Kitobni o'qish: «За кадром. О скрытой работе нашей психики»

Эта книга – независимая публикация, она не санкционирована, не лицензирована, не спонсирована и не одобрена каким-либо лицом или организацией, связанными с упоминаемыми здесь фильмами и телешоу.

В книге приводятся вымышленные консультации с героями кино и сериалов, истории героев дополнены для раскрытия творческого замысла.

В книге не используются истории настоящих клиентов автора, любые совпадения случайны, но объяснения психологических явлений в формате, приведенном в книге, имели и имеют место в работе автора.

Редактор Д. Вишня

Иллюстрации М. Милк

Руководители проекта Е. Киричек, А. Давыдова

Корректоры 3. Корнилов, Н. Казакова, Н. Ерохина

Дизайн Т. Саркисян

Компьютерная верстка Б. Руссо

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Джексон С., 2023

© Издание и оформление. ООО «Альпина ПРО», 2023

* * *

Книга хороша тем, что знакомит нас не только с историями клиентов, с важными научными положениями и объяснениями работы психологической травмы, но и с самим психологом – Светланой, живой, профессиональной, одаренной, с глубоким внутренним миром, устойчивостью и самоиронией, которая обычно является отличным признаком душевного здоровья и гарантирует увлекательное чтение и улыбку, что немаловажно для книги о работе с травмой.

Ирина Млодик, психотерапевт, кандидат психологических наук, автор книг по психотерапии, в числе которых – «Книга для неидеальных родителей, или Жизнь на свободную тему», сооснователь площадки «Место, где можно»

Если ваше душевное равновесие расшатано, а в отношениях с другими людьми больше вопросов, чем гармонии с безопасностью, но у вас пока не получается дойти до психолога – смело начинайте изучать книгу Светланы Джексон «За кадром». Именно изучать (я не ошиблась в термине). Это произведение не получится пролистнуть за один вечер. Наполнение книги погружает в глубинные механизмы работы человеческой психики, которые описаны доступным языком и приправлены юмором.

Книга увлекает разнолинейностью сюжета. Психология – это наука, но она про людей и для людей. На страницах «За кадром» Светлана гармонично совмещает истории своих необычных клиентов с личным опытом и рассматривает психологические проблемы героев через призму науки. Книгу интересно читать не только потому, что она жизненная, а еще и потому, что в ее героях можно увидеть себя. С поддержкой профессионала вам с ними по пути к позитивным изменениям.

Желаю читателям наслаждения от процесса саморефлексии и жму руку коллеге Светлане Джексон с благодарностью за честный профессиональный труд.

Алина Адлер, психотерапевт, клинический психолог, писатель, автор книги «Ты в порядке. Книга о том, как нельзя с собой и не надо с другими»

Книга «За кадром» – многоуровневая, в ней рассказывается сразу несколько историй, которые различаются по жанру, но объединены общей темой – травмой эмоционального пренебрежения (или неглекта)… Автор говорит нам, что мы, выросшие, можем многое изменить: залечить свои раны, научиться замечать и уважать собственные чувства, сделать для себя то, что не смогли сделать наши родители. Это непростой и долгий путь, но это возможно! Книга дает вдохновение и надежду.

Анна Акопова, психолог, журналист

Для меня эта книга стала одной из лучших книг про психологию из тех, которые я читала.

Екатерина Киселева, продакт-менеджер в IT

Мне нравится, что совершенно не важно, знаком ли читатель с персонажами фильмов, о которых пишет автор, читатель сам становится героем этой книги. Сколько раз я восклицала: «Ну, точно!» и «Да-да, и что же, с этим делать?!».

Анна Коновалова, врач

Эта книга берет тебя на руки и шаг за шагом возвращает тебя тебе. Здесь истории переплетаются с таблицами, а сложные процессы раскладываются на ладони буквально на пальцах. Исчезает чувство, что психотерапия – это магия, но появляется понимание, как именно она работает, и уверенность в себе.

Соня Нецветаева, коуч

«За кадром» – это словно объятие близкого человека, дающее теплое чувство поддержки и принятия. Невероятно искренняя, увлекательная, грамотно структурированная книга, которая подарит читателю кладезь бесценных знаний о работе нашей психики, отношениях с собой и другими, регуляции и терапии.

Элла Камалова, административный координатор

Песоченским и Джексонам

Если океан может успокоиться, сможешь и ты…

Найира Вахид

Об авторе

Светлана Джексон – психолог и арт-терапевт. Получила психологическое образование в Санкт-Петербургском государственном университете и в Северо-Западном университете (Northwestern University), США. Практикует 12 лет. Специализируется на работе с психологической травмой, применяет в своей практике психодинамический подход, EMDR (терапию переработки), элементы терапии принятия и ответственности. Живет и работает в США.

Автор интересуется нейропсихологией и всем тем, что происходит за кадром нашего сознания. Любит проводить время с семьей, смотреть черно-белые и цветные фильмы, исследовать творчество и отдыхать на природе. Все это нашло отражение в ее книге.

Светлана верит в силу отношений и в то, что отношения с собой и другими должны быть безопасными. В своем блоге «Атлас отношений» (your-atlas.com) она рассказывает об эмоциональном неглекте (пренебрежении эмоциями) и психологической травме. Ее задача – помочь взрослым выйти из-под влияния эмоционального неглекта, пережитого в детстве, чтобы они могли начать следовать за тем, что действительно важно.

Написать Светлане можно по адресу: svetlana.pjackson@gmail.com.

Вступление

Наша жизнь полна закадровых историй. Пока вы наливаете себе чай или кофе, общаетесь с друзьями и близкими, работаете, шуршите листьями под ногами, пишете сообщение в мессенджер или комментарий под постом в соцсетях, вдыхаете запах свежей травы, перегоняете прохожих, опаздывая на встречу, ваше сердце обновляет кровь, легкие насыщают тело кислородом, каждая мышца сокращается и расслабляется, зная свое дело. Каждый орган за кадром вашего сознания выполняет свою работу.

С какой скоростью будет биться ваше сердце, когда вы открываете письмо от начальника, насколько глубоким или поверхностным будет ваше дыхание, когда вы общаетесь с соседкой или когда возвращаетесь из офиса, – за все эти процессы работы внутренних органов отвечает автономная нервная система. Это часть нервной системы, задача которой – поддерживать постоянство внутренней среды организма, гомеостаз. А делает она это за счет того, что приспосабливает работу внутренних органов к изменениям окружающей среды. Так, она собирает информацию о нашей безопасности и при необходимости либо немедленно реагирует на угрозу, либо дает нам возможность отдыхать и переваривать события нашей жизни.

Автономная нервная система незаметно работает за кадром сознания и не поддается нашему контролю и волевым усилиям: мы не можем заставить желудок не переваривать только что съеденный ужин, легкие – не насыщать тело кислородом, а сердце – биться быстрее или медленнее. Также мы не можем повлиять на то, будет ли какое-либо событие восприниматься нашей автономной нервной системой как опасность. Но зная, как именно работает нервная система и как истории о нашем внутреннем и внешнем чувстве безопасности, которые она собирает, влияют на наше самочувствие, мы можем открыть себе дорогу в закадровую жизнь нашей психики и дорогу к… нет, не более счастливой, но более гибкой и открытой жизни.

На ту информацию, которую собирает автономная нервная система, и на наши реакции влияет то, в каких условиях мы росли. Например, если за кадром нашей жизни продолжает крутиться тема эмоционального неглекта (пренебрежения эмоциями), с которым мы сталкивались в детстве, это продолжает влиять на нас в настоящем, если не придавать ему значения. В книге «За кадром» я говорю о том, как эмоциональный неглект возникает в жизни ребенка, как он действует на автономную нервную систему и на кропотливый и незаметный процесс сбора историй о нас самих, наших возможностях, окружающем мире и о том, как это сказывается на взрослой жизни.

Я рассказываю и о своей закадровой жизни – жизни психолога-иммигранта. Важное послание тут заключается в том, что психологи не супергерои, которым при получении диплома вживляется чип дзена, а обычные люди, которые грустят, злятся, устают, ищут баланс между работой и личной жизнью, психуют в пробке, теряют парные носки и прячут от детей фантики от только что съеденных шоколадных конфет. Обыденные и забавные истории из моей жизни, которые вы найдете в книге, показывают, что у психологов такие же механизмы нервной системы, как у всех, но, главное, мы знаем: наши реакции нормальны и у нас гораздо больше сил управлять своей эмоциональной жизнью, чем мы порой думаем.

Еще одна линия книги – закадровая работа психолога с клиентами, только в роли клиентов я представила себе известных киногероев. Я вообразила, как им пришлось бы на самом деле жить с теми историями, которые мы видим в кино. А что бы произошло, если бы эти герои пришли ко мне на консультации? О чем бы я с ними говорила, через какие переживания им пришлось бы пройти, а главное, что бы произошло с их историями? У этих героев разные вопросы и трудности, они из разных культур, но их объединяет одно – эмоциональный неглект в прошлом и стремление перестроить отношения с собой.

Часть I
Город без света: что такое эмоциональный неглект

Глава 1
Закон сохранения энергии

Апрель 2016 г.

Я смотрю на список дел и вижу важную задачу: «записаться к врачу». Простая задача, которая потребует затрат энергии, достаточных для запуска ракеты на МКС. Мне придется сесть и написать текст своего сообщения в блокноте, потом прогнать его в переводчике, чтобы свериться, правильно ли я использовала вспомогательные глаголы и артикли, потом несколько часов откладывать этот неуклюжий звонок, потом вслух потренироваться с котами, получить от Стэнли поддерживающее «мяу», наконец собраться с силами, взять телефон и вдруг вспомнить, что есть совершенно неотложное дело, например протереть шкафчики, дождаться времени «15 минут до закрытия» – когда либо ты звонишь прямо сейчас, либо уже придется отложить до завтра (ведь надо же быть человеком и не заставлять людей работать в оставшиеся 10 минут рабочего дня), набрать нужный номер и одеревеневшим голосом сказать на английском в трубку: «Здравствуйте. Я бы хотела записаться на прием». Услышать жеваное: «Мэм, я вас не понимаю. Повторите еще раз». Повторить. Услышать ответный вопрос. Попросить повторить вопрос снова. И еще раз. И еще разок… Понять вопрос, ответить… Ответить еще на несколько вопросов. Выдохнуть, поставить мысленно галочку о выполненной задаче и безумно устать.

До того как я стала психологом, вышла замуж и перебралась через Атлантику на другую сторону света, я жила в Санкт-Петербурге и шесть лет проучилась в электротехническом университете. Из этих шести лет я вынесла следующее: а) первые два года ты работаешь на зачетку, а следующие четыре года она работает на тебя; б) свое главное знание о законе сохранения энергии: энергия ниоткуда не возникает и никуда не исчезает, а переходит из одной формы в другую.

