Kitobni o'qish: «Структура стихотворного текста в аспекте герменевтической теории интерпретации (на материале английского сонета XVI-XIX вв.)»

Текст английского классического сонета как объект, процесс и результат множественной интерпретации

Понятие творческой (в иной терминологии художественной) интерпретации, традиционно осмысляемое как особый механизм восприятия произведения искусства, в том числе искусства литературного, т. е. вербального, сегодня уже явно недостаточно, а потому неадекватно прежде всего в познавательном плане. В фокус исследовательского внимания при научном рассмотрении художественного текста в XX столетии последовательно попадали принципиально разные, относительно автономные, хотя и взаимосвязанные и взаимозависимые структуры: сам текст (его идеи, его язык); продуцент текста, или автор (его субъективные воззрения, его стиль); реципиент текста, или читатель (его субъективные воззрения и его интерпретационные возможности). Таким образом, полноправным интерпретатором художественного текста и заключенной в нем действительности на определенном этапе развития лингвосемиотики считался именно реципиент, поскольку без него – в отсутствие автора – текст не действовал, не функционировал, а значит, и не существовал.

Читательская интерпретация, однако, вскоре стала настойчиво и закономерно требовать собственного дополнения и подкрепления еще одним, предшествующим ей звеном, пускай не столь очевидным, но не менее важным – в смысле его неизбежности, если речь все еще идет именно о художественном высказывании. Этим звеном выступает акт авторской интерпретации.

Если принять как данность тот факт, что художественный текст референтен по свой изначальной природе, т. е. создаваем, «творим» с опорой на окружающую и автора, и будущего читателя нехудожественную действительность, то продуктивно было бы признать за этой референтностью особый характер. Как отмечал в последней четверти XX в. К. А. Долинин, «высказывание истолковывает, интерпретирует референтную ситуацию, приписывает ей определенную структуру, вычленяя и квалифицируя элементы ситуации и их отношения, а также определяя ту роль, которую каждый элемент играет в этих отношениях»¹.

Нередки при этом случаи, когда важнейшим, пускай и не единственным, элементом интерпретируемой действительности для автора становится иной художественный текст – например, созданный средствами иного языка, в иную эпоху, иным автором. Тогда референт или референты текста приобретают такую специфику, которая придает новому, вновь порождаемому тексту особую сущностную характеристику – автореферентность. Так, Л. О. Чернейко, рассуждая о подобном новом художественном тексте, подчеркивает принципиальную ценность для него не столько фактов действительности, сколько фактов именно текстового (внутритекстового) порядка: «Художественный текст, даже если он и воспроизводит имевшее место событие, не имеет своим референтом это событие. Референт художественного текста находится внутри текста, а не вне его. Художественный текст автореферентен»². Автореферентность текста со всей очевидностью проявляется при углубленном аналитическом рассмотрении структурных особенностей какой-то определенной литературной формы, например, сонета, перенесенного из одной национальной культуры (итальянской) в другую (английскую), подвергшегося в течение длительного отрезка времени (XVI–XIX вв.) значительному переосмыслению именно в результате активной авторской интерпретации и многократной реинтерпретации названной поэтической формы.

Сразу отметим чрезвычайно удачный выбор, осуществленный ростовским ученым С. В. Николаевой в данном монографическом исследовании: его материалом выступает английский классический сонет, объектом – структура сонета. Пристальное внимание к структурно-содержательным свойствам сонета убеждает читателя в неслучайности такого подхода, его обусловленности самим материалом. Действительно, сонет относится к устойчивым, или твердым, стихотворным формам; это, с одной стороны, детерминирует его формально-смысловую консервативность, но с другой – и это особенно показательно в случае с сонетом – постоянно провоцирует создателей новых текстов к разнообразным структурным альтернациям (в монографии это именуется «расшатыванием») вплоть до полного разрушения формы, какое наблюдаем уже во второй половине XIX в., а его продолжение видим в XX–XXI столетиях.

Среди наиболее интересных, нетривиальных, смелых идей, выдвигаемых в монографии, отметим принципиальное отношение к стихотворному сонетному тексту как к явлению динамическому с усмотрением и определением этого динамизма как возможности осуществления множественной его интерпретации при последующем восприятии.

Несомненно перспективным следует признать привлекаемое к работе понятие текстово-структурной прецедентности, наличие и подтверждение которой С. В. Николаева выводит из анализа корпуса сонетных текстов, созданных на английском языке в значительный период времени (XVI–XIX вв.).

С опорой на тот же корпус как творческий результат долгого и устойчивого интереса к сонетной форме в англоязычной письменной культуре, также и адаптивные возможности сонета, автор монографии достоверно выделяет в обозначенном периоде развития английского сонета пять стадий. Каждая подвергается отдельному, достаточно тщательному анализу, что приводит к обобщениям, которые были бы невозможны без диахронического угла зрения на классический английский сонет. Так, 1-я стадия трактуется как имитация итальянской структуры; 2-я – как концептуализация английской сонетной формы, которая отлична в структурном отношении от канонического итальянского сонета с генерированием самостоятельных сонетных текстов в соответствии с национальной моделью; 3-я стадия – как авторская индивидуализация сонетной формы и функциональная интерпретация формант, выразившаяся в первых попытках сочетания двух разных структурных моделей; 4-я стадия – как период создания романтического сонетного текста с применением двухуровневого авторского кода; и стадия 5 – как единичные, несистемные попытки оживления застывшей сонетной формы на фоне ее ретроспективной разработки. При этом каждая стадия характеризуется своим комплексом структурных особенностей в соответствии с доминирующим в ту или иную эпоху представлением о сонете.

Завершая краткое предисловие к книге С. В. Николаевой, следует по меньшей мере пунктирно наметить возможные пути к продолжению проделанного труда. Сонетная форма, пережив весьма длительный, драматичный и чрезвычайно разнообразный период своего классического развития, продолжает существовать и в XX–XXI вв. Поэтому считаем не просто логичным или полезным, но принципиально необходимым продолжить исследование рассмотрением онтологических характеристик английского сонета именно в этот, новейший период времени. Здесь плодотворными и результативными могут оказаться изыскания, касающиеся развития сонета как в одной национальной литературе, так и – в сравнительном аспекте – в нескольких соприкасающихся национальных литературных традициях. Герменевтический подход, сам по себе уже и не новый в лингвистике, по-прежнему проявляет такие познавательные возможности и таит в себе такие нераскрытые перспективы, что вполне успешно может использоваться и далее как методологическая основа при рассмотрении и других поэтических форм, помимо сонета.

И последнее. Важно помнить, что структура любого поэтического текста есть сущность семантически релевантная. Герменевтический взгляд на структуру стихотворения в огромном числе случаев является не вспомогательным, а основным, главным при определении скрытых смыслов текста. Как утверждал М. Л. Гаспаров, «поэтическая структура представляет собой гибкий и сложно устроенный художественный механизм. Разнообразные возможности хранения информации достигают в нем такой сложности и совершенства, что в этом отношении с ним не может сравниться ничто, созданное руками человека»³. Исследование, проведенное на материале английского классического сонета, подтверждает эту истину в полной мере.

С. Г. Николаев

Введение

Современный этап в развитии лингвистики (как науки общегуманитарного цикла знаний) отмечен рядом признаковых характеристик. Господствующая антропоцентрическая парадигма выдвигает на передний план фактор субъективного восприятия объекта исследования. Иначе говоря, наряду с сохранением внимания к этому объекту повышенный интерес теперь проявляется к его видению, т. е. комплексной, интегративной рецепции.

В связи со сказанным одну из ведущих позиций в современной исследовательской практике занимает герменевтика – теория понимания и интерпретации сообщения. На значимость интерпретации указывает определение, используемое учеными-когнитивистами: информация – это только те сведения, которые в дальнейшем могут быть интерпретированы человеком [Баксанский, Кучер, 2005: 88]. В качестве объекта интерпретации может выступать как отдельно взятый текст, так и текстовая совокупность.

Находясь на стыке лингвистики и литературоведения, проблематика интерпретационного анализа художественного текста получила достаточно широкое распространение в последние полтора десятилетия; ее активная разработка ведется с различных позиций и с опорой на разного рода материал. При интерпретации художественного, в частности, стихотворного текста одним из основных факторов выступает его структура. Роль формального (конструктивного) уровня для поиска и выявления смыслов поэтического произведения подтверждается возникновением в первой половине XX в. понятий «содержательная форма» (М. М. Бахтин), «оформленное содержание», «формообразующая идеология». «В поэзии все без исключения оказывается содержанием – каждый, даже самый ничтожный элемент формы строит смысл» [Эткинд, 1998: 69]. Как следствие, в поле научного интереса попадает как целостная структура, так и отдельные ее элементы (форманты); предпринимаются попытки осознать их онтологические свойства; проанализировать функциональный потенциал; вскрыть имплицитно присущие им качества (И. А. Банникова, Н. А. Веселова, Н. А. Кожина, Е. А. Козицкая, И. В. Саморукова и др.).

Помимо сказанного, актуальность настоящего исследования обусловлена спецификой его теоретической базы. Интерпретация стихотворного текста являет собой сложный, синкретичный феномен в силу своей потенциальной неединичности и неоднозначности, т. е. «параллельной множественности», что делает его предметом научных споров и дискуссий.

Высокая значимость специфики организации текстового пространства для его восприятия и интерпретации очевидна. При этом характер расположения в тексте отдельных относительно автономных высказываний и положенная в его основу иерархия текстовых компонентов и средств их усиления определяют возможности участия текста в полноценном акте коммуникации и достижения эффекта эстетического воздействия на реципиента.

Стихотворный текст направлен на восприятие с дальнейшей интерпретацией, поэтому процесс его порождения достоверно связан со смыслопорождением. Закономерный разрыв между изначальным замыслом и его конечным воплощением позволяет рассматривать такой текст как явление динамическое. В любом стихотворном тексте видимое ограничение объема ведет к концентрации смысла и более тщательной внутренней организации текста. В связи с этим его форма приобретает особое значение: элементы текстовой структуры, рассматриваемые комплексно, выстраивают иерархию смыслов произведения и обусловливают множественность его последующих интерпретаций.

