Kitobni o'qish: «Стихи мои, откуда вы берётесь?»
***
Стихи мои, откуда вы берётесь?
Из-под колёс вы, с неба, из воды?
Вы мне легко и просто достаётесь,
приходите без зова и мольбы.
Стихи мои, в вас нет моей тревоги,
вы сами по себе, вы не мои.
Нам с вами было просто по дороге,
вы из кустов соседних соловьи.
Ну что же, пойте, если вам поётся.
Я вас послушаю – и запишу.
А всем скажу, что в стареньком колодце
я целое ведро таких держу.
***
Пишу стихи – и горюшка не знаю,
и неудачи претворяю в песню.
Иначе мне неинтересно,
когда себя в стихи не превращаю.
Пишу стихи – и снова двойки
мне ставит жизнь за деловую хватку.
А я, своей стесняясь хатки,
пишу стихи, почти что на помойке.
Пишу стихи, и снова не жалею,
что многое уплыло мимо
и юность горькая неповторима.
Пишу стихи – вот всё, что я умею.
Ответить жизни на её загадки.
И светят мне и звёзды, и поэты,
и прошлогодний снег, и лето,
и лягушонок у морковной грядки.
Я перемечтаю светлыми стихами
всё, что в тёмной жизни не сбылось.
Я перетасую звонкими словами
сбывшееся вкривь и вкось.
А слова увидят внимательные дети
и на веру примут лунные лучи.
И заплатят счастьем за моё бессмертье,
так как вечен выбор – лги или молчи.
***
А что слова… Ведь ими не расскажешь,
как грустно избегать тебя.
Словами можно «нет» сказать, любя.
Глазам такого не прикажешь.
Смотри в мои глаза, не слушай слов неверных.
Читай мои стихи в изломе губ моих.
Хотя они из слов, но каждый стих –
лишь с сердца отпечаток сокровенный.
Нет, не смотри в глаза мои, не слушай
того, что губы молча говорят.
Не надо пить моих признаний яд –
я домостроя не нарушу.
Пожалуй, верь словам. Так будет лучше.
Прощайся. Взглядами ласкай моё лицо.
И разомкни своей любви кольцо.
Ты всё поймёшь. Простишь. В далёком будущем.
Хокку
***
Ранней весной берёзы
стесняются своих босых ног,
ещё не прикрытых травой.
***
Луна, как ты прекрасна!
Как прекрасен мир под твоими лучами!
Но надорваны струны…
***
Сегодня была рябина
сладка, как малина летом.
Падали гроздья в снег…
***
Сначала родилась лень.
Потом я.
Трудно управлять старшей сестрой.
***
Я живу как ныряю -
не закрывая глаз.
Но глаза не выдерживают.
***
Над каждым в военной кинохронике
хочется раскинуть крылья -
закрыть от смерти.
***
Китайская мудрость:
если хочешь удержать,
сначала отпусти.
***
Приспосабливаясь, теряем главное -
талант и энергию.
Спускаемся на уровень выживания.
***
Кто не приспосабливается,
сохраняет лучшее в себе.
Плата – жизнь.
***
Наши собаки много знают о нас.
Мы о них – только то,
что они нам позволят.
***
Кошки не всегда доверяют хозяевам.
Если ваш кот вам доверяет -
цените это.
***
Не пытайтесь спрятаться от правды:
она предъявит вам счёт
в самый неподходящий момент.
***
Самое лучшее вложение денег -
в свой отдых.
Если они у вас есть.
***
Единственная защита от манипуляции -
дать имя тому, что происходит.
Названное зло теряет силу.
***
С хитросплетениями можно справиться.
Чем грубее и проще наезд,
тем труднее его отразить.
***
Дураки любят всё запутывать.
Путаница делает их умными.
В их глазах.
***
Не говорите плохо о себе.
Предоставьте это друзьям -
они сделают это лучше.
***
Нашёл – молчи. Потерял – молчи.
Только так избежишь
и зависти, и презрения.
***
Выпивка – простой способ
услышать самое главное:
–
Вася, я тебя уважаю!
***
Чаще спивается тот,
кого не уважают.
Особенно жена. Мать. Дети.
***
Не ищите истину в вине -
на дне бутылки, распитой под кустом,
Только уважение.
***
Человек многогранен.
Как думаешь о нём,
той гранью он к тебе и повернётся.
***
Не знаешь, о чём говорить с мужчиной?
Господи, о нём! И только о нём!
Так ты ему никогда не наскучишь.
***
Женщину спросили,
чем она привораживает мужчин.
–Я искренне смеюсь их шуткам.
***
Если хочешь быть несчастным,
повторяй: «Я не хочу быть несчастным!»
Подсознание не знает частицу «не».
***
Иду по жизни с содранною кожей
и кровью голубой
в плебейских венах.
Танка
***
В семь лет, встретив корову Светланку,
я горько рыдала:
«Зачем вы назвали меня коровьим именем?»
А теперь я горжусь,
что у меня была тёзка в совхозном стаде.
***
Юго-западный ветер
старается выглядеть трезвым.
Но чем больше усилья,
тем слышнее хмельной напев,
подхваченный с волн океана.
***
Как-то вы странно идёте:
зад повёрнут вперёд,
Глаза следят за другими -
не дать бы себя обогнать.
Вся процессия пляшет на месте.
***
Луна так близка,
что хочется с ней говорить.
Но заговорив, немею:
так она запредельна.
Смотрю молча.
***
Поговори со мною, Звезда!
Ты такая маленькая!
Тебе одиноко в пространстве?
Есть ли у тебя враги?
У меня – есть.
***
Пусть родится ещё одна танка,
лучше прежних,
тонка и глубока.
Пусть застынет на этой полоске
как мгновенно пролитая кровь.
***
Тепло и уютно в квартире.
Светит настольная лампа.
Тихо бормочет радио.
Но надо идти с собакой
в темноту и холод осени.
***
Собака трясёт лапой,
хочет со мной пообщаться.
Но я уже с ней говорила
и вроде бы всё сказала.
Мы молча прижались друг к другу.
***
Распродают сырьё.
Отравляют воду и воздух.
Пьют на глазах у детей.
Похоже, что им сообщили
точную дату конца.
***
Мне бы махнуть квартиру…
Лучше в другой бы город,
о котором я столько не знаю.
Там глаза у собак другие
и спокойнее лунный лик.
***
Всё больше бездомных собак,
стариков одиноких
и детей нездоровых.
Я не удивлюсь, если нас
сбросят с Земли.
***
Я люблю свою кухню.
Мне нравится мыть и готовить.
Наверно, я была бы хорошей хозяйкой.
Но я выбрала путь познанья.
Когда ничего не знала.
***
Придираться в квартире.
Мыть посуду, готовить.
Гладить для мужа рубашки.
Воспитывать детей.
Или работать.
***
Снег передумал, растаял.
Снова сухо и зеленеет трава.
Но уже появились галки
и от ночного холода
подвывают бездомные псы.
***
Обошлось без осени нынче.
Было лето – и сразу зима.
Видно, бог проявил милосердье
и решил сократить их муки.
Это я о собаках.
***
Как-то вдруг наступила зима.
Семена не успели созреть,
трава не успела засохнуть.
Зеленеют над снегом травинки,
тянутся к небу, моля о пощаде.
О несостоявшейся встрече
***
Мне девятнадцать. Танцы в спортивном зале.
Твоя рука бережно держит мою.
Мне девятнадцать. Было. О чём же поют
теперь, через восемь лет, пластинки в спортивном зале?