Ни физическая, ни психологическая энергия не может возникнуть из ничего и исчезнуть в никуда, она может лишь менять свое состояние. Мир вокруг нас и наша психика работают по одним и тем же законам. Если мы использовали энергию впустую, если она перешла в обиду на коллегу, в ярость на кассира, который работает недостаточно быстро, в тревогу о том, что подумает троюродная тетушка, значит, мы заблокировали эту энергию и в нужном месте на нужное нам дело использовать ее уже не удастся. Если мы потратили весь заряд на то, чтобы совершить один звонок, оставшуюся часть дня приходится сидеть в темноте.

Понимание связи между психологией и физикой, знание закона сохранения энергии помогло мне справиться с переездом в другую страну. Я обнялась с родителями в аэропорту Пулково 30 сентября 2015 года, вытащила из чемодана «Введение в психоанализ», ибо перевес, насмотрелась фильмов за почти сутки перелетов и 30-го же сентября 2015 года прибыла в США на луизианскую землю. В Америке меня встретил Город легкости.

Big Easy – Город легкости, Большой беспечный – так называют самый крупный город Луизианы, Новый Орлеан. Это название описывает медленный и расслабленный стиль жизни города, который отличается от ритма Большого яблока – Нью-Йорка. Новый Орлеан – это про легкомысленное, непринужденное отношение к жизни, которому здесь предаются джазовые музыканты и местные жители.

А что, если ты не отсюда? Если фраза Ça c’est bon, что значит «Это хорошо» на незнакомом каджунском языке, распространенном здесь, вызывает смущение и озадаченность? Да и кто вообще эти каджуны, о которых ты никогда не слышала? А что, если самые простые вещи, такие как поход в магазин, запись на стрижку по телефону или заполнение документов у врача, не дают расслабить межбровную складку? А что, если нужно заново выстраивать свою профессиональную идентичность и добавлять совершенно новую – «иммигрант», – неустойчивую, как младенец, который только что научился сидеть? А что, если Город легкости превращается в Город напряжения и стресса, где каждый шаг, каждое действие – это какой-то Гераклов подвиг, и если преследуют мысли: «Геракл, вообще-то, был везунчиком, у него этих подвигов было всего двенадцать, а моему списку не видно и конца». А что, если внутренний город, некогда полный жизни и энергии, постепенно становится городом без света?

«Для жизни нам нужна энергия. Для работы нашей психики нужна энергия. На что уходит моя?» – с этими мыслями мне пришлось искать места ее утечки. Оказалось, что переезд был для меня про стыд. Тот сковывающий липкий стыд, который никак не дает начать танцевать вместе с другими в городе, созданном для танцев.

Еще из своего технического образования я помню задачки по физике на параллельное и последовательное соединение проводников. Здесь важно учитывать, что в цепи не должно быть разрывов. Чтобы внутри нашей психики энергия текла свободно, там тоже не должно быть разрывов. Когда мы живем своей привычной жизнью, мы можем не замечать разрывы в своей цепи и не видеть, что ток по ней уже давно не идет. В моем случае именно переезд заставил тут и там мигать красные лампочки: «Здесь разрыв». И помог мне обратить на это внимание.

Рис. 1. Разрывы в электрической цепи

Обязательно ли нужен переезд, чтобы это увидеть? Нет. Это может быть новая работа, увольнение, начало новых отношений, расставание, свадьба, развод, 30-летие, 40-летие и так далее – любое большое событие, которое выбивает из обыденности и помогает посмотреть, как мы используем нашу энергию и действительно ли она уходит на то, что нам нужно. Показателем разрыва в цепи может быть и отсутствие больших событий – отсутствие чего-то ценного в жизни, чего-то стоящего, неуловимого, того, что так трудно сформулировать. Когда пытаешься подобрать слова, а потом машешь рукой, чтобы поскорее завершить этот неудобный разговор, ведь они все равно не поймут. «Да и я сам(а) толком тоже», – проговоришь уже про себя.

Такие разрывы в цепи, которые мешают свободному движению энергии, говорят об эмоциональном неглекте – комплексной травме, которую многие из нас несут из детства. Именно эта травма влияет на нашу способность управлять энергией.

Рис. 2. Разрывы в цепи событий

Энергия в широком смысле – это то, что двигает вперед. В нашем случае это способность человека меняться, расти и взаимодействовать с окружающим миром. Энергия появляется, когда психика проживает чувства и эмоции, и на это же самое проживание психике нужна энергия.

Яак Панксепп и Люси Бивен в книге «Археология разума» (The Archaeology of Mind) рассказывают о семи эволюционных инстинктах, или системах, в которых содержатся ключевые для каждого млекопитающего виды энергии.

1. Поиск: энергия исследования, любопытства и движения вперед.

2. Ярость: энергия защиты, направленная на борьбу и атаку.

3. Страх: энергия защиты, направленная на бегство, замирание или психологическую спячку.

4. Сексуальное желание: энергия ухаживания, которая двигает нас к поиску оргастического наслаждения. Эта система – основа романтической любви.

5. Забота: энергия неромантической любви, несексуальной нежности и заботы по отношению к потомству.

6. Горевание¹: энергия социальной поддержки. Острое горе облегчает наши страдания, связанные с социальной изоляцией. Горюя, мы активируем систему заботы и так чувствуем единение с другими, что для нас жизненно важно. Система горя является первостепенной для психического здоровья.

7. Игра: здесь и про энергию игровой борьбы, когда мы в шутку боремся с детьми, и про энергию соревнования, когда мы, например, играем в командные игры, и про ту энергию, с которой мы пробуем новое, шутим и творим. Невероятно важная система в развитии каждого ребенка.

Все эти семь видов энергии важны. Это основа нашей жизни. И важно, чтобы энергия текла по этим семи проводам свободно и доходила до необходимых нам точек. Как в огромном компьютере, где у каждого провода свое назначение и место.

Бывает, с нами происходят события, от которых провода сбиваются в один большой клубок, так что невозможно понять, какой провод куда ведет. Кто-то сразу сдается, даже не пытаясь распутать этот узел из проводов, и оказывается в месте обесточенности и бесконечного спада энергии. Кто-то же начинает панически дергать то один провод, то другой, тыкать ими куда придется, злиться, что ничего не подходит, и кричать: «Кто вообще придумал эту шайтан-машину?!» И то и другое не полноценная жизнь – в полноценной жизни мы открыты, проживаем эмоции и гибко реагируем на события. Отсюда и важное правило: наша энергия берется из гибкости. А достичь гибкости можно, если для начала сесть и размотать перекрученные провода.

Глава 2
Сессия. Было и было…

Если бы на консультацию пришла Ася из сериала «Измены»

Понедельник, 10:00

В часе езды от столицы Луизианы – Батон-Ружа, где я живу, – находится здание психологического центра, в котором я тружусь интерном и набираю необходимые часы практики. Это здание в Новом Орлеане ничем не отличается от обычного бизнес-помещения с секретарями; документами, приходящими по факсу; счетами, требующими оплаты; звонками; брюзжащей кофе-машиной; холодильником; залом для встреч сотрудников и несколькими комнатами. Дверь каждой комнаты всегда закрыта либо изнутри (тогда на ней висит табличка «Тишина, идет сессия»), либо снаружи, чтобы только психолог имел доступ к важной информации своих клиентов. У входа в кабинеты стоят небольшие коробочки, издающие белый шум, который перекрывает конфиденциальные беседы. За вполне обычной белой дверью происходит удивительное и необычное: люди рассказывают о том, что никому в жизни не рассказывали, люди горюют, смеются, делятся страшным и темным, проходят через стыд и чувствуют принятие, празднуют свои победы, обретают свою ценность и учатся смотреть на себя и мир по-новому.

Я интерн с десятилетним опытом работы. С переездом из России в США в моей жизни поменялось многое, кроме любви к профессии психолога. Несмотря на то что мне пришлось начать все как будто с начала и опять пойти учиться и я снова как будто бы на старте, десятилетние отношения с психологией никуда не исчезли. Пока я осваиваю это дело в другой стране и на другом языке, они только крепнут.

Большинство моих клиентов говорят на английском, но иногда попадаются люди, с которыми я могу говорить на родном языке: некоторые находятся в России и я работаю с ними в онлайн-формате, а с некоторыми, такими как Ася, удается встретиться офлайн. Ася живет в России, но недавно взяла творческий отпуск и отправилась в путешествие по миру. Она оказалась в Луизиане, в Новом Орлеане, а потом и у меня в кабинете, чтобы разобраться в своих отношениях.

«Энергия в нашей психике берется из внутренней гибкости, – подумала я перед началом нашей сессии. – А может ли быть слишком много гибкости? Столько гибкости, что сам начинаешь об нее спотыкаться? Вот Ася: у нее муж и три любовника и она живет с какой-то гибкой способностью жонглировать отношениями. Но чем больше я узнаю историю Аси, тем больше думаю, что она пребывает в Королевстве кривых зеркал, где Оля подменяется Яло, а гибкость переходит в бегство».

– Ася, как прошла ваша неделя? – спросила я, как только мы с ней устроились в креслах.

Ася сидела по-мужски: подавшись вперед и широко расставив ноги в некогда модных продранных джинсах.

– Да че, нормально я, – процедила она, и показалось, что она была готова сплюнуть.

Так начинаются все наши встречи. У Аси зашкаливает энергия гнева и самозащиты, темной тучей затмевая собой все. Словно травма в ее истории научила Асю главному правилу: «Носи с собой воображаемую бейсбольную биту и лупи первой».

Я пока не знаю, что именно с ней произошло, и блуждаю в темноте с фонариком в попытках составить карту ее «дома». Как выглядит первый этаж, как выглядит второй, какие комнаты и меблировка на третьем, в какие комнаты ей легко меня приглашать, а какие она пропускает и говорит: «Здесь смотреть нечего». Пока мы, увы, больше ходим по коридорам.

– Колобок… Я от бабушки ушла, я от дедушки ушла… – посмотрела она расфокусированным взглядом, с каким обычно просматривают диафильмы своей жизни.

Внезапно она взглянула на меня, будто кадр, который появился перед ней в эту секунду, был самым болезненным.

– Только я все от своих мужиков бегаю. Вот любовник мой, Никита… Забрал меня и увез к себе, кольцо подарил… Пока ехала, уткнувшись в его кожаную куртку, думала: «Вот оно…» А наутро все – любовь закончилась.

– «Вот оно» – что это для вас?

Это называется распаковка значимого убеждения. У каждого «вот оно» разное, поэтому мне важно понять, какое оно у Аси, а не представлять себе свое.

– Это, милая… когда блевать бабочками охота, – проговорила Ася, не расцепляя зубы. Как пес, у которого ноет лапа. И снова ушла в себя.

