Опасными, смертельными россказнями. Завуалированным высокомерием на пустом месте. За что отец на империалистической войне сгинул? И для всех почти остался черточкой на бумаге. Ему инстинкт самосохранения подменили долгом – признак блестящей общественной работы. А нам рассказали, что гордость за него важнее его наличия рядом.

Мы ведь – род человеческий. А, может, нечто более монументальное. Зачем же нам сухость народностей и рас? Зачем нам границы государств? В Будущем, я уверена, их не станет. Должен, наконец, у нашего вида возобладать здравый смысл.

Ты пишешь о ностальгии. Конечно, я тоже наверняка начала бы ее чувствовать невзирая ни на какие теперешние мои рассуждения. Так я и теперь ее все равно чувствую. Хотя хожу по тем же улицам. Не из-за трансформации страны, а потому что это мое прошлое, моя юность, мои благословенные воспоминания. Не вернуть это в любом случае. Да, нечестно обошлась с нами эпоха. Сколько семей разъединены… Но надо все-таки «жить, надо любить, надо верить».

Ты обвиняешь меня, что у меня прежде был виноват тот, у кого власть. А теперь все иначе, когда привилегии вдруг оказываются у меня самой. Я было хотела взбрыкнуть, фыркнуть. Но внутренняя честность остановила меня.

Мы ведь росли в среде, где только и твердили о недопустимости выбора темного пути, о мгновенности возмездия. Но вот я выбрала темный путь, на первый взгляд кажущийся легким… и ровно ничего не произошло. Скорее, даже наоборот, паек стал пожирнее. Но смеяться над поборниками морали по-прежнему не хочется. Высокая должность наполняет брагой собственной значимости и силы распоряжаться судьбами, даже милуя. Особенно милуя. Да, я не стану отрицать, ради чего на самом деле рьяно служат партии.

Мы сейчас козыряем, что строим страну с нуля. Но ведь так не бывает. С нуля все строили шумеры. Мы же паразитируем на ошметках империи, делая вид, что у нас все иначе.

Но и ты неправа, называя наш народ природно неполноценным. От природы все жестоки, просто европейцы твои корректируются сытой жизнью. Посмотрела бы я на их благородство, доведись им голодать.

Думаю, ты неправа и насчет Игоря. Его позиция самоубийственного противоречия – не эгоизм. Ему же ничего, по сути, не нужно кроме сиюминутного удовлетворения импульса. Просто… он давно уже идет к концу с наслаждением, с надеждой. Иначе как возможно так сильно пить? Он и убьет кого-нибудь из своих мучителей без раздумий, потому что ему так захочется. На одного идеалиста миллион здоровых, которые просто хотят жить.

Я боюсь за вас отчаянно. Впрочем, далеко не только это отравляет мне мгновения. Мне все чаще кажется, что я вообще больше не смогу быть счастливой. Боюсь… Но никогда не решусь отослать это письмо. Буду презирать себя еще больше. Даже хранить его, наверное, не решусь. А ты будешь думать, что я намеренно умолчала обо всем… я бы очень хотела изнутри, из своего времени проникнуть в будущее и изменить его. Обмануть пограничников и сбежать в Японию.

Как же я злилась на Алешу, когда он мне предпочел белую стаю и Маню, которую он не любил, а только спасал. Чувствовал вину нашего класса перед ней, но в ее класс так влиться и не смог… А она все приговаривала, что советская власть ей все дала. И ведь с ней даже не поспоришь… Тяжело ей ассимилироваться в городе, да еще и с ребенком. Но теперь хотя бы есть декреты, образование, электрификация, которых не было при Романове. А я Алеше назло пошла участвовать в маршах женщин, да так после войны и не отдала выгрызенное рабочее место. Слишком воодушевляюще было не зависеть больше ни от кого. Никак я не могла с Алешей примириться, с его бездыханным каким-то взглядом на роль женщины. Который обычно оборачивается для нее социальной смертью.

Зачем я все это пишу? Письмо никогда не пропустят, а для меня это будет фиаско. Вот же подлая наша натура – даже испытывая душевную боль каждый день, убегая от нее в какие-то необдуманные поступки, я все равно трясусь за свое здоровье и безопасность. Даже сейчас, испытывая столько темных чувств разом, я хочу затаиться, себя сохранить. Будто надеюсь на что-то… Будто верю в какую-то магию судьбы. Голый атеизм вообще мало что объясняет. Один у него плюс – он все подает на блюде.

Все эти дела Алеши с НКВД пугают, оскорбляют меня. Лучше бы он окончился просветленным портретом где-нибудь в Шлиссельбурге. Но никак не там, где он бессмысленно лечил обреченных калек. Он же знал, что те из них, кто не сгниет на фронте, вновь отправятся на бойню во имя бездарного царя, расхрабрившегося вершить судьбы в незаслуженной собой завороженности».

46

Когда Анисия вернулась домой через бесконечно долгое время, которое почти не уловила, Павел сидел на ее половине.

– Полину застрелили, – только и сказал он.

Петербург всколыхнул финал этой буйной истории разгула и какой-то даже романтичности. Газеты захлебывались версиями произошедших убийств. Наперегонки изливались об обоюдной дуэли ненавидящих друг друга жениха и невесты, при этом недвусмысленно подозревая и третью сторону – таинственных держательниц желтых билетов. А то и клеймили проклятых нечаевцев, в любой криминал вписывающихся просто изумительно. Большинство же уверенно указывало на Игоря, который благополучно испарился.

Ничего не спрашивая, Анисия понеслась обратно на расстрел фонарями улицы.

47

Анисия, самим воздухом своего движения отпихивая с пути лакея, который заблаговременно отлетел в сторону, ворвалась в недавно покинутую квартиру.

– Как ты узнал?! – рявкнула она.

Всемил участливо и совсем не удивившись глазел на ее триумфальное возвращение.

– Ты все знал сразу, ты… поспособствовал, – угомоненно процедила Анисия, осознавая глупость подлых, но прочувствованных слов. – Ты предсказываешь какую-то ахинею, строишь из себя футуриста… Но ведь… Как совпало, что Полина прямо следом за главой этой погибла?..

– Совпадения случаются.

Анисия молчала, будто ожидая, что он скажет что-то по поводу своего творения. Но Всемил благоразумно молчал тоже.

– Откуда ты знал, что Полина будет убита? Ты… ты причастен? – проглотила собственный голос Анисия.

– Ну витало же это в воздухе. Сама, наверное, не раз думала о подобном.

– Мало ли о чем мы думаем, – подкошено булькнула Анисия.

Она все надеялась, что он опровергнет авторство злосчастной главы, как-нибудь разрешит этот ком, вывернется, наврет…

– Конечно, ваша писанина – лишь фантазия… Слишком литературный вышел случай. Слишком уж все сверкает. Белиберда в духе предсказаний полетов на Луну. Да еще и с сантиментами.

Анисия тронула запыхавшиеся волосы, будто ища подспорья в этом обиходном жесте.

Всемил нахмурился.

– Слишком уж свободно ты обо всем судишь.

– Ты знал что-то про нее, чего не знала я? Почему все про нее знали больше, чем я?! Будто я проклятая какая-то!

Но Всемил обиженно зацепился:

– А вот сам граф Толстой публикует взыгрывания о губительных страстях одной в контрасте с лубочной жизнью другой! И что, ему можно? Его опусы никто белибердой не называет!

Анисия напряженно соображала. Если бы она получила подтверждение, что живет лишь в книге, это многое бы объяснило. Эти вырывания из реальности, пропитанное ужасом изумление и от собственного, и особенно от чужого сознания… Совершенно необъяснимые воспоминания, почему-то не вызывающие удивления. Нежданные и нежеланные перипетии, как ни пыталась она убеждать себя, что контролирует собственное существование. Почему… не только она обладала этим вполне объяснимым правом влиять на то, что происходит с ней? Чужаки любезно предлагали ей лишь взирать на революции, казни, скармливать ей свои взгляды и кроить новый мир.

Мог же сгусток ее сознания материализоваться независимо от автора… От автора… Бог в картину вселенной вписывается слабовато, а вот автор – дело иное. Придает обычным побуждениям заурядных людей значимость своего присутствия, подгоняет их до важнейших вопросов эпохи. О нет, если бы был настоящий бог, происходящее просто обязано было бы быть более подверженным какой-то стройной логике. Теория же о Всемиле как главной ответственности происходящего была слишком заманчива. Как и непререкаемая вера в бога, как и атеизм, она снимала с мироздания дальнейшие неуютные вопросы. Вопросы, от которых вздыбливались волосы и восставал непобежденным Джордано Бруно.

– Ты много общался с Полиной? – спросила Анисия с каким-то суеверным чувством, чтобы получить хоть на что-нибудь односложный ответ.

– Случалось… – неопределенно протянул Всемил.

– Ты писал нас как свои персонажи… Вложил Алеше в голову идею не бросать семинарию. Полину подтолкнул к Виктору. Агату стравил с Инессой… Но ты сам понятия не имеешь, чем это все закончить. Потому что жизнь куда многограннее любого романа. А писатели – просто жалкие воры жизни. Пытающиеся вывести какие-то законы из хаоса.

Всемил масляно осклабился.

– Но это было бы проще для всех вас. Не думать о собственном выборе, просто смириться с моей волей и не роптать, если случится что-то не по вам.

– Ты и Полиной манипулировал? Встал между нами… вот почему она ко мне охладела!

Всемил посмотрел на Анисию с какой-то трудно улавливаемой жалостью.

– Ты манипулировал Полиной как персонажем… – продолжала Анисия, погруженная в свою лихорадку.

Всемил неопределенно повел глазами.

– Вы снились мне, – мазнул он ее взглядом.

Анисию, жадно ожидающую именно этого признания, охватил ужас, что вот-вот кто-то из них проснется, и одного из двоих точно не станет.

– Мы живые! Ты крадешь нас из жизни и думаешь, что выдумал! Но ты не так хорош!

Всемил неопределенно повел руками.

– Ты… ты это не написал! Ты похитил мои мысли, которые я забыла… – шептала Анисия, схватившись за локти. – Почему я столько не помню?!

Всемил смотрел на нее с тревожным интересом, но продолжал блюсти собственное молчание.

– Одного я не пойму… Зачем ты себя вздумала наказать? – с хирургическим интересом впился в нее Всемил.

Анисия похолодела.

– Зачем ты в эти разводные дела ввязалась и таскалась к Полине? Неужто тебе есть что с Виктором делить?

– Я… ненавидела, – ответила Анисия огрызками слов.

Всемил присвистнул, будто отдавая себе должное за прозорливость.

Неужели… он намекает, что она сама застрелила Виктора?! Она ведь и верно была там в ту ночь… Она же… про него что-то такое знала все это время…

– Да что ты в нем нашла?

– Ничего… мучительно зауряден, – сказала она безучастно, чтобы только воротиться в свое обычное рассудочное состояние.

– Ты… не смеешь умирать. Я не хочу… За тобой последовать. Я слишком жизнь люблю! – завершила она этот сумбур. – Ты меня не вздумай в реку кинуть! Или на полуслове оборвать, не объяснив ничего!

Но тут же грызнул страх. Что если завтра она станет расплачиваться свободой за волю Всемила сотворить из нее убийцу?

48

Анисия заторможено вышла от Всемила с тревожаще-неясным жжением, предвещающим яркое воспоминание или ценную мысль. Она все блокировала мысли об описании будущего, не в силах разом решить две загвоздки. Но вот наставало время столкнуться и со второй частью ребуса. Она побрела по каналу, не отрывая стылого взгляда от мутной воды. Промозглость скрючила ее пальцы, присосавшиеся к листам сакральных букв.