Сонет представляет собой триединую сущность: стихотворный текст; центральное звено коммуникации в известной схеме «продуцент – текст – реципиент»; стихотворную форму. Эти ипостаси демонстрируют в сонете сочетание ряда характеристик, вскрывая его диалектическую сущность. Во-первых, стихотворный текст характеризуется заложенной в нем смысловой неоднозначностью, которая предоставляет возможности для декодирования и множественной интерпретации. Во-вторых, включенность в коммуникативную цепочку обеспечивает динамичность, подвижность сонетной структуры в процессе ее порождения и восприятия. Наконец, принадлежность сонета к устойчивым (твердым) стихотворным формам определяет его формально-смысловую консервативность и относительную структурную замкнутость, что, на первый взгляд, вступает в противоречие с ранее названными свойствами, одновременно делая сонет предметом научного интереса.

Английский сонет рассматривается в исторической перспективе, что позволяет проследить важные тенденции в развитии его структурно-содержательных параметров. Помимо сказанного, в текстах указанного периода в обязательном порядке соблюдены базовые критерии сонетной формы в отличие от тенденций переосмысления и разрушения сложившейся традиции в более поздних сонетах (XX – начало XXI вв.). Отсутствие конкретизирующего прилагательного при терминологическом сочетании «английский сонет» следует воспринимать как неслучайное. Нам известно о существовании трудов, в которых используются термины «традиционный» для немецкого сонета [Андреюшкина, 2008] и «классический» для русского [Останкович, 2009]. Мы намеренно отказываемся в данном случае от обобщающего адъектива, определяющего сонет указанного периода, поскольку на протяжении более четырехсот лет своего генезиса английская сонетная форма демонстрирует чрезвычайное разнообразие, выражающееся, в частности, в виде структурной гетерогенности текста. Любое определение, таким образом, сужало бы содержательную компоненту сонета как устойчивой формы и не отражало динамической сути явления.

Экспериментальная ценность английского сонета заключается в расширении его структурно-семантического, функционального и интерпретационного потенциала по сравнению с другими разновидностями сонета. Несмотря на многократные структурные модификации, которым подвергался английский сонет в исследуемый период, эта стихотворная форма может быть описана через понятие текстово-структурной прецедентности. Прецедентную структуру текста следует понимать как очевидно константный набор структурно-семантических признаков, составляющих основу стихотворной формы, некий организующий принцип, имеющий жанроопределяющее значение для корпуса стихотворных текстов.

В качестве материала исследования был выбран корпус английских сонетных текстов, общее число которых составляет около 1800 единиц. Хронологически все тексты укладываются в период с XVI по XIX в. (Т. Уайет, Г. Говард, Э. Спенсер, У. Шекспир, Дж. Донн, Дж. Мильтон, У. Боулз, С. Т. Кольридж, У. Вордсворт, П. Б. Шелли, Дж. Китс, Р. Браунинг, К. Россетти, А. Теннисон и др.). Такой выбор обусловлен рядом факторов, среди которых выделяются онтологические родовые и видовые признаки английского сонета.

Общенаучной методологической базой исследования послужили труды по философской герменевтике М. Хайдеггера, Г.-Г. Гадамера, П. Рикёра, Г. Г. Шпета; труды С. Р. Абрамова, А. Вольского, Г. И. Богина, А. М. Камчатнова, И. В. Соловьевой, в которых разрабатываются основные принципы филологической и лингвистической герменевтики; отдельные положения психолингвистики, представленные в работах А. Р. Лурии, А. А. Залевской и др.

В качестве частнонаучной основы исследования были использованы:

– работы по стилистике и декодированию художественного текста И. В. Арнольд, Л. Г. Бабенко, Ю. В. Казарина, Ю. М. Скребнева, Т. Г. Хазагерова и Л. С. Шириной и др.;

– основные положения исследований по интерпретации стихотворного текста, текстовой структуре и лингвопоэтике в работах М. Л. Гаспарова, Г. Г. Москальчук, С. Г. Николаева, А. А. Серебрякова, А. Г. Степанова;

– некоторые принципы анализа литературного произведения в работах М. М. Бахтина, Р. Барта, Ю. М. Лотмана, У. Эко и др.

Научная новизна результатов исследования состоит в том, что герменевтическое изучение сонетного текста впервые ведется в принципиально лингвистическом аспекте, в то время как стихотворные тексты (на разных европейских языках, в том числе английском), исследуемые в герменевтическом направлении, до сих пор получали преимущественно литературоведческое осмысление. В настоящей монографии сонет впервые изучается как относительно гибкая, подвижная структура, чья организация основывается на вариативных внутритекстовых корреляциях. В работе восполняется лакуна, образовавшаяся в комплексном изучении англоязычного сонетного текста: впервые определяется статус такого сонета как самостоятельной текстовой модели и прецедентной структуры, устанавливаются его облигаторные и факультативные составляющие, описывается их структурно-семантический потенциал с использованием диахронического подхода.

Автор благодарна рецензентам профессору А. А. Серебрякову и профессору А. В. Кузнецовой за ценные замечания, касающиеся проводимого исследования. Особую признательность автор выражает своему научному консультанту и научному редактору монографии профессору Сергею Георгиевичу Николаеву, оказывавшему поддержку и участие на всех этапах работы.

Глава 1
Теоретические основы исследования

1.1. Стихотворный текст в свете герменевтической теории

Текст как сложный, синкретичный феномен служит объектом исследований в самых различных областях знаний – философии и логике, семиотике и теории коммуникации, литературоведении и искусствознании и т. д. К числу таких направлений относится и сравнительно молодая, стремительно развивающаяся дисциплина, восходящая к философским учениям В. Дильтея, Г.-Г. Гадамера, М. Хайдеггера, П. Рикёра и др. и именуемая филологической герменевтикой.

1.1.1. Статус филологической герменевтики в контексте современных лингвистических исследований

Филологическая герменевтика возникла и разрабатывалась как один из разделов философской герменевтической науки (от греч. ἑρμηνεύω – «разъясняю», «истолковываю») – теории понимания и интерпретации смысла – и концентрировалась на речевой деятельности человека с позиций философского понимания бытия. Важно, что уже в этом контексте языку (а следовательно, и тексту как продукту языково-речевой деятельности) приписывалось значение важнейшей онтологической категории в силу доминирующей в нем номинативной функции. Подобный подход к речевой деятельности человека сохранился и сегодня: см., например, [Лябина, 2004: 161]). По мнению М. Хайдеггера, бытие любого предмета или явления напрямую обусловлено его называнием, т. е., прежде всего, вербальной репрезентацией в языке и речи. «Бытие человека основано в речи», – пишет он в одной из своих статей [Хайдеггер, 1991: 40].

Важно и то, что особое место в рамках герменевтического подхода отводится поэзии как такой форме языка, в которой номинативная функция осуществляется в высшей степени. Именно в поэтическом тексте слово способно принимать новые, неожиданные значения и уходить от своей изначальной предсказуемости, а значит, по-новому именовать известные предметы, таким образом влияя на онтологическую картину мира. Из сказанного следует, что поэзия понимается как единственная форма, через которую в чистом виде передается «говор языка» (М. Хайдеггер); ср. [Дильтей, 2001: 99, 107; Гадамер, 1991: 121]) и, как следствие, осуществляется «установление бытия посредством слова» [Хайдеггер, 1991: 43]. Та же мысль была высказана уже во второй половине XX в. поэтом Иосифом Бродским в его Нобелевской лекции: «…То, что в просторечии именуется голосом Музы, на самом деле есть диктат языка; не язык является его (поэта. – С. Н.) инструментом, а он – средством языка к продолжению своего существования» [Бродский, 2003: 763]. Заметим, что такое понимание языка вообще и языка поэзии в частности, несмотря на свое сугубо философское начало, обнаруживает известную универсальность приложения и использования, по сей день оказываясь востребованным не только в области «чистой» философии (см., например, [Булгаков, 1998: 34]), но и проникая в сферу филологических дисциплин – прежде всего литературоведения, но также лингвистики [Камчатнов, 1998: 74].

Повышенный интерес к языку и речевой деятельности человека и та важнейшая роль, которая отводилась языку и тексту в рамках философской герменевтики, по-видимому, и обусловили формирование в XX в. филологической герменевтики как одной из ее отраслей. Цель новой науки сводится к по возможности более полному и адекватному осмыслению художественного текста, причем ее методологической основой, процессным базисом выступает текстовая интерпретация, см. [Кузнецов, 1999; Сулима, 1999; Богин – Интернет (а); Богатырев, 2004; Абрамов, 2006] и др.

Обретя статус самостоятельной дисциплины, филологическая герменевтика, однако, не просто отделилась от породившей ее философии; она продуктивно и в этом смысле успешно была внедрена во многие другие сферы человеческого познания – помимо уже упомянутых литературоведения и лингвистики, также и в психологию, культурологию, эстетику, семиотику, искусствоведение и др. При этом из категориального аппарата этих наук герменевтикой был заимствован ряд понятий (в частности, широко используются термины «рефлексия» и «ассоциация», изначально относимые к области психологии). Подобная «терминологическая эклектичность» находит отражение в трудах по филологической герменевтике, где раскрываются предмет и задачи этой дисциплины, а также описываются базовые методы исследования. Так, в работах отечественного исследователя Г. И. Богина, где описаны более ста техник понимания текста, неоднократно встречаются ссылки на исследования по философии (И. Канта, Ф. Шлейермахера), психологии (З. Фрейда, Г. П. Щедровицкого), лингвистике (И. Р. Гальперина, Ю. М. Скребнева) и др., в которых та или иная техника была подробно разработана или упомянута впервые [Богин – Интернет].

Сегодня в науке получило распространение следующее мнение: герменевтика в своем современном состоянии близка к тому, чтобы составить методологическую основу гуманитарного знания в целом [Хализев, 2002: 140; Лекторский, 2004; Борев, 2005: 782, 785; Гончаров, 2005: 33–34; Соловьева, 2005: 130–131, 136 и др.]. Данная гипотеза кажется верной в отношении по меньшей мере одной из наук гуманитарного цикла – литературоведения, – во многом оперирующей категориями герменевтического толкования текста. Литературоведение рассматривает произведение с двух позиций – его продуцента (автора) и его реципиента (читателя). При этом оно опирается на методологический опыт герменевтики, т. е. интерпретацию текста, основанную на двоякой трактовке термина понимание – как а) процесса постижения смысла/смыслов, движения к знанию и б) производства знания, наращивания и приращения смыслов (о сложной структуре термина понимание в герменевтике см. [Богин, 1982: 3]). Именно к герменевтике восходит активно эксплуатируемая в литературоведении мысль о значимости широкого контекста (имеется в виду культурно-исторический и эстетико-литературный контекст эпохи, а также контекст творчества данного автора или направления) и жанроопределения для толкования произведения [Гадамер, 1988: 319; Шлейермахер, 2004: 139; Абрамов, 2006: 13]. Наконец, ключевая для литературоведческих исследований идея о многозначности художественного текста и невозможности нахождения единственно правильного варианта толкования определяется одним из центральных принципов традиционной герменевтики – принципом диалогичности [Бахтин, 1986: 312].