От неожиданности моя правая бровь, отказываясь подчиняться левой, поползла наверх. Пока левая пыталась с ней договориться и вернуть ее на место, я стала просчитывать варианты развития событий, словно расставляя шахматные фигуры на доске. F1 на С4: «милая» – это унижение, в ответ на которое я могу пойти в атаку. Мне мат. H7 на F7: могу проигнорировать и остаться висеть боксерской грушей, которую она будет поколачивать с ноги. Шах и мат снова мне.

Так начинаются все наши встречи. Но после того как я прошла школу выживания во время кризиса двухлеток, и трехлеток, и четырехлеток, и так на каждом этапе развития моих сыновей, я нашла свой внутренний дзен. Дети могут мне кричать, что они меня ненавидят, но я знаю, что обращать внимание нужно не на слова, а на то, что за ними стоит. А за ними обычно разочарование, с которым детям совершенно необходимо научиться справляться. И в эти моменты я рядом с ними, чтобы помочь.

За словами Аси тоже стоит что-то другое – в ее случае это боль, с которой она привыкла быть один на один, и стремление никому не раскрывать свою уязвимость. Я не могу контролировать своих детей, но могу выбирать свои реакции. В терапии так же: я не могу контролировать то, что мне скажут клиенты, но могу выбирать, что я с этим буду делать. Напоминаю себе: «Моя задача сейчас не включаться в словесные перепалки, в которые меня зовет Ася, а смотреть в глубину».

– Ася, признаюсь, я люблю ваши яркие метафоры. Только почему-то мне кажется, что это способ стрельнуть в меня пулькой, чтобы я вас оставила в покое. Я вижу, что вам не хочется туда, куда мы движемся.

Она издала полусмешок-полурык. Моя шахматная партия спасена, и я знаю, что дальше наша сессия пойдет с другим настроем.

– Меня ж никто не любит… и я никого не люблю по-настоящему. Уткнулась в спину дэпээсника Никиты – красивый кадр, а дальше титры, титры… И всем как будто хорошо от этой концовки. А наутро оказывается, что нет никакой концовки. История продолжается…

– И ваша история о том, что нужно бежать?

– А че?.. Я люблю бегать, – пожала она плечами.

У меня в голове заиграла песня Florence + The Machine Dog Days Are Over («Мертвый сезон закончился»). Там есть строчка: «Беги быстро ради матери и отца, беги ради твоих детей, твоих сестер и братьев, оставь всю свою любовь и оставь близких позади…» И в конце припева есть строчка: «Тебе не унести все это, если хочешь выжить». Похоже, что в какой-то момент Ася также усвоила урок: близость означает опасность и от нее нужно бежать, а значит, бросай все и беги, беги, беги.

– Помните, мы в прошлый раз остановились на мысли о том, почему мы бежим? Когда боимся… когда нам больно… или когда боимся, что снова будет больно. От какой боли вы бежите?

– Все мужики изменяют. И даже не пытайтесь убедить меня в обратном. – Ася выставила руку в стоп-сигнале. – Они. Всегда. Изменяют, – отчеканила она с убежденностью составителя «Большой советской энциклопедии», не сомневающегося, что информация в ней никогда не устареет.

Здесь так и просился вопрос «почему?» (да-да, профессор Уитмен, я помню, что его лучше не задавать клиентам. Если бы человек знал это «почему», он бы здесь не сидел). Мысленно передав привет моему университетскому профессору, я перевела «почему» во «что».

– Что произошло в вашей жизни, что привело вас к этому выводу?

– Так это, Кирилл, муж-то мой… – залихватски гоготнула Ася, – с Дашкой на даче переспал? Переспал.

– А как вы об этом узнали?

– Так я ж их видела. И не сказала. И замуж за него вышла. И не сказала, – повторила Ася, словно «не сказать» – это была ее самая большая победа.

Я ждала продолжения, но Ася задумалась и не закончила мысль. Ее улыбка стекла с лица, как часы на картине Сальвадора Дали.

– Ася, давайте соберем все это вместе. То есть в вашей истории произошло травмирующее событие – измена. Вам было больно, но вы об этом промолчали тогда и молчали последующие десять лет после того, как вышли за Кирилла замуж. Чтобы наказать его? – посмотрела на нее я. – Или наказать себя?

– Да какая разница? Ну было и было. Прошло же все, – отмахнулась она от меня, как от назойливого шершня.

Каждый хоть раз в жизни задавался вопросом: может не стоит ворошить прошлое? Было и было… Тогда зачем психологи в терапии настойчиво предлагают возвращаться к прошлым болезненным историям?

* * *

Когда я слышу фразу «Было и было…», вспоминаю о новоорлеанском парке аттракционов «Шесть флагов», который был разрушен ураганом «Катрина» в 2005 году. Снести его или построить заново ни у кого не вышло. Здесь так и стоят грязные скульптуры клоунов с застывшими улыбками, заржавевшие от соленой воды американские горки, побитые ветром карусели; табличку «Парк закрыт в связи со штормом» тоже так и не сняли. Парк остался ровно в том виде, в котором он принял свой удар с Атлантики.

Непрожитые, отвергнутые эмоции застревают в нашей психике так же. Парк вроде бы никуда не исчез, но уже давно не функционирует. Ася тоже вроде бы продолжает есть, спать, ходить на работу с мыслью «было и было», но ни парк, ни она так и не смогли восстановиться, несмотря на многочисленные попытки.

Если в истории человека, произошли события, которые прошлись по нему, как ураган по парку «Шесть флагов», от них идут истории и негативные убеждения, которые живут в сознании в то время, как его разрушенный полуапокалиптический «парк» продолжает стоять. Человек говорит себе: «Я не смогу», «По-другому у меня не будет» и «Мир против меня». Для того чтобы психика человека поверила, что на самом деле может быть по-другому, нужно вернуться в момент, где мы встретились с разрушением, и завершить незаконченный психикой процесс.

Вот критерии, по которым можно понять, стоит ли возвращаться к застрявшим в психике воспоминаниям.

1. «Событие было и прошло, но у меня остался стыд». Этот стыд может звучать так: «Я боюсь быть видимым», «Я не разрешаю себе…», «Мне нельзя / не дано / не положено». Стыд как фотобомба², которая захватывает все внимание, и мы не видим, что на самом деле находится в кадре. А там, где стыд, всегда есть что-то важное.

2. «Событие было и прошло, но я теперь все и всех контролирую». Зависание в контроле тоже говорит о том, что событие еще влияет на человека, и теперь он пытается контролировать других, себя и всю жизнь, чтобы подобное не повторилось. Вместо того чтобы своей энергией отопить город-миллионник, человек бесконечно проверяет, как работает каждая отдельная лампочка. Это изматывает.

3. «Событие было и прошло, но теперь я боюсь отношений и близости». Страшно испытать похожую боль, и избегание в этом случае как будто выход. Одиночество становится спасением и наказанием.

4. «Событие было и прошло, но я разучился радоваться, расслабляться и получать удовольствие». Это комбинация стыда, контроля (а что, если я начну радоваться и снова произойдет то же, что тогда?) и наказания.

У Аси я вижу страх отношений, верхушка которого – травмирующая измена. Но эта измена, свидетельницей которой она стала, на самом деле не начало ее истории. То, что Ася выбрала остаться в отношениях с человеком, который когда-то причинил ей боль и который продолжал это делать на протяжении следующих десяти лет их совместной жизни, говорит о раннем опыте, который она усвоила из своего детства.

● «Игнорируй свою боль и не обращай внимания на внутренний разрушенный парк».

● «Игнорируй свой страх и не обращай внимания на то, что внутренний парк в любой момент может на тебя рухнуть».

● «Игнорируй себя и не обращай внимания на то, что нерешенная судьба парка отбирает все силы».

Но даже если мы изображаем, что не видим разрушенный парк, нашим эмоциям, связанным с этим разрушением, все же удается просачиваться и напоминать о себе. Ася, не осознавая свой страх и свою боль, сама первой изменяет мужу и любовникам, словно говоря себе: «Теперь никто не сделает мне больно, потому что я буду всегда на шаг впереди, чтобы сделать им больнее». И сама же не дает себе выйти из положения, в котором застряла.

Когда мы гнушаемся смотреть на разрушенный парк (или боимся это сделать), мы находимся на самой первой стадии изменений – на этапе отрицания. Парк все равно стоит на месте, а поддержание его – заржавевшего и поломанного – требует колоссального количества энергии, которая могла бы пойти на что-то другое.

Наша с Асей задача – перестать бояться ее внутренних разрушений и признать, что от прошлых событий часть ее психики заржавела и застряла в петле времени. Только так она сможет увидеть, что за ее кажущейся гибкостью на самом деле стоит страх, который вынуждает ее продолжать жить в разрушенном парке и бежать от людей вместо того, чтобы идти им навстречу. Только так она увидит, что до сих пор не дала себе шанс осознать свои потери и разрушения. А только по-настоящему осознав их, она сможет двинуться дальше вместо того, чтобы оставлять судьбу парка и свою жизнь в невесомости.

Глава 3
Невидимые раны

Затянула шнурки, вставила наушники в уши и побежала по привычному маршруту. Направо по дороге, снова направо мимо забора с повизгивающей собакой, через небольшую полоску леса и мимо большого школьного поля. «Хочу слушать подкаст? Аудиокнигу? Просто музыку?» Потыкав на бегу в иконки приложений, сбившись с дыхания, поняла, что тишина сегодня вполне подходящий компаньон.

Стоило вернуть себе дыхание, как я задумалась об истории клиентки, с которой сегодня работала. Воспоминание: ей пять лет и она плачет за обеденным столом.

– Выйди из-за стола и вернись, когда приведешь себя в порядок, – говорят ей.

Это воспоминание, как видео в несколько секунд, которое бесконечно прокручивается на заднем плане. И как же это событие интерпретировала детская психика?

«Выйди из-за стола – в самый сложный момент ты должна быть одна».

«Выйди из-за стола – ведь испытывать эмоции плохо и некрасиво».

«Выйди из-за стола – нам не нужны твои слезы».

«Выйди из-за стола – твои эмоции выводят других из себя».

«Выйди из-за стола – ведь ты виновата в том, что испытываешь эти эмоции».

Но эмоции – не то, что можно включить и отключить, когда нам удобно. Эмоции – это нейробиологические реакции на события. В момент, когда мы ощущаем эмоцию, мы уже далеко не в самом начале процесса реагирования, а как минимум на его половине. Останавливать эмоцию в приказном тоне – как пытаться выйти из взлетающего самолета: эмоция от телесных ощущений уже пробралась к лимбической системе и вот-вот будет готова к восприятию сознанием.

Да, нам и другим может не нравиться, что мы оказались в этом самолете, и вообще мы не хотели никуда лететь. Но стоит только признать факт, что мы уже на борту, как появляется возможность выбирать направление полета.

Я бежала и думала о том, какой могла бы быть история этой женщины, если бы ей сказали: «Ты не виновата в том, что чувствуешь». И ключевым в этой ситуации было бы то, что ей предложили бы прожить этот опыт вместе.