Она ведь уже слышала что-то об убийстве Полины. Но не сейчас и не в этой главе.

Она все вспоминала… будущее. Нет, не Жуль Верна, не Мэри Шелли. А свое, их общее. То ли взаправду испытанное, то ли лишь навеянное изложением Всемила. Почему-то сейчас стало очевидно, что оно не только настает быстрее, чем кажется, но и что она сегодняшняя отлично в нем ориентируется. Это открытие не вызвало удивления. Оно было известно всегда, только зарылось в ежедневную мороку, как упитанный жук в листву. Оно было утерянным детским воспоминанием, нежданно всплывшим на полу в пустой тишине.

Приоткрывшаяся эпоха пухла и сочилась телефонными проводами, черными кепками, нагроможденным авангардизмом. Ошалелостью от бутонов музыки из патефона и горячей воды из крана по мановению руки. Мейерхольдом и Маяковским. Экспериментами еще не разрушенных лабораторий, блеснувшим и быстро задушенным психоанализом. Обструганными архитектурными линиями и талонной нищетой, которая не мешала новообращенным вождям невозможного, долгожданного государства продолжать захватничество так чуждых им самодержцев.

Долгожданная очищающая революция стала неустроенной юностью, ненатуральной привычностью происходящего.

Анисия завидовала восторженным девочкам, бегающим на еще не разогнанные поэтические вечера в туфлях с отваливающейся подошвой. Она не могла так же делать вид, что бедность благородна, хоть и убеждала в этом саму себя. Анисия с трудом мирилась с всеобщим вокруг аскетизмом и упиванием тьмой нищеты, потому что больше попросту некуда было деваться.

Город еще до вторичного переименования застывал в каком-то замороженном уродстве голода. Ощущения истощения были чужие, продолжающиеся нежеланным и пугающим непослушанием собственного тела. Мысль съесть две тарелки каши казалась издевательской химерой. Зацикленность на еде рождала грустные мысли о собственной слабохарактерности. И Анисия поглощала еду, ставшую священной, при выключенном свете, чтобы самой себе не казаться обезумевшей. При пустующем желудке все ранее волнующее стало до смехотворного проходным. И кроме желания выжить, быть здоровой Анисия не думала ни о чем.

После побега Ленина в Петрограде остались склеенность паучьей пыли за старыми вывесками да сусальное золото на потолках заброшенных квартир, которые так просто стало разграблять в дневных сумерках. Там Анисия была пожрана ностальгией, даже не меняя место жительства. И скоро перебралась в Москву, приближающуюся к индустриализации. Реабилитированная столица радостно перла вверх своими колоссальными проспектами и маковками, которые никому так и не удалось снести. Златоглавая, наводненная муравьями партийцев, удивительно контрастировала с бесцветным краем низложенного административного центра, чью скандинавскую скудность не смогла замаскировать даже трехсотлетняя эпоха романовского глянца.

Времена роковых, сломленных и оттого невыносимых женщин миновали. В стеклах витрин она тогда улавливала модернистскую Мадонну, хоть и более изящную, чем лживо – благополучные крестьянки Петрова-Водкина. Коротко остриженную и прячущую ключицы в нечто несуразно-коричневое. И ее пьянил чистый лист истории. Она с воодушевлением стряхнула муштру семинарий и нянюшек, силясь доказать учителям, как они заблуждались. При этом Анисия продолжала жить под стеклянным колпаком не зависящих от нее обстоятельств вроде беременности или войны. И этот страх, проросший в кости, в яичники, нудно и неотвратимо начинался где-то в груди и пульсировал в лопатки. Анисия поражалась, как еще не все поголовно женщины сошли с ума, не стерпев щедрого груза вывернутого освобождения.

49

Павла… теперь необходимо было ограждать от себя, годной только для палача – Виктора. Чувство вины, разрастающееся в ней после того, как она решила больше не помогать Игорю, стало по-домашнему привычным.

Тогда она и пришла к Виктору, сочась жаждой быть униженной, искромсанной, уничтоженной! Наслышанная о его успехах в разоблачении контрреволюционеров, она сперва вынашивала планы, как очернить себя перед ним и понести наказание. А в итоге лишь попросила сделать с ней то же, что он сделал с Полиной в выгребной яме забвения революционных лет. Тогда он знал, что на стыке культур, времен и сторон света Полине нет возврата в родительский дом.

О да, она знала, что Виктор изнасиловал Полину и убил ее жениха еще в гражданскую междоусобицу. Показательно, что могут сотворить с женщиной доблестные служаки чести и совести, когда им не грозит кара. В революцию добропорядочные девушки опасались ходить вечером без сопровождения. Впрочем, и сопровождение не спасло Полину.

Полина и ее безымянный жених, сожранный вечностью, были заговорщиками в группе, удачно покусившейся на некую большевистскую шишку. В том безвластии у ворот красного террора у них был шанс или вовсе избежать наказания, или огрести его несоразмерно преступлению. И вот тогда, повелев расстрелять ее жениха, Виктор и решил отпустить Полину после допроса. Во время которого дверь была заперта изнутри.

Эту историю рассказал Анисии сам Виктор под влиянием той неподвластной логике откровенности, которая способна одолеть порой самого осторожного и деликатного преступника. Даже сквозь самооправдания понимающего не хуже прочих, что он – преступник и будет судим людьми, которых презирает.

Примыкание к сильному Виктору закружило Анисию. Потому что слишком долго во времена начисто смытого закона ее опутывало бессилие, которое создали для нее другие. И она тучно волновалась перед встречами с Виктором. Даже в жару ей приходилось носить рубашки с длинными рукавами. Ей завидна была эта мужская разнузданность не приукрашивать собственную непривлекательную суть. Но отречься от женского в себе, как изначально планировалось, она так и не сумела. Уподобляться мужчинам, их бескомпромиссности, культу бездумного и показного могущества в конце концов показалось ей тупиком.

Морально она его ненавидела. Ей все хотелось схватить его за шею и вдавить себе под ногти эту лощеную кожу, пахнущую одеколоном. Но физическая зависимость от него разверзала на подступах к сознанию какие-то темные лабиринты, прышущее ядом, бешенством и глубочайшим удовлетворением. Однако, липкий обвал внутрь себя при мысли, что она никогда не сможет поквитаться с его предусмотрительным всесилием, не позволял ей забыться. Кто-то непременно должен был отомстить ему за все, в том числе и за Полину. Но почему Полина сама за себя не отомстила, почему оказалась настолько мягкотела? Не хватало только вмешиваться сюда ей, члену партии…

Анисия презирала его, когда он лежал рядом и случайно дотрагивался до нее своим мокрым остывающим телом. Телом отнюдь не настолько совершенным, как томящее тело Павла. Тело ей, канцелярской санитарке леса, не предназначенное. Анисия открывала глаза и видела перед собой благополучное и суровое лицо Виктора, которое так любят накладывать на себя состоявшие мужчины, чтобы казаться весомее. Она чувствовала, что и сама торжествует над ним и над запретами, разбросанными повсеместно невзирая ни на какие парады нудистов. И это ощущение контроля над собственной жизнью, так и не найденное ей ни на войне с французами, ни во времена хождения в народ, приносило ей неведомое успокоение. Беда была лишь в том, что сменились лозунги на плакатах с Лилей Брик. Но патриархальная Россия продолжала обугливаться невзирая на многообещающие заявления Коллонтай.

И вместо того, чтобы выколоть Виктору глаза, Анисия смеялась над его шутками. Зная и боясь, что припасенный нож в какой-нибудь безрассудный момент врежется ему или ей в спину. Нисколько не обманываясь на его счет, она искала ему оправдания. Потому что он был слишком профессионален, слишком способен. Анисия смотрела на него и видела человеческие глаза, слышала шутки. Она ведь знала зацепки, способные выставить ситуацию не столь однозначной. Да, публично он нападал на отщепенца – Игоря, на которого ополчилась партия. Игоря, который откровенно лез на рожон и был заносчив в его присутствии, Виктор крепко невзлюбил. Но ведь после, тайком, с положенной трубкой и отпущенной секретаршей зло во плоти Виктор совал в чистый конверт деньги, благодаря которым Игорь не голодал.

Анисия не могла понять, как Игорь, которому государство отрезало даже путь к работе на него (то есть к единственной работе), растягивает пуд пшена на неделю, но продолжает смотреть на них с Виктором свысока. И Анисия, вгрызшаяся в выживание любой ценой, ненавидела этого ренегата.

Зато Игорь упивался полным и вполне заслуженным правом возвысить себя тем, что не сбежал, не сдался. И козырял своей истинной русскостью. А остальных нервировала его вполне осознанно высокомерная роль нового Мессии, или даже Кассандры, которая особенно и не пыталась быть услышанной. Люди, как клетки, составляющие ткани, дифференцировались по соответствующим нишам. И Игорь с его железнолобой гордостью облюбовал себе нишу страстотерпца, который, зная последствия, и через вновь навалившуюся цензуру рубит в лицо власть имущим правду-матку. А взамен получает народное сочувствие. Впрочем, лишенное действий. Когда его увезли на Лубянку, он отнюдь не был наивен, что все это очень скоро разрешится,

Именно тогда Анисия нарочито оголтело отреклась от любого сомнения в правоте партии и принялась клеймить сомневающихся последними словами. Страшась и самой засомневаться вслед. А потом, ночью, одержимая видениями золотистого прошлого, испытывала какую-то распластанную досаду на себя юную, глупую, доверчивую, всеми силами пытающуюся получить одобрение. Насколько больше уважала она себя теперь, примкнувшую к сильному, к части чего-то монументального! И, однако же, Анисия почему-то долго не могла заснуть после того, как ложилась в холодную постель. Ее раздражал и щит наивности, за которым мало кто понимал, какая в партии идет грызня и как ими попросту пользуются. Хорошо осознавал это Виктор. И неохотно, но иногда делился с ней подробностями происходящего.

Тем удивительнее было самоубийство Виктора еще до подлинного начала самого темного десятилетия века. Не без витиеватого слога он оставил записку о том, что дело революции зашло в тупик, а он не может этого видеть. Очевидно, чтобы обелить себя для потомков.

Возможно, он знал что-то необратимое, недозволительное, не подлежащее интерпретации. И предпочел уйти из жизни добровольно, с целыми челюстями. А, возможно, и впрямь что-то понял. Вот же странно – сколько великих произведений было посвящено мукам совести. А Анисия, добравшись до партийной верхушки, не увидела больше ни одного подобного примера. Где же были Раскольниковы? Где были хотя бы Свидригайловы и Смердяковы? Напротив, преступники были свято, непоколебимо убеждены в своей правоте, видя ее подкрепление в законах, которые сами же и писали. По сравнению с ними даже Ставрогин казался не таким безнадежным. А Достоевский переоценил человечество.

50

Или же… Анисия поняла это только сейчас. Или же он попросту был подкошен этой историей с Полиной. На которую сам же и натравил своих псов.

Ведь за несколько недель до самоубийства Виктора тот материализовался рядом с Полиной и принялся охотно помогать Павлу в его журналистской карьере. Павел со знанием дела прощупывал возможности и для себя, и для Полины. Виктор угодливо наговаривал Полине, как помочь успеху мужа, то ли и в правду не узнав ее, то ли благоразумно решив не узнавать.

Наткнувшись на своего бывшего мучителя в ревущей Москве сворачивания новой экономической политики, Полина оказалась бессильна. Уничтожать себя ради мести она едва ли стала бы. Не для того она так рьяно наполняла трещины прошлого толченым стеклом рюмок, блеском, сексом и обреченностью двадцатых годов.