Говорят, что я выгляжу достаточно юной.
Говорят, мне идёт улыбка, короткая стрижка, загар.
Но ты бы меня не узнал,
и я не своя среди юных.
Но мне девятнадцать. Ночью, лёжа в постели,
крепко сомкнув усталые от книг и улыбок глаза,
я вижу себя такой, какою меня ты знал -
девятнадцатилетней.
***
Мне о тебе другим не рассказать -
немеет мой язык.
И мне тебя в других не увидать
ни на единый миг.
Жизнь без тебя в хорошем и плохом
почти равна.
Ищу тебя в отчаянье глухом
в глубинах сна.
Но и во сне тебя не дозовусь -
лишь корабли, сгорая,
медленно плывут
на край Земли.
Бегу за ними по траве:
в одном из них
свеча и книга на столе,
да мой дневник.
Но тот корабль не различим
в сплошном дыму,
и что пожар с моей свечи -
вот-вот пойму.
***
Хотя бы имя мне твоё узнать -
ведь многим те же имена даны.
И это имя часто повторять,
чтоб в памяти стереть твои черты.
Хотя бы голос мне услышать твой -
ведь много есть похожих голосов.
И звук его обычный и простой,
спасёт меня от неизбывных снов.
Хотя бы мне узнать, что ты среди живых,
не сломлен, не один и не устал.
Что выдержал один из нас двоих.
Тогда б мне мир приемлемее стал.
Ты мне приснился. Через двадцать с лишним лет.
И значит, ты простил. Иль вспомнил. Или умер.
И лёгким, как тогда, стал белый свет
и безоглядными слова и думы.
И снилась мне весенняя земля,
в рассветном мареве размытая дорога.
Ты уходил по ней и взглядом звал меня,
но вдруг сбивался ритм, скакнув к тревоге.
Лежал в больших коробках белый мел.
В раздавленном мелу паркетный пол белёсый.
Никто вокруг в глаза мне не смотрел,
и был во всём неясный знак угрозы.
Но может быть, случалось не с тобой,
а мел не значится в тех сонниках старинных.
Не в силах вырваться сама, будильника отбой
я жду, спасающий виновных и безвинных.
***
Ты не приходишь на рассвете
в осколки снов моих,
и никогда мой тихий стих
твоей дороги не осветит.
И никогда я не узнаю,
как жизнь сбылась твоя.
В трёх соснах потерялась я,
тебя напрасно призывая.
Но с каждым днём призыв слабее,
и, грусть глубоко затая,
всё дальше уходила я,
всё меньше о тебе жалея.
Лишь иногда, когда мне очень плохо,
снимаю маску я перед собой
и вижу ясно: Боже мой!
Как без тебя глуха заветная дорога…
***
Мой тождик – с планеты иной,
и наше свидание с ним -
по сговору в высших мирах.
Жизнь без него – лишь аккорд,
затерявшийся в безднах Вселенной.
Несостоявшаяся встреча
Поэма
Отзывчивое сердце ждёт
внимательного взгляда,
и если нравится не тот,
рубить с плеча не надо.
Мне снился Лёша – хулиган,
моей мечты избранник.
Возможно, он носил наган,
слуга порока ранний.
Его от нашего двора
моя гоняла мама.
Над ним смеялась детвора –
такая вышла драма.
Он мне презреньем отомстил,
обидевшись на маму,
себе же трусость не простил,
с испугу сбив программу.
Труслив и подл, но ох как мил!
Я плакала в подушку:
он бросил школу и забыл
пай – девочку подружку.
И до девятого никто
не любовался мною,
и было комплексов за сто
той раннею весною.
А кроме комплексов была
коза-мудрец и кошка Мурка,
озёра синего стекла,
окраин наших закоулки.
Бродила я совсем одна
и не боялась леса,
в свои мечты погружена
печальная принцесса.
Грустна, мечтательна, нежна,
а между тем ходила в школу,
козу доила, из окна
смотрела в палисадник голый.
И вдруг на лестнице взглянул
в зрачки зелёными глазами
знакомый юноша – и гул
прошёл по сердцу как цунами.
Я испугалась, что любовь
меня захватит безответно.
Моя в виски стучала кровь,
но отвернулась я надменно.
Он через месяц уезжал,
в самом расцвете мая.
Остановился и стоял,
меня запоминая.
И уходя, мой взгляд держал
тот, кто козе принёс охапку
зелёных веток, помогал
дрова пилить и делать грядки.
Он был высок и худ, и смугл,
прядь тёмная на лоб спадала.
Он мне рукою не махнул,
а я потерянно молчала.
Я не успела полюбить,
защиту строя от страданий.
И долго не могла забыть.
В любом раскладе платим дани.
Зеленоглазый друг, прощай!
Мне жаль, что так сложилось.
Чуть погрусти, повспоминай,
но лишь бы боль не длилась…
Прости, зелёный юный май!
И скованность, и гордость.
Земной лесов окрестных рай
и милой мамы хворость.
Безденежье и чистота,
мечтательность во взоре.
И вуза крепость не взята,
но по колена море!
Ракеты будем изучать,
чертить на ватмане проекты,
сдавать в окошко спецтетрадь –
и позабудем о поэтах!
Окончим техникум, тогда
о счастье помечтаем.
Пока же ватман, провода –
других забот не знаем.
Домчат до счастья поезда,
не согласуясь с нашим планом.
И мне приснился сон тогда –
он был предчувствием романа.
Я девочку лет четырёх
причёсывала и вплетала
в златые локоны её
цветные ленты. Всё сияло
от взгляда светлого дитя.
Проснулась в ожиданьи чуда,
Как будто счастье обретя.
Как к нам приходят сны, откуда?
Что сны? Моей лишь мысли взлёт
иль отзвук связи со Вселенной?
Пророчество? Мечты полёт
Иль отголосок однодневный?
Мне кто-то знаки подаёт?
Я прочитать их не умею.
Мимо меня весна пройдёт,
я слёзы лишь свои посею.
Снаряды сдвинуты к стене
и модные звучат пластинки.
Он робко подошёл ко мне.
Моею был он половинкой.
Он словно те же прочитал
стихи, поэмы и романы.
Он по глазам моим узнал,
что я была такой же странной.
Мы друг для друга рождены,
и наша встреча состоялась.
Сбылись пророческие сны.
До счастья шага два осталось.
Мы встретились – и спасены!
Но танец оборвался резко.
Как много стало тишины
в спортивном зале! И без всплеска
упало счастье и ко дну
пошло, кругами расплываясь.
А дальше всё уж не по сну:
Роман и Рита постарались
меня по-дружески спасти
от ситуации нелепой
и, подхвативши, увести
от посланного мне Вселенной.
– Ну вот и всё, – он мне сказал.
Растерянный, застыл на месте.
Меня через спортивный зал
тащили Рома с Ритой вместе.
Ну вот и всё. И кончен бал.
Я только сердцем уловила,
что мне Господь его послал,
что я с полвзгляда полюбила.
Но до сознанья не дошло,
и я подругу потянула
на новый танец. Всё прошло,
но боль доселе не уснула.
Он шёл ко мне. И понял так:
я специально пригласила
девчонку ту, чтоб он, чудак,
ко мне не лез. Святая сила!
Ну помоги же мне забыть
о нём и как бы всё сложилось.
Из той реки воды не пить,
и линия судьбы сместилась.
О том, как всё могло бы быть,
не надо думать. Сны не снятся
о нём. Лишь два. Их не забыть,
их образы в уме теснятся.