Эта история как раз про эмоциональное безразличие, или неглект. И самое удивительное: так же, как эмоции этой клиентки и многих других не замечались в детстве их родителями, само это явление упускалось психологами на протяжении десятилетий. Нанесенные безразличием раны игнорировались, делались невидимыми: все реагировали на них подобно трем обезьянам в японской композиции – закрывая рот, глаза и уши.

Эмоциональный неглект – это череда эмоционально сильных ситуаций в детстве, во время которых наши эмоции считались неважными. Это комплексная травма, состоящая из сотен маленьких, которые, как зеркальные стеклышки калейдоскопа, собираются в картинку: «То, что я чувствую, неважно, а значит, не важен я сам»; «Я чувствую плохие эмоции, а значит, я плохая». Чем больше таких моментов, тем больше напряжения для психики. И в какой-то момент лучшее решение – выставить психологические защиты и сделать вид, что наши эмоции нас не волнуют.

Сейчас появляется все больше исследований, которые показывают, что последствия детского эмоционального неглекта у взрослых сравнимы с последствиями психологических травм у жертв насилия³. Это внутренние шрамы, которые никому не видны, но которые остаются с нами зудящим ощущением: «со мной что-то не так». Эмоциональный неглект – о том, что родитель слишком занят собой: своим нарциссизмом, своей депрессией, своей работой, своим выживанием, своей утратой, своей зависимостью, а эмоциям ребенка не остается места. Опасность эмоционального неглекта в его неочевидности. «Мы же тебя кормим и поим, ремнем не бьем, что тебе еще нужно?» – этот настрой, пропитывающий собой каждую хромосому и впечатанный в код ДНК, передается из поколения в поколение. Но «кормим-поим-одеваем» недостаточно ребенку. Ему нужно обрести ощущение своей ценности, которое возникает благодаря внимательности взрослых к его эмоциональной жизни.

Каждая ли сложная ситуация в жизни ребенка будет травмирующей и приведет к эмоциональному неглекту? Нет. Это зависит от личности ребенка, особенностей его нервной системы, от его взрослых, их реакций. Дело не в том, что в жизни ребенка происходили какие-то эмоциональные потрясения – они происходят всегда, и мы не можем их контролировать, – а в том, что при этом делали или не делали его взрослые. Если взрослые не делают ничего, то в итоге психика ребенка не завершает переработку трудных ситуаций. Это и есть эмоциональный неглект. Представьте, что вы открыли новую вкладку в браузере и ждете загрузки страницы. А теперь представьте, что эта загрузка длится десятилетия: браузер упорно продолжает загружать страницу, хотя она уже давно нерабочая. Тем самым впустую съедается энергия компьютера. Впустую съедается наша энергия. А если таких ситуаций много?

В книге Элизабет Хоппер и ее соавторов «Лечение взрослых, переживших эмоциональное насилие и неглект в детстве: компонентно-ориентированная психотерапия» (Treating Adult Survivors of Childhood Emotional Abuse and Neglect: Component-Based Psychotherapy) эмоциональное безразличие к ребенку описано как отсутствие теплоты, поддержки и заботы. Как это выглядит в реальности? Например, заботящийся взрослый физически не присутствует в жизни ребенка: когда взрослого нет рядом (попал в больницу, тюрьму, или у него другая семья, или он постоянно на службе). Но дело даже не в самом отсутствии, а в том, что у ребенка нет возможности это отгоревать.

– Мам, а где папа?

– Он ушел.

– Мама, я хочу к папе!!!

– Не смей реветь! Ты мужчина или кто? Мы остались с тобой вдвоем, теперь ты моя опора!

В этом случае ребенок лишается возможности быть ребенком и прожить то горе, с которым связан для него уход отца.

Другой вариант, когда взрослый физически присутствует, но эмоционально не находится рядом. Дело может быть в депрессии, алкогольной зависимости, хронических ментальных проблемах или задержке в психическом развитии. Или семья живет в опасном районе, и все силы взрослого уходят на страх, тревогу и попытки защитить себя и семью. Тогда взрослый не может разрешить ребенку бояться, потому что это увеличивает его, взрослого, внутреннюю тревогу, которую он не может себе позволить. Или же родителю-одиночке без какой-либо поддержки приходится зарабатывать на жизнь, и после суток на работе на переживания ребенка сил уже нет.

Еще эмоциональный неглект проявляется в том, что взрослый игнорирует просьбы ребенка о поддержке.

– Пап, ко мне пристают одноклассники.

– Сам иди разбирайся!

И неважно, что их семеро против одного.

Другой пример: взрослый избегает ребенка или же исчезает из его жизни, не говоря, когда вернется. Из серии привести в садик и исчезнуть по-тихому, чтобы не расстраивался.

Речь не о том, чтобы только радовать ребенка и никогда его не огорчать. Достаточно быть с ребенком в его эмоциональном переживании, присутствовать, разговаривать, признавать происходящее, а не…

– Вам помочь? – спросил мужчина, выглянувший из окна автомобиля.

«…Перекрывать эмоции ребенка стыдом», – успел закончить мысль мой мозг.

Пока я бежала и, признаюсь, торопилась в своих мыслях, забывая прочувствовать тело, начал накрапывать дождь. После двадцати лет жизни в Петербурге я все время промахиваюсь с дождем в Луизиане. Этот дождь не из питерских, что может моросить и моросить, и так неделю. В Луизиане накрапывающий дождь в несколько секунд сменяется таким потоком, что даже парктроники у моей машины не дают нормально выезжать из гаража, считая, что я еду в стену.

Где-то на середине моего активного внутреннего диалога дождь окропил меня несколькими предупреждающими каплями, а потом, не получив никакой обратной связи, решил сразу полить, как из прорвавшейся дамбы. «Я ее предупредил», – хмыкнул он.

Когда ты на середине кругового маршрута, есть смысл просто закончить начатый путь: что обратно бежать под дождем, что вперед.

– Вам помочь? Вы потерялись? – повторил свой вопрос мужчина, стараясь найти такое положение открытого окна, чтобы продолжить свое расследование ситуации и при этом не затопить машину изнутри и не пойти ко дну.

– Э-э-э-э-э… Нет, спасибо, я в порядке. Я просто на пробежке! – ответила я настолько воодушевленно, насколько это было возможно.

Но мужчина, похоже, не поверил, что можно хоть сколько-то наслаждаться такой пробежкой, и уточнил:

– Вы уверены?

– Да-да, спасибо! – беззаботно махнула ему я, почти утопая в образовавшейся за минуту нашего разговора полутораметровой луже.

Что меня до сих пор умиляет в луизианцах, так это то, с какой заботой они относятся к другим. Здесь люди не так много гуляют по улицам, и молодая женщина, бегущая в дождь с замутненным взглядом, отягощенным мыслями об эмоциональном неглекте, вполне может вызвать вопросы.

Возвращаясь к стыду как способу воспитания. И способу жизни. В альтернативной реальности после такой ситуации на пробежке я могла бы замучить себя вопросами и предположениями: «Почему этот мужчина так обо мне подумал?»; «Я что, так жалко выглядела?»; «И дождь, и мужчина – они просто сговорились меня добить!»; «Проклятый ливень, у меня, наверное, еще и тушь растеклась по щекам!». Жест «рука-лицо» и итог: «Мне должно быть за себя стыдно».

Стыд у взрослых – это ключевой сигнал эмоционального неглекта. Эмоция, или e-motion, – энергия в действии. Так, за каждой эмоцией стоит энергия, которой необходимо завершить свой маршрут. Когда мы перекрываем эмоции стыдом, мы не даем этой энергии двигаться свободно.

Как еще проявляется эмоциональный неглект у взрослых? Вот доработанный список признаков, приведенный Джонис Уэбб в книге «Почти на нуле» (Running on Empty)⁴:

1. Трудности в чтении своих первичных эмоций и понимании стоящих за ними потребностей.

2. Эмоциональная реактивность.

3. Нереалистичная самооценка и ощущение «я ничего не значу».

4. Частое и непреодолимое желание контроля (над другими, своей жизнью и жизнью других).

5. И, несмотря на контроль, часто испытываемое чувство бессилия и апатии.

6. Неконтролируемые вспышки гнева, когда что-то идет не так (это вторичная эмоция, реакция на потерю контроля).

7. Трудности с проведением границ в отношениях.

8. Непонимание, куда человек идет по жизни и зачем (потеря контакта с ценностями).

9. Трудности с самозаботой: заботиться о других проще – будто бы понятнее, как это делать (привет, Контроль!).

10. Недостаток любопытства по отношению к себе и другим: любопытство требует ослабления контроля, а это противоречит пункту № 4.

11. Зависание на уровне опасности, а значит, трудности с расслаблением, игривостью и баловством, отсутствие хобби (потому что оно как раз требует расслабления и любопытства, а это снова противоречит пункту № 4).

12. Трудности с близостью в отношениях.

«И что мне теперь с этим делать?»

«И что, мне нужно броситься обвинять родителей?»

«Родители делали, что могли».

Да, родители делали, что могли. Можно не обвинять их. При этом эмоциональный неглект влияет на психику ребенка и его чувство ценности, а значит, последствия эмоционального неглекта не уходят сами по себе. Мы словно плывем на корабле с дырявым дном. Можно не обращать внимания, что воды уже по пояс и мы тонем в обвинении и наказании, говоря: «Это со мной что-то не так», «Это я неудачник и ни на что не способен». Так мы, по сути, продолжаем начатое когда-то дело неглекта. Только теперь с приставкой «само-».

А можно увидеть дыры – то, с чем именно наши родители не справились и как это сейчас влияет на нашу жизнь, завести корабль в гавань и провести ревизию судна. Сделать так, как известный режиссер и мим Слава Полунин. Он рассказывал: «У меня есть закон – называется “ноги в воду”». Каждые три-пять лет надлежит сесть на берегу реки, опустить ноги в воду, ничего не делать, сидеть и думать: что ты сделал за эти годы? Зачем? Нужно ли это было делать? Куда ты идешь? ‹…› То есть нужно понять, что именно и в каком месте неправильно, – это раз. И найти в себе силы сделать из этого места шаг – это два. А это всегда очень больно. Очень непросто. И абсолютно необходимо»⁵.

Глава 4
Сессия. Когда любить людей слишком больно

Если бы на консультацию пришел Ленни Белардо из сериала «Молодой папа»

Вторник, 13:00

Я открыла ноутбук, чтобы запустить комнату в зуме. Сегодня онлайн-консультация: мой клиент – американец, живущий в Ватикане. Это интригует.

Мужчина в белом церковном одеянии сидел в кресле, похожем на трон. Он бросил на меня взгляд, а потом начал разглядывать свою комнату, словно стараясь не смотреть в камеру.

– Я слушаю, – начал он.

– Вот уж неожиданное начало! – рассмеялась я. – Обычно что-то подобное можно услышать от меня.

– Я знаю о вас.