С каким апломбом она показывала Анисии заграничные чулки! И как изумлялась безразличной реакцией. Как изумлялась и отсутствию на Анисии побрякушек и помады. Что заставляло ее еще больше раздражаться на ублюдочно – платоническую связь между Анисией и Павлом. Полина рада бы была принять, что Павлу интересна только оболочка этой готовой преждевременно иссушиться женщины. Но уж слишком осязаемы и крепки были их разговоры, после которых ее муж пребывал в каком-то запальчивом настроении.

Анисия не без содрогания припомнила, как ей удалось обратить свою витальность на социальные институты и поиграться в освобождение женщин, большей частью существующее в абортариях и фиктивных выборах. Она будто специально отходила от нарочито женского облика, чтобы побесить Полину, потонувшую в нем. Знала ведь, куда уколоть. Не без удовлетворения Анисия вызывала у Полины позывы неконтролируемо поглощать пирожные. А потом сдирать со своей кожи слои крема и пудры, обнажая все ее розовые и алые несовершенства. И всхлипывать перед зеркалом, что не помогают ей блага, которых почти ни у кого в бравое время наращивания милитаризма не водилось.

Если Полине что-то и не нравилось, она прекрасно знала, кто финансирует ее квартиру с домработницей и от чьего одобрения зависят новые фильмы. Поэтому желание кары для всех людей вместе со всеми существующими богами было придушено ей в зачатке. Как и порыв скрыться в каком-нибудь провинциальном театре. Пережив салат гражданской и только-только отведав какой-то устаканенности быта, она расхотела обратно в уличный туалет.

Потому она ослепительно помалкивала и продолжала поворачиваться к объективу выигрышной стороной лица. Прежде обрамленного марсельскими волнами, а теперь бобом – каре.

Узнав ее тайну, Павел плакал, о чем сам рассказывал Анисии до того, как она самоустранилась от него. Но затем начал науськивать Полину отказаться от мести. Не только отказаться, но и пошантажировать Виктора в надежде урвать с его друзей контрактик или роль.

Только вот они недооценили степень пугливости Виктора. Теперь Анисии стало совершенно очевидно, что ему легче оказалось убрать Полину в максимально возможной секретности, без даже видимости суда. Чем ждать, что на допросах или – упаси бог! – публично она скомпрометирует его. Одного он не учел – масштабов известности Полины. Должно быть, вождю очень уж не понравилось, какую огласку получило дело. Конечно, Виктор попытался сначала выкопать на Полину компромат, затем перевести стрелки, да все равно репутация его была подмочена. Инициативу чиновнику никто не готов был прощать. Даже если инициатива эта вполне вписывалась в почерк эпохи.

А вот Павел выжил даже там, где спотыкались и не такие мастодонты. Слишком уж многим не хотелось, чтобы вскрылись еще какие-нибудь пикантные подробности их карьер в то затемненное время. Нигде не замаравшись, он плодовито улыбался каждому следующему вождю.

Правда, для этого пришлось прекратить общение с братом, который так некстати пропесочивался на партийных собраниях. Который своим титаническим самолюбием только и способен был, что портить ему кровь. Который себя загубил исключительно для того, чтобы в такое время палачам своим кинуть их нечистоплотность. Игорь по мнению и Павла, и Анисии сделал раздражающий выбор какого-то упрямого самопожертвования первых христиан, которые напоказ, из зазнайства и сознания себя лучшими презрели собственную безопасность. И Павел крепко досадовал, что из-за этого неподатливого дурака падает тень на него самого в их-то обшарпанное время, которое патефон иглою лечит.

51

В темень, в метель обезумевший Игорь нагрянул к Инессе. По прибытии он застал ужасающую пустоту – куда-то разом подевались и подруги, и слуги Инессы, будто одной социальной непокорностью и впрямь была расшвыряна ее жизнь.

Дверь отворила Анисия. Она изумленно уставилась на гостя, но пустила его внутрь. Она не села, а все переправлялась из одного места в комнате в другое. Хватала, ставила на место предметы и беспрестанно почесывалась.

Почти уверенная в его виновности в убийстве Полины и Виктора, она в каком-то отупении человека, не сталкивающегося ни с чем по-настоящему страшным, не сделала попытки обезопасить себя. Потому что в какой-то мере даже была рада, что Игорь возник. Вдруг захотелось рассказать ему о чувстве, колким сгустком прячущемся внутри. Ведь Игорь все это время продолжал источать ей какое-то лихорадочное дружелюбие и беспрестанно писал ей. Почти полностью о своих бедах и фатальности безысходности. Он то бился, доказывая ей, как обожает Полину и никогда не позволит ей связать себя с Виктором, то с презрением рассказывал о Поле такое, что Анисия порывалась вообще сжечь его письма. И все же эти письма она распечатывала с благодарностью.

Никогда прежде у Анисии физически, а не только через заимствованные у кого-то слова, не болело сердце. Будто лишь теперь она достаточно вызрела, чтобы прочувствовать истертые стадии горя на себе.

Вдобавок ей было очень уж неловко даже перед Игорем, что она вот жива, не даже ранена и не особенно-то вовлечена в происходящее. Что продолжает испытывать наслаждение от кофе по утрам, хоть и омраченного периодической болью при дыхании. Что показательно не бросается в овраг надзвездного горя и саморазложения. И больше убивается не о Полине, а о неотвратимости конца милости неизвестно чьей воли. Распространившейся и на ее необременительную жизнь, в которую она желала привнести лишь немного авантюры.

Анисии мерещилось, что во многом повинна она, что только ее неосторожные слова и безалаберные передвижения спровоцировали катастрофу… Что ее дурные мысли о Полине могли способствовать незавидной участи последней. Или, что, будь она милее с Всемилом, будущее бы перестроилось. И служение Инессе теперь стало своеобразным искуплением.

И вместе с тем так и подсовывались причины, по которым Полина заслужила подобный исход. Чтобы было легче обосновать бесстрастную случайность.

– Все на обеде у… Черт знает, я не сильна в этой стороне, – ответила она на немой вопрос Игоря.

Сказав это, Анисия поморщилась. Что дернуло ее, выращенную, в общем-то, в рафинированных условиях дома Верховой, употребить это хлесткое слово? Ведь они, образованные, не знавшие голода, из кожи лезли, учась быть неугодными. О, молодость, была ли ты вообще или не было тебя?

– Горничной я позволила поспать, бедняжка валится с ног, – подавила в себе Анисия этот ворох надоевших умозаключений.

Казалось бы, для Инессы трагическое происшествие на квартире Полины должно было стать избавлением. Но вот она, сведшая так досаждающее ей клеймо ненавистного брака, в ознобе лежала на пестроте огромной кровати резного дерева. Которое когда-то впивалось в лето.

52

– Я ведь и сама сперва ей поверила, – хрипела Инесса совсем недавно, когда еще была в сознании. – Жалела ее, рыдала вместе с ней.

«А что ей была эта Полина? – сурово думала Анисия, не торопясь отвечать. – Лишь зеркало того, как она хотела себя видеть, верящее всем ее приукрашиваниям себя. У нас были разные Полины». Но собственное упорядочивающее красноречие, как прежде, не умиротворило ее.

– Поверила во что? – сострадательно спросила Анисия, до этого все избегающая смотреть на обезображенную и жалкую Инессу.

– Что Виктор силой овладел ей когда-то давно. Я ведь из-за этого и решилась на развод. Не могла смотреть на него. А она… она меня просто надула. Выставляла себя мстительницей, а сама принимала его подарки. А потом тебе же честно заявила, что наигралась и хочет стать белой костью. А перед Алешкой начала выдавливать драму. Наверное, и сама в нее уверовала. Я не удивилась бы, что она сама и соблазнила тогда Виктора. В погоне за славой Апполинарии Сусловой. Ведь разочаровала ее политическая слава.

– Почему же она не мстила в таком случае ему, Виктору? – шевельнула Анисия иссушенным языком. – А будто мстила нам…

– Потому что с ним не получались никакие манипуляции. Эдакую рыбу еще сыскать… Она, может быть, и хотела бы кого-то, кто размозжил бы ее прыгания эти. Но уникальность ее тешил только Алешка, который по щелчку бросался ее утешать. После ее же уродливых сцен бросался перед ней извиняться за собственную жестокость.

– Я ничего этого не знала.

Инесса попыталась посмотреть на Анисию со следом былой спеси. Но замерла то ли от выражения ее лица, то ли от загустения собственной отравленной крови.

– Может, он был ей так противен, что даже мстить ему не хотелось, – обморожено произнесла Анисия.

Инесса косо хмыкнула.

– Мне тоже бедлама хотелось. А Виктор все не сулил никакой бедлам. Я даже ревновать его пробовала, устраивать сцены… Даже топиться, представь себе.

Анисия с нежданным раздражением подумала, что Инесса возвращает людям их же содержимое. С чего вдруг она превратилась в умудренную опытом мученицу, растолковывающую что-то ей с просветленным видом? Это могло бы сработать, не знай Анисия прошлое Инессы. Даже то, как после крушения империи она вместе со статусом утратила и апломб. И заискивала перед европейцами о каких-то им приевшихся благах вроде кофе не открытой террасе.

– Не думаешь ли ты, что она ему все-таки отомстила? Это ведь такое сердце… Ну не могла она смириться. Сама застрелила его, а потом себя…

– Чушь, – утомленно скривила Инесса потрескавшиеся губы и отвернулась в подушку.

Если бы Анисия нашла доказательства, что Инесса тоже знает про будущее, на это имелось бы лишь два объяснения – либо нежеланная правдивость басенной догадки о том, что все они существуют в романе Всемила. Либо… что у нее, Анисии, галлюцинации. Разумеется, не может быть и речи, что все случится именно так. Их потрясающие идеи всеобщего братства, равноправия попросту не могут обернуться продразверсткой. Это какая-то сгущенная страшилка, чтобы они призадумались. Иначе выходит, что на одного мечтателя нашлась сотня сволочей, для которых контроль над жизнями других куда ценнее, чем гармония. Да и собственная ее роль в этом будущем немыслима. Ведь несогласных надо не травить, а переделывать… Объяснить им, что верно. С благой целью вылечить треснувшую империю…

Но… разве не с этого они начали?..

Надо прекратить общение с Всемилом. Разумеется, он не умер, если они до сих пор живы. Если только они не застопорились в отдельном от автора, оконченном произведении, начавшем собственный путь обрастания чужим сознанием. Тогда… нет ничего страшнее обреченной пытка незнания, где и когда оборвется жизнь. Впрочем, ничего нового. Странно, что гипотетическая идея о точно таком же, но природном исчезновении не потрясала Анисию так. Все они замурованы. И не так уж важно, где. После такого и впрямь можно себя одурманить, что происходящее на земле не так уж важно, что наверняка есть какое-то удобоваримое объяснение, неподвластное человеку. Заменить одно религиозное понятие другим, кажущимся свежим. Ровно ничего не ведая наверняка, отпереть потоки бесчисленных и ничем не подтвержденных вариантов объяснения происхождения всего. И пассивно наблюдать за действительностью. Постигая такое, что не хочется жить.

53

И вот теперь, отпихивая невыносимость текущей минуты, Анисию изгрызала жажда услышать, какого Игорю было вновь испытывать страх в собственном доме. Спустя век. Кто бы подумал, что и помазанник божий и вождь народов, всячески отрицающий свою с предшественником тождественность, будут использовать одни и те же методы в одних и тех же ландшафтах вечной зимы?