Сон первый. Он уходит прочь.
Зовёт меня. Не отзываюсь.
Я вслед гляжу ему, и ночь
рассеивается, сдаваясь
весенним лёгким облаком,
блестящим лужам на дорогах.
И стынет сердце: как же нам
прожить поврозь, в чужих чертах?
Жизнь без него – почти не жизнь,
хоть виду я не подавала.
Но сколько счастьем не божись,
самой себе я верю мало.
Хоть заживо во гроб ложись…
Но это так, смешная удаль.
Свою я полюбила жизнь.
Я стала умной, даже мудрой.
Я разгадала сон второй.
Мне снился городок вечерний.
Я шла походкою мужской
в мужском костюме. Были тени
деревьев старых на столах,
где пили чай и говорили.
Одежды были на плечах,
какие в старину носили.
И шёл со мною рядом тот,
о ком я с грустью вспоминала,
по ком давно, за годом год,
я плакала и тосковала.
Кто грусти тень на жизнь кладёт,
шёл рядом, и у нас задача
была: военный самолёт
нас ждал. Сюжет здесь скачет –
война из оперы другой.
В том сне переплелись два мира.
А город был такой родной,
любимый, с веяньем зефира.
Вела поросшая травой
дорога вверх. Там колокольня
белела. Ангар серебряной стеной
сверкал. От счастья было больно.
Мы были вместе с ним тогда.
Моё плечо его касалось.
Вернулась та река. Вода
из той реки у ног плескалась.
Друзьями были навсегда
мы в городе том старом.
И сговорились мы тогда
о встрече – и недаром.
В том зале он меня нашёл
и пригласил на танго.
Он к встрече той две жизни шёл,
оставив мне полшага.
Он мне доверился, а я …
всё в облаках витала.
Надломлена судьба моя,
я жить одна устала.
Не нужен мне никто другой,
и я ни для кого невнятна.
Но остаюсь самой собой,
вникая в хаос непонятный.
И я для всех всегда изгой.
Не для меня ковёр у трона –
обочина мой край родной,
по Сеньке шапка, не корона.
Свой выбираю путь сама.
Потерь чрезмерных не пугаясь,
Почти за всё плачу сполна
и жизнь покину, не печалясь.
В иные отойду миры,
оставив людям ткань открытий.
Всю жизнь была я вне игры,
Вот вам дары мои, берите!
Мне ничего для вас не жаль,
ни вдохновений, ни наитий.
Но нынче – новая мораль,
и никому не до открытий.
Передо мной простёрта даль.
Я из неё смотрю на Землю.
Вам не понять мою печаль,
я ваших правил не приемлю.
Иду я избранной тропой,
любуясь ветками берёзы,
и воробья привет простой
услышав, улыбнусь сквозь слёзы.
Сетей распутавши клубок,
дорогу наглым уступаю.
Меня толкнувших в спину ль, в бок,
я всё заранее прощаю.
Лишь взгляд один за годом год,
устав от козней и болезней,
замученное сердце ждёт
в лучах молитвы бесполезной.
Последнее стихотворение о нём.
Всю жизнь тоскую по тебе.
Моя ль вина,
что нет меня в твоей судьбе,
что я одна?
Жизнь без тебя – как длинный сон,
в котором нет чудес.
Без имени, под знаком «Он»
возник ты – и исчез.
Рука и поворот плеча,
и неотрывный взгляд –
аксессуары палача,
чтоб мне смотреть назад.
Чтобы с собою дар унесть,
свой, исказивши путь.
Чтоб ничего не произвесть,
прожив лишь как-нибудь.
О детях
***
Мир прост для малыша
и сложен для подростка.
В сумятице душа
и в теле – хаос роста.
А взрослые глухи
и глупы, неуспешны.
Повсюду лопухи –
как символ жизни здешней.
Уйти бы в мир иной…
Но, может быть, не сразу…
Есть маковый покой,
друзья и звуки джаза.
Жильём, бельём, едой,
одеждой обеспечен.
И незнаком с бедой.
И мир нескладный вечен.
И можно надерзить –
ведь всё ему простится.
И под контролем жить,
и на родных сердиться.
Когда поймёт, что мир
не так уж им и занят,
что он совсем не тигр –
котёнок в волчьей стае, -
тогда признает он,
что наконец стал взрослым,
что всё вокруг не сон
и что проснулся поздно.
Аутист
Как трудно было бедной маме
с ребёнком, что ребёнком не был.
Смотрел серьёзными глазами
и помнил сны с невиданным здесь небом.
Не понимал в упор отцовских шуток –
уж слишком прост был этот парень.
И глаз не отводил от незабудок.
И не учил ни орфограмм, ни правил.
Учительнице тоже было трудно –
она терялась под недетским взглядом.
Казалось ей, что говорит занудно,
и не умела быть ни впереди, ни рядом.
А мир огромен был и странен,
наполнен птицами, рекой и лесом,
а взрослые ну ничего не знали
о мире, им неинтересном.
И с каждым днём всё шире пропасть.
Пугает глубина молчанья.
А на поверхности – лишь робость.
Иль гордость… Или – одичанье.
Они играют с жизнью в прятки
и доверяют лишь друзьям,
не обходя ни рвов, ни ям,
не веря в взрослые порядки.
Им надоели наставленья,
не вдохновляет наш пример,
смешит набор негодных мер.
В их лицах – дерзость и смятенье.
Они не знают, как я много знаю,
как мне знаком упорный взгляд,
о чём морщины говорят
на юных лицах без следа познанья.
Мы поиграем – весело и жёстко.
И ты, и я – мы оба на краю,
но ты не принимаешь сторону мою,
а я – как ты – растерянный подросток.
***
А может быть, было детство?
Может быть, это не я
в играх была единственным немцем,
не умея себя отстоять?
Быть может, не я, бледнея,
стояла тогда у стены,
и не меня, укрывшись в траншее,
из пулемёта расстреливали они.
И не мне так жарко хотелось,
чтобы пули не падали, не долетев,
чтобы пули впивались в тело,
чтоб несли настоящую смерть.
И не я ходила в странной одежде,
ни на кого не похожая.
Не на меня, улыбаясь невежливо,
показывали пальцем прохожие.
И не меня – конечно же, не меня! –
ребята дразнили чукчею.
И не я – конечно же, это не я! –
себя сегодня мучаю.
Было детство. И не было унижений.
Надо это запомнить и не забывать.
Иначе как тогда, перед игрушечной стоя траншеей,
захочется упасть и никогда не вставать.
***
Я снова в школе. Пятый иль седьмой?
Чужая всем, ни за кого не отвечаю,
Спокойно двойки и пятёрки получаю
и привыкаю быть одной.
Я снова в школе. Боже пощади!
Ужель ещё не кончилась расплата?
Пошли мне друга или брата.
От чуждых мне меня освободи.
Я снова в школе. Сердце, просветлей
от жалости к учителям и детям.
Серёжам, Таням, Машам, Петям
ладони нежностью согрей.
Воспоминания о доме.
***
Я люблю свой вечерний дом
весь в сияньи заката.
Все любимые тени в нём,
всех, кто жил здесь когда-то.
Я люблю ожидание сна,
предвкушенье рассвета.
Мне близка колдовская луна –
Море лунного света!
Я люблю золотые лучи
восходящего солнца
и как дом, пробуждаясь, молчит,
день впуская в оконце.
Как сияют кровать и стол!
Паутина блестит снаружи.
И наш старенький серый забор
отразился в стихе как в луже.