На современном этапе развития филологической герменевтики главным звеном, тесно связывающим герменевтическое понимание словесного произведения с его литературоведческим анализом, традиционно выступает примат категории смысла и, как следствие, стремление к так называемой «духовной интерпретации» текста [Борев, 2005: 770]. Первостепенное значение приобретает постижение целостного смысла произведения, тогда как обращение к формальному уровню мыслится как вторичный, сугубо вспомогательный компонент интерпретации. Одновременно процесс интерпретации обладает прежде всего лингвистической природой, поскольку объектом изучения в лингвистике фактически выступает не художественное произведение, а текст как результат, во-первых, смыслообразования, порождения смыслов, и во-вторых, его материально-индивидуализирующего воплощения («оформления»). Подтверждением этой идеи может служить уже тот факт, что восприятие и понимание любого словесного произведения неизбежно сопряжены с «расшифровкой», «декодированием» текста как синкретичного знака, – процессом, который может осуществляться только при текстуальном подходе к изучению произведения (о принципах стилистики декодирования см. работу [Арнольд, 1974]). В связи с этим допустимо предположить, что декодирование как частный метод выступает в роли одной из базовых составляющих процесса интерпретации, что со всей убедительностью указывает на лингвистическую сущность последнего.

Итак, произведение может изучаться только текстуально – вот мысль, которую следует взять за основу анализа любого словесного произведения [Лотман, 1988: 345; Николаев, 2004: 49–50; Лукин, 2005: 147 и др.]. Нам, однако, не удалось обнаружить системных, завершенных исследований по герменевтике художественного текста, методологически опирающихся именно на лингвистический аспект. В то же время взаимопроникновение этих дисциплин – лингвистики и герменевтики – и экспансия лингвистического сектора в общей теории интерпретации могут оказаться полезными в продвижении к новым перспективным результатам в развитии теории художественного текста, а также вывести исследователя на принципиально новый уровень общефилологического анализа текста. До настоящего времени предпринимались лишь разрозненные, частные, фрагментарные попытки в указанном направлении. Так, по замечанию И. В. Соловьевой, основой развития герменевтики на сегодняшний день является поиск точек соприкосновения философских и лингвистических оснований для понимания текста [Соловьева, 2005: 136]. Наиболее серьезное исследование, посвященное разработке теоретической базы для лингвистического толкования текста, было предпринято А. М. Камчатновым (см. его работы [Камчатнов, 1995; Камчатнов, 1998]). Ценность проведенного этим ученым исследования видится в том, что автор отказывается от привычного взгляда на слово как на «материал», средство передачи смысла, и отрицает его сугубо служебную функцию. Взамен этого ученый вскрывает самоценность слова, его первичность и автономность по отношению к его семантике, тем самым подчеркивая его онтологическую сущность [Камчатнов, 1998: 74–76].

С другой стороны, на современном этапе изучения текста в рамках филологической герменевтики исследователи, как правило, видят сходные цели и задачи и применяют в целом близкие методики для интерпретации как прозаических, так и поэтических произведений, или же фокусируют свое внимание на специфике последних лишь в первом, самом общем приближении (см., например, [Вольский, 2000; Виницкий, 2003; Абрамов, 2006] и др.). Между тем, такой подход может считаться верным и полезным лишь на начальной стадии герменевтических исследований текста, т. е. при разработке общетеоретической базы филологической герменевтики как самостоятельной дисциплины. Однако он оказывается не вполне корректным на последующих этапах ее развития, когда для достижения как можно более точных и адекватных результатов должно происходить дальнейшее углубление исследования и позитивное сужение его специфики. Это положение видится нам особенно уместным в свете обозначенной проблемы. При этом подчеркнем, что речь идет не только и не столько об онтологической разнице между поэзией и прозой (эта проблема уже не одно десятилетие активно разрабатывается в литературоведческих и общефилологических исследованиях), сколько о ее текстуальном аспекте. По-видимому, не будет ошибочным то утверждение, что поэтическое произведение, в целом принципиально отличаясь от произведения в прозе, обладает собственной спецификой в смысле порождения, текстуальной структуры, внутренней системности и связности, а также характеризуется особым восприятием.

С учетом сказанного методологическая задача и значимость настоящего исследования видятся нам в том, чтобы заполнить обозначенный пробел и предложить новое направление в рамках филологической герменевтики – лингвотекстуальный подход к интерпретации словесного произведения. При этом исследовательский интерес вполне может быть сосредоточен на произведении поэтическом. Однако с позиций такого подхода центральным объектом внимания исследователя становится уже не само произведение как таковое, а его изначальная основа – стихотворный текст. Принципиальную разницу между терминами «стихотворный текст» и «поэтический текст» усматриваем в том, что последний, обладая более широкой семантикой, объединяет в себе все составляющие поэтического произведения и позволяет взглянуть на него как на явление сложное, многокомпонентное, синкретичное, не отграничивая при этом элементы концептуального уровня от элементов уровня конструктивного. Термин «стихотворный текст», относясь к области лингвистики, сужает это видение до одного из его аспектов, подчеркивая конструктивную направленность исследования.

Предлагая филологическую герменевтику в качестве теоретической базы лингвистического изучения стихотворного текста, мы должны отметить еще одну из важных особенностей данной дисциплины. Глубоко проникая в литературоведческую сферу, герменевтика тем самым «налаживает» многоаспектные тесные связи между литературоведением и лингвистикой. В контексте герменевтической интерпретации эти две филологические дисциплины, нередко противопоставляемые друг другу, находят многочисленные точки взаимного соприкосновения, обнаруживаемые в области терминологии, выбора методик, определения круга задач и др. К примеру, нельзя отрицать, что при анализе любого стихотворного текста лингвист неизбежно столкнется с феноменом его строфической организации, а значит, будет не вправе проигнорировать опыт изучения строфики в рамках литературоведения.

Поскольку наше внимание сосредоточено именно на стихотворном тексте, нам тем более представляется полезным и поучительным теоретический опыт его литературоведческого анализа и вытекающие из него важнейшие выводы, а также некоторые наработки, накопленные в области теории поэтического текста.

1.1.2. Стихотворный текст как порождаемая структура. Концепт и конструкт в тексте

Термин «текст» (от лат. textus – «ткань, сплетение, соединение») в современных науках гуманитарного цикла выступает одной из наиболее востребованных базовых понятийных номинаций. Он находит широкое применение не только в лингвистике и литературоведении, но также в семиотике, культурологии, философии, неся и передавая в своей семантической структуре самые разные оттенки значений в контексте каждой их этих отраслей знания. Постоянно возрастающим значением феномена текста в жизни современного общества, несомненно актуальной проблемой разностороннего его изучения – на фоне очевидной сложности, неоднозначности текста как объекта исследования – обусловлена множественность и разноаспектность дефиниций, заявленных в последние десятилетия в трудах отечественных и зарубежных ученых. Суммируя основные, наиболее значительные из этих концепций, можно сказать, что текст – это звено (наряду с двумя иными участниками – продуцентом и реципиентом) письменной речевой коммуникации; это фиксируемый на письме, сознательно организованный результат речетворческого процесса, характеризующийся цельностью, связностью, системностью (см. в трудах лингвистов [Ахманова, 1966: 470; Гальперин, 1981: 3, 18; Николаева, 1990; Лотман, 2001; Розенталь, Теленкова, 2001: 553; Николаев, 2004; Чувакин, 2004; Костомаров, 2005: 48; Лукин, 2005 и мн. др.]; литературоведов [Хализев, 2002; Гиндин, 2003 и др.]; сходное понимание текста, хотя и несколько расширенное, нашло отражение в философской герменевтике; см. [Гадамер, 1999; Рикёр, 2002: 102] и др.). Нам известно, что сегодня в качестве текста рассматривается также и устное высказывание, причем соотношение между устной и письменной формами уже выстраивается по типу иерархии с альтернативным предпочтительным выделением как письменной [Bussmann, 1996: 479; Стариченок, 2008: 638], так и устной [Жеребило, 2005: 279–280] манифестации. В нашей работе, с учетом формальной специфики объекта исследования, текст рассматривается как принципиально письменная форма репрезентации высказывания.

К стихотворному тексту, выступающему одной из функциональных разновидностей текста в целом, применимы все вышеперечисленные качества – цельность, связность, системность. Принимая во внимание особое значение структурного фактора при рассмотрении малых поэтических форм, мы выделяем, в качестве важнейшей характеристики текста, его системность.

Известно, что значимость отдельных единиц текста, а также внутритекстовых корреляций в составе произведения, зависит от «физической» величины, или протяженности (линейность является имманентным свойством любого письменного текста, см. [Лукин, 2005: 22]), текстового пространства. Если в крупных художественных текстах – как прозаических (повесть, роман), так и стихотворных (поэма, роман в стихах и т. д.) – становится возможным чередование более и менее значимых для идеи всего произведения эпизодов, то строгая регламентация объема произведения, сведение его до заданного числа строк, строф и т. д., такую возможность, как правило, исключает. В этом случае повышается информативность текста, то есть каждый его элемент (слово, словосочетание, текстовый эпизод) становится функционально значимым. «Краткостью непосредственно определяется интенсивность задуманного эффекта», – отмечал еще Э. А. По в своем эссе «Философия творчества» [По, 1984: 642]. Строгое распределение функций в стихотворном тексте подразумевает четкую формально-семантическую организацию текстового пространства. В то время как, по замечанию Ю. М. Лотмана, любой художественный текст характеризуется признаком особой упорядоченности [Лотман, 1999: 50], текст стихотворный ощущается как «речь повышенной важности», он рассчитан на запоминание и повторение [Гаспаров, 2003а: 7], поэтому связан четкой, сознательно заданной структурой. Итак, системность стихотворного текста, будучи, с одной стороны, ключевой его характеристикой, с другой, обеспечивает его связность – неразрывность и взаимозависимость элементов, эту систему образующих.