– Что же вы знаете?

Я внутренне поморщилась от самой себя. Это был не тот вопрос, который я хотела задать. Зачем я вообще пошла в эту тему, какая разница, что он обо мне знает? Но я почувствовала, что растерялась от того, насколько быстро он взял беседу в свои руки. Будто он стер всю разметку с моей дороги, и я теперь не понимаю, где моя полоса движения.

– Лучше расскажите, как вы мне поможете, – продолжил он повелительным тоном.

«Да тут не то что разметка стерта – тут вся дорога перекопана!» – подумала я.

Из пяти фраз, которыми мы обменялись, я уже поняла, что работа с этим клиентом будет непростой. В нескольких фразах он показал, что я должна каким-то образом его убедить и удержать. В нескольких фразах он переложил свою мотивацию на меня. Из этих нескольких фраз я поняла, что поначалу он не будет ценить нашу работу, более того – он будет ее саботировать и с ней бороться, а моей задачей станет удержание границ. Как много можно узнать всего лишь из пяти фраз, из которых никак не складывается диалог.

– Давайте поступим так: чтобы у нас было от чего отталкиваться, вы расскажете, с чем именно вы хотели бы разобраться.

Он молчал. Улыбка затвердела на его лице, как остывшее стекло в мастерской стеклодува.

– Я – глава Католической церкви, папа Пий XIII, – сухо ответил он. И снова замолчал, пристально взглянув на меня.

«Хм… в документах было указано другое имя».

– Поняла вас. Для нашей работы важно, чтобы у нас были равные позиции. Могу ли я называть вас по имени?

– Меня зовут Ленни Белардо, – снисходительно ответил он.

– Ленни? Могу ли я к вам так обращаться?

Он кивнул.

– Сестра Мэри настояла, чтобы я связался с вами.

Исходя из начала нашей беседы, я была уверена, что он не расскажет о своей проблеме, потому что сейчас он играет со мной в «догадайтесь сами». А вот через сестру Мэри, возможно, зайти будет проще.

– И в чем беспокойство сестры Мэри?

– Она считает, что у меня трудности с родителями. Будто я так и не оправился после их исчезновения. И теперь все, что я делаю, – это будто бы для того, чтобы произвести на них впечатление. Глупость, конечно… – Он провел пальцами по плечу в попытке что-то смахнуть. – Недавно, когда я выступал перед народом, мне показалось, что в толпе я увидел родителей, а потом у меня случился сердечный приступ. Но я-то знаю, что это была моя возможность стать еще ближе к Богу. – Он посмотрел наверх.

«Это была моя возможность стать ближе к Богу» – похоже, будто Ленни шел по прямой дороге, а на этой фразе решил резко шагнуть в кусты папоротника. Зачем? Видимо, чтобы обезопасить себя от чего-то болезненного. Ситуация, о которой он рассказал, кажется колоссальным эмоциональным потрясением: словно то выступление перед народом стало триггером⁶ для его нервной системы и заставило вновь переживать детскую травму. Словно психика вспомнила о боли, и сердце не справилось с нереализованной потребностью в любви.

Слушая клиентов, я обращаю внимание на нестыковки в их речи. Потому что нестыковки говорят о защитах, которые психика ставит в этот момент. Рационализация – одна из таких защитных реакций, которая помогает справиться с неприятными переживаниями, предлагая приемлемое для человека объяснение. «Я упал в обморок, потому что вспомнил свою детскую боль» или «Я упал в обморок, чтобы быть ближе к Богу»? Разница есть. Нужно ли прямо сейчас указывать на это? Нет. Пока я просто наблюдаю и отмечаю, что происходит с Ленни. Я привыкла уважать защиты психики и раньше времени не ломать этот забор. Не случайно же он стоит здесь так много лет.

– Ленни, а что вы сами об этом думаете?

Но Ленни только пожал плечами. Ни больше ни меньше. Полный контроль. Я знаю, что нам еще рано идти к его детской боли, сейчас главная задача – выстроить раппорт, как говорят психологи, то есть контакт, связь. Хотя бы тонюсенькую ниточку…

– Ленни, у меня ощущение, что вы решили давать мне минимум возможной информации, чтобы проверить, разберусь ли я в вашей ситуации сама. Сдаюсь сразу, – развела я руками в попытке показать ему, что здесь безопасное место, где ему не нужно себя защищать. – Без вас не разберусь.

– Я хочу убедиться, что вы лучшая. И что вы стоите моего времени. – Он посмотрел на меня поверх очков.

– Если я сейчас взгляну на вас и прочитаю всю вашу историю, просканировав вас с ног до головы… то я буду лучшей в своем деле? – игриво посмотрела я.

Снова без реакции. Ленни категорически отказывался включаться даже в такую словесную игру.

– Ленни, вы хотите, чтобы я была лучшей. А к себе вы примеряете такое же требование – быть лучшим?

Пиу-у-у-у-у – мой вопрос был похож на выстреливший пустой салют: звук есть, а фейерверк в небе не случился. Ленни не шевельнулся.

Я молчала. Он молчал. Я выдохнула, посмотрела на него и представила картинку: вот он, высокий и статный, стоит на балконе перед народом и… высматривает в толпе своих родителей. По сосудам прокатилась горечь за него: вечное одиночество, необходимость защищаться, потерянность. Эмпатия… Вот то волшебное снадобье, которое поможет мне не уйти с ним в отыгрывание моих реакций.

– Ленни, давайте я вам расскажу, как протекает терапия, и мы сверимся с вашими целями.

– Я и так все знаю.

Ох, разве может он признать, что чего-то не знает… Я представила себе теннисный мячик, который…

– Вы любите играть в теннис?

Он кивнул.

– И я. Когда я только начинала свои тренировки, любила бить мячом о стену. Стена была моим первым спарринг-партнером и, наверное, лучшим: ни одного моего мяча не пропустила, – улыбнулась я, – в любом случае потом наступило время переходить к игре с людьми. Это классное ощущение. Ты бросаешь, тебе бросают. Сейчас я чувствую, что мне хочется бросить мяч вам, я будто пытаюсь сделать удачную подачу, и каждый раз мяч, вместо того чтобы перелететь через сетку, попадает в стену.

– Я и так знаю, как все будет происходить: вы будете задавать мне вопросы, а я буду отвечать, а потом вы скажете, что мне нужно делать.

– Задавать вопросы буду точно. Советовать и говорить, что вам делать, – нет. Это противоречит профессиональной этике и моим личным убеждениям. – Я словно продолжала проводить для него румтур⁷ по зданию с названием «Терапия». – Например, я верю, что все ответы уже есть в нас, нам только нужно найти к ним дорогу. Мы работаем вместе, разбираем, что заставляет вас делать то или иное… или не делать… и вы сами принимаете решение, как поступать с этим дальше. А еще мы исследуем наши с вами отношения… – показала я рукой на него и себя.

– Зачем? – дернулся Ленни, похоже, этого он не ожидал.

– Ведь то, как вы выстраиваете отношения здесь, – мини-версия того, как вы строите отношения там, в большом мире. Я работаю в ключе интерперсонального психоанализа, который как раз говорит о том, что мы учимся выстраивать отношения в раннем детстве, а потом повторяем те же схемы с другими людьми. И порой эти схемы не работают…

– Значит, вы будете учить меня отношениям, – он как-то угрожающе повел правой бровью.

– Не учить отношениям, а исследовать их, – сделала акцент я.

Все больше чувствую, как он пытается поставить меня на пьедестал учителя, чтобы потом с грохотом оттуда скинуть. Стараюсь туда не взбираться.

– А что, если я этого не хочу? Мне не нужны люди, мне не нужны отношения. Единственные отношения, которые меня волнуют, – это отношения с Богом. Я люблю Бога, потому что любить людей слишком больно. – Он снова посмотрел куда-то наверх.

«Вот это было неожиданно», – удивилась я такому самораскрытию, а потом с досадой подумала: «Ну вот почему, почему всегда самое важное всплывает в самом конце сессии?»

– Ленни, я слышу от вас очень важную мысль о том, что быть с людьми вам больно. И я предполагаю, что ваша жизнь в этом случае может ощущаться как что-то мучительное. Ведь мы окружены людьми…

– Я предпочитаю одиночество и беседы с Богом. Я же говорю – мне не нужны люди… Я люблю быть один… – продолжая настаивать на этом, повторил он. – Хотя редко когда остаюсь один. Везде меня преследуют кардиналы, – немного печально добавил он.

Впервые за время нашей беседы Ленни сменил свою властную позу и начал ерзать.

– А что, если мы окружены не только людьми из плоти и крови, но еще и нашими внутренними людьми? Теми, которых мы поместили себе за пазуху, теми, с кем продолжаем говорить, кому продолжаем доказывать, объяснять. Порой эти отношения могут быть даже насыщеннее, чем с внешним окружением. И я бы предложила вам как раз их и поисследовать, что думаете?

– Мое окружение? – Его лицо снова дернулось. – Я знаю только то, что не могу никому доверять.

Внезапно экран погас.

– Эм-м-м-м… Ленни? Вы на связи? – Я задергала мышкой по экрану, пытаясь сообразить, с чьей стороны произошли неполадки.

Ленни снова возник на экране. В тот момент, когда он поправлял свою белую мантию, мне показалось, что его глаза блестели. Ленни прошептал:

– Мне пора. Я не хочу, чтобы кардиналы знали, что я решил пройти терапию, – подмигнул он мне и улыбнулся, как мальчишка, выглядывающий из шалаша, который мы соорудили с ним вместе из подушек.

Меня смутила смазанная концовка сессии: на самом ли деле пришли кардиналы, или он решил спрятаться раньше, чем блеск глаз выдаст его переживания? О чем было это подмигивание в конце, мы что, уже успели объединиться в команду? Но все же внутренне я возликовала. «Решил пройти терапию» звучало как терапевтический контракт.

Что в заметках с сессии? Устала, словно отработала день консультаций без перерыва. Будто он пытается измотать собеседника, чтобы тот не мог на него напасть. Будто его кредо: «Лучший собеседник – измотанный напряжением собеседник». Нарциссическая организация личности, которая стеной защищает его от детской боли. Грандиозность и принадлежность к Богу делает его недоступным простым смертным, а значит, и недоступным для боли. А ее там, внутри него, кажется, неимоверно много. Ощущается его одиночество и отчаяние – в противовес грандиозности решение маленького мальчика больше никогда, никогда не доверять людям.