***
Домашние боги спят.
Дремлет в тёплой золе домовой.
И весенних не ловит зайчат
задремавший котёнок мой.
У кровати свернулся и спит
молодой долговязый пёс.
И тихонько и ровно храпит
мама, старенькая до слёз.
Спите, боги! Пока вы здесь,
пленник полураспятого дня
приползёт и даст вам поесть,
и поправит прутья плетня.
И своих не досмотрит снов,
не допишет своих стихов
и, жалея домашних богов,
не собьёт с себя тяжких оков.
***
Не стели мне простыни белые,
не мани меня сладостью сна,
не пугайся, что я одна
посреди толпы озверелой.
Я раскину неловкие руки,
я застыну на самом краю,
я детей сберегу, сохраню,
оправдав твою гибель и муки.
Им никто без меня не поможет,
не придёт, не поймёт, не спасёт.
Та волна, что меня унесёт,
по их судьбам ударит, быть может.
Мама, дай мне ещё повариться
в этих страшных и грязных котлах.
Я почти пересилила страх
и ни с чем не согласна мириться.
За тебя я поставлю свечку,
пусть ударят в колокола.
Ты любила, страдала, жила,
и поэтому ты навечно.
О тебе напишу я повесть,
чтобы больно до простоты.
Я живу, потому что ты
в моём сердце, Любовь и Совесть.
***
Юность куда-то девалась,
молодость быстро прошла,
киллером старость подкралась,
выбила из седла.
От крови в ручье умоюсь,
ссадины залечу,
тёмным платком покроюсь.
по мосту перейду Учу.
В церковь войду неслышно,
молча за всех помолюсь.
Только здесь я не лишняя,
только здесь признаётся грусть.
Грусть о жизни потерянной,
о невоплощённой мечте,
о судьбах ветром развеянных,
о гибнущих в суете.
И как весть о спасении,
тонкий надежды луч –
в душах детей посеянный
к добру и познанью ключ.
Осенний свет
Поэма
1
Вечерний свет на облетевших листьях,
осенний тихий свет.
Трава желтеет наяву и в мыслях,
и кажется, на всё найду ответ.
Зачем я в этом осеннем мире.
Зачем даны предчувствия и сны.
Зачем смотрю на жизнь всё шире.
За что дерутся русские паны.
О чём задумался берёзовый листочек.
Кто развернул крыло из облаков.
Что прячу я между прозрачных строчек
и правда ли, что нет на мне оков.
За что себя я иногда жалею,
а иногда себя мне не понять
и хочется в тенистую аллею
уйти – и всё забыть и потерять.
Но копи мужества неистощимы.
Мы горем и войной закалены.
Всё, что ударило или промчалась мимо
Вошло в сознание и в наши сны.
2
И нас касаются крылами херувимы,
как будто звёздный свет
о нас подумал, пролетая мимо,
и будет помнить миллионы лет.
И кто-то на другой планете
по нам соскучится и загрустит.
Ему приснится: звёздный ветер
земную пыль взвихрит.
Услышит он волны паденье
и чаек резкий крик.
Судеб людских пересеченье
на век, на час, на миг.
Поймёт ли он, каким напевом
какая тронута струна
и в звездопаде жёлто-белом
какая музыка слышна?
Как будет грустно и высоко
в мерцании ночных светил
тому, кто сердцем одиноким
Вселенной ритмы ощутил.
3
Нам на планете синеокой
дышать труднее с каждым днём,
и мы в смятенье одиноком
ужасный замысел поймём.
Склонивши голову в печали,
закрыв ладонями лицо,
мы пожалеем, что узнали,
где замыкается кольцо.
Где линия меж тьмой и светом,
граница смерти – сна,
грань между магом и поэтом,
как отделить добро от зла.
Развилка пройдена, и камень
напрасно надписью грозит.
Рассвет ли божий, адский ль пламень
заря последняя сулит?
Но мы пока ещё в дороге.
Крута, извилиста тропа.
Никто не встретит на пороге,
и память прошлых лет горька.
4
Глядят глаза, ступают ноги,
и светел дым костра.
Листвой засыпаны дороги,
река внизу быстра.
Плечами чувствуя берёзу,
ногами – землю и траву,
гляжу, удерживая слёзы,
в безоблачную синеву.
Как четки тонкие узоры
осенних веток в небесах!
Как просты наши разговоры
и как легко читать в глазах.
Я вижу грусть и вижу радость.
А ты что видишь, друг?
Пока мы вместе, жизнь нам в сладость,
Забыт, забыт испуг.
Мы снова всем ветрам открыты,
туманам, солнцу и дождям.
Мы дарим песенные ритмы
стрекозам, рощам и полям.
5
Мы на обочине забыты.
Страна летит вперёд.
Политики лишь знамениты,
и каждый что- то врёт.
Кто врёт с честнейшими глазами,
а кто глаза скосит.
Все всеми помыслами с нами,
а врозь лишь реквизит.
Не понимают, иль не знают,
что есть над ними высший суд,
что ямой выгребной воняют
те деньги, что они гребут.
Нам жаль шутов, дерущих жадно
семь шкур с родной земли.
И жаль себя. О, как нескладно
сложились дни мои!
Когда – нибудь господь рассудит.
Деянья имя обретут,
и царство мёртвых душ не будет
наш в пропасть свёртывать маршрут.
6
Отделит нелюдей от людей
господь когда – нибудь.
Пока же средь неправых судей
не исказить бы путь.
Пройти единственной тропою,
минуя зыбкий мох.
Остаться бы самим собою,
не дать застать врасплох.
Охотники по наши души
ошибок наших ждут.
Господней воли не нарушим,
с смиреньем примем божий суд.
И мы из бурного тумана,
среди кикимор злых,
среди болотного дурмана,
спасая, выведем других.
Ведь каждый, как ни странно, знает,
кто и куда его ведёт,
какие бездны прикрывает
приобретённый скользкий лёд.
7
Где он находит, где теряет,
Известно каждому, но что ж?
Нам тайный голос повторяет:
возьми, твоё, иль, пропадёшь!
Тебя ведь с детства обделили,
ты роскоши, дружок, не знал.
Тебе соломку не стелили,
ты прозевал свой карнавал!
Толкни, ведь он тебя обидел!
Не вмешивайся, обойди!
Хватай, пока никто не видел!
Проси! Не верь! Не веруй! Бди!
Устав от страхов и сомнений,
мы на мерцающий экран,
тупея смотрим. Сотни серий
мелькают, нас вводя в обман.
Но на колени стать пред Богом
успеет ли хоть кто- нибудь?
Перед заоблачной дорогой
постигнем ли мы жизни суть?
8
Успеем ли перед дорогой
мы на колени стать?
С какой печалью смотрит строго
с иконы Божья Мать!
Она предвидит и провидит,
и рада бы нас защитить –
руки протянутой не видим,
из чаши не хотим отпить.
Меня учил отец: «Дай сдачи!
И в школе первым будь!»
Решались трудные задачи
и выбирался путь.
Но не учил никто уменью
другую щёку подставлять.
И мы не ведаем смиренья,
науки умирать.
Умела это только мама,
Смиренья светлого полна.
Проста была её программа,
а жизнь трагична и трудна.
9
С глазами серны или ламы,
смотрящими в ружьё,
от рака уходила мама
на вечное житьё.
Она так долго уходила,
но вовсе не смогла уйти.
Все сны со мною разделила,
со мной проходит все пути.
Я чувствую её тревоги,
я слышу, как она зовёт
меня с Земли подняться к Богу,
войти в невиданный полёт.