Какого Игорю было, когда дамоклов меч над ним растянулся уже не на дни, а на годы, в течение которых каждую ночь ждал он небезызвестных ребят? Которые уже расхаживали в кожаных куртках красными псами, а не в «мундирах голубых». Незримое присутствие которых отравляло Игорю даже вполне еще сносные летние дни в санаториях за казенный счет. Может, он и рад бы был отвлечься от своего недуга в истинную, почти религиозную идею, которая исцелила бы его, пусть и сделала бы фанатиком. Но и здесь он не дожал.

Дрожь Анисии не ускользнула от Игоря. Он с оценивающим удивлением оглядел ее, но ничего не сказал. Анисия с аналогичным недоумением смотрела на него, беспрестанно ерошащего закрученность волос на затылке.

– Разве тебя не разыскивает полиция? – спросила она, так не желая этого.

– Я уже был на допросе.

Странно, но он не высказал раздражения от выжидания в ее словах и покладисто добавил:

– Весомых улик против меня нет.

Он помолчал.

– Теперь мое подозрение уже не кажется мне идиотским.

– Какое подозрение? – просипела Анисия.

– Что Полина не проигрывала все деньги, а отдавала их каким-то организациям понятной направленности. А Виктор мог узнать об истинной природе своей невесты. И ей пришлось от него избавиться. Вот и сцепились они там на смерть. Но не мог я вернуться… – пробормотал он совсем еле слышно.

Анисия отвела глаза, не находя в себе силы даже закатить их, как любила делать раньше.

Игорь заходил по квартире. Анисия силилась представить, какого ему, лишенному наследства, в прах проигравшемуся, подозреваемому в убийстве любовницы… Он более не мог рассчитывать на удачную партию. Слухи о его крахе расплескались молниеносно, заляпанные фантазией безделья. Да еще и Полина! После всех издевательств в мире этом она решила добить его в вечности! Он пропал… В юнкеры, в унизительную муштру, насмешки дам! Или выклянчивать подачки Павла… А вот не дождется!!

Прежде Игорь олицетворял для Анисии мир сладостного саморазрушения и оттого кристальной смелости. Прежде… ей в какой-то момент так хотелось послать все к дьяволу и позволить Игорю проводить ее в мир без границ, чтобы избавиться от сцепленных ног за пределами своего особняка. Но она все терпела, все силилась быть удобной, читаемой, занимательной. Все старалась сохранить незамутненное сознание. Но не легче ли было бы залепить глаза по примеру прочих? Допустить, что они с Игорем едва ли не единственные друг друга понимают… Эту сочную, привлекательную мысль разрубил проблеск Алеши. То, что подумалось как кристальная истина, тут же оборотилось ложью.

– Что с Инессой?

– Горячка! Нарывы.

Не хотелось Анисии думать о том, что должна чувствовать эта цветущая женщина, ощущая, как ее недавно такой крепкий организм, заточенный на долгие плодотворные годы, изъедает чужеродная хворь. А ведь, выживи она, все равно недолог будет век, когда суставы не пожирает плесень артрита. Обычно рьяно разводящая руками темные стороны жизни, в этот раз Анисия была не в силах улыбнуться и сделать вид, что не испытывает ужаса. Многие годы она игнорировала чужое нездоровье. Теперь стало нереально не сосредоточиться на нем. Жалость к Инессе разбавлялась чувством куда более хтоническим – ужасом перед мирозданием, которое едва не впервые предстало перед Анисией в своем неописуемом безразличии. И понимании, что она сама жива лишь благодаря случайности, которая отнюдь не всегда будет к ней благосклонна.

54

– Как… – пробормотал Игорь, воровато посматривая на иссыхающее возвышение под одеялом.

– Самоотверженно ухаживала за каким-то больным, а потом не сделала ничего для профилактики, – гневно выкрикнула Анисия.

Анисии не хотелось вспоминать, что рассказала ей горничная, Маня. Та самая, из-за которой Инесса так справедливо распекала Анисию в свое время. Будто Инесса намеренно пошла с милостыней в дом, где бушевала скарлатина…

– Не из-за того ли, что Полина ей пренебрегла? Изящный и трусоватый способ. Я в нем мастак.

– Что ты несешь? – резко спросила Анисия, не понимая, как ее собственная воспаленная догадка появилась и у иного автономного существа.

Игорь умолк, не решаясь дальше развивать мысль.

– Врач… врач был?

– Прописал порошок… – скривилась Анисия.

Анисия в оцепенении смотрела на игру теней в и без того темных глазах Игоря. Она не могла понять, сожалеет ли он о безвременно потухающей жизни, так и не достигшей покоя, или же продолжает собственное неугомонное бурление. Продолжая в упор не замечать ничего кроме своих горестей.

– Неужто ты думаешь, что можно вот так случайно взять и заразиться? Да и кому – Инессе! Которая в жизни никому и корки хлеба не подала, – все же сказал Игорь немного погодя.

– Из-за… отвержения общества? – каркнула Анисия. – Ерунда!

– Для тебя. Для других это единственное, что у них вообще есть.

– Не слышала ничего унизительнее.

– Я ее понимаю… Она так и не смогла себя очистить. И решила навредить.

Оба погрузились в молчание, наполненное лихорадочной работой инстинкта, порабощающего ум.

– Да не могла она! Она слишком цельная, слишком себя любила… – взвизгнула Анисия.

Игорь отчеканил:

– Сломанные только вид делают, что себя любят.

– Глупость какая-то, – прошептала Анисия и отошла к окну, будто ожидая найти там какое-то подспорье. – Муж ее умер, все наладилось. Полину она разлюбила…

– Разлюбила Полину?

– Так она мне сама говорила…

– И что? Даже если так… она не была, что ли, потрясена ее смертью?

– Я не говорила этого…

– Мы других не читаем, а только видим, что хотим. Напыщенно заявляем, будто в других сведущи.

Анисия ошеломленно смотрела на него. Поймала желание росточка прежнего провала в очарованность кем-то. Роскошь для приближающихся тридцати лет. Но ведь это не его слова… Слишком высокопарный слог для этого отрывистого, обрушенного в себя человека. Это ее слова. Она их когда-то ему говорила!

– Я всегда считал тебя близким по духу человеком, – будто прочитав ее мысли, заявил Игорь. – Ты меня понимала.

– Я просто тебя слушала.

«Проявляла исследовательский интерес», – чудь было не добавила она.

– В отличие от Полины. Блуднице все надо было сосать из меня. Жаль ее… – тяжело признался он. – Но как же она меняя отравляла…

Анисия даже повела головой, чтобы ее ухо оказалось ближе к Игорю.

– Ты… ты освободился от нее сам? – прошептала Анисия в двойном страхе спугнуть его откровенность и услышать честный ответ.

– Анисия… были люди, имеющие на нее больший зуб, чем я.

Анисия вновь подумала о Всемиле, о его трудноописуемых играх.

– Да хотя бы Агата. Думаешь, ей не хотелось устранить причину развода ее дочери?

– Там совсем все было не так.

– Неужто?

– Недолюбливать кого-то – не значит его убить.

55

Игорь, утомленный этим философствующим допросом, как-то встряхнулся, будто припомнив что-то. Пряча нагноившийся взгляд, он до натужного непринужденно произнес:

– Ты… вот что. Иди прогуляйся. На тебе лица нет.

Анисия с подозрением глянула на него.

– Вот еще. Никуда я не пойду.

– Ты не понимаешь, Анисия! Уйди! Уходи! – прорычал он и начал наступать на нее.

Анисия вжалась в стену.

– Что… что ты хочешь с ней сделать? – пролепетала она, рисуя себе самые разухабистые вероятности.

Игорь в какой-то агонии замер. Анисия едва ли не впервые увидела человека в настолько неприкрытой откровенности, без шекспировских масок.

– Я разорен, Анисия, это единственный мой шанс…

– Это не по-человечески, остановись. Ты пожалеешь…

Анисия обездвиженно смотрела на взмокшие пряди, уродливо прилипшие ко лбу Игоря, будто надеясь, что кошмар разрешится без ее вмешательства.

– Я заберу ее только на пару часов. Тут недалеко. Тебе-то что от того?! Ничего не будет. Выздоровеет – так заживем с ней, я ее любить буду, – уговаривал он Анисию, пришепетывая, сбиваясь. – А если нет… То тогда точно все равно. Ты-то ее денег не увидишь! Что тебе за дело?

Анисия издала какое-то дерущее потустороннее гарканье. Игорь зажал ей рот своей казавшейся прежде изящной ладонью со срезанными полукружьями заусенец. Анисия начала бороться с ним, Игорь со всей силы ударил ее о стену. Анисия упала.

Игорь подбежал к Инессе, огляделся, развернулся вокруг своей оси, схватил одеяло, бросил его на пол, вывернул карман с погрязшей в нем рукой, постоял, отдышался, вытер лоб. Подбежал к Анисии, поднял ее и бережно отнес в кресло. Убедившись, что она постанывает, он принялся платком лихорадочно оттирать места, где дотронулся до нее, ликвидируя собственную грязь, которой и не было.

В каком-то безумии Игорь схватил Инессу, пребывающую в беспамятстве, и, прокричав Проньке, прислужнику, чтобы отворил дверь, снес ее до двуколки. В этой лихорадке сознание его работало как никогда четко. Он знал, что изобличенный им в мужеложстве отец Сергий слишком дорожит своими приходом и положением. Другого шанса не будет. Конечно, выйдет скандал. Но никто уже ничего не сделает после.

Прибыв на место, Игорь кричал и барабанил в дверь, пока не показался сам Сергий. Игорь втащил тело Инессы, завернутое в шерстяное одеяло, в церквушку.

– Она… мертва? – ошалело спросил Сергий, с которого даже глубоким вечером не слетела его припудренная утонченность.

– Она невеста моя. Мы бы венчались завтра. Она хотела… Хотела уйти моей женой.

– Она в беспамятстве, – произнес Сергий, с трудом понимая, к чему клонит его незваный гость.

– Я обесчестил ее. Пусть перед богом она будет чиста. Это ваш долг перед прихожанами, отец. Да и сами вы… человек страстей, должны понять.

Сергий долю секунды колебался в невысказанном поединке с этим помешанным, с прискорбием вглядываясь в его замутненные глаза.

Игорь видел, что священник не верит в то, во что он сам уже уверовал, и это даже оскорбило его. Но Сергий на то и был человеком, выходящим победителем из заведомо проигрышных обстоятельств, что решил избежать неудобства обеих втянутых в это сторон.

– Но нужны свидетели, – уравновешенно поведал он, хотя даже внешняя благопристойность здесь была уже излишней. – Иначе никто не поверит.

– Но запись-то будет!

– Записи может оказаться недовольно перед толпой родственников.

– Пронька! – осенило Игоря. – Поди сюда!

Их связывал частый в подобных отношениях безмолвный сговор.

Утром город потряс очередной скандал. Всемил и Агата, ничего не зная наверняка, утверждали, что Игорь венчался с полумертвой Инессой. Пронька и Маня, разжившиеся несколькими золотыми рублями, твердо высказывали более благопристойную и романтическую версию событий, ровно как и отец Сергий, пользующийся всеобщим уважением. Страсти кипели несколько дней, пока Игорь и Всемил с женой не достигли какого-то консенсуса, о котором распространяться не стали.

56

Анисия с трудом разлепила глаза посреди бесконечной февральской ночи, начавшейся уже в полдень. Ей снилось, что пришла Полина, а Игорь убил ее за разглашение какого-то секрета.

Путаясь в собственной памяти, Анисия нестойко ворвалась в квартиру Алеши.

– Что с тобой случилось?! – ахнул он, увидев ее в порванном в платье и с грязным лицом.

Анисия с трудом справлялась с моросящей дрожью.