Глава 5
Автокафе и открытость эмоциям

Переезд в Америку заставил меня решать много новых вопросов. Научиться чихать в локоть, а не в ладошку, использовать чековую книжку, рожать на неродном языке и даже делать заказ в автокафе. Вроде бы удобно: можно остаться в машине, не нужно вытаскивать детей, заходить в кафе, где эти малыши разбегаются, как мартышки…

Но это теоретически. А на практике… Я несколько раз повторяю свой заказ, потом, видимо, сотрудник психует, бросает наушники, фартук и ревет в зал кафе. Но этот вопль, разумеется, мне не слышен (клиентоориентированность и все такое), ему на смену приходит менее фрустрированный⁸ и более доброжелательный человек, и я в очередной раз дрожащим голосом, все с тем же неизменным акцентом и почти со слезами на глазах повторяю:

– I would like to order a tall cappuccino, a hazelnut croissant, and a blueberry scone please («Я бы хотела заказать большой капучино, ореховый круассан и черничную булочку»).

Фух, вот момент, когда я понимаю тех шотландцев в лифте, которые безуспешно пытаются подняться на 11-й этаж. Двое мужчин заходят в лифт без кнопок, который работает по принципу голосового управления и не распознает шотландского произношения: «Одиннадцатый, одиннадцатый… Одиннадцатый!» – кричат они (Eleven. Eleven… Eleven!).

Мне наконец-то отвечают: «Понял, заказ принят, сейчас все сделаем». И в сердце зарождается надежда, что через несколько минут в моих руках окажется этот несчастный капучино, ореховый круассан и черничная булочка.

Вы спросите, почему так сложно? Юг Америки – это территория со своими обычаями, со своим модифицированным языком и со своим пониманием мира. Здесь совсем немного иностранцев, а что уж говорить про русскоговорящих. В отличие от севера Америки и, например, Нью-Йорка, где русскую речь можно услышать через каждые два метра, в Луизиане русскоговорящих нужно искать с лупой. Плюс приезжим из России и Европы трудно из-за того, что мы говорим на британском английском, который для американского юга звучит крайне экзотично: как если бы я разгуливала в сюртуке и изъяснялась фразами Ивана Грозного из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» (реж. Л. Гайдай, 1973): «Какого Бориса-царя?! Бориску?! Бориску – на царство?! Так он, лукавый, презлым заплатил за предобрейшее?! Сам захотел царствовать и всем владети?! Повинен смерти!» Отсюда и все языковые казусы.

Подъезжаю к окну выдачи заказа: «Вот ваш ореховый капучино! Хорошего дня!» Хмурясь и пытаясь понять, что и в какой именно момент пошло не так, выезжаю на парковку. В голове мысли-выскочки тянут внимание на себя: «Удивительно, что мне в капучино черничную булочку не запихали… А то могли же»

«Угу, город беспечности… город легкости…» – продолжаю думать я о том, что нет тут никакой беспечности, если даже не можешь заказать кофе без проблем. «Это все мой акцент. Звонить по телефону и делать заказ в автокафе – не для меня». Здесь чувствую, как приближаюсь к своему триггеру: «Иностранка, акцент». Дышу… Потому что это первый шаг, помогающий мне не уйти в темноту, в которую готов погрузиться мой внутренний город. Именно так я могу остаться в окне проживания ситуации. И в этом мне поможет контакт с моей нервной системой.

У нас есть центральная нервная система (головной и спинной мозг) и периферическая нервная система (это нервы и нервные узлы, расположенные по всему телу). Периферическая нервная система делится по типу функционирования: произвольное функционирование – соматическая нервная система, непроизвольное функционирование – автономная. Нас интересует именно вторая – автономная – часть нервной системы, которая контролирует непроизвольные действия, такие как биение сердца и расширение или сужение кровеносных сосудов. У автономной нервной системы есть две ветви: симпатическая и парасимпатическая. Важно, что мы не можем повлиять на работу автономной нервной системы усилием воли, но, зная, как она работает, мы можем понять, почему в ответ на определенные события чувствуем себя и реагируем именно так, а не иначе.

Рис. 3. Виды нервной системы человека⁹

Моя и ваша автономная нервная система трудится на трех уровнях.

1. Окно проживания. Это зона оптимальной активности, где мы не просто реагируем на события, а способны их проживать, то есть интегрировать информацию на когнитивном, эмоциональном и сенсомоторном уровнях¹⁰.

«Окно проживания» – мой термин. Дэниел Сигел в 1999 году для определения этой зоны ввел термин «окно толерантности» (the window of tolerance)¹¹. Но мне кажется, что на русском языке «окно проживания» более точно отражает суть этой зоны.

Находясь в этом окне, мы чувствуем себя безопасно и способны отслеживать, что с нами происходит, какие именно эмоции мы испытываем и с чем это связано. Здесь же можно проактивно выбирать, как лучше действовать в связи со своими эмоциями. В этой зоне мы сохраняем свою чувствительность, контакт с собой и миром, хотим поддерживать отношения и выходить на связь с другими. У каждого человека разная ширина Окна проживания, но чем оно шире, тем легче нам справляться с разными событиями и тем легче переходить к эмоциональной регуляции.

2. Уровень мобилизации. На этом уровне активируются все ресурсы организма, адреналин поступает в кровь и мы либо атакуем, либо бежим, либо держимся за других (и торопимся уладить любое недоразумение).

3. Уровень иммобилизации. Режим «Замри» – это переходный режим, когда одновременно действуют силы мобилизации нервной системы и иммобилизации (но иммобилизации чуть больше). Мы чувствуем настороженность, понимаем, что застряли и не можем найти выход из ситуации. Мы оказываемся на уровне иммобилизации, когда перепробовали все активные стратегии; это крайняя точка небезопасности, когда наша автономная нервная система переводит нас в режим Психологической Спячки (коллапса), когда мы уверены, что ничего в случае опасности сделать уже не можем. Здесь же режим «Следуй», в котором срабатывает стратегия подчинения.

Рис. 4. Уровни работы автономной нервной системы¹²

Рис. 5. Уровни работы автономной нервной системы: ситуация в автокафе

В этой триггерной для меня ситуации под кодовым названием «понаехала», когда я ощущаю себя отщепенцем, приезжей, иностранкой и до невыносимости «не такой», я могла бы уйти в режим борьбы: психануть, выплеснуть на сотрудника автокафе ореховый капучино, который мне дали вместо обычного, пойти требовать менеджера и что там еще делают в таких случаях. Но внутри пробегает холод, все начинает покрываться льдом, как в комнате у принцессы Эльзы в мультфильме «Холодное сердце» (Frozen, реж. К. Бак, Дж. Ли, 2013). Моя нервная система замирает и приближается к режиму Спячки. Еще чуть-чуть, и я продвинусь на максимальный уровень опасности и иммобилизации, где закроюсь эмоционально, стану опоссумом, который в случае опасности притворяется мертвым. А потом сверху еще и припорошу это все стыдом.

«Ф-ф-ф-ф-ф…» – выдыхаю и полностью выпускаю воздух из легких. Один, два, три, четыре – считаю про себя на вдохе. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь – задерживаю дыхание. Выдыхаю: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Глубокое дыхание переводит мою нервную систему на уровень безопасности, а значит, я на шаг ближе к тому, чтобы выбраться из Спячки и спуститься к Окну проживания.

Чувствую, как моя автономная нервная система приходит в себя. И я вместе с ней. Мой серый угрюмый февраль, в который я чуть не спустилась, сменяется весной, и я открываю Окно проживания. Как в детстве, вытаскиваю из рамы коричневые капроновые колготки, плотно затыкавшие щели, и застоявшийся воздух комнаты начинает свое движение. Чем чаще практикуешь осознанность – узнавание своих триггеров, тем быстрее их можно отловить и помочь своему окну остаться открытым. Или, по крайней мере, в него – Окно проживания – вернуться.

С одной стороны, есть эмоциональный неглект и он родом из нашего детства. С другой – есть триггеры – ситуации, которые переносят психику во времени и запускают в нас те же реакции, что мы испытывали во время травмирующего события: мы либо излишне мобилизуемся, чтобы сражаться, бежать, замирать или удовлетворять других, лишь бы они от нас не отвернулись, либо впадаем в Спячку. Но дело не в том, чтобы избегать триггеров, а в том, чтобы научиться с ними справляться. Чем настойчивее я возвращаю себя к проживанию, тем больше моя нервная система убеждается, что нет необходимости меня защищать. Мы справляемся.

Как я чувствую, что Окно проживания открыто? Косячный заказ не сбивает с ног, лишая меня значимости и ценности: я могу исправить ситуацию, а могу оставить все как есть, и это не поменяет моих отношений с собой. А еще я готова общаться. Потому что мы, люди, – социальные создания, которые проживают и горе, и радость вместе. Общение помогает нам открывать Окно проживания еще шире. Поэтому пишу сообщение мужу, хохочем вместе, и решаю взять эту историю в серию «Приключения Светы в Америке».

Находясь в Окне проживания, я могу выбирать, как поступить: сделать новый круг по автокафе и попросить восстановить заказ или остаться с ореховым капучино и узнать, понравится ли мне новый вкус. Мое тело не ушло в Спячку и способно чувствовать. Делаю глоток: «А он хорош!»

Значит, чек-лист этого утра таков:

ореховый капучино;

отсутствие стыда;

открытое Окно проживания;

а следовательно, уши и сердце, открытые историям клиентов.

Глава 6
Сессия. Эмоциональный буй

Если бы на консультацию пришла Марло из фильма «Талли»

Среда, 17:00

Я выглянула в коридор, чтобы проверить, на месте ли мой следующий клиент. В зоне ожидания уже сидела женщина. Она запрокинула голову на спинку кресла и… спала? У нее был открыт рот, тонкая струйка слюны стекала по подбородку. Она всхрапнула, проснулась от собственного звука, рукавом вытерла слюну, протерла глаза и посмотрела на меня.

– Вы знаете шутку о том, как мать пришла к психологу со словами: «У меня проблем нет. Мне бы просто выспаться»? Это про меня, – не растерялась она.

– А я вас очень хорошо понимаю. Выспимся вместе? – расхохоталась я в ответ.

Все, связь двух мам налажена.

Когда мы устроились в креслах, на этот раз в кабинете, я продолжила:

– Кроме желания выспаться, с чем еще вы пришли?

– Меня зовут Марло, у меня трое детей. Дочка Сара, сын Джона и новорожденная… Мия.

Последнее имя она произнесла с какой-то другой интонацией.

Я вспомнила эти ночи с новорожденным. Есть такая английская шутка: «Один говорит: “О, я вижу свет в конце тоннеля!” – а другой: “Это не конец тоннеля, а движущийся навстречу поезд”».

Так и я воспринимала это время с новорожденным, когда в восемь часов вечера понимаешь, что это не конец дня, а только начало бесконечно тянущегося тоннеля без проблеска света в конце. Нескончаемые часы кормлений, подгузников, криков, кряхтений, причмокиваний, попукиваний, засыпаний и пробуждений. Когда твердишь себе как мантру: восемь вечера, десять, полночь, 1:50, 3:45, пять утра, 6:50. Подъем.