Цельность, третье из названных нами качеств, обеспечивается общим единством конструктивного и концептуального уровней текста, т. е. единством формы и содержания (дихотомия, принятая в литературоведческой традиции – см., например, [Хализев, 2002: 185–194; Кожинов, 2003б] и др.). В связи с этим в данной работе предлагается последовательное различение двух важнейших понятий – «концепт» и «конструкт».

Концепт, относясь к сфере ментальности, порождается мыслительными процессами, однако сам по себе задействован и реализован в коммуникации быть не может. Ему требуется внешнее воплощение, оболочка – «имя концепта», – чего можно достичь лишь в случае взаимодействия между смежными сферами мышления и языка; при этом происходит поиск таких вербальных средств, которые могли бы наиболее адекватно отразить, т. е. «оформить» тот или иной концепт (подробнее о термине «концепт» см. в работах [Степанов 1997; Арутюнова 1998] и др.).

Термин конструкт получил ряд толкований в современных гуманитарных отраслях знания. Так, в философии конструкт есть некое гипотетическое понятие, которое принадлежит к зоне перехода от эмпирического знания к концептуальному и обратно, выполняя функции перехода между областями эмпирического и теоретического [НФС, 1998: 327]. В психологии конструктом называют оценочную систему, которая используется индивидом для классификации различных объектов его жизненного пространства (термин введен и обоснован Джорджем Келли в работе: [Келли, 2000]). Развивая ту же мысль, некоторые лингвисты говорят о существовании уровней конструктов; эти уровни определяются как «понятия о ненаблюдаемых объектах науки, постулируемые для объяснения фактов, данных в наблюдении» [Ахманова, 1966: 204]. С другой стороны, в литературоведении утвердилась номинация конструктивный фактор, под которой понимается некое организующее начало художественного текста, причем оно может относиться как к формальному (ритм), так и к содержательному (сквозная тема, единая авторская эмоция) уровню произведения [Тынянов, 1977: 259–260; Фоменко, 2003: 27; Гареева, 2004: 81–82].

В рамках своего исследования под конструктом мы намерены понимать системно организованную совокупность вербальных средств, составляющих внешнее, языковое воплощение некоего концепта. Строгой дифференциации терминов концепт и конструкт, по нашему мнению, не противоречит функциональная связь, объективно объединяющая и тот, и другой в рамках единого текстового пространства.

Важно учесть, что концепт, принимая на себя онтологическую функцию инварианта, может быть оформлен с помощью различных языковых средств, поэтому одному концепту вовсе не должен соответствовать один определенный конструкт (с этим утверждением тесно связано понятие концептуальной парадигмы, см. об этом [Савенкова, 2006: 298]). Разнообразие внешних воплощений концепта обусловливает мнение о том, что текст как результат языкового оформления концептуального единства может пониматься как один из его вариантов. Говоря проще, под концептом мы намерены подразумевать фактор содержания, а под конструктом – его формально-материальное воплощение.

Специфика стихотворного текста по отношению к феномену текста вообще обнаруживается как на конструктивном, так и на концептуальном уровнях. Современный этап общефилологических исследований предполагает выделение нескольких формальных признаков стихотворного текста. Наиболее устойчивыми из них по-прежнему выступают ритм/метр и рифма. На логичный вопрос о том, какой из этих признаков является облигаторным, а потому ключевым в определении поэзии, а какие – факультативными, однозначного ответа не существует. Так, согласно дефиниции, предложенной В. М. Жирмунским, стихотворная речь отличается от прозаической упорядоченностью звуковой формы, выражаемой в закономерном чередовании сильных и слабых слогов [Жирмунский, 1975: 8]. По мнению В. Е. Холшевникова, «главное свойство стихотворной речи <…> – это ритмичность» [Холшевников, 2004: 8]. Такой точки зрения придерживается и Б. В. Томашевский, подчеркивающий, что «стихотворная речь есть речь ритмическая» [Томашевский, 1959а: 293]; на «строение ритма» как на главную внешнюю особенность поэзии указывает и В. В. Кожинов [Кожинов, 2003а: 778].

Тем не менее многие ученые сегодня сходятся на том, что ни ритм, ни рифма (сами по себе или во взаимном сочетании) не могут считаться основными дифференциальными признаками стихотворного текста. На первый план все более активно выдвигается понятие текстуальной графики. Так, один из наиболее авторитетных современных исследователей стихотворного дискурса М. Л. Гаспаров определяет поэзию как «речь, четко расчлененную на относительно короткие “ряды”, отрезки, соотносимые и соизмеримые между собой» [Гаспаров, 1993: 5–6]. При этом ученый уточняет, что такое членение – как правило, интонационное – присутствует и в прозаическом тексте, однако в стихотворении оно общеобязательно задано и графически оформлено, что наделяет текст совершенно новым качеством: «Если мы воспринимаем прозу как бы в одном измерении, “горизонтальном”, то стих в двух – “горизонтальном” и “вертикальном”; это разом расширяет сеть связей, в которые вступает каждое слово, и тем повышает смысловую емкость стиха» [Там же: 8]. Подчеркнем, что метр и рифма при этом понимаются отнюдь не как дифференциальные признаки, но лишь как средства усиления названной двухмерности.

Такая точка зрения находит отклик в целом ряде других исследований, см., например, [Куцый, 1981; Дарк, 1995; Штайн, 1995; Степанов, 1999; Федотов, 2002; Степанов, 2004] и др. О. И. Федотов, например, полагает, что графическая сегментация стихотворного текста на стихи и, далее, строфы служит «особого рода сигналом установки на стих», таким образом настраивая читателя на определенную внетекстовую структуру и историко-культурную традицию [Федотов, 2002а: 38]. В связи с этим предлагается следующее определение: «Стих – особая разновидность поэтической речи, главным определяющим признаком которой является упорядоченное чередование закономерно повторяющихся (возвращающихся) обособленных речевых звеньев (стиховых рядов)» [Федотов, 2002а: 12–13].

К мнению о том, что графику текста можно относить к дифференциальным признакам, отличающим поэзию от прозы, «как и поэзию от непоэзии вообще», присоединяется и С. Г. Николаев [Николаев, 2006: 99].

Обратим внимание и на то, что параметр графического оформления может быть взят за основу при определении стихотворного текста, как это предлагает в одной из своих работ И. В. Арнольд: «Стихи – это текст, полностью или частично повторяющий ту же графическую фигуру, которая на звуковом уровне соответствует повторению той же фонетической фигуры» [Арнольд, 1973а: 15].

Тем не менее совершенно очевидно, что определение стихотворного текста, основанное исключительно на его формальных характеристиках, не может считаться полным и адекватным. Необходимо принять во внимание сущностные особенности концептуального уровня текста. Так, по мнению А. Г. Степанова, стихотворная речь отличается от прозаической полным объемом означающего, где все его признаки представлены как значимые, актуальные [Степанов, 2007: 211]. Другой важнейшей особенностью выступает эстетическая компонента, без которой – даже при наличии всех перечисленных облигаторных и факультативных признаков конструктивного уровня – текст неизбежно теряет статус художественного (ср.: «…единственной функцией, которая будет присутствовать в художественном тексте всегда, остается функция эстетическая, поскольку только она обладает свойством систематизирующего начала в отношении и содержания, и формы литературного произведения» [Николаев, 2004: 51]).

Все сказанное выше объединено в формулировке, предложенной С. Г. Николаевым: стихотворный текст – это «произведение литературного искусства, созданное в соответствии со всеми известными законами языка, характеризуемое наличием незамкнутого ряда сущностных формальных признаков, важнейшими из которых, хотя и не облигаторными, являются ритм и рифма, в котором эстетическая функция выступает как доминирующая, а коммуникативная на ее фоне заметно ослаблена» [Николаев, 2004: 51]. Именно это определение, в котором учтены все генеральные особенности стихотворного текста, представляется нам на сегодняшний день наиболее адекватным. Что, впрочем, никак не мешает нам дополнить его упомянутым ранее особым графическим обликом стихотворного текста как одним из его сущностных дифференциальных признаков.

Нами уже отмечалось, что немаловажной характеристикой любого текста является его коммуникативная направленность. Эта мысль развивается и обосновывается еще в философской герменевтике, рассматривающей язык и текст с позиций их онтологической значимости: только при наличии реципиента язык может осуществить свою главную, назывательную, функцию. «Текст представляет собой <…> фазу в процессе установления взаимопонимания», – отмечает Г.-Г. Гадамер [Гадамер, 1999: 211–212]. Это утверждение поддерживают и представители современной лингвистики – с той лишь разницей, что коммуникативная функция текста сегодня может мыслиться не только как первостепенная (см., например, определение текста как системы речевых знаков, «воплощающей сопряженную модель коммуникативных деятельностей отправителя и получателя сообщений» [Сидоров, 1987б: 38–39], но и просто как одна из (пусть обязательных, но не ключевых) текстовых характеристик [Левин, 1998: 464]. Поэтому кажется логичным, что создание текста любой направленности, в том числе и текста стихотворного, связано с процессом смыслопорождения, вкладыванием в него определенного сообщения, рассчитанного на то, что рано или поздно – но в любом случае неизбежно – оно будет воспринято и интерпретировано получателем. Эта ассоциация активно изучается не только в контексте лингвистических исследований [Новиков, 1983; Лукин, 2005], но и с позиций дисциплин, находящихся на стыке наук, например, психолингвистики [Выготский, 1956; Лурия, 1979; Залевская, 1999].

Как справедливо отмечает М. М. Бахтин, текст как высказывание определяется двумя интегральными характеристиками: его замыслом (интенцией) и осуществлением замысла, причем взаимоотношения между ними и определяют характер текста [Бахтин, 1986: 298]. Номинация «авторский замысел» (ср. термины психолингвистики и коммуникативной лингвистики «коммуникативное намерение», «коммуникативная интенция») нередко употребляется для обозначения первой ступени творческого акта, предшествующей непосредственному порождению текста (см., например, [Крупчанов, 2003: 273–274]). Однако это утверждение представляется не вполне исчерпывающим, поскольку в процессе создания текста его замысел редко сохраняет свою изначальную сущность, меняясь в соответствии с дальнейшим ходом мысли автора, как и под влиянием выбранной/выбираемой (и также изменяемой в процессе творчества) формы произведения. «Всякое воплощение замысла всегда есть и его уточнение, а в большинстве случаев и его изменение», – отмечает Д. С. Лихачев [Лихачев, 1983: 581]. Подтверждение этой мысли находим и в более поздних исследованиях российских лингвистов. Ю. В. Казарин видит в дихотомии «поэтический замысел – поэтический результат» основное противоречие, в рамках которого рождается необходимая для создания стихотворного текста «поэтическая энергия» [Казарин, 2004: 18] (ср. сходное высказывание В. А. Лукина [Лукин, 2005: 284]).