– Я… Я должна скрыться.

Алеша потерянно улыбнулся.

– Мы еще ничего не сделали.

– Игорь… Похитил Инессу! Прямо из дома! Он хотел убить меня, чтобы никто не узнал, – обессиленная, Анисия повалилась в кресло.

Алексей с бархатным терпением отпоил ее чаем и всунул в рот козинак.

С минуту они сидели молча. Алеша выглядел уставшим и неожиданно пресыщенным. Он только подбадривал Анисию своей недоговаривающей улыбкой, которая вслед за недоумением будила досаду. Но сегодня она обожала эту улыбку, каждую морщинку припухлости бессонницы. Затем Алеша, наконец, заметил:

– Думаешь порой о красивом платье, деньгах, собственном здоровье… И вопрос всегда один: «К чему вообще все это?» После этого вопроса уже ничего и не хочется.

Анисия, опасаясь выпасть из разговора, закрыла изнутри двоившиеся глаза. Она поняла, что не помнит, как добралась сюда. Но благодатное действие чая и сахара все же немного смазали ужас произошедшего.

– Для философских рассуждений ты выбрал неподходящее время, – запоздало рассеялась Анисия, испытывая невольное раздражение из-за аморфности Алеши. – Ты поедешь со мной?

Она оглядела комнату, прикидывая, что возьмет с собой в добровольную ссылку невесть куда. Мелькнула мысль, как они будут в чужих квартирах обходиться без привычных благ… И ведь нужно как-то взять деньги, вещи, попрощаться с сыном… Усилием воли она заблокировала эти мысли. Почему невозможно просто сидеть в этом кресле всю оставшуюся жизнь? Не испытывая этих потрясений.

– Жаль уезжать без Полины. Она бы ликовала больше всех, – с надтреснутой нежностью произнесла Анисия, чтобы сгладить свою возможную бестактность. – Вечная странница. И все-то не было ей покоя…

Она тут же схватилась за этот шрам и принялась мысленно зашивать его во имя будущего. Хоть шрам и трескался новой кровью при каждом нажатии.

Неотрывный взгляд Алеши, к которому она повернулась для одобрения, поразил ее.

Вдруг остается? Вдруг он… перешел с Полиной определенную черту? Вдруг в него вселились бесы, как давеча в Игоря?.. Ни в чем теперь нельзя было иметь ту железнолобую уверенность, которая душила ее еще полгода назад.

– Я все хотел… Спасти ее от этого Виктора.

– Спасти? Спасти?! С замужеством была целиком и полностью ее идея. Даже Инесса…

Анисия сама бы не ответила, почему все больше разъярялась. Разъярялась на какое-то предчувствие его сформированных, но еще не высказанных слов.

– Ничего вы обе не поняли.

До сих пор Анисия не желала признавать скрытые отношения Алеши и Полины, чтобы не выказывать перед Полиной то, что та, очевидно, желала вызвать. Теперь слушать об их взаимодействиях было попросту невыносимо.

– Ради всего святого! И ты купился на этот театр? С несчастной Полиной? Да ей нравилось держать тебя на поводке, как прежде Игоря! А сама она превесело проводила время с женихом.

– Зато она встретила меня и помогла, когда я вернулся из ссылки. Всемил убедил ее в этом.

Анисия содрогнулась. Ведь и Полина могла уверовать, будто Всемил пишет их. Потому и выполняла прихоти графомана. Но вслух озвучила лишь технический вопрос:

– Вернулся из ссылки?..

– После года каторгу заменили ссылкой.

– А как позволили вернуться в столицу?

– Вмешался Всемил…

Алеша продолжал выглядеть невозмутимо.

– Когда я пришел к ней в первый раз, она заставила меня сидеть в другой комнате, пока беседовала с Виктором. Она не прикрыла дверь, я все слышал. Потом они… я даже не хочу это произносить.

Анисия вспыхнула, отгоняя догадки.

– В нашу предпоследнюю встречу она говорила, что надо спасти от вечной мглы ее душу. Что, когда человек болеет, я же принесу ему лекарство, – в светлых глазах Алеши отразилось почти… наслаждение? Какой-то языческий экстаз восхищения инстинктами.

– Подобная мешанина в ее стиле.

– Она говорила, что желает не быть мертвой, живя.

– Эгоизм и бравада.

– Но при этом стихийная страсть к смерти все больше отдаляла ее от суетного мира живых.

– Люди с ее несгибаемой волей не накладывают на себя руки.

– Это только так кажется… Ты же сама была против универсальных ответов. Чтобы всех спасти, кто-то обязательно должен умереть. Жертвоприношение забытым богам. А, если они устают ждать жертв от потерявших уважение людей, то забирают их сами.

– Жертвоприношение? – бессильно переспросила Анисия, ничего, кроме накрапывающего пульса на шее, не чувствуя.

– Она и сама себя этой местью сожрала. Я тогда сказал, что не могу, чтобы она не смела просить меня об этом.

– Объясни мне, как она, такая вся из себя страдалица, проводила время со своим мучителем? Виновником ее перелопаченной души? – Анисия сжала тонкий лед своих запястий.

Она хотела, чтобы сулящая крушение интерпретация Алеши осталась только фантазиями страждущего героя. Но Алеша серьезно ответил:

– Она хотела наказать его. И держала возле себя.

Анисия непримиримо отвернулась. Инесса была права… Полина предпочитала обсуждать свои страдания с ним, с Алешей. С ее Алешей! Чтобы отвлечь его от нее, Анисии, своими более вескими обстоятельствами. Но вдруг… их связь попросту была нещадно испещрена капиллярами неведомых Анисии тем? Иначе почему Полина с таким бесспорным доверием побежала именно к Алеше в роковой для себя момент?

– Кто для тебя была Полина? – задала Анисия давно саднящий, оскверненный страхом вопрос, уже теряя благословенную способность контролировать проявления своих чувств.

– Полина всем нам была нужнее, чем живые люди… – промолвил Алеша. – Для меня ты была соратница и сестра… А Полина – недостижимый идеал.

Анисия опустила глаза, стыдясь того, насколько силен оказался толчок в груди от этого признания. Она ведь была почти убеждена, что она уникальна для Алеши.

Алеша молчал тоже. Он знал, что изреченная мысль – в лучшем случае полуправда, и теперь едва не скривился.

– Так вот какой ты оказался маленький зверь. И все опять крутится вокруг примитива физиологии…

– Физиологии… да что ты знаешь о ней?! После деспотизма, на который мастерица была мать, я ни к одной женщине не могу прикоснуться, как бы сильно не желал ее! В ступор впадаю, в панику! Да я по полу катался после свиданий с тобой!

Анисия польщенно заморгала.

– Я понял, я могу и должен прекратить этот круговорот самоистязания, – натужно продолжал Алеша, будто возвращаясь в мучительное, но необходимое русло после этой животрепещущей вспышки.

Анисия неловко поднялась и отошла к окну, теребя манжет. Ее прямая спина прерывала разбрызганное свечение с улицы.

– И что же? – спросила она через опухоль, доходящую до языка. – Прекратил?

Насколько часто она отгоняла прилипчивые мысли как глупость… И не удивлялась, когда они сбывались. Не особенно удивилась и сейчас.

57

– Ее душа уже была убита. Я лишь разрубил высохшую оболочку.

Анисия обернулась и посмотрела на него покрасневшими глазами, будто терла их кулаками.

– С ней надо было поговорить. А не рубить, – произнесла она так, будто давно знала озвученное.

То, что только что казалось немыслимым, уже стало необратимым и укладывающимся в логику предшествующего, едва ли не закономерным фактом.

Она сама не понимала, почему не голосит, не хлещет Алешу по щекам после произнесенного набата. Должно быть, в нее въелись заветы упущенного детства, наставления гувернантки, муштра Верховой… Въелись так глубоко, что она вообще разучилась чувствовать ниже страха потерять лицо. Ярмо нахождения в обществе людей взимало свою дань.

– Говорил.

На месте легких набухло что-то холодяще-горячее. Этого просто не могло быть… Но причин не верить Алексею Анисия не имела.

– Это не милосердие, а гордыня, – констатировала она, не испытывая страха.

– Это же я ее убил… – рубанул он ее итоговой плетью. – Я же знал, для чего Игорь рвется туда. Что он обязательно придет. Но распрощался и ушел. Я подумал…

– Что ты подумал? – отравила свой голос Анисия.

– Подумал, что так лучше для обоих.

– Он должен был очиститься убийством невиновной? Или какие-то еще более фантастические решения?

– Нет, – терпеливо продолжал Алеша. – Она искала смерти. Я хотел ее освободить. Из-за ее силы и самоуверенности дутой никто не предполагал ведь, что она может сделаться жертвой?.. А ведь мало кто из живущих такой себя грязной и недостойной считал… Она была поражена до костей, она была неизлечима. А Игорь… стал бы изолирован и не причинил больше никому вреда. Он… он ведь тоже не в себе. Он несет за собой грязь. Таким не место в нашем обществе.

Так уже кто-то говорил об Игоре, постукивая перьевой ручкой по однотипно-коричневому столу с зеленым сукном посередине.

– Игорь спокойно разгуливает по улицам. И похищает твою сестру! Женится на ней, полумертвой!

– Скоро его схватят. А Инесса… Она будет в порядке.

Существовал какой-то непоправимый резонанс между его видом и словами, которые с кротким цинизмом вылетали из этих припухлых губ. Но ведь тогда, во времена французского нашествия, этот резонанс никак не поразил ее… Наверное, потому что тогда он не олицетворял для нее что-то трогательно-желанное, совершенно неописуемо окрашенное. Прорастающее вглубь до самих проматерей, до Иштар, до Исиды.

– Ты возомнил себя выше человека, выше человеческого выбора…

– Разве не ты это от меня хотела? Чтобы я отмылся от христианства. Вот, пожалуйста.

– Это убийство во спасение, – Анисия схватила его за картонный домик безжизненно висящих рук, безуспешно ожидая ответного пожатия.

Алеша с состраданием посмотрел на нее.

– Я тоже утешал себя этим. Но утешения – это только слова. Действия они не сотрут.

– Но христианство же учит иному, – сбивчиво прошептала Анисия, подняв руку, чтобы завести светлую прядь за его ухо.

Ей до помешательства хотелось истерзать его губы своими, повалить его на пол, выкорчевать прошлый разговор. Измельчить в труху все, что произошло в последнее время, все, что увидела, узнала. Она просто хотела лежать с ним на полу в любой позе и думать о чем-то отвлеченном, как прежде. Но она не решилась даже прикоснуться к Алеше. Он бы непременно оттолкнул ее. Он ее никогда не любил… Да и не за что было. Почему… почему все они бежали к Полине?! Даже Павел в будущем сдался. Конечно, ведь будущую Анисию, должно быть, стыдно было показать еще до конца не сформированной советской элите. Она ведь сама себя обратила не в женщину, а в друга. Что было слишком почему-то лестно прежде, а теперь стало оскорбительно. Им же, этим благородным мальчикам, заявляющим, что нуждаются в друге, нужны попреки, театральщина, измены. Нужны все более изощренные полуоттенки отношений. Нужны Настасья Филлиповна с Аглаей. И никому не нужны Вера с Варварой Ардалионовной.

– Оно лжет. Дает надежду. Чтобы мы не сошли с ума от необратимости.

– Этого быть не может, – твердила Анисия со стылой улыбкой, которую забыла заменить на что-то более подходящее случаю. – Мы все исправим.