– Если кратко, то со мной что-то не так. У меня послеродовая депрессия… или как это называется?.. Потому что после рождения третьего ребенка я придумала себе ночную няню. По ночам я будто отключаюсь от реальности. Мне кажется, что я спокойно сплю, в то время как моя прекрасная помощница качает ребенка, готовит вкуснейшие маффины, прибирается… Но никакой няни нет. Все это делаю я. – Она как будто попыталась взмахнуть руками, но от усталости остановилась где-то посередине. – Я не понимаю, почему не могу просто радоваться: у меня трое прекрасных детей, муж, дом, я должна быть счастливой, но… – Ее глаза блеснули, словно освещенное фарами проезжающей машины окно здания. – Черт… – Она мотнула головой, и слезы отступили, ее внутреннее здание снова погрузилось в темноту.

Как говорил один мой профессор: «Все, что идет до слова “но”, – это bullshit¹³». Как часто она этим жестом отметает то, что чувствует на самом деле?

– Марло, я вижу, как вам непросто об этом говорить… Наличие трех прекрасных детей, мужа и дома не означает, что вы не можете чувствовать то, что чувствуете.

Тишина, которую я повесила между нами намеренно, пока не помогла ей пойти дальше.

– Расскажите, как проходила ваша беременность и роды?

– Мы не планировали этого ребенка. Мы его не планировали, – повторила она, словно оказавшись в очередном внутреннем диалоге. – Я до конца не осознавала, что я все-таки беременна. В последние дни перед родами все вокруг меня делали большие глаза, кивали на мой живот… типа «вы же беременны», «ваша ситуация скоро изменится», – спародировала Марло выражения их лиц, – а я смотрела на них с таким удивлением. Вы вообще о чем? И только потом до меня доходило…

– Как будто вы отрицали тот факт, что беременны?

– Да, я будто прожила все девять месяцев в полном отрицании… А потом появилась Мия, – после паузы продолжила она. – И все стало только хуже.

– Марло, вам помогают? Есть люди, которые вас поддерживают?

– Есть, – печально улыбнулась Марло. – Моя ночная няня.

У состояния Марло есть особенность. У нее не просто послеродовая депрессия – это послеродовой психоз, когда у женщины такая бессонница и такая потеря связи с реальностью, что могут начаться галлюцинации. Эта галлюцинация – ночная няня, созданная измученной психикой Марло. В таком случае может быть нужна госпитализация и медикаментозное лечение. Я оставлю медицинскую часть врачам, но все же после сессии позвоню ее психиатру, чтобы свериться с его планом лечения. А сейчас моя задача – помочь Марло разобраться в самонеглекте.

– Марло, а как вы обнаружили, что все это время не было никакой няни?

– Я ехала на машине поздно ночью… вместе со своей «няней», – смотря в пол, показала она кавычки и продолжила: – а потом не справилась с управлением, и моя машина упала с моста… Я оказалась в больнице, где и выяснилось, что никакой няни не существует. – На последней фразе она подняла глаза от пола, но продолжила смотреть мимо меня в угол кабинета.

– Марло, мне важно понимать это в работе с вами… Пытались ли вы покончить с собой?

Задаю прямой вопрос, чтобы получить прямой ответ.

– Нет, не думаю… – посмотрев мне в глаза, ответила она. – Я просто очень устала. И заснула за рулем…

– Как вам эта фраза: «Я просто очень устала»? Как часто вы это себе говорите?

– Я себе никогда такого не говорю, – усмехнулась она и стала рассматривать потолок. У нее снова выступили слезы, которые она тут же вытерла рукавом.

– Марло, я вижу, что сейчас что-то происходит у вас внутри. О чем вы сейчас думаете? – Я все больше чувствовала, как она от меня закрывается.

– Что я одна. Что я на самом деле чертовски устала и что я не справляюсь. – Ее руки повисли по бокам, как у театральной куклы, которой кукловод ослабил натяжение нитей.

– Марло, должно быть, невероятно тяжело жить с этой усталостью, а еще и продолжать заботиться о новорожденном ребенке, двух старших детях, доме… и выполнять бесконечный список задач, которые на вас сваливаются ежедневно.

В этот момент я видела, что она ведет внутреннюю борьбу со своими эмоциями. И пока она в борьбе, мы не сможем двинуться к регуляции и анализу того, что происходит. Нам словно нужно приоткрыть дверь шкафа, куда второпях свалены вещи и игрушки, как перед приходом гостей. Нам важно распахнуть эту дверь, чтобы ее эмоции, как груда вещей, которую Марло там держит, наконец-то вывалились и дали ей выдохнуть. Поэтому я продолжила.

– Когда вы не справляетесь и при этом не даете себе отдохнуть, что происходит?

Она впилась в меня взглядом, а потом встала.

– Вы сейчас мне скажете, что мне нужен день спа, а потом с подружками в кафешке посидеть, да? Вы думаете, это так легко? Да вы вообще понимаете, что со мной происходит?! – Марло была настолько свирепа в этот момент, что я и наш выстроенный контакт чуть было не сгинули в пламени ее дракарис!¹⁴

Я замерла в ожидании следующей атаки, как альпинист, который услышал грохот надвигающейся лавины. Как в ту секунду, когда еще есть сомнение, точно ли это то, что происходит? Но мое тело уже знает ответ: оно первым прочитало, что творится с Марло, и я знаю об этом, потому что чувствую, как забилось мое сердце. Постепенно информация от тела доходит до лимбической системы головного мозга, а потом в префронтальную кору. И вот уже кора говорит мне: «На языке нейробиологии это значит, что у Марло включилась симпатическая нервная система, которая отвечает за реакцию атаки». А следовательно, Марло сейчас на пути к тотальному гипервозбуждению – состоянию, когда организм мобилизуется для устранения угрозы. Я для нее угроза. Из глубин памяти всплыла фраза из песни Noize MC: «Мое море, прошу тебя, не выплюни меня на берег во время очередной бури твоих истерик…» Она атакует – я замираю; она атакует – я атакую в ответ. Оба этих сценария бессмысленны. Нас с ней затопит эмоциями, а потом выплюнет на берег.

Она кажется мне сейчас невероятно мощной, готовой растерзать в клочья того, кто к ней приблизится. Но за этим стоит столько боли. И страха, что сближение с кем-то сделает ей еще больнее. В этот момент я даже не была уверена, что Марло реагировала именно на мои слова: возможно, это была запоздалая реакция на слова кого-то из ее близких. Но сейчас не так важно, кому именно они предназначались. В этот момент самым необходимым было, во-первых, свериться со своим состоянием: где я нахожусь, что делают мои ноги… и руки. Я увидела вмятину от карандаша на пальце правой руки – так сильно я его сжала. Сверившись с собой, я могу отделиться от гипервозбуждения Марло. И во-вторых, показать, что я для нее безопасна. Так, регуляция моего состояния поможет и ей вернуться из атаки в состояние проживания.

– Марло, я чувствую ваш гнев… – стала называть я то, что с ней происходит. – Будто своими вопросами я пытаюсь обесценить ваши эмоции?

Марло все еще дышала так, словно пробежала триатлон, но гневное выражение ее лица стало меняться. Признание ее состояния было необходимым в этот момент.

– Меня вообще не понимают! Будто день спа хоть что-то решит! – все еще высоким голосом выпалила она.

– Не решит… – ответила я, стараясь говорить голосом ниже, чем у Марло. – Это будет последней каплей, если еще и психолог будет говорить вам побаловать себя массажем, это уж слишком, – покачала головой я, признавая ее восприятие моих слов.

Я увидела, как плечи Марло начали опускаться вниз, а кулаки стали разжиматься. «Хороший знак», – подумала я и продолжила:

– Но самозабота бывает разной. И я здесь, чтобы помочь вам разобраться, как именно выглядит ваша. Только прежде чем мы пойдем дальше, важно, чтобы вы почувствовали, что вам ничего и никто не угрожает. Попробуйте почувствовать свое тело. Где вы стоите. Что сейчас находится вокруг вас в комнате… Попробуйте сделать вдох не грудью, а животом. – Я сама вдохнула таким образом, чтобы показать ей, как она может это сделать. – Вы сейчас в безопасности…

Она рухнула на диван. И закрыла лицо руками. Она дышала. Мы молчали. Я почувствовала, что мы выбрались из шторма. Атмосфера между нами снова просветлела, и мы были близки друг к другу эмоционально.

– Знаете, когда у моего сына Джоны обнаружили… я даже не знаю, что именно, потому что никто толком не знает… я измучила себя вопросами: я в этом виновата? Что я делаю не так? Я настолько сломана, что произвожу поломанных людей? – Марло обняла подушку. – Потом я приняла его особенности, но все усложнилось в последний год, когда он пошел в школу. Его взяли только потому, что руководство боготворит моего брата. Но учителя давили на меня: мол, он не похож на других детей, требует слишком много внимания. И нам пришлось перевести его в другую школу. И я так от этого устала… – тяжело выдохнула Марло и закрыла глаза. – Кажется, что вокруг столько «должна», и я не справляюсь.

– В том, что вы говорите, я слышу, что вы относитесь к себе так строго, если не беспощадно, будто у вас нет права на усталость и вам всегда нужно со всем справляться.

– Но я же… я же должна… – Она посмотрела на меня и затеребила угол подушки.

– Марло, наши эмоции могут быть, как буй, который мы заталкиваем в воду. Чем больше его тянут на дно, тем с большей силой он выстреливает из воды. Я чувствую ваше напряжение, – я повела плечами, – в шее, в спине… От того, как старательно вы загоняете ваш буй под воду, и как вы не хотите, чтобы он хоть на миллиметр показался из воды. Но в ваших эмоциях большая сила. Даже в той печали, которую вы испытываете сейчас. В той усталости, грусти, злости…

Она закивала. И я увидела, как заблестели ее глаза. Это был знак, что она больше не видит во мне агрессора. Это значит, что она приближается к той точке, где может увидеть свои чувства и прожить их.

– Спасибо… что вы это говорите, – Марло начала захлебываться рыданиями. Спасибо… Мне так важно было это услышать, – повторила она.

Ее эмоциональный буй выпрыгнул из воды. В том, как она говорила, я чувствовала много непозволительной для нее самой уязвимости. Я услышала, что у нее нет суицидальных мыслей, но есть усталость, отсутствие поддержки и много ожиданий от себя. Самое важное, что мне так хотелось до нее сегодня донести: то, что с ней происходит на уровне эмоций и чувств, нормально и сейчас важно выйти из круга самонаказания и позаботиться о себе. Следующим этапом будет помочь Марло разобраться в тех чувствах, которые она себе не позволяет. И заглянуть в ее историю.

Глава 7
Коррозия доменов

В Америке День благодарения – не просто день индейки, но время, когда ее нужно непременно разделить с большой семьей. Так, мы с мужем и детьми каждый год ездим в Техас, где проводим время с его семьей, а затем заезжаем на ранчо к моей сестре.

Во время той поездки к сестре мы после крепких объятий принялись делиться новостями и готовить ужин. За 15 минут до запланированной сервировки стола выяснилось, что макароны для спагетти болоньезе остались в тележке в магазине.