С последним утверждением согласуются и выводы западных текстологов. Так, представитель французской генетической критики Д. Феррер убежден в том, что не генезис детерминирует текст, а сам текст является «жестким определителем» своего генезиса [Феррер, 1999: 230–231]. Говоря об обратной связи в процессе порождения текста, ученый образно характеризует данный феномен как «постоянное переписывание истории» текста им же самим [Там же: 233]. Особенно важным в нашем случае представляется последующее замечание Д. Феррера о том, что явление обратной связи по сути не противоречит остаточному явлению изначального контекста, но дополняет его, поскольку они проявляются друг через друга [Там же: 237].

Таким образом, в большинстве случаев взаимосвязь смысло- и текстопорождения выражается в том, что эти процессы, во-первых, взаимообусловлены и, во-вторых, протекают практически одновременно. С точки зрения лингвистики художественного текста эта взаимосвязь прослеживается в единстве его конструктивного и концептуального уровней (ср. «…реально форма и содержание нерасчленимы, ибо форма есть не что иное, как содержание в его непосредственно воспринимаемом бытии, а содержание есть <…> внутренний смысл данной формы» [Кожинов, 2003б: 1145]; «замысел существует только в динамике изменений, нестабильности, в поисках “наилучшей формы”» [Лукин, 2005: 265–266]).

Обратим внимание и на то, что чисто семиотической характеристикой текста является и его знаковость, см. [Лотман, 1992: 129]. В этом смысле он обладает той же дихотомической структурой, что и любой языковой знак в соответствии с учением Ф. де Соссюра [Соссюр, 1999: 68–70, 112–114].

Сказанное приобретает особую значимость при обращении к тексту стихотворному (см. [Якобсон, 1987: 81]). Сегодня большинство ученых сходятся на том, что такой текст, «возможно, как никакой другой художественный (текст. – С. Н.) – необходимо рассматривать одновременно и как единое целое, <…> и как сложную структуру, которая складывается из элементов, сравнимых с единицами языка, но обладающих своей неповторимой спецификой» [Николаев, 2004: 56].

Итак, «стихотворный текст есть целое» и «стихотворный текст есть структура» – вот два важнейших положения, в которых раскрывается глубинная сущность любого произведения поэтического искусства. Первое из них предполагает реализацию одной из базовых характеристик текста вообще – его цельности, выражаемой здесь в единстве конструктивного и концептуального уровней. Важна их неразрывность, взаимопроникновение, при которых форма не противопоставляется содержанию, не выступает его «подчиненной оболочкой», но мыслится как его естественное продолжение, неотъемлемая часть. При этом содержание данного текста может получить только данное материальное воплощение: форма становится понятием глубоко индивидуальным, индивидуализированным, а ее изменение ведет к изменению содержания. Более того: форма также понимается как один из факторов смыслопорождения, влияющий на формирование и воплощение авторского замысла. Все отмеченное указывает на то, что единство конструктивного и концептуального уровней в стихотворном тексте лежит в основе его порождения и восприятия. Уточним, что мы намерены употреблять термин «форма» как частное воплощение конструктивного уровня текста, сужая его значение до особенностей словесно-фразовой структуры, графической и ритмической организации текста (хотя приведенные замечания сохранят свою релевантность и при широком понимании формы, принятом в литературоведении: см., например, [Кожинов, 2003б: 1145–1148]).

В защиту мнения о том, что стихотворный текст следует рассматривать в ракурсе единства его конструктивного и концептуального уровней, высказываются многие авторитетные ученые. Так, по утверждению Ю. М. Лотмана, «стихотворение – сложно построенный смысл. Все его элементы суть элементы смысловые, являются обозначениями определенного содержания» [Лотман, 1999: 48]. На этой же мысли настаивает Е. Г. Эткинд: «В поэзии все без исключения оказывается содержанием. <…> Понимать поэзию значит <…> понимать форму, ставшую содержанием» [Эткинд, 2001: 43]. Об актуальности означенной проблемы свидетельствует и возникновение в первой половине XX в. понятия «содержательной формы» (а также функционально сходных с ним сложных концептов «оформленное содержание» и «формообразующая идеология»), в отечественном литературоведении разработанного и обоснованного М. М. Бахтиным [Бахтин, 1994: 304–321] (ср. также замечание В. Е. Холшевникова о том, что форма не просто органически связана с содержанием, а, «более того, форма содержательна» [Холшевников, 1983: 6], и наблюдение М. И. Шапира о «семантизации внешней формы» [Шапир, 2000: 19]). Некоторыми учеными высказывается мысль о том, что в поэзии форма, продиктованная традицией (имеются в виду устойчивые стихотворные формы – сонет, рондо и др.), не вступает в отношения взаимовлияния со смыслом поэтического произведения, а, напротив, «накладывается» на содержание [Эткинд, 1998: 58]. С таким утверждением трудно согласиться, поскольку формальные признаки любого стихотворного текста так или иначе обусловливают структуру его концептуального плана, в то время как смысл стихотворения корректирует его форму.

Положение о том, что любой, даже самый незначительный, на первый взгляд, компонент стихотворного текста функционально равноценен его содержательной составляющей, объясняется его повышенной информативностью, восполняющей сравнительно небольшой текстовый объем по числу инкорпорированных в него разноуровневых языковых единиц. Существенно и то, что нередко стихотворный текст на основании своих свойств – лаконичности, повышенной информативности и неразрывности конструктивного и концептуального уровней – метафорически приравнивается к сложному языковому знаку [Залевская, 2002: 63; Бабенко, Казарин, 2005: 12] и даже лингвистическому понятию единого слова [Потебня, 1990: 139–140; Лотман, 2001: 184].

Второе из ранее приведенных нами положений, согласно которому стихотворный тест следует рассматривать как сложную структуру, где каждый из элементов обладает функциональной значимостью, понимается учеными по-разному. Р. О. Якобсон писал: «Поэзия подчеркивает конститутивные элементы на всех уровнях языка, начиная с различительных признаков и кончая композицией текста в целом» [Якобсон, 1987: 81]. С развитием этого подхода к изучению стихотворного произведения связаны идеи А. К. Жолковского и Ю. К. Щеглова, обоснованные в рамках так называемой структурной поэтики, или поэтики выразительности, возникновение которой приходится на середину XX в. Представляя художественное произведение неким «техническим устройством», каждый из элементов которого «работает» на передачу смысла, эти ученые видели свою цель в изучении средств, техник, приемов, с помощью которых «совокупность “внешних знаков” приобретает способность заражать получателя этих знаков заданными чувствами, идеями и отношениями к действительности» [Жолковский, Щеглов, 1996: 12]. Центральными понятиями поэтики выразительности выступают концепты «тема» и «текст». Тема в данном случае воплощает в себе изначальный замысел произведения, его центральный инвариант, тогда как текст являет собой результат ее воплощения, один из вариантов реализации. Эти концепты образуют своего рода оппозицию на основе критерия выразительности: тема рассматривается здесь как нейтральный член оппозиции, текст же стилистически маркирован. Таким образом, А. К. Жолковский и Ю. К. Щеглов предлагают анализ любого литературного произведения, прежде всего стихотворного, основанный на понятии темы и на системе приемов выразительности. «В поэзии любой речевой элемент превращается в фигуру поэтической речи», – отмечает Роман Якобсон, соглашаясь с тем, что стихотворный текст по самой своей сути тяготеет к экспрессивности и строгой организации [Якобсон, 1975: 228].

Т. Г. Хазагеров и Л. С. Ширина рассматривают этот вопрос в рамках экспрессивной стилистики, определяя экспрессию как «выразительно-изобразительные качества речи, отличающие ее от обычной (стилистически нейтральной) и придающие ей образность и эмоциональную окрашенность» [Хазагеров, Ширина, 1994: 168], и предлагая развернутую классификацию средств усиления экспрессии на фонетическом, лексическом и синтаксическом уровнях (подробнее об этом см.: [Хазагеров, 1992; Хазагеров, Ширина, 1994; Хазагеров и др., 1998] и др.). Заметим, что, хотя категории экспрессивной стилистики в равной мере относятся как к стихотворной, так и к прозаической речи, необходимо принять во внимание, что многие схемы и стилистические фигуры (в частности, фонетические фигуры и фигуры прибавления) зачастую выполняют в стихотворном тексте формообразующую функцию. Так, существует достаточное количество стихотворений, внутренняя организация которых основана на анафоре, эпифоре, кольце и параллелизме (фигуры прибавления), а также аллитерации и ассонансе (фонетические фигуры).

С несколько иных позиций рассматривает проблему экспрессивности Ю. М. Скребнев. Вводя понятие «позитивная стилистическая значимость» и противопоставляя ее «нейтральности» текста, он предлагает рассмотреть этот феномен в рамках известных языковых уровней – фонетического, морфемного, лексического и синтаксического. В основу понятия позитивной стилистической значимости текста ученый кладет понятие рекуррентности, регулярности языковых явлений, объясняя это его дефицитностью, относительно редкой встречаемостью, а следовательно, – способностью привлечь большее внимание реципиента: «Позитивная стилистическая значимость текста наблюдается в тех случаях, <…> когда имеют место отклонения от общего принципа нерегулярности (выделено нами. – С. Н.) текстовой структуры» [Скребнев, 1975: 82–83]. Так, на фонетическом уровне позитивно значимой считается ритмическая регулярность стихотворного текста; сюда же относятся аллитерация, ассонанс и, особенно, рифма. На морфемном и лексическом уровнях могут, соответственно, повторяться морфемы и отдельные слова, что также рассматривается как действенный стилистический прием. На синтаксическом уровне стилистически релевантной оказывается повторяемость структур (параллелизм), взаимовлияние смежных структур и повторяемость их последовательностей, регулярное чередование типов предложений и т. д. [Скребнев, 1975: 82–83].

В отличие от своих предшественников, Ю. В. Казарин предпринимает попытку сузить проблематику, рассматривая стихотворный текст с точки зрения его членения не на общеизвестные языковые уровни, а на так называемые уровни формы. Он говорит о «полиформальной структуре» стихотворения, т. е. наличии нескольких «форм» (иначе – формальных уровней) стихотворного текста, через взаимодействие которых автору удается достигнуть максимального смысловыражения. К ним относятся: а) графическая форма (строфика, фигурная графика), б) дискурсная форма (интонация, ритм), в) фонетическая форма (фоносмысловая организация текста), г) языковая форма (совокупность планов выражения единиц языка в стихотворном тексте) [Казарин, 2004: 18].