Чудесный дом мне обещает,
свиданье с теми, кто любим,
и говорит, что Бог прощает,
мою торопит встречу с ним.
Но я ответствую упрямо:
«Дай мне ещё пожить!
Плыву неровно и не прямо,
но велено мне плыть».
10
Я не имею права, мама,
с Земли, с войны бежать.
Что мёртвые не ищут срама –
ну, это как сказать!
Случалось, пули настигали
спасавших бегством свой живот.
Бывало, слабые вбивали
свинец себе же в лоб.
Мы сами выбираем время,
когда прийти, когда уйти.
Нам Бог даёт по силам бремя
и по плечу пути.
Мои пути так одиноки,
порой так мало сил,
сны так странны и так глубоки,
что мне Господь судил?
Мне светит ли лампады пламя?
Я верною иду тропой?
Что избрала я – путь познанья
иль след копыт на водопой?
11
Святое ль надо мною знамя?
Кто предо мной раскрыл
глухие бездны Мирозданья
шуршанье грозных крыл?
Кто властен над моей судьбою?
Кто ведает садами снов?
Под путеводною звездою
на чей стремлюсь я зов?
Случайно ли я одинока,
наказана ли Богом я?
Таков ли жребий мой высокий –
проникнуть в тайны бытия?
Пройду свой путь одна, без друга
с душой высокой и простой.
И я из замкнутого круга
взбунтуясь вырвусь на простор.
Останусь я сама собою
в ночи без звёзд и без луны,
когда забыто всё святое,
в чести дельцы да колдуны.
12
Свой путь связал с моей судьбою
один лишь ветер за окном.
Он набирает силу, воет,
в корабль мой, превращая дом.
Свой компас не умею сверить,
не знаю звёздных я имён,
не ведая, какие двери
открыть, чтоб видеть гребни волн.
Мне не дозваться капитана,
не прочитать на карте путь,
не различить из-за тумана,
куда мне судно повернуть.
А брызги пенные солёны,
почти не виден луч звезды.
Забыл меня в меня влюблённый
и где-то рядом знак беды.
Осенний свет в излишне чётких мыслях,
прозрачен облетевший лес.
Уж снег прилёг на потемневших листьях,
но светел край небес.
Стихи о войне глазами ребёнка
Пацифист
До сих пор тот крик во мне звучит:
«Не хочу войну! Хочу на дачу!»
И малыш надрывно, горько плачет,
а толпа под радио молчит.
Люди разойдутся по домам,
не заснут до самого рассвета.
Так закончилось в июне лето
и на плечи нам легла война.
***
Мало о чём жалела мама -
о швейной машинке «Зингер»,
ещё она вспоминала книги
и пластинку любимую помнила мама.
Я же плакала совсем о немногом -
о бедном плюшевом Мишке
и об одной единственной книжке.
В ней слов и картинок было так много!
Если бы я их где потеряла,
если бы я их кому подарила!
Но их вместе с домом моим разбомбило.
Я вместе с домом их потеряла.
Коричневого плюшевого Мишку
и светло – жёлтую книжку
я всегда их под окна сажала,
чтобы взрывной волной
не выбило Мишке глазки,
чтобы осколками стёкол
не ранило Светлые Сказки.
***
Ребёнок принимает жизнь как есть,
и если мессеры несутся стаей,
мальчишка шестилетний понимает,
что не ему готовят смерть.
Вот юнкерсы – тогда сожмись,
уйди из тела,
чтоб бомба мимо пролетела,
твою не ощутивши жизнь.
В его глазах ты не прочтёшь вопрос:
“За что? Какой виной виновен?»
Вопрос тот задавал лишь воин,
чей сын под бомбами возрос.
Сегодня нам по сорок шесть.
Ракет крылатых наготове стаи.
Всего страшней они – уж мы то знаем
для тех, кому вначале будет шесть.
И в чьих глазах ты не прочтёшь вопрос -
«За что? Какой виной виновен?»
Отчизну защищая, воин
припомни, как под мирным небом рос.
***
Расскажу тебе старую сказку -
может, притчу, а может, быль.
Вылез Месяц в железной каске -
он тогда ещё маленький был.
Он в войну поиграть задумал
с целым миром маленьких звёзд.
Чёрный ветер ночной, бездушный
с тихим цоком его понёс.
Доскакали до самой близкой,
до кровавого моря огня.
После тысячи страшных выстрелов
Месяц – мальчик упал с коня.
Мы в лицо его мёртвое смотрим,
называем его Луной.
Чёрный ветер ночной, дремотный
приласкался к коре земной.
Вы заметили? В лунной ночи
Чёрный Ветер бежит с Земли.
И следят за ним мёртвые очи,
тихий цокот смолкает вдали.
Встреча в электричке
Я стояла в тамбуре,
стесняясь зайти в вагон.
На остановке в тамбур вошёл солдат,
он был русоволосый, ладно сложенный,
в выцветшей гимнастёрке.
В руках у него была табуретка.
Он поставил её в центре тамбура,
полюбовался ею и сказал:
«Вот купил на базаре.
Правда, хороша?
Завтра у меня свадьба.
Это будет наш единственный предмет мебели».
Он весело рассмеялся.
Табуретка и впрямь была хороша.
С сиденьем из цельной доски,
она была отполирована до блеска
и пахла сосновыми стружками.
«Вы кто?” – спросила я
и вся съёжилась от собственной глупости.
«Я танкист. Андрей».
«Страшно было на войне?» -
спросила я ещё глупее.
«Страшно, – сказал он. -
Особенно если танк подобьют.
Бежать нельзя – за нами автоматчики.
Наши. У них приказ – стрелять по отступающим.
Ребята сгорали в танках.
Мне везло: я дошёл до Берлина почти без царапин».
Я вдруг поняла, что значит фронт.
Что значит быть танкистом.
И что он доверяет мне.
Что он понял всё обо мне.
Что война отняла у меня всё:
дом, отца, детство.
Внутри меня, голодной, плохо одетой,
словно что-то растаяло,
и я улыбнулась ему довоенной, детской улыбкой.
Он улыбнулся мне в ответ.
ПИЖОН
Я подходил к дому, когда услышал отчаянное мяуканье. Заглянул под крыльцо – никого. Осмотрелся – ни у завалинки, ни за углом терраски тоже никого. Поднял голову и понял, что звук шел сверху. Подставил лестницу, залез на чердак: в бетонном желобе лежал котенок, маленький, еще слепой, но кричал очень громко. Как он попал в желоб на моей стороне чердака? Скорее всего, мой сосед по дому перебросил со своей половины. Какая-нибудь кошка окотилась, у него там был склад всякого хлама, в том числе тряпья – старые телогрейки, заношенные штаны, одеяла. Да черт с ним, какая разница!
Проще всего было утопить его в уборной за сараем, но он уже установил со мной контакт: когда я взял его в руки, он перестал орать и доверчиво прижался к ладоням. Простой выход стал невозможен.
Котенок был черный, только на шейке белело элегантное пятнышко, похожее по форме на галстук, да на задней левой лапке был белый носочек. Принес его домой, назвал Пижоном. Назвать-то назвал, а дальше что с ним делать? Тут я окончательно понял, что влип. И действительно, с этого дня я стал нянькой, кормилицей и в какой-
то мере кошкой. Каждое утро я чуть свет шел за молоком через весь поселок к бабусе с козой, кормил его из бутылочки с соской, подстилал в коробку из-под обуви чистую тряпку, закрывал коробку крышкой с дырками и уходил на электричку. Дорога до работы и обратно занимала три с половиной часа плюс девять часов на работе, включая обед, так что Пижон оставался один на двенадцать с лишним часов с понедельника до субботы, на десять с лишним по субботам, и только в воскресенье я был с ним рядом. Возвращаясь домой, я менял загаженную тряпку, обтирал его, массировал вздувшийся животик, кормил, беседовал с ним. Он больше не мяукал – видимо, потерял голос, когда пищал, оставаясь один.