– Исправить можно лишь то, что еще в какой-то мере сохранилось. А я уничтожил свою душу. На каторге я все думал, что вот наступит будущее. Выжил вопреки, потому что должен же быть смысл. И там смысл был – возродиться. Но воля оказалась еще тяжелее каторги. Если уж Виктор натворил с Полиной такое… Как после этого она могла жить дальше? Да ее отравляли собственные мысли, ненависть к себе. Смерть была актом милосердия. Как пристрелить лошадь с перебитым хребтом…

Анисия содрогнулась, ни о чем больше не думая.

– Даже Инесса не смогла жить с Виктором после того, как узнала. Все думалось, что это ничего, все не так однозначно. Мы же не верим в абсолютное зло, верно? Любой злодей в чем-то нам приятен.

Эти фатальные слова будто и на Анисию налепляли склизкую скованность бездействия.

– Это было убийство во спасение, – повторила Анисия хрипло и грубо.

– Теперь ничто уже не имеет значения. Я уничтожил душу. Живой труп.

Анисия с отстраненным удивлением отметила, что ужас начала беседы сменился едва ли не отвращением к ее светловолосому ангелу. Лихорадка завершилась, руки заледенели. В ней заговорило что-то древнейшее, не имеющее отношения к дрессировке, которой ее подвергали всю жизнь.

– Это даже хуже, чем если бы ты убил ее собственноручно. Так было бы честнее. А так ты лишь разыграл какую-то грязную партию непонятно во имя чьих интересов.

Она не знала, где родились эти слова. У нее не было ни ресурсов, ни времени составлять какие-то суждения. Но сказанного было не воротить. Алексей посмотрел на нее, но не опустил глаза в пол. В них проскользнуло что-то острое, обтачиваемое.

– Пожертвовать своей жизнью все горазды. Сейчас многие пойдут на это едва ли не с ликованием. Нас пьянят нежизнеспособные идеи, а внушить можно все что угодно. Но что если нам предстоит выбор пожертвовать чьей-то еще жизнью для такого же общего блага? Тут все переворачивается, не правда ли? Идея жертвоприношения начинает играть иначе? А тебя нарекают тираном.

Анисия зачесала темя, сдергивая зарубцевавшуюся там корку давней ранки. Пока еще оттуда не просочилась неотвратимая кровь.

– Какое же благо было в смерти Полины?

– Ее же собственное умиротворение, которое ей бог не спешил даровать. И чтобы не было раздора, чтобы все вокруг успокоились.

– Может, чтобы и я успокоилась?!

– В первую очередь. И Инесса… Они пагубно влияли друг на друга. Вы все друг от друга болезненно зависели. А они друг в друге еще и поощряли эти обиды извечные, осуждение всего и всех. Ты цеплялась за нее как за оправдание. Она мешала тебе осознать реальность, поместила тебя в какой-то пузырь! Какое-то хождение в народ… Да вы от себя туда бежали. Ради того, чтобы прогрессивными себя показать, готовы были наружу выпустить хтонь, которая вас же потом пожрала бы.

– Почему ты просто мне не сказал это?..

– Ты должна принять, что твоя греза разбилась, – произнес Алеша ее выковырянные мысли.

И уничтожил ее он сам. Тот, который грезой и был.

– Ты… взял какую-то смердящую стратегию меня оберегать. Ты думаешь, тебе виднее, что для меня лучше?!

58

Наступило пустующее молчание.

– Как… – Анисия скривилась. – Как это было?

– Когда я пришел к ней, там уже не было никакого Игоря. Она сказала мне, что Игорь буянил, разбил вазу, но успокоился, как только она показала ему труп Виктора. Ужаснувшись, он убежал.

– Что ты сказал?

Алеша смотрел на нее до холодности разгоряченно.

– Ее жениха убила она сама. Виктор уже был мертв, когда она была еще жива. Ты ошибалась, негодуя на нее за связь с ним. Это была ее лебединая песня. Она все понимала. Она отомстила ему. Но это не принесло ей удовлетворения. Месть… красива только в театре. Он уничтожил ее. Запаковал в ней разрушающую жажду мести. И ненависть к себе. Внешне… она могла выглядеть как человек, занималась человеческими делами. Но ни секунды на могла освободиться от случившегося. Как от боли в спине.

До Анисии, обычно переполненной титанической верой в будущее, пока не в силах был достучаться ужас всего их краха. Прежде ладони будто сами отводили от себя угрозу выстраиваемому в муках рационализма благополучию. Но слова о смерти Виктора принесли удивительное облегчение. Значит, он понес наказание. Хотя бы и таким фантасмагоричным способом.

– Думаю, что потом… после того, как ушел я, Игорь успокоился, все понял. И вернулся. Я предвидел это. Но распрощался. Оставив ее в таком состоянии, – мерзло закончил Алеша.

– Ты… ты убил ее.

– Я не знал, что делать. Ведь надо было показывать на нее. Я не мог лгать под присягой. Но и помочь ей убрать труп я не мог тоже. Мне оставалось только никогда туда не приходить, изменить ход времени! Я хотел уехать в ту же ночь.

– Тогда… какой смысл был Игорю убивать ее? Если дорога к ней была расчищена? – еле слышно спросила Анисия просто чтобы разрубить повисшую тишину, пропитанную могильными образами.

Анисия захотела заорать, что он не Иисус, что может идти к черту со своей напускной благостностью, что она ненавидит его. Она оцепенело поднялась и уже даже занесла руку в бессильном порыве его ударить, задавить поток льющихся из него одеревенелых слов. Но лишь окоченевшими шагами проследовала к выходу. Когда она проходила мимо Алеши, неподвижно смотрящего в стену, ее охватила малодушная паника, что он и ее сейчас ударит в спину ножом.

– Игорь признается в убийстве и Полины, и Виктора, чтобы поразить общественность, – ощерился Алеша.

– Ты не мог знать, что он вернется. Ты только хотел верить. Ты себе выдумал Игоря. Откуда вы берете эту предопределенность? Нет ее… Как Порфирий напыщенно уверен, что Родион никуда не сбежит… зная Родиона несколько часов.

Анисия изможденно потерла глаза. Потом тупо добавила:

– Но ты… Ты хотел, чтобы осудили его. Ты всегда этого хотел… Даже когда с ним был на одной стороне.

Алеша недоуменно воззрился на нее. Потом, будто что-то вспомнив, сузил глаза. И стал поразительно похож на Полину.

– Никогда я с ним не был на одной стороне.

– Почему только все считали тебя святым? – протянула Анисия совсем прибито.

Из ниоткуда вырвалась пыль дождя. Алеша вздрогнул от бесшумности медленного разложения города, который все должен был растаять. Но, не тая, лишь дальше погрязал в грязи.

– Она умоляла меня сделать это. А я трусил.

– Это была ее временная слабость. А ты зацепился за нее как за желанное решение проблем.

Анисия с содроганием подумала, что Алеша будто бы не мог отомстить ей, которая этого заслуживала. И отомстил Поле.

– Эта идея поразила меня.

– Но вина на тебе, – прогавкала Анисия.

– А идея Полины, – ответил он, сжирая ее глаза своими, снизу окутанными синеватой теменью.

– Идея – это лишь слова. Все кругом – пустые, глупые слова таких же глупых людей. Как возможно… как идея способна материализоваться в физическое уничтожение?.. Ведь она не состоит даже из воздуха…

Алеша замолчал, поджав губы, как это делают люди, когда слышат не то, что ожидали.

– Ты не Мессия, – ледяным тоном продолжала Анисия.

– А что было бы с нами, если бы Иисус испугался тогда и не умер за нас?

– Но ты же… Не умер.

– Я умер, Анисия. И только твоя неописуемая слепота не позволяет тебе увидеть это.

– Ты должен был пожертвовать собой, а не Полиной. Встать на путь борьбы нашего народа за свободу. Ты пожалел себя. А Иисус не пожалел. Испугавшийся Мессия, – захохотала она, с наслаждением наблюдая за ужасом в его глазах.

– Да, я отступник, – как-то трагично, но и с восхищением ответил он. – Вы… все давили на меня. Всю мою жизнь.

– Давят на всех. Но не все становятся убийцами.

59

– Не все? А не этого ли ты от меня на самом деле хотела? – задрожал теперь уже Алеша.

Анисия с отрадой глотнула его гнев. Мысленно она сняла перед ним свою защиту. Если бы ему захотелось ее ударить – да, это было бы феерично. Может, хоть тогда бы они, наконец, стали квиты. Анисия потупилась, но все же не без труда произнесла:

– Н-нет… Это была игра, просто слова! Никто же не думал, что их кто-то воспримет всерьез.

– А если слишком буквально ваши призывы прочесть? Я вот испил до конца страх и нежелание людей со мной якшаться. Тяжелые это все во мне вызывало чувства. Желание мести собственному народу приходилось в себе давить. Я-то хотел быть спасителем за грех, который не совершал. А не так-то просто чистоту поддерживать… А что если семена ваши попадут в чью-то другую голову, не зараженную религией? И мстители станут решать, что лучше для тупого, забитого народа?

– Ваши высшие саны распоряжались вашими жизнями так же невозбранно! И что же, я виновна в том, что кто-то услышит? Но тогда никто никому ничего не имеет права говорить! Ты просто из себя не смог вытравить этот гной религиозный, – проскрежетала Анисия, отдавая себе отчет, что несколько уводит разговор от сокровенного смысла, который пытался донести до нее Алеша и который она к собственному стыду не в силах была разрешить.

– Ты говоришь, что меня любишь… но как ты это можешь, раз ненавидишь часть меня, такую важную?!

– Ненавижу? Я бы примирилась с ней. Ты сам захотел…

– Значит, был дураком. Польстился.

– Что ж, тогда и я для тебя дура, – отрезала Анисия.

– К чему через себя переступать? – спросил Алеша не у нее. – Чтобы самому себе доказать свою силу? Себе – или вам? Но зачем мне вообще вы?!

– Сомневаюсь, что подлинное учение Христа так вас занимает. Вы лишь очарованы мифами, как другие очарованы сказками Андерсена…

– Ты никогда нас не понимала. Ты окружила себя коконом скептицизма.

– Если ты исподволь считал меня врагом все это время, то нечего было и начинать все это! Нечего давать мне надежду, что мы вместе пойдем в народ!

Алеша взъерошил волосы.

– Во что не поверишь в этом проклятом желании убежать.

– А ты ведь слишком благороден, чтобы сбежать-то, – вызывающе отозвалась Анисия, припомнив кое-что еще.

Она с дрожью вспомнила, как зазывала его в миграцию еще до того, как это стало повсеместным. А он с негодованием отверг эту идею. Говорил, что теперь именно в России одновременно происходит все. И, бравый, преисполненный тщеславия, бросил Маню с новорожденным ребенком и влился в белое движение. А потом с раздавленными остатками армии оказался в Турции, а затем и во Франции уже с подоспевшими туда матерью и сестрой. Если бы он не предпочел ей тогда купание в собственной доблести… быть может, они смогли бы стать счастливыми в догитлеровской Европе. Смешные двадцать лет передышки… А она бы не жила в коммунальной квартире с соседкой, чей пьяным ор на собственного ребенка доносился даже через на совесть возведенную стену дореволюционного особняка.

А незапятнанная эмигрантка Инесса ждала от нее адовых мук совести за участие в чистках. Но покаяние, поначалу казавшееся верным, по-роскольниковски привлекательным и сулящим искупление, не в силах решиться в том временном промежутке, выжгло Анисию до мышц. И она отбросила его просто чтобы сохранить рассудок, сместив фокус с себя на слепоту и неполноценность других. И вот теперь покаяние это, возрожденное, умноженное, застряло в круговерти самых темных и тупиковых чувств, которая казалась попросту непереносимой. И Анисия в каком-то лилеющем отдалении забытья взмолилась, чтобы только ее сознание выдержало этот шквал.