Таким образом, стихотворный текст, одновременно порождаемый и как единое целое, и как сложная, многоуровневая, «полиформальная» структура, всегда создается с расчетом на его дальнейшее восприятие, декодирование и интерпретацию. Вот почему необходимо отметить, что процесс порождения любого стихотворного текста неизбежно связан с выбором и применением различных средств и герменевтических техник текстопостроения, которые, взаимодействуя друг с другом, способствуют (или же, напротив, препятствуют) максимальному смысловыражению. (Заметим в скобках, что этот выбор часто обусловлен не только авторскими предпочтениями, прагматической установкой и коммуникативными целями, но и рядом литературно-эстетических и культурно-исторических факторов. В числе первых назовем жанр и традицию, в русле которых создается произведение. К числу вторых относятся особенности эпохи создания текста и, возможно, социальный статус самого автора). С одной из наиболее распространенных техник связаны понятия экспликации и импликации.

Дихотомия экспликация – импликация была впервые введена и разработана Ю. М. Скребневым в его трудах по стилистике и коллоквиалистике [Скребнев, 1958; Скребнев, 1985]. Вслед за этим ученым мы пониманием под экспликацией «использование и восприятие единиц языка как узуально избыточных при их соотнесении с узуально принятыми референтами», расширение плана выражения при сужении плана содержания. Импликация же, напротив, мыслится как «узуальная недостаточность используемых единиц языка», сужение плана выражения при расширении плана содержания (цитируется по: [Богин, 1969: 17]).

Сегодня можно говорить о двояком понимании дихотомии экспликация – импликация. С одной стороны, эти явления рассматриваются учеными в качестве одной из техник понимания текста, которая, следовательно, используется лишь при интерпретации сообщения, но не при его создании (на это указывает, в частности, Г. И. Богин, см. [Богин – Интернет]). С другой стороны, экспликация и импликация функционируют и как средства текстопостроения, сознательно применяемые автором для того, чтобы в дальнейшем обеспечить наиболее корректную, с его точки зрения, интерпретацию текста: [Макеева, 2000: 19–20; Колодина, 2002: 16] и др. По-видимому, не будет ошибкой принять к рассмотрению обе точки зрения: экспликация и импликация, безусловно, используются и отправителем, и получателем сообщения, однако стоит подчеркнуть, что далеко не всегда это происходит с их сторон сознательно. В процессе текстопорождения автор нередко действует интуитивно (что особенно характерно для применения импликации), неосознанно закладывая в произведение некие дополнительные, скрытые смыслы, которые обнаруживаются лишь позднее, уже при толковании текста. Вообще возможность разных трактовок одного художественного произведения объясняется именно тем, что любой художественный текст тяготеет к широкому использованию импликации (ср.: «…хороший художественный текст, в отличие от текста научной прозы, ориентирован на преобладание не экспликационности, а, наоборот, импликационности» [Богин – Интернет (a)]).

Применительно к тексту стихотворному можно также говорить об особой роли импликации при создании определенного (или усилении имеющегося) настроения, ощущения или эффекта. Так, например, в качестве импликативной формы сообщения может выступать выбранный размер, в звучании которого, в силу его ритмической природы или традиции, заложена та или иная смысловая компонента. Очевидно, что такая связь может восприниматься интуитивно, но она не может быть выявлена и обоснована без специальных стиховедческих знаний, а потому ее нельзя назвать эксплицитной (подробнее об этом см. [Гаспаров, 1999]). Напротив, неожиданные ритмические перебои и другие отступления от заданного размера становятся значимыми, маркируя данный текст по сравнению с его нейтральным, немаркированным вариантом.

Имплицитно осуществляется и один из важнейших этапов порождения стихотворного текста – размещение в его пространстве смысловых узлов, определение ключевых эпизодов. Отметим, что значимым здесь становится не только фактическое включение, но и взаимное позиционирование смысловых единиц в пространстве текста, расположение того или иного эпизода, который, в соответствии с авторской интенцией, может играть служебную (дополняющую, поясняющую) роль или же, напротив, занимать одну из «сильных позиций».

Термин «сильная позиция текста» был введен и обоснован И. В. Арнольд, впервые сформулировавшей идею значимого позиционирования высказывания в пространстве текста в рамках стилистики декодирования. «Смысл текста не является суммой смыслов составляющих его единиц, зависимость между ними значительно сложнее, и место тех или иных единиц в предложении влияет на их значение», – отмечает ученый [Арнольд, 1973б: 23], далее утверждая, что расположение любой единицы в тексте может рассматриваться в качестве его сильной или слабой позиции. Сильная позиция, которой в дальнейшем будет уделено намного больше внимания со стороны ученых, нежели слабой (см., в частности, [Москальчук, 2003: 38–49]), представляет собой один из типов выдвижения, понимаемого как «специфическая организация контекста, обеспечивающая выдвижение на первый план важнейших смыслов текста <…> как сложной конкретно-образной сущности» [Арнольд, 1973б: 24]. Среди основных функций выдвижения И. В. Арнольд называет установление иерархии смыслов, фокусирование внимания на самом важном, усиление эмоциональности и эстетического эффекта, а также обеспечение связности текста [Там же].

Элементы сильной позиции – а ключевыми из них мыслятся заглавие, эпиграф, начало и конец текста – выделяются на основании расположения в тексте и характера передаваемой информации, взаимоотношения с текстом, грамматической структуры, наличия или отсутствия аллюзий, сочетаемости с другими типами выдвижения и оформления границ [Арнольд, 1973б: 31]. Особо отметим такой фактор, как психология восприятия: так, например, заглавие и эпиграф, будучи визуально обособленными от основной части стихотворного текста, априорно, уже благодаря своей позиции сосредоточивают на себе повышенное внимание реципиента.

Оговоримся, что важную роль в тексто- и смыслопорождении играет не только деление текстового пространства на более и менее значимые эпизоды, но и возникающие между ними внутритекстовые корреляции. Последние зачастую составляют каркас текста и произведения в целом; нередко именно в характере этих связей скрыт ключ к пониманию произведения, «зашифрована» его генеральная идея и т. д. Более подробной теоретической разработке этого вопроса мы надеемся посвятить параграф 1.2.2 настоящего исследования.

1.1.3. Стихотворный текст как воспринимаемая структура. Семантическая составляющая конструктивного уровня

Общеизвестно, что минимальный отрезок речевой коммуникации как процесса передачи определенного сообщения, или «мысленного содержания» [Ахманова, 1966: 201], предполагает наличие по меньшей мере трех звеньев: отправителя, или продуцента сообщения; его получателя, или реципиента; а также самого сообщения как ключевого звена коммуникации [Якобсон, 1975: 198]. В том случае, когда роль передаваемого сообщения выполняет художественный текст, коммуникация не может быть сведена лишь к его порождению и восприятию: здесь имеет место двусторонняя и двунаправленная связь текста как с отправителем (процесс порождения), так и с получателем (процесс восприятия и интерпретации).

С одной стороны, даже после того как произведение формально завершено, процесс смыслопорождения нельзя считать завершенным. Текст всегда нуждается в дальнейшей интерпретации, поэтому далее вступает в финальную стадию акта коммуникации – стадию восприятия и толкования. Здесь происходит дополнительное смыслообразование, своеобразное «достраивание» смысла получателем сообщения. Таким образом, зафиксированный в графике текст, несмотря на всю свою кажущуюся статичность и завершенность, являет собой динамическую сущность и должен изучаться (и восприниматься) в развитии.

С другой же стороны, художественный текст представляется не пассивным объектом совершаемого с ним действия (толкования), но полноправным активным участником коммуникации. Он сам оказывает воздействие на сознание интерпретатора [Абрамов, 2006: 8]; более того, текст организует весь процесс коммуникации и управляет им, осуществляя «регулятивную функцию» [Сидоров, 1987а: 44].

На первый взгляд, высказанное выше утверждение об облигаторности толкования текста может показаться спорным. Известно, что определенные виды текстов изначально не предполагают наличия адресата (к ним относятся черновики, дневниковые записи и т. п.). И тем не менее процесс интерпретации не обязательно осуществляется неким вторым лицом, но в равной степени и самим создателем текста – с той лишь оговоркой, что теперь сам автор выступает в роли реципиента (обозначение поэтической коммуникации как «автокоммуникации» см. в работах: [Фатеева, 1995: 54; Масленникова, 2004: 10–11]).

Интерпретация как ключевое понятие и метод герменевтической науки получила неодинаковые трактовки в работах исследователей. Разница в понимании и дефинициях данного метода особенно очевидна в контексте сопоставления традиционной философской и современной филологической герменевтики, для которых характерны принципиально разные цели и способы применения интерпретативного метода. Несмотря на различия, неизменную основу трактовки данного понятия составляет следующее общее положение: интерпретация рассматривается как метод выявления смыслов (в том числе и скрытых), а также процесс применения этого метода, результатом которого является понимание [Рикёр, 2002: 44–45; Сулима, 1999; Абрамов, 2006: 11 и др.]. Сегодня в основе интерпретации лежит понятие рефлексии, причем вербализованная рефлексия и есть собственно интерпретация [Гадамер, 1988: 111; Богин – Интернет(а)].

Стадия восприятия и интерпретации представляет собой сложную взаимосвязь многочисленных факторов, определяющих понимание и толкование текста, начиная с личности самого интерпретатора и завершая широким контекстом создания произведения. В качестве первого из них исследователи традиционно выделяют фактор предпонимания, трактуемый как значимое знание и ориентировка интерпретатора в широком контексте сообщения, наличие предварительных установок в сознании реципиента. Для обозначения этого фактора в герменевтике употребляются разные термины. Так, М. Хайдеггер определяет предпонимание через единство трех понятий – «предвзятие», «предсмотрение» и «предрешение», которые складываются в «предрассуждение» толкователя [Хайдеггер, 2003: 177–178]; Г.-Г. Гадамер пользуется терминами «предмнение», «предпонимание», а также «предструктура понимания» [Гадамер, 1988: 317–364; Гадамер, 1999].