Как ни странно, Пижон рос, через пару недель у него открылись глазки. Сначала это были щелочки, потом они увеличились, но были еще мутные, потом поголубели, снова изменились и, наконец, выяснилось, что глаза у него – цвета темного золота.
Он любил играть, но в не совсем кошачьи игры. Так, когда я готовился полоскать белье и наливал в эмалированный таз воду, поставив его на пол, Пижон садился рядом с тазом, внимательно смотрел на воду, на то, как она медленно успокаивалась, затем ударял по воде лапкой и следил за кругами. Когда круги исчезали, он снова вытягивал лапку и легонько дотрагивался до воды. Казалось, он экспериментировал, соотнося силу удара со скоростью и высотой расходящихся волн.
Другая игра тоже была похожа на исследование. Он садился на подоконник, поднимал вверх передние лапки, ставил их на стекло и позволял им медленно сползать вниз под собственной тяжестью. Он внимательно слушал тонкий звук, который производили его коготки, царапая по стеклу. Когда звук замирал – для него позже, чем для меня – он повторял эти действия, причем с удивительным терпением, иногда до получаса.
Из шумных игр он любил гоняться за бумажкой, привязанной к нитке, и ловить тень моей руки на стене. Если мне игра с тенью надоедала раньше, чем ему, и я опускал руку, он поворачивался ко мне и умоляюще смотрел мне в глаза, как будто просил: ну, еще немножко, я не наигрался! Было совершенно очевидно, что он понимал: это – тень от моей руки, что он играет с отражением моей руки на стене.
Я уже упомянул, что Пижон был немой. Он не мог ни мяукать, ни ворчать. Из звуков ему были доступны лишь какие-то кхе-кхе и мурлыканье.
Возможно, от необычных условий воспитания у него образовался сдвиг по фазе: он считал себя человеком. Не то, что он думал так: мол, я человек. Вовсе нет. Он просто относил себя к той же категории, к какой, в его представлении, принадлежал я. Я это понял, когда мне удалось отнять ласточку у кошки, поймавшей ее на моем участке. Повреждений на ласточке не было, но она не шевелилась, лежала на моей ладони с закрытыми глазами. Кошка не уходила, она с жадностью следила за своей добычей, так нагло отнятой мною. Я стал ее ругать, и тут мне на помощь пришел Пижон. Он приблизился к кошке и тоже стал ее ругать, яростно выкрикивая свои сиплые кхе-кхе.
При этом у него был вид цивилизованного европейца, возмущенного поведением аборигена-каннибала. Сценка закончилась, когда ласточка вышла из обморока и улетела, а мы с Пижоном пошли домой. Ограбленная и обруганная кошка также покинула арену действий.
Пижон был очень предан мне. Когда я был чем-то занят, он укладывался у меня на плече и мурлыкал. Иногда выпускал коготки и тихонько царапал мне кожу сквозь рубашку. Вечерами, когда я возвращался с работы, он встречал меня сдержанно, давая мне время прийти в себя, и лишь почувствовав, что я готов обратить на него внимание, сообщал мне, как он по мне соскучился, прижимаясь к моим рукам и покусывая пальцы.
Он жил на свободе. Я сделал для него две индивидуальные двери, одну внизу двери на террасу, вторую в двери, ведущей в дом. Это были небольшие квадратные отверстия с дощечками на петлях, так что Пижон мог входить и выходить в любое время, открывая их головой, и они снова опускались за ним.
Пижон был великолепен на участке. Худощавый – он не был жаден до еды,– с блестящей шерстью, с гордо поднятой головой, он напоминал пантеру в джунглях или тигра в уссурийской тайге. Что-то диковатое было в его походке и во взгляде. Я не исключаю, что в его генах сохранялась память о его далеких предках.
Однажды он пропал. Его не было около двух дней. Кто-то из соседей рассказал мне, что на него охотились дети с нашей улицы и что он от них убегал. И уже совсем странное, будто бы моя соседка их натравливала на Пижона.
Пижон вернулся, худой, голодный, грязный. От него пахло детской мочой. Откуда я знаю запах детской мочи? У меня до войны было два сына. Трех и восьми лет.
Сначала я подумал, что надо «арестовать» Пижона, обойдется без улицы, но, понаблюдав за ним, понял: парень с головой на плечах. Он стал настороженно относиться к людям, при появлении кого-либо на участке моментально скрывался, словно опытный разведчик. Как-то ко мне приехали мои фронтовые друзья. Пижон, конечно, исчез. Друзья засиделись, уже начинало темнеть, и вдруг Андрей сказал: «Смотри, твой котенок! Откуда он знает, что люди редко смотрят вверх?» Действительно, Пижон висел на наличнике над окном вниз головой и заглядывал в комнату, стараясь понять, когда же они, наконец, уйдут – и есть хочется, и вообще мне домой пора. Увидев, что он обнаружен, тут же исчез. Так что я был за него спокоен, и все осталось по-прежнему.
Мои соседи – это особый разговор. После войны я решил поселиться за городом. Да, работа – в Москве, ничего, поезжу на электричках. Нога не очень беспокоит, справлюсь. Не то чтобы я жаждал пожить на природе – мне было, в общем-то, все равно, где и как жить, есть любимая работа в оборонке, с меня этого довольно. Просто я не хотел вспоминать. Деревенский дом вместо квартиры поможет не помнить.
Так вот, у меня было желание поселиться за городом, но не было денег на покупку дома. И тут мне повезло: двое стариков уступили мне половину своего дома за те небольшие деньги, которые я мог наскрести, что-то было у меня, что-то я занял. Возможно, они потом пожалели о своем порыве, но порыв был, и я не очень реагировал на их выходки. Я всегда помнил, что они фактически подарили мне эту часть дома в 1946 году, охваченные единым чувством общей победы и благодарности тем, кто пролил кровь за Родину.
А выходки были. Почему-то на моем участке все росло, у них же только малина давала урожай, все остальное, прополотое, унавоженное, обсыпанное дустом, уходило в листья или в ботву. Кто-то с нашей улицы сказал мне, что соседка внаглую собирала в мое отсутствие клубнику. Я не придавал этому значения: того, что поспевало к воскресенью, мне хватало. Они подворовывали мои дрова, сделав за домом очень удобный и основательный лаз через забор. Я дважды разбирал его на дрова для своей печки, лаз они перестали восстанавливать, но дрова по-прежнему воровали, правда, с меньшими удобствами. Одолжив у меня опрыскиватель или рубанок, не возвращали или возвращали сломанными. Добавившаяся к этому травля котенка была похожа на военные действия. А еще были сны. Точнее, это был один повторяющийся сон. Я видел во сне соседей. Они приходили на мой участок с лопатами, копали глубокие ямы, потом забрасывали их землей и утрамбовывали. При этом головы у них были опущены и глаза смотрели вниз. От их темных фигур веяло ледяным холодом. Просыпался с тяжелым чувством – мне казалось, что в моих снах они закапывают и утрамбовывают меня.