60

– Я бы не дала ей умереть, – прокаркала Анисия, уже даже не испытывая желания поморщиться от помпезности этой фразы. – Все остальное уже не важно.

– Да. Потому что струсила бы. Потому что эгоистическое ощущение себя как идеальной фигуры куда важнее, чем страдания другого человека. Это и называют моралью. Когда на войне ты корчишься и не решаешься застрелить человека с раздробленным тазом, и он двое суток умирает в нечеловеческой боли, – строптиво процедил Алеша. – А ты лучше других знала, как тяжело ей было пережить все!

Но Анисия не знала… Она упорно защищалась от дурного настроения прочих, обращая его для себя в безвинную блажь.

– Я ведь… Понимал, почему Виктор поступил так. Быть может, мне и его примеру хотелось последовать. Если бы я только был способен…

Анисия всосала нижнюю губу, будто желая ее откусить.

– Почему она все искала во мне какого-то спасителя?! Я для этого не годился… Мне это было больно. Я не чувствовал себя вправе. Я не потянул ее избрание меня спасителем.

Анисия напряженно молчала. Ей захотелось оправдываться, бешено кричать о своей невиновности. Но ведь она должна была помочь Полине, когда увидела под ее окнами и Игоря и Алешу. Должна была… потому что уже тогда чем-то могильным веяло от ран ослепительного ночного неба.

– Ты… ты за своими химерами хоть раз задумалась о том, какого мне было на каторге по твоей милости?!

Анисия с благоговением почувствовала, как, наконец, ее щеки поползли уродливой прозрачностью слез.

– Я… я думала об этом каждый день. Ты… я просто так что ли выдумала, что Полина спасла тебя? Настолько мне хотелось того дня необратимость… Я сама в это уверовала!

– Я… тоже готов был поверить в это с охотой. Но ты ни разу не спросила, какого мне было. И я терпел, я смирился! Я принял твою эгоистическую игру. Я… я тоже хотел, чтобы было как прежде.

Привычка думать, что земная жизнь не так основополагающа, как неподвластная вечность, больше не работала.

– Я… – разлепила Анисия слипшиеся губы. – Я только хотела, чтобы ты простил меня.

– Я сказал тебе, что простил.

Анисия как-то встрепенулась и приблизилась к самому его окаменевшему лицу. Она ужаснулась, сколько лет жила с этим позором, как неистово боялась, что все узнают о ее подлости, о том, как она оказалась нехороша. Тщательно ища и не найдя в глазах Алеши ехидства, она процедила:

– Только вот я тебя не простила!

Алеша стыло посмотрел на нее.

– За то, что ты меня так легко простил! Как такое можно было прощать?! Кто ты после этого?! Почему ты позволяешь мне все это?!

– Мне надоела эта игра, Анисия, – устало проговорил Алеша. – Я думал, что уж с тобой мне будет легче. Что не будет этих материнских истерик.

– Я… я… это слишком тяжело, слишком!

– Я устал щадить тебя.

– Не… не говори так, – Анисию затрясло. – Все еще можно… Можно залатать. Мы не на фронте с оторванными ногами…

Анисия присосала ладони к глазам, будто желая заткнуть этим стабильный поток слез. Как же ей теперь до одури хотелось, чтобы он обнял ее, уверил, что все позади, все еще можно обратить. Что лопнувшая кожа будущего – просто дурной сон, а все еще может быть хорошо. И в то же время оскорблением были сами мысли, что она этого жаждет, что Алеша догадается о ее слабости.

Как нужна была им Полина, без неосуществленного поступка которой все рассыпалось!

61

Анисия стремглав скатилась вниз. Едва почуяв парной воздух, она прислонилась к ограде, будто решив поберечь подкашивающиеся икры. С хрипом она вытягивала воздух с улицы и тут же выплевывала его обратно.

Вдобавок все казалось, что Павел затесался где-то в стыках между лепниной вытесанного дома. Но улица была мистически пуста. Отчаяние и непонимание последних недель перетекло в отравляюще – сладостное открытие сожженных мостов освобождения.

Не так давно Павел обещал, что будет ждать ее под Алешиными окнами. И теперь Анисия и правда высматривала его. Где он теперь? Должно быть, медово улыбается очередной глупышке на выданье, обездвиженной злокозненной муштрой института благородных девиц. Да ведь и все они – эти же самые ни к чему не готовые и замурованные в своих иллюзиях глупышки… Толчок боли отдал куда-то вглубь торса, задев локти.

Спугнутая собственным лихорадочным мышлением, Анисия бросилась в пустоту, в липкий воздух, в гимн затухающей зимы.

«Не оборачиваться!» – металась она, будто это заклинание могло помочь и Алеше и ей забыть о произошедшем и возродиться. Он же… оглянулся назад на то, что, казалось, преодолел. Оглянулся, совершив страшащее. И убил этим свою Эвридику.

Вернуться домой? Праздно, респектабельно сесть напротив Павла. Анисии стало дурно от этой картины. Неужели, так долго убегая, она потерпела поражение на всех поприщах, став очередным подтверждением обидному общему мнению о женщинах? Невыносимо… И более всего невыносимо то, как блаженно ей было в побеге замурованного особняка, заваленного книгами и игрушками. В коконе укомплектованного сыном брака. Несмотря даже на то, что не стихала опасность поглощения Павлом. Отчего она и предпочитала превентивно сжирать его энергию и ничего не отдавать взамен. А на Аркадия так заманчиво было свалить свою нереализованность. Потому что лень стало бороться. Потому что годы неги заставили подзабыть исследовательский азарт юности. Слишком уж непредсказуемым оказался манящий прежде фундаментальный мир. При всем этом она якобы мечтала о революции, о подрыве самих основ своего невыносимого и восхитительного века… Лицемерка!

Нет, лучше… Лучше она побежит к Инессе, выцепит ее из лап Игоря. Вылечит ее и уедет с ней на поезде подальше от обоих братьев.

Но ведь Аркадий, Аркадий… Ведь из-за него она теперь склеена с Павлом. В двадцать лет жизнь казалась слишком легкой игрой, в которой она вольна менять правила. Настала необходимость поумнеть и очерстветь. Аркадий… Значимый только в эту минуту. Ведь был только сейчас. Ни тогда, ни после его не было… Как не было, наверное, и их самих. Были только люди в их теле с недостоверными картинками воспоминаний.

Молниеносные мысли показались Анисии идиотски надуманным книжным препятствием. Но мысли, которые казались логичными, направленными на счастье ребенка, ультрасовременными, вдруг разбились о собственный эгоизм. Нет, она не может оставить это твердо – припухлое тельце, часть своей плоти. Озаряющую доверчивую улыбку. Не хочет. Не хочет и не станет.

62

Она все не могла продолбить, собрать воедино то, что так хотелось осознать. О глобально происходящем со всеми ними и миллионами других по каким-то доселе неведомым механизмам. Если бы только у нее была волшебная книга ответов на все вопросы…

Анисия начала судорожно молиться Всемилу, чтобы ничего этого не было. Чтобы Алеша не говорил извращенных слов о Полине. Просто твердила набор фраз, хотя еще помнила свои детские молитвы. Но они почему-то казались ей постыдными, нелепыми.

Ей подумалось, что автор нарушил намеченный трепет событий, который в романе подчас так же тяжело переломить, как и в жизни. И тут по какому-то наитию она опустила руку в расшитую бисером сумочку и невозможной вспышкой нащупала там смятые листы. Не та ли это глава Всемиловой писанины, которую отец дал ей в тот день, когда захворал?.. И верно, написано его рукой.

И вот вновь с уже привычным закрученным чувством восстал перед ней Игорь, от чьего лица Всемил почему-то избрал вести повествование. Не недавний бледно-серый Игорь, не верящий, что потерял все по собственной недальновидности (да и не особенно из-за этого казнящийся). А облагороженный видением Всемила борец за идею полувековой давности. Когда они, начиненные обстругано-бравыми лозунгами французской революции, еще не подозревали, что борьба эта отнимет у них слишком многое. А в швах раздербаненой страны будет рождаться восхитительное, но кровоточащее искусство.

«Я удерживал себя от того, чтобы пуститься в упреки Полине, потому что наперед знал и ее контраргументы.

Я знал, что она донесла на нас императору. Выболтала судьбоносные для страны секреты с показно-неискушенным видом в промежутках между тем, как запивала виноград игристым. А мы, наивные дураки, были убеждены в благородстве прочих и их схожести с нашими интересами.

Какой только олух на ее щедро пропитанных вином собраниях сболтнул лишнего… Я не понимал, почему Александр медлит, а мы продолжаем как ни в чем не бывало расхаживать по своим необъятным гостиным. Длинный язык прекрасной Полины мог стоить нашему обществу жизней. Я понимал, как тщетен мой визит, но не мог отказать себе в удовольствии образумить эту пустую светскую сплетницу. Убедить ее, что не надо предавать остракизму желание перемен к лучшему. А уж тем более их высмеивать. Ведь она не была на войне, она не понимала, какую жизнь обычного люда мы увидели во Франции. И как испытали разочарование и стыд, что наши крепостные не живут так, как их крестьяне. Будто бы они чем-то были хуже французов… Полина – то передвигалась только в каретах, из которых мало что рассмотришь.

Я шел инкогнито, не желая привлекать к себе внимание. Мне даже показалось, будто в темени я увидел мелькнувшее и тут же скрывшееся лицо Алеши.

Из парадной Полины выскользнуло несколько угрюмых мужчин в коротких темных жакетах и с чемоданчиками в руках. Наши вездесущие жандармы, свято убежденные в праведном долге совершаемого ими, давно начали пугать меня, хотя я и стыдился признавать это. Эти же тени попросту пахнули на меня ужасом, тем более глубоким, что я вообще не видел подобных людей ранее.

Я с трепетом ждал, пока они скроются. Было неописуемо заходить туда после них… В каждом углу парадной мерещились лица. Я все надеялся, что квартира пуста. Я бы с радостью убежал вовсе, если бы был уверен, что Полине не нужна моя помощь… И верно, не нужна была. Она лежала навзничь. В луже крови растоплялись волосы, образовывая в ней длинные карамельные линии. Квартира была перевернута вверх дном. Пол был застлан листами бумаги, деньгами, предметами гардероба. Ящики были вырваны из шкафов и тоже валялись на полу. Машинально, диктуя себе, что делать, и не позволяя себе впасть в исступление, я осматривал убранство квартиры – дорогие безделушки оставались на своих местах. Я обошел квартиру в тщетном поиске челяди. Очевидно, они были заранее осведомлены и подкуплены.

В забытье, в полусне я сидел там, думая обо всех тех слухах, что Полина не просто так слишком часто и слишком подолгу наезжает то в Лондон, то в Вену. Что сын ее слишком похож на канцлера Меттерниха… Что именно она уговорила его вступить в антинаполеоновскую коалицию. Но я не верил этим домыслам. Такие авантюристки, ограненные протекцией высшей власти и деньгами, должны умирать в своих постелях, а не так невероятно и грубо».

63

Прочтя это, Анисия застыла на смазанной безвременьем улице.

Безотчетно обернулась и зашагала обратно. Произошедшее будто бы нависало над ними неотвратимо, решенно… Но ведь они сами посильно сотворяли и прошлое и настоящее. А, значит, и будущее. Точно так же, как дворовые мастерицы вышивали скатерти себе в приданое.

Не может же она вновь оставить Алешу в беде. Она хищно исследовала несовершенства мира, изложенные как-то понарошку на журнальных страницах «Русского вестника». Почему же перемоловший настоящие, осязаемые невзгоды человек вызывал у нее такое малодушие?