Характерно, что значимость фактора предпонимания признается и за пределами герменевтической науки. Так, сторонниками когнитивного подхода к пониманию текста были введены и обоснованы термины «когнитивные предпосылки» и «пресуппозиционные основания» модели понимания текста, которые в широком своем значении близки по смыслу к вышеназванным герменевтическим номинациям [Дейк ван, Кинч, 1988: 158–161]. Термин «пресуппозиция» также получил распространение в современной лингвистике и переводоведении, см. об этом [Падучева, 1990].

Предпонимание, по сути, составляющее первую, предварительную ступень интерпретации, тесно связано со следующим фактором восприятия и толкования художественного произведения – фактором контекста. Эта связь видится нам в присутствии в обоих случаях некоего дополнительного знания, которое берется толкователем не непосредственно из текста произведения, а из внешних по отношению к тексту источников (сходная мысль высказывается и в работах по эстетике, см., например, [Шопенгауэр, 1992: 465]).

Разница между предпониманием и знанием контекста заключается в следующем. Первое предполагает наличие обобщенного знания, некоторого жизненного опыта, помогающего понять и, возможно, применить к себе описываемую ситуацию. Знание контекста в отношении художественного произведения обладает литературной, культурно-эстетической и отчасти исторической спецификой. Наличие такого знания у интерпретатора хотя и может расцениваться как необязательное (на это указывает практика имманентного анализа в современной филологической науке), но в большинстве случаев содержит дополнительные «подсказки», а порой и необходимые ключи к адекватному толкованию текста. Особую роль контекст, как правило, играет для стихотворных произведений, которые зачастую могут быть правильно поняты только с привлечением дополнительной информации. А она в свою очередь делится на информацию: а) о творчестве автора изучаемого текста (узкий контекст), б) об истории и особенностях жанра данного произведения, в) о национальной традиции и г) о литературном направлении, в рамках которого работал автор (широкий контекст), и т. д. (ср. классификацию видов контекста в работе [Макеева, 2004: 48] и специфику контекста для поэтического произведения в статье [Абрамов, 2006: 4]).

Высокая значимость контекста отмечается в трудах по эстетике и философской герменевтике. Так, Ф. Шлейермахер указывает на то, что любое произведение искусства «укоренено в своей почве, в своем окружении» и неизбежно теряет свое значение в процессе имманентного восприятия (цит. по: [Гадамер, 1988: 217]). Сходную мысль видим в высказывании В. Дильтея о том, что смысл всякого поэтического произведения определяется «сознательностью поэта и его века», а способы организации текста в разных произведениях должны быть поняты как выражение не только индивидуальных, но и исторических различий в постижении жизни [Дильтей, 2001: 107]. В работах Г.-Г. Гадамера «реконструкция» смысла текста с учетом знания литературного и лингвистического контекста эпохи или творчества автора (имеются в виду особенности словоупотребления) понимается как одна из первостепенных задач герменевтики [Гадамер, 1988: 319].

Данная мысль находит отражение и в более поздних исследованиях. Так, в системе техник понимания текста, описанных в трудах по герменевтике Г. И. Богина, немаловажное место занимают жанроопределение и контекстная догадка (в данном случае имеются в виду более широкий и более узкий контексты соответственно): см. [Богин – Интернет; Богин – Интернет (а)]. На значимость и актуальность проблемы контекста указывает и то, что сегодня она активно разрабатывается в общефилологических исследованиях. Ю. М. Лотман в трудах по семиотике справедливо отмечает, что текст – это не только «генератор новых смыслов», но и «конденсатор культурной памяти», обладающий способностью сохранять память о своих предшествующих контекстах [Лотман, 2001: 162]. В связи с этим ученый вводит термин «внетекстовые связи», определяя его как отношение множества элементов, зафиксированных в тексте, к множеству элементов, из которого осуществляется выбор того или иного элемента [Лотман, 1998: 59]. Развивая ту же мысль, В. А. Миловидов указывает на необходимость разграничивать авторские и читательские внетекстовые структуры так же, как и авторский и читательский варианты прочтения текста [Миловидов, 1998: 11].

В работах Е. Г. Эткинда проводится четкая иерархия языковых и художественных контекстов стихотворного произведения, обозначаемая термином «лестница контекстов» [Эткинд, 2001: 64–66, 81]. Наконец, идея важности контекста косвенно отражена и в литературоведческих работах. Показательно в этом плане конвенционально принятое в науке понимание интерпретации как «толкования смысла произведения в определенной культурно-исторической ситуации его прочтения» [БЭС, 1997: 453].

Таким образом, важность предварительного (или, в терминах лингвистики, пресуппозитивного) знания, объединяющего в себе предпонимание и знание контекста, очевидна: наличие его как бы подготавливает читателя к восприятию того или иного текста, не гарантируя, тем не менее, его полного и адекватного толкования. Очевидно, однако, и то, что интерпретация и понимание текста не могут проходить в отрыве от опережающего их (а зачастую и протекающего симультанно) восприятия текста. Подтверждение этому предположению обосновано в исследованиях по психолингвистике. Ученые отмечают тесную взаимосвязь восприятия и понимания в коммуникативном акте, выражающуюся через постоянное взаимодействие соответствующих процессов и механизмов [Залевская, 1999: 237].

Разнообразие возможных подходов к изучению процесса восприятия текста с его последующим толкованием может быть кратко охарактеризовано через оппозицию целостности и поэтапности. Так, восприятие текста, при всей его кажущейся «мгновенности», «единовременности», традиционно рассматривается как процесс многоэтапной обработки воспринимаемого сигнала (в нашем случае в роли такого сигнала выступает последовательность графем). Эта обработка производится на нескольких уровнях, среди которых наиболее отчетливо выделяются зрительный; логический; интуитивный.

При зрительном восприятии текста происходит обработка последовательности текстовых элементов, их идентификация как значимых единиц. Причем в данном случае речь идет о разных единицах текста – от отдельных лексем до предложений, фраз, целостных текстовых сегментов. Так, Б. В. Томашевский рассматривает в качестве одного из начальных этапов восприятия текста «угадывание по общему рисунку слов и фраз» [Томашевский, 1959б: 19]. Отдельные эпизоды текста оказываются значимыми для данного этапа, лишь будучи не столько логически, сколько визуально выделены или обособлены от основного текста произведения. В отношении художественного прозаического текста сюда можно отнести значимое деление на главы, разделы, книги и т. д. (в рамках всего произведения), а также абзацы и отступы (в рамках каждой из таких глав). «Само расположение текста, наличие (или отсутствие) красных строк, величина абзацев и количество знаков от точки до точки <…> не только регулируют чтение, <…> но и оказывают непосредственное воздействие – на глаз» [Дарк, 1995: 321].

Совершенно иную значимость графический фактор приобретает в отношении стихотворного текста. Уже такие традиционные его характеристики, как вертикальное (за счет дробления речевого потока на короткие отрезки – стихи) расположение в пространстве и членение на визуально обособленные друг от друга строфы, обусловливают специфику восприятия стихотворения по сравнению, например, даже с самым коротким, приближенным к нему по объему рассказом. Особая роль графического оформления стихотворного текста уже не вызывает сомнения у современных исследователей: многие из них сходятся на том, что визуальная форма способна осуществлять сразу несколько важнейших для понимания текста функций. Во-первых, общая графика текста дает установку на возможный характер его содержания и внетекстовых связей. Например, если перед нами неозаглавленный текст, который состоит из пяти строк, расположенных одна под другой, причем третья и четвертая строки будут заметно короче первой, второй и пятой, то одного взгляда на него будет достаточно, чтобы сделать предположение о его принадлежности к определенной жанровой системе – лимерикам – и общем характере содержания – шуточном. Оговоримся, что этот метод «угадывания» будет актуален лишь при том условии, если в тексте соблюдены традиционные жанровые особенности.

Тем не менее любое отступление от канона (например, содержание лирического, а не шуточного характера) в данном случае будет также функционировать как значимое отсутствие традиционного признака (ср. понятие «минус-прием» в литературоведении). Изначальная, пусть и ошибочная, ассоциация с определенным жанром, вызванная внешним формальным сходством, порождает в сознании реципиента столкновение традиционного и новаторского взглядов на выбранный автором жанр, что нередко служит ключом к пониманию текста. Из этого рассуждения можно заключить, что визуальный облик стихотворения способен не только предварить восприятие текста, но и оказать дальнейшее влияние на этот процесс. Так, разбиение стихотворного текста на отдельные сегменты (будь то равные по объему строфы или неравные графические периоды) «управляет» нашим восприятием, как бы подсказывая, какой отрывок текста требует большей или меньшей концентрации внимания, где необходимо сделать паузу и т. д. (подтверждение этой мысли находим в работах: [Орлицкий, 1995: 182; Орлицкий, 2002: 612; Степанов, 2004: 75; Berry, 1993: 1364] и мн. др.).

В свою очередь, подобная расстановка пауз в восприятии текста, по сути, осуществляет структурирование понимания, а наличие определенной структуры в большинстве случаев предполагает выстраивание некоей логической цепочки. Так, соблюдая своеобразную очередность восприятия элементов текста и расставляя смысловые акценты, как того требует их оформление и позиционирование в текстовом пространстве, реципиент начинает осознанно (реже подсознательно) искать в стихотворении логику хода мысли. Этот процесс осуществляется на втором из названных нами, логическом уровне восприятия.

С сегментацией текста связан один из ключевых методов его герменевтической интерпретации – «метод двойного герменевтического круга» [Гадамер, 1988: 317–329; Рикёр, 2002: 52; Богин – Интернет(а); Абрамов, 2004: 12 и др.]. Он основан на оппозиции часть/целое и раскрывается в следующих положениях: а) целостное понимание текста осуществляется только через понимание каждого из его эпизодов в отдельности; б) любой отдельно взятый эпизод текста может быть понят только в контексте целого. В каждом из этих положений содержится отсылка к другому положению; таким образом, интерпретатор сталкивается с мнимой невозможностью адекватного толкования. Смысл метода состоит в том, чтобы, одновременно осуществляя толкование текста по двум предложенным путям, достигнуть сходных результатов, максимально сгладив различия между ними. Полученное понимание и будет наиболее верным.

Как единое формально-семантическое целое, любое стихотворение следует интерпретировать через понимание отдельных его составляющих и их внутренних взаимосвязей (корреляций). Особенно существенным поэтому представляется соотношение логической сегментации текста с его визуальным членением, реализуемым в совпадении/несовпадении графических и смысловых границ. Так, например, смысловая целостность и завершенность строф в стихотворном тексте традиционно подчеркиваются их синтаксической и/или визуальной обособленностью по отношению к тексту в целом. С другой стороны, намеренное несовпадение конца предложения, конца строки и конца строфы должно рассматриваться как стилистически маркированный член оппозиции и расцениваться (и на логическом, и на подсознательном, интуитивном уровне) как намеренный авторский прием.