Может, и хотелось им землю вернуть. Мне даже неловко было, вроде и не купил у них полдома с шестью сотками, а отобрал. Кто-то рассказал мне, что они из Воронежской области. У него богатая была семья, крепко жили, когда женился, восемь лошадей выделили, коров, свиней. Его женили на красавице-беднячке: жених он был незавидный, несмотря на богатство, прост умом, неказист, да к тому же гундосил, так что невеста с богатым приданым ему не светила. Когда началось раскулачивание, продали дом, скотину – и пешком под Москву. Купили какую-то развалюху, зато участок двенадцать соток. Развалюху снесли, привезли избу-пятистенку из ближайшей деревни, там разобрали, здесь собрали. Перегородили, и меньшую половину сдавали дачникам. Он все четыре года был на фронте – не на передовой, в обозе. И сейчас работал конюхом на заводе металлоизделий. Пару раз я видел битюга из заводской конюшни – сосед привозил на нем навоз на свой участок. Гладкий, шерсть переливается – залюбуешься. Умеет старик ходить за лошадьми.
Но я не брал все это в голову. Мне хватало моих инженерных проблем, электричек, хлопот по дому.
Так катилась жизнь, с мелкими огорчениями, с небольшими радостями.
Однажды ко мне ввалилась Марфа, моя однокурсница. Муж Марфы погиб под Сталинградом, старший сын, мой тезка, умер от голода в Ташкенте, куда эвакуировали ремесленное училище. Мне было не понять, как она могла его отпустить. Сережа мне нравился. Он был в отца, собранный, умный мальчуган.
Я помнил Марфу хорошенькой полненькой девушкой, невероятно влюбчивой. У нее была смешная речевая особенность – она цокала, то есть вместо ч произносила ц. Но что с нею сделали годы! Она растолстела, поредевшие волосы были собраны в пучок, брови выцвели, когда-то голубые глаза потеряли и цвет, и блеск. Одета была неряшливо и говорить могла только о любви. «И цто же я, Сергунцик, такая влюбцивая!» В тот момент она была влюблена в пятидесятилетнего Виктора. Его выгнали из семьи, потому что он пил и не работал. Они с Марфой жили на ее пенсию. В перерывах между запоями он охотился на ворон. Из ворон Марфа готовила жаркое.
Когда мы обо всем переговорили, пообедали, поужинали, она заявила, что останется ночевать. Поскольку мне идея не понравилась, я сказал, что мне завтра рано вставать, лучше я провожу ее сейчас на электричку, и услышал в ответ: «Я тебе ницуть не помешаю!» Она уже начала готовиться ко сну, сходила в удобства за сараем, сполоснула рот, вынула шпильки из жиденьких волос и сложила их горкой на столе. И тогда вмешался Пижон, к тому времени переставший прятаться от гостей. Он стал похож на маленького бесенка. Для начала он прыгнул вниз с книжной полки, пролетев в сантиметре от ее носа. Затем он вскочил на стол и раскидал лапой по всей комнате ее шпильки. С разбега запрыгнул ей на плечо и укусил ее за ухо. Она поинтересовалась, не сошел ли он с ума. «Есть немного. У него было трудное детство», – сказал я, с трудом удерживаясь от смеха. Подумав, вспомнил байки из моего детства и рассказал одну из них – про кошку, которая перегрызла сонную артерию у спящего, приняв пульсирующую жилку за мышь. Посмотрев внимательно на Пижона, глаза которого блестели мрачно и недобро, она вздохнула и согласилась на мое галантное предложение проводить ее на ближайшую электричку. Всю дорогу до платформы я был весел, вспоминал студенческие годы и рассказывал анекдоты – надо же было хоть как-то скрасить разочарование.
Наверно, я даже был счастлив, если счастьем можно назвать покой и однообразие. Дни шли за днями, не внося в мою жизнь ничего нового. Пока не случилось то, что случилось.
Я вышел, чтобы идти на электричку. Пижона не было дома. Он всегда после завтрака убегал на улицу, но к моему выходу из дому обычно возвращался, чтобы приласкаться перед разлукой. Я не придал значения его отсутствию. Когда я проходил мимо соседнего участка, увидел на обочине дохлую кошку. Подумал что-то вроде: "Вот дохлая кошка валяется». Следующая мысль меня встряхнула: «Кошка черная!» Затем пришло понимание: «Это Пижон!» Я сделал шаг к нему, опустился на колени. Он лежал на правом боку. Левое бедро было слегка надорвано. Похоже, клыком собаки. Глаза широко открыты. Странное выражение было в них. Невероятное удивление. И еще что-то. Я бы передал это так: встреча с запредельным, переход в иное измерение.
Я не мог не пойти на работу. И отнести Пижона домой тоже не мог: следующая электричка через час с лишним, я был ведущим инженером, моя группа работала над ответственным проектом, и не все у нас ладилось. Да и опоздания на предприятиях оборонки в те годы были немыслимы. Я нашел неподалеку фанерку, прикрыл ею Пижона и пошел на электричку. Весь день я беспокоился, как бы его кто-нибудь не потревожил, но вечером нашел его там, где оставил. Я решил похоронить его в лесу. Так будет для него лучше. Взял чистую наволочку, положил в нее Пижона и пошел в лес. Надо было пройти весь поселок, перейти по мосту речку и еще с полкилометра лугом. Наволочка оказалась с прорехой, задняя левая лапка высунулась в эту прореху и раскачивалась в такт моему прихрамыванию, сверкая белым носочком и розовой подушечкой.
Я выбрал место: старую ель с углублением под корнем. Земля под корнем была темная и мягкая. Теперь надо было его засыпать. Я опустился на колени рядом с елью и перочинным ножом нарезал несколько квадратов дерна. Положил их в углубление под елью. Все, могилка готова. Поднялся. Уже стемнело. Луна светила на безобразную площадку, с которой я срезал дерн. Под дерном была глина, ее желтизна в лунных лучах казалась раной на теле земли. Нога болела невыносимо. «Я не дойду. Надо сделать костыль», – подумал я и стал искать, из чего бы его сделать. Я шагнул в сторону и выбрал молодую осинку с развилкой вверху и с сильной веткой посредине. Срезал ее перочинным ножом, очистил от листьев и мелких веток, срезал ветку посредине ствола так, чтобы было удобно положить ладонь. Костыль был готов, но я медлил. Я был весь в поту от работы и решил отдохнуть, прислонившись к сосне. Странное чувство охватило меня. Словно что-то повторялось. Словно это уже было когда-то со мной и теперь шло по второму кругу. И тогда я вспомнил.
Я был в тот день легко ранен в ногу. Нас везли на грузовой машине в полевой госпиталь. Кончился бензин, шофер отправился его добывать, а я вспомнил, что у меня поручение к родителям моего друга, жившим как раз в этом городке, где-то в центре. Я подумал, что успею, всего-то – передать продукты, сказать, что их сын жив, и вернуться к товарищам. Но вышло все по-другому. Меня встретили так, словно и я был их сын. Они хранили к возвращению Валеры бутылку водки. Не слушая моих протестов, раскупорили ее, выставили закуску, стали расспрашивать о Валерке, о том, как там, на фронте. Я увлекся и забыл о времени. Когда вышел на улицу, уже стемнело. Машины и след простыл. Спросил, как добраться до госпиталя. Мне показали две дороги, одна – тракт, раза в полтора длиннее, чем лесной просекой, вторая через лес. На тракте можно поймать попутку. Лесом идти не советовали из-за волков. В голове у меня было весело и беспечно, так что я выбрал просеку. Ночь была морозная, но ходьба согревала. Впереди виднелась лошадь, запряженная в сани, в санях сидел мужик в тулупе. Они были близко, можно было даже докричаться до мужика, но зачем? Картинка была мирная, ничего мне не угрожало, и я пошел по санному пути, вдохновленный беседой, домашним уютом и алкоголем.