– Мы с тобой еще не закончили! – заревела Анисия, отбивая палец на ноге о дверь квартиры Алеши.

Она уже не ждала, что он откроет, что он вообще там. И пустота этого допущения рождала какую-то освобожденность от обязательств.

Но он открыл.

– Это все фантазии, болезнь, Алеша… Такие же вредные фантазии, как и мои… Ты в ее смерти не виноват. Не виноват, слышишь ты меня?! – она схватила его голову и с силой заставила смотреть на себя. – Мысли – это не грех. Ты ничего не сделал. Она сама себя сжигала.

Она вынула измышления Игоря, благоразумно умолчав, что это рукопись Всемила.

По мере прочтения на щеках Алеши будто появлялись прежние краски молодости.

– Ты даже после каторги не озлобился, как все от тебя ждали… – излила она с невиданной нежностью, которой сама же поразилась. – Почему ты только не разубеждал меня никогда в этом моем бреде о тебе? Ты выше всех нас. И я люблю тебя. Я… я слишком много от тебя прошу. Ты не представляешь, как я себя ненавидела за это. Я все боялась увидеть твою сломленность каторгой. Но ведь не увидела! Попросту ты не в себе, как и мы все. Мы придавлены тяжестью цивилизации, вот и все! Такой прогресс, столько идей… Немудрено тут с ума сойти.

Алеша болезненно напрягся, но не увернулся от ее ладони, вцепившейся в его удивительно крепкую руку.

– Я рад, Анисия. Значит, ты – человек.

– Надо перестать мне восхищаться Базаровыми, – пробормотала Анисия. – Жить с ними невозможно.

– Цели – то у меня, быть может, те же, что и у него были. У него и у них, будущих – жизнь других перевернуть. Я их даже уважал.

– Хоть они только на словах решили социалистические вопросы с обездоленными… Зато очень громко пели о пенсиях, – напряженно пробасила Анисия. – А колхозникам пенсии эти так и не полагались. Так в чем отличие стало с дореволюционной-то эпохой?! Все только красивые слова, на которые мы клюнули и друг друга поубивали.

– Так чем же я могу себя считать лучше, чем они? – спросил Алеша невпопад, не поняв ее слов, но и не переспрашивая их значение.

Анисия с внутренним содроганием припомнила, как всегда непросто ей было в тени его непререкаемой доброты и обеления всех. Настолько непросто, что она и счастлива была выискивать в Алеше малейшие признаки неидеальности, чтобы как-то с ним состыковаться. Она все думала, что он решил быть добрым, потому что ему нечего было больше противопоставить прочим. Но теперь… теперь эта его особенность только растрогала ее.

– И не считай, если так, – благоговейно ответила Анисия. – Лучше, хуже – это только в Библии. А судьи кто? Я ведь, дура, думала, что после перенесенного ты не озлобиться не мог, не мог не стать террористом. Навыдумывала себе черти что… А ты… Ты…

– Местью ничего не добиться.

Анисия с новым сильнейшим чувством гладила его руку, замирая от восторга, что он не убирает ладонь. Что вот он – приподнимайся и бери.

– Я все хотела тебя выставить преступником, чтобы мне не было одиноко в этой ипостаси.

– Ты не преступница.

Анисия с надеждой посмотрела на него, но не поверила. Сама ведь застревала в каком-то болоте обеления себя. Да и вины перед абстрактными осуждаемыми особенно не чувствовала. Все ей казалось, что чем-то они все же нехороши для социума, раз оказались глупы, опрометчивы, доверчивы. Что Москву надо от них очистить. Тяжело было прийти к идее о необходимости покаяния в одиночку, как в одиночку выучить язык или ассимилироваться в обществе.

– Я… мне кажется, я этим образом, который на тебя примерила… Я сама хотела быть. Доведись мне мужчиной родиться. Или не будь я такой трусихой.

Алеша слабо улыбнулся.

– Ничего бы ты не сделала, чистая душа.

– Чистая? А как же будущее? – холодея, спросила Анисия.

– Вилами по воде писано твое будущее. Подозреваешь ты его – так не позволь себе в увиденное скатиться.

Анисия как-то успокоено приподняла плечи.

– Ты… ты понимал, что тебя могли тогда приговорить?

– Да.

– И все равно… Все равно не донес на меня… Как же мне перед тобой теперь отмыться? Я… я тебя любить буду больше всех. Если позволишь. Уедем?.. – вновь спросила она такого же одичалого, как накануне краха империи, Алешу.

– Родину бросить? – с каким-то приглушенным негодованием незамедлительно ответил Алеша.

– Родина нас первая бросила сама, – отрезала Анисия.

Алеша поморщился.

– Но почему, почему, – простонала она, – люди готовы умереть, но не покинуть землю?! Не земля нас рожает, а матери!! И только матери от нас не требуют взамен ничего, никакого самопожертвования! Земля нас только кормит, но кормить и другая земля может! Воспоминания? Мы молоды, накопим их еще. Воспоминания все равно не вернешь даже в тех же местах…

Алеша потусторонне смотрел на нее.

– Потому что никто, на самом деле, не верит, что умрет, попадет в застенок. Это ведь только возможность. Все верят, что уж их за какие-то заслуги проведение спасет.

Как совпали здесь и сейчас его взгляд, его волосы, его непобедимая молодость? А еще то, что он соглашался говорить с ней и смотреть на нее. Так же недостижимо, как совпали сами факты их рождения в человеческом теле на определенном отрезке земли.

– Ты многое во мне не понимаешь – продолжал Алеша, все более оживляясь и продолжая держать в руках спасительные страницы. – Однако, быть может, твои циничные комментарии о людских мотивах куда прозорливее, чем мне хочется думать. Они от меня все ждали решения их проблем. Мать, Полина, Инесса… Что я приду и помогу. Но я ведь не всесилен. Они сами должны были учиться жить.

– Но ведь это – самое трудное, – понимающе протянула Анисия. – Даже Игорь не смог. И вся страна за этот инфантилизм поплатилась…

Алеша изможденно прикрыл глаза.

– Почему тогда я смог? Почему никто не думал, как тяжело мне?

– Ты потому и вернулся? – спросила Анисия, уже совсем позабыв, в каком отрезке они сейчас. – Потому что думал, что на родине станет легче? И кто-нибудь обязательно поможет. Переложить ответственность на сильное государство, быть уверенным в будущем…

Алеша только вдохнул воздуха, чтобы что-то сказать, как Анисия завизжала:

– Посмотри, что с нами стало! Я никогда бы не поверила, что дойду до такого! В крови вымажусь! Я такой не желаю быть… Я надеюсь…

– В крови?..

– Надеюсь, что это просто наваждение, пьеса какая-то с нами.

Анисии показалось, что даже веки его стали какими-то болезненно розоватыми.

– Мы можем остаться незапятнанными. Мы не рабы времени.

Анисия как-то торжествующе выпрямилась.

– Я правду хочу говорить! А правду запрещают, – с уперто склоненной головой сказал Алеша. – Я хочу на стороне слабых быть. И если для этого снова придется преступить закон… Так тому и быть.

Анисию осенило. Ведь это он, он должен был наказать ее за все! А не Виктор, у которого даже это получалось как-то машинально, без воображения.

Она огляделась. Потом взяла со стола ремень с серебряной пряжкой и протянула Алеше.

– Пора уже исправить твою обиду на меня.

Алеша ошалело воззрился на нее.

– Нет, Алеша, – безапелляционно опередила поток его возражений Анисия. – Иначе мы никогда не закончим это. А тебя опять потянет спрятаться в монастыре. Но это не для твоей мечущейся души.

Алеша все еще нехотя, как-то брезгливо прикоснулся к прохладной коже ремня.

– Если не получилось у нас в другом времени, ничего нам не мешает быть счастливыми здесь. Я так хочу, я так говорю тебе, – заклинала она, готовая к отпору. – Мы себя новыми вылепим без предопределенности этой дутой нас и нашей несчастной страны. Только мне бы выводы сделать…

В лице Алеши промелькнула какая-то новая эмоция, которую Анисия приметила и принимающе улыбнулась. Она торжествующе встала и принялась расстегивать верхние пуговицы платья, в очередной раз сетуя на громоздкость всей конструкции. Алеша завороженно наблюдал за ней, напрягая запястья.

– Приносить меня в жертву я не прошу. Но мы заслужили искупление. Я не могу больше чувствовать нас запертыми в замке, куда никто не придет нас спасать.

Она застонала, думая об Аркадии. Трещина в ней, начавшаяся от всех этих скачков и событий, казалось, вот-вот распадется надвое. Нет, она вернется к сыну. Осталось только… Себе вырвать всего один кусочек. Чтобы после хотя бы подпитываться воспоминаниями.

64

После обрушенности последних суток Анисия спала благодатным забытьем исцелившегося человека, заслужившего долгий безмятежный отдых. Ей снилось, что Алеша стегал ее легко, щадя, больше для нее. Вовсе не так, как солдат стегали в строю при Палкине. А затем снился сад синий, дождя изгиб линий.

На темно-сером прямоугольнике расплывающимся в глазах свечением отображались цифры: 22.02.2022.

Алеша пораженно вперился в это явление, повернув голову на бок. Но Анисия, уже знающая это чувство, понимала, как скоро оно сменится привычным, забитым воспоминаниями принятием.

Она быстро обронила, чтобы отвлечь его от этого дребезжащего перехода:

– Какая красивая дата. Прежде это был бы день моего рождения.

Она жалела, что скоро новизна всей просторной и аскетичной комнаты осыплется, как забывающийся сон, каким бы ярким он ни был. Светлая мебель и стены были совсем уже непривычно лишены всяких узоров и извилистых линий. В комнате не стояло ни ваз, ни цветов, не сверкало ни позолоты, ни малахита. На стене висело только одно полотно с какими-то треугольниками. И совсем весенне дышалось здесь мыслям в плавящемся снегу подступающего марта. Но по-прежнему жесток был смертельно-розовый рассвет. Небо цвета мяса…

За окном мчались конструкции, напоминающие пугающих жуков. Что-то обрушающе-необычное, стерильное встроилось в знакомый ландшафт. Протянулись по верхним этажам зданий веревки. Великолепие основательной лепнины померкло, куда-то исчезли роскошные двери вместе с разряженными дамами в каретах, заменившись на простоволосых девушек в мужском платье. Анисия с отрадным чувством оглядывала брюки на снующих под окном женщинах. И в то же время слишком привычно было то, что она видела перед собой. Да и переживания пробуждения уже казались в землю осыпающимися портретами людей, которые когда-то шуршали одеждой рядом с ними. И Алеша на удивление гармонично сидел на кровати в какой-то странно короткой и обтягивающей исподней рубашке без рукавов. Ему удивительно шла прическа с короткими висками и приподнятой челкой.

– Узнать бы скорее… – нетерпеливо протараторила Анисия, пока еще помнила произошедшее. – Двадцать первый век… Наверное, мы уже и недра земли освоили, и на других планетах побывали! Нет больше сословного деления, все равны и все богаты! Какая удача, какая возможность!

Ее голос прервался заливистым смехом. Она физически чувствовала отступление какой-то буравящей легкие тяжести.

– Да и воин больше быть не может. Человечество непременно объединилось во имя прогресса! Нет больше ни стран, ни континентов! Вставай, Алеша! Я чувствую себя такой молодой! Я так рада, что ты со мной! – умиленно уставилась она на его заспанное, но вновь доброжелательное лицо с умиляющим ее румянцем молодости. – На Невский, если он еще существует!