На сегодняшний день метод двойного герменевтического круга находит широкое применение в самых разных областях, но практическое приложение в науке зачастую получает лишь одна из его сторон – интерпретация целого путем толкования составляющих его частей (ср., например, целостность восприятия конфигурации в гештальт-психологии: [Залевская, 1999: 242]). С другой стороны, у рассматриваемого метода есть и свои противники. Так, С. А. Васильев отмечает среди недостатков метода его базовый принцип: текст может быть либо понят, либо не понят, тогда как мысль о частично правильном или поверхностном понимании не принимается в расчет [Васильев, 1988: 199]. Кроме того, ученый ставит под сомнение саму идею толкования текста через осмысление отдельных его частей: «Только последовательное осмысление относительно самостоятельных структур в сложно организованной иерархической системе произведения <…> ведет к действительному проникновению в смысл целого» [Там же].

В связи со сказанным С. А. Васильев предлагает своеобразную альтернативу методу двойного герменевтического круга – концепцию уровневого понимания текста. Данная концепция сводится к идее последовательного толкования текста в его целостном восприятии с точки зрения разных уровней восприятия. Автор различает: уровень перевода, уровень комментария, уровень истолкования и методологический уровень. При этом последний рассматривается как наиболее существенный этап интерпретации, когда для интерпретатора важным становится уже не смысл текста, а то, какими средствами автор достигает его воплощения в произведении (более подробное изложение концепции см. в работе [Васильев, 1988: 178–199]).

Оба показанных метода имеют свои преимущества для исследователя и могут в равной степени использоваться при толковании стихотворного текста. Очевидно, что ни один из них не может считаться универсальным, и применение любого в отрыве от другого при интерпретации разных текстов приведет к односторонним, неполным и неадекватным выводам. Поэтому и метод двойного герменевтического круга, и концепцию уровневого восприятия текста следует рассматривать не как альтернативные, взаимоисключающие, но как взаимодополняющие в понимании текста.

Говоря о структурировании текста в связи с логическим уровнем восприятия, мы упомянули позиционирование элементов в текстовом пространстве. Однако далеко не всегда распределение текстовых элементов (эпизодов, сегментов, высказываний или даже отдельных слов) в художественном тексте вызывает их мгновенное логическое осмысление. Напротив, известный прием позиционирования основан скорее на психологии восприятия, нежели на его логике. Так, исследования в области психолингвистики показали, что зрение дольше фиксируется на отдельных участках текста (в данном случае характер текста значения не имеет). К таковым относится, в частности, последнее слово в предложении, вызывающее наиболее длительную фиксацию [Залевская, 1999: 243]. То же относится к финальной части любого визуально обособленного текстового фрагмента. Примерно такую же концентрацию внимания – также в силу психологии восприятия – вызывает начало текста или его фрагмента. Эти данные нашли применение в стилистике декодирования, обусловив возникновение термина «сильная позиция текста», о котором уже говорилось в предыдущем параграфе.

С точки зрения восприятия текста распределение сильных позиций играет не менее важную роль, чем с точки зрения его порождения: размещение смысловых узлов здесь осуществляется именно в тех участках текста, которые с точки зрения психологии восприятия вызывают наибольшую концентрацию внимания. Вследствие этого реципиент не логически постигает, а подсознательно, интуитивно «считывает» с текстового пространства часть ключей к пониманию произведения. Этот процесс осуществляется на третьем, интуитивном, уровне восприятия.

Помимо неосознанного восприятия смысловых узлов в пространстве художественного текста, на интуитивном уровне также осуществляется «считывание» информации, имплицитно заложенной в тексте с помощью некоторых других средств. В стихотворном тексте к ним относятся:

а) на уровне ритма – дихотомия метр/ритм (т. е. их соотношение и возможные перебои ритма на фоне выбранного метра);

б) на фонетическом уровне – возможное использование аллитерации и ассонанса как видов звуков повтора;

в) на синтаксическом уровне – порядок слов и инверсия, анжамбеман, часто начальное или финальное позиционирование в строке ключевых для понимания текста лексических единиц и их вовлечение в рифму.

Вопрос об этих средствах в связи с интуитивным уровнем восприятия поднимается нами в силу специфики их воздействия на сознание реципиента. Не требуя от последнего никаких особых осознанных интеллектуальных усилий, данные приемы вовлекают в процесс восприятия органы чувств – зрение (графический рисунок, позиционирование компонентов текста) и слух (аллитерация и ассонанс, ритмика, рифма, порядок слов и т. д.).

Итак, процесс восприятия текста связан с его толкованием; одним из первостепенных условий полного и адекватного толкования выступает наличие определенной обратной связи – отклика, реакции, ответного переживания, возникающих у реципиента по отношению к тексту. Как известно, восприятие любого словесного художественного произведения сопряжено с процессом получения и узнавания информации, сличения ее с ранее сложившимися представлениями и применения данной мысли или ситуации к находящейся в распоряжении интерпретатора системе знаний, представлений и ценностей [Лурия, 1975: 45]. Немаловажным здесь является и привлечение собственного, как ситуативно-бытового, так и эмоционального, опыта. Сходная мысль содержится в высказывании М. М. Бахтина: «Сопереживание, или вчувствование, и сооценка – главное условие интерпретации, тогда как теоретическое понимание – лишь инструмент для вчувствования» [Бахтин, 1975: 37]. Таким образом, на два ранее названных фактора (предпонимание и контекст) накладывается третий – специфика субъективного восприятия текста его реципиентом, в результате чего намечается новый смысловой контур произведения. Сущностная характеристика этого фактора состоит в том, что полученный смысл как конечный результат интерпретации частично или полностью не совпадает с тем изначальным замыслом, который вкладывался в текст самим автором.

Подтверждение этой идеи находим в работах по герменевтике уже на раннем, философском, этапе ее развития. Так, В. Дильтей указывает на значимость «переживания» смысла текста при его толковании [Дильтей, 1988: 140–143]. «Понять текст всегда означает применить его к нам самим», – отмечает Г.-Г. Гадамер [Гадамер, 1988: 427–428]. Та же мысль содержится в более поздних исследованиях по филологической герменевтике, а также лингвистике текста (см. [Богин – Интернет; Богин – Интернет(а); Абрамов, 2006: 9, 14] и др.)

Интересно, что подобное мнение отражено и в трудах ученых, работающих на стыке наук – лингвистики, литературоведения, семиотики. Так, по замечанию Ю. М. Лотмана, два собеседника не могут использовать один и тот же код, даже если при этом они говорят на одном языке: «Читатель вносит в текст свою личность, свою культурную память, коды и ассоциации. А они никогда не идентичны авторским» [Лотман, 2001: 157, 219]. Эта мысль резюмирует сказанное ранее: интерпретатор текста (в особенности текста художественного) как получатель некоего заложенного в нем сообщения неизбежно трактует его по-своему, несколько иначе переживая смысл прочитанного, привлекая личный жизненный и культурно-эстетический опыт, а значит, применяя при «расшифровке» собственный, отличный от авторского, «код».

Наконец, подтверждение высказанному предположению можно найти и в литературоведческих работах. По мнению польского философа и литературоведа Р. Ингардена, литературное произведение (а этот термин в данном случае синонимичен понятию «текст») представляет собой лишь «костяк», основу для интерпретации, которая в дальнейшем неизбежно дополняется или восполняется читателем [Ингарден, 1962: 72–73].

В современной науке для обозначения фактора субъективного восприятия текста также используются термины «досотворение» [Хализев, 2002: 143], «приращение смысла текста» [Лотман, 2001: 159], «индивидуальное смыслообразование» [Лотман, 2001: 26–27]. Терминологическая вариантность, однако, лишь подчеркивает одну из главных тенденций в современной методике интерпретации художественного текста: смысл произведения начинает пониматься не только как «то, что изначально хотел сказать автор», но и как «то, что увидел в нем читатель». При этом понимание последнего никогда полностью не подменяет собой авторский замысел, а, напротив, дополняет, «присоединяется» к нему, хотя и отчасти модифицирует его.

Из сказанного можно смело заключить, что к толкователю художественного произведения всегда хотя бы отчасти применима роль его творца [Васильев, 1988: 204; Макеева, 2004: 46–47]. Это, как отмечалось ранее, позволяет произведению трансформироваться уже после его окончательной графической фиксации. Данное наблюдение приобретает особую важность в связи со следующим: если у словесного произведения изначально, как правило, имеется только один автор, то личность читателя, реципиента, напротив, множественна. Каждая последующая трактовка одного и того же текста будет неизбежно отличаться от предыдущей, причем все они будут до определенной степени справедливы для данного произведения. Эта особенность восприятия художественного текста неоднократно отмечалась исследователями. Р. О. Якобсон пишет: «Поиски инварианта не только не исключают изучения вариантов, но, напротив, предполагают их непременное присутствие» [Якобсон, 1987: 87]. Р. Барт оперирует термином «множественность текста», усматривая главную цель изучения произведения в постижении именно этой множественности, а не единственно верного смысла [Барт, 1989: 412; Барт, 1994: 25]. Опираясь на идею вариативности, «текучести» толкования художественного произведения, Т. Г. Хазагеров вводит понятие «эластичность текста», смысл которого сводится к следующему: художественный текст, в силу своей упругости сохраняя свой структурно-семантический каркас, способен вмещать в себя разнообразие интонаций и допускать множество вариантов прочтения [Хазагеров, 1995: 62]. Характерно, что высокая художественность текста, как правило, рассматривается в качестве одного из первостепенных условий множественности его толкований [Макеева, 2004: 45]; при этом, по словам В. А. Лукина, наиболее адекватный, хотя и маловероятный, вариант толкования художественного текста видится в качестве «бесконечной интерпретации, то есть такой, в которой описывалось бы если не все, то почти все бесконечное множество смыслов текста» [Лукин, 2005: 241].

Тем не менее облигаторная множественность трактовок художественного текста признается далеко не всеми исследователями. Так, в работе «Герменевтика и ее проблемы» Г. Г. Шпет, рассматривая проблему интерпретации через противопоставление многозначного и однозначного толкования, высказывается в пользу последнего: именно в однозначности реализуется единственность, уникальность любого смысла [Шпет, 1989: 235].