Довольно скоро я протрезвел и понял, что свалял дурака. Мороз крепчал. Нога болела невыносимо. Впереди по-прежнему маячили сани, но кричать уже было бесполезно, не услышит. Я сошел с просеки, освещенной луной, выбрал молодую осинку, срезал ее перочинным ножом. У нее была развилка вверху и толстая ветка посредине ствола. Я срезал листья и лишние ветки, из боковой ветки сделал ручку для ладони, постоял, отдыхая, и снова вышел на просеку. Сани все еще маячили впереди, но уже уменьшились в размере. Что-то с ними было не так. Точно: теперь за санями бежала собака. Через какое-то время расстояние между санями и собакой стало увеличиваться, и я понял, что это был волк. Что-то у него там не сложилось, и теперь он на рысях мчался назад. Ночь была тихая, без ветра. Я стоял на просеке. Самодельный костыль был под правой рукой. Перочинный нож был в правом кармане. Если я потянусь за ним, костыль скрипнет и волк переведет глаза на меня. Он был уже близко, я видел его лобастую голову и уткнутый в его собственный след нос. С ним я справлюсь, но, скорее всего, он вожак стаи и соберет ее воем, как только заметит меня. Так я и стоял столбом, сжимая осиновую ветку ладонью правой руки и чувствуя, как пот замерзает на бровях и щетине. Волк по-прежнему широким махом мчался по своему следу и, все так же уткнувшись носом в снег, перескочил через сугроб и исчез в лесу. Я отдышался, отер пот с лица и пошел, опираясь на костыль. Слева я увидел волчьи следы. Это был двойной след: именно здесь он выбежал на просеку и погнался за санями. Наверно, возница отбился от него топором. Не ожидая ничего похожего на добычу, он вернулся по собственному следу. Мне повезло дважды: я вовремя остановился, чтобы сделать костыль, и ночь была безветренная, поэтому волк меня не учуял.
До полевого госпиталя я добрел на рассвете. Там меня ждало письмо, плутавшее по фронтовым дорогам больше месяца. Катя, соседка по дому, сообщала, что моя семья погибла от прямого попадания бомбы. Это произошло на ее глазах, когда она возвращалась после работы и гашения зажигательных бомб на крышах и чердаках. Мария вернулась раньше нее – спешила к детям. На глазах Кати дом поднялся вверх и осел, разваливаясь. Так они и остались похороненными под обломками. Мария. Игорь. Олег.
В тот миг я подумал, что волка мне сам бог послал, да я не принял его милосердие.
Так я и стоял, прислонившись к сосне. Я видел последнее мирное воскресенье. За неделю до начала войны, 17 июня 1941 года. Я только что проснулся. Дверь в спальню приоткрыта. Столовая ярко освещена июньским солнцем. За круглым столом спиной ко мне сидит Олежек. Ему три года. Он копия Маруси, только в мужском варианте. Крепко сколоченный, с большими серыми глазами, такими большими, что кажутся квадратными. Светлые волосы с чудесным рыжим отливом. Я только вчера вечером подстриг их. Я помню ощущение своих пальцев, приятное ощущение сильных волос, вьющихся на концах. Он занят важным делом: ножницами старательно вырезает из скатерти цветок. Игорек напротив него читает книжку. Я так любил Марию и Олега, что мало обращал внимания на Игоря. Игорек был в меня, может, это мне и не нравилось в нем. Как будто перед тобой постоянно держат зеркало. А он тянулся ко мне, но никогда не навязывался. Стройный, легкий в движениях. Задумчивый. Что он читает? Я напрягаю все силы, чтобы увидеть вверх ногами текст. Не удается, как ни стараюсь, вернуть прошлое. Цветок уже почти вырезан, когда Игорек поднимает голову от книги, видимо, удивленный тишиной. Затем раздается его возмущенный крик: «Ты что делаешь?!» Он выхватывает ножницы у брата, тот издает громкий рев, похожий на паровозный гудок. Из кухни прибегает Маруся, за нею отряд сопровождения: трехцветная Муська и трое котят. Я смеюсь, зажимая рот одеялом.
Сейчас, стоя под сосной и глядя на луну, медленно плывущую над лесом, я думаю о том, что, может быть, мы действительно приходим не один раз на Землю. Игорек так сильно любил меня, что захотел прийти еще раз именно ко мне. Он пришел бы в человеческом облике, но я не дал ему такого шанса. Если бы я женился, у меня родился бы мальчик, похожий на Игорька. А так ему пришлось прийти в облике котенка. Пижон и Игорь слились в моем спутанном сознании этой ночью в единое целое. Мне стало казаться, что я потерял Игоря еще раз.
Как я дошел до дому, помню плохо. Остались в памяти только темнота, какие-то кочки под ногами и нарастающая боль в ноге. У калитки маячила соседка. Меня это тронуло: все-таки волнуется за меня.
Сначала я не слушал, что она говорила. Потом смысл ее слов стал доходить до меня. Про мое лицо: оно было черное, когда они решили продать мне половину дома с сараем и участком. Что-то о яблонях. Потом снова о моем почерневшем лице. Они подумали, что дела мои плохи, отчего не продать: наследников у меня нет, все бы к ним вернулось. А я черным был не от ран, от горя. Я и сейчас черный. Из-за какого-то котенка.
У меня потемнело в глазах. Стиснул зубы, чтобы не ударить. Не убить. А она все говорила. Про белого пса. Охотничьего. Его соседям напротив родственник подарил. Он его к охоте готовил. На кошек натравливал. А потом…
Я снова отключился. Хотел пойти – и едва не упал от боли. А она все говорила. Про то, что хозяева пса сказали ей, чтобы она меня предупредила, чтобы не пускал своего на улицу, да она забыла. Про то, что он на крыльце сидел, вон в том доме, напротив, наискосок. К их калитке этот белый подбежал. Хозяин вышел, Нестор, художник, все сирень рисует. Дверь открыл твоему, позвал его. Этот белый через любые калитки махает. А твой-то глупый был. От Нестора, через забор и побежал через улицу. Белый в два прыжка его догнал. Он закричал словно ребенок. Нестор все видел и слышал.
Она еще что-то хотела сказать, но я не стал слушать. Поднялся на крыльцо, отпер дверь. Доковылял до кровати и лег. Нога горела. Боль заполнила всю комнату. Все углы. Болело все: нога, тело, кровать, стол, стены, потолок. «Такого не может быть. Не может болеть кровать. Не может болеть стол», – подумал я и стал сжимать боль. Она отступила сначала от углов, потом от потолка. Наконец, вернулась в тело. Через какое-то время мне удалось ввинтить ее в ногу. Теперь надо было что-то сделать с ногой. Я стал мысленно сыпать на нее снег. Не помогло. Но я продолжал посыпать ее снегом и обкладывать льдом. Я старался не думать, что будет завтра. Проще всего было бы постучать соседям в стену. Но этого я не сделаю. Мелькнуло в голове, что у меня хватит сил сползти с крыльца и как-нибудь добраться до калитки. Кажется, я ее не закрыл на вертушку. Впрочем, это все не важно. Главное – не сойти с ума от боли. И от чего-то еще, более страшного, чем боль.