– Ничего, значит, съездим в магазин вместе! – поддержала я сестру.

Пока мы загружались в машину, конечно, подтянулись мои малыши и захотели ехать с нами, а там и сыновья сестры. Мы все вшестером загрузились во внедорожник, благо места много и есть третий ряд, и я легким нажатием кнопки завела мотор. Пока я разворачивала машину, выезжая на дорогу, мы увидели наших с сестрой мужей на квадроцикле. Я притормозила машину, мы с Леной улыбнулись друг другу, помахали мужьям и двинулись дальше. Задержка в две секунды.

Я вырулила на дорогу и повернула направо. Увидела знак с ограничением скорости до 40 миль в час. Окей, дорога извилистая, едем медленно. Дорога и правда петляла из стороны в сторону, к тому же я ехала здесь впервые. Я крепче взялась за руль. Внезапно из-за поворота выскочил белый пикап, который потерял управление и несся боком, готовый ударить нашу машину если не в лоб, так хотя бы в левый бок. Мне удалось быстро сместиться на обочину и, благодаря небольшой скорости, замереть, потому что это был единственный шанс дать пикапу опомниться и вернуться на свою полосу. Пикап вырулил в паре метров от моей левой фары.

Наконец-то мы с сестрой медленно выдохнули тот вдох, который застрял в груди. Посмотрели друг на друга, синхронно покачали головами и без слов уловили общую мысль: «Черт!.. Полная машина детей».

Пока мы ехали до магазина, я все думала про эти две секунды. Если бы тогда мы не увидели наших мужей и не остановились им помахать, моя машина была бы ровно в той точке, чтобы столкнуться с пикапом. Две секунды.

Я довольно быстро справилась с этим событием. Возможно, если бы я была начинающим водителем, оно могло бы стать травмой и я бы отказалась когда-либо еще садиться за руль. Если бы столкновение с пикапом произошло, это тоже было бы травмой. Но в реальности все обернулось только стрессом для моей психики. И крепкое объятие с мужем после помогло мне завершить цикл этой реакции.

Будет ли какое-то событие стрессом или травмой, зависит от многих факторов. От личности человека, от особенностей его нервной системы, его истории и силы самого события. Стресс или травма – это всегда индивидуально. Так в чем же их различие?

* * *

Август 2005 года, Новый Орлеан. Молодой врач заканчивает врачебную резидентуру и готов нырять в работу с пациентами. Но 29 августа ему и еще сотням тысяч других людей приходится бежать из города, потому что ураган невиданной силы замахнулся своей лапищей на юг Америки. Скорость ветра – 280 километров в час, пятый уровень опасности из пяти возможных. Как только ураган из Атлантики опускается на землю, его сила снижается до четверки. Но все же он войдет в историю Америки как самый разрушительный ураган – «Катрина».

Мне еще ни разу не пришлось испытать силу урагана, но я живу с человеком, для которого «Катрина» стала знаковым травмирующим событием в личной истории и истории его страны. Спустя одиннадцать лет после бедствия тот молодой врач стал моим мужем.

Чем «Катрина» была для него? Просто стрессом, который он, как стряхивающий воду пес, смахнул с себя на следующий день? Нет. Этот ураган и спровоцированная им техногенная катастрофа стали травмой как для него, так и для колоссального количества других людей. Потеря дома и чувства безопасности бьет по нашей психике с невероятной силой. Мой муж смог постепенно вернуть себе уверенность, спокойствие и доверие к миру, но для этого потребовались время и большая внутренняя работа.

В чем разница между травмой и стрессом? Фрэнсин Шапиро – основательница терапевтического подхода ДПДГ (десенсибилизация и переработка с помощью движений глаз) – в своей книге¹⁵ говорит о травмах с большой и маленькой буквы. Травма с большой буквы «Т» – это война, присутствие на месте внезапной смерти другого, сексуальное насилие, страшная авария или природная катастрофа. Человек уже не функционирует так, как функционировал до возникновения травмы. Он уже иначе себя чувствует, иначе себя ведет, по-другому думает о себе и мире. Его не отпускают флешбэки¹⁶, кошмары и навязчивые мысли, которые вторгаются без спроса.

Травма с маленькой буквы «т» относится к неблагоприятному детскому опыту. Если травму с большой буквы можно сравнить с пробоиной на дороге, в которую резко проваливается колесо автомобиля (так человек при встрече с триггером проваливается в негативные воспоминания), то травма с маленькой буквы больше напоминает накатанную колею, царапающую дно машины, пока в нем не образуется дыра.

Знаменитая американская телеведущая Опра Уинфри и детский психиатр Брюс Перри в своей книге «Что c тобой случилось? Беседы о травмах, стойкости и исцелении» (What Happened to You? Conversations on Trauma, Resilience, and Healing) говорят о влиянии стресса на психику. Стресс – предсказуемый, контролируемый и средней интенсивности – повышает нашу устойчивость. Адекватный стресс – шаг в сторону адаптации. Но если стресс превышает наши возможности (особенно в детстве), тогда он может легко обернуться травмой. Так происходит, если в жизни ребенка присутствует повышенное ежедневное напряжение, которое небольшими камушками-астероидами бомбит его психику. Такой стресс – непредсказуемый, долгосрочный и интенсивный – повышает чувствительность к новым атакам стресса. Вместо того чтобы адаптироваться, мы становимся уязвимыми и негативными. Такие маленькие травмы в совокупности приводят к тому, что не только человек функционирует по-другому, они в целом влияют на его личность: на то, как человек себя чувствует, в каком режиме работы автономной нервной системы он проводит большую часть времени, как себя ведет и что думает о себе и мире.

Казалось бы, «безобидный» буллинг в школе по критериям не дотягивает до большой травмы, но на эмоциональном уровне это сравнимо с тем, когда за свой проступок оказываешься отлученным от племени. Это страшно, потому что означает смерть. Это страшно, потому что подразумевает, что именно с тобой что-то не так. «Маленькая» травма в виде буллинга в школе будет так же разрушительно влиять на личность, как если бы человека оставили на съедение волкам. Эта травма с маленькой буквы «т» остается крохотной занозой в психике, но набухает с годами и, если прислушаться к себе, ноет невыносимо.

Как пишет Фрэнсин Шапиро, если следовать определению в словаре, любое событие, которое имеет продолжительный негативный эффект на личность и психику, становится травмой. Большой или маленькой, но травмой, которая продолжает влиять на нас в настоящем. Травма ставит подножку всем психическим процессам, которые замирают, потому что первый и самый важный вопрос, на который человек теперь хочет получить ответ: «Где мне искать безопасности?» Человек теряет свои ориентиры и застревает в вечной мерзлоте так же, как мамонтенок Дима, найденный на Колыме.

Травма, большая и маленькая, влияет на домены функционирования нашей психики. Дебора Кабанисс с соавторами в руководстве по психодинамической психотерапии¹⁷ объясняет, что у каждого из нас пять таких доменов:

1. Я: наши отношения с собой, наша самооценка и способность ее регулировать, идентичность и самовосприятие.

2. Отношения с другими: насколько мы способны доверять другим, идти навстречу людям и миру, строить с ними уважительные отношения, любить других и воспринимать их целостными и отдельными от нас.

3. Адаптация: когда происходит что-то болезненное для нашей психики, в ход идут психологические защиты, которые и помогают нам по-своему справляться со стрессом или травмой. Защиты бывают дезадаптивными (их еще называют примитивными), за которыми мы прячемся, как за стенами соломенного домика, и которые любой волк может легко сдуть. А бывают адаптивными: такие защиты на какое-то время помогают нам справиться с болью и в итоге идти дальше. Медленно, но все же двигаться и адаптироваться.

4. Когниция¹⁸: наша способность регулировать свое состояние, а не просто следовать за инстинктами. Когниция позволяет нам анализировать и при необходимости откладывать быстрые удовольствия в пользу чего-то большего.

5. Работа и игра: Фрейд говорил, что наше ментальное (психическое) здоровье связано со способностью любить и работать. А теперь сюда же добавляют способность играть. Это про умение расслабляться, отдыхать, уделять время своим хобби, следовать за своими талантами; это про способность жить и наслаждаться, создавать, работать, вкладываться в результат и праздновать итоги. Травма или большое количество стресса, с которым человек не успевает справляться, вырубают освещение в этом домене. А вместе с этим гаснет и наш вкус к жизни.

Эмоциональный неглект – как коррозия, которая медленно разрушает металл проводников. В итоге по этим проводам и кабелям перестает идти ток, весь город остается без света, а домены нашей психики покрываются ржавчиной. Разрушается наше представление о себе и о своих способностях, о том, что отношения – это безопасно и что не нужно себя выворачивать, чтобы нас приняли. Эмоциональный неглект заставляет нас смотреть на жизнь через жалюзи защит и приводит к неспособности регулировать свои эмоции, потому что рядом не было тех взрослых, которые бы нас этому научили. А через эти щели, поверьте, жизнь видно довольно плохо.

Эмоциональный неглект отбирает у нас самое главное – способность быть и проявляться в отношениях и проживать события мира вместе с другими. Эмоциональный неглект – это про то, как тебя в четыре года поставили в угол думать над своим поведением. И где-то в душе ты до сих пор там и стоишь, стоишь и в 20, и в 30, и в 40 лет, все это время пытаясь найти ответ: что надо сделать, чтобы тебя наконец отпустили? Но ответ крутится только вокруг разрушительного убеждения – «причина во мне». И опасность этого ответа в том, что он вынуждает нас продолжать стоять в углу. А что еще остается делать, если как раз с тобой все не так? И этот бесконечный цикл самонаказания и самонеглекта продолжается изо дня в день.

Эмоциональный неглект лишает нас самого важного – доверия к людям и ощущения, что ты принят со своими разными эмоциями.

И противоядие лежит как раз в этом месте. Разрешить себе быть с другими и выйти из угла.

Глава 8
Сессия. Когда забыл выйти из угла

Если бы на консультацию пришел Теодор Туомбли из фильма «Она»

Четверг, 12:00

Я сидела на улице и грела веснушки на октябрьском солнце. У меня было время до следующей консультации, поэтому я решила устроить перекус на улице. Разворачивая пакет с круассаном так, чтобы ни одна местная белка не обратила внимания на многообещающий шорох, я увидела, как какой-то мужчина направился ко входу в наш психологический центр, а потом, будто что-то забыв, пошел обратно к машине. Не открыв машину, он вновь развернулся, дошел до двери, открыл ее, постоял в раздумьях, зашел, через секунду вышел, но опять развернулся и все-таки решительным шагом устремился обратно в здание.

Надкусывая ореховый круассан и стараясь не обращать внимания на испепеляющих меня взглядом белок, я вспомнила фильм «Ангел-истребитель» (El ángel exterminador, реж. Л. Бунюэль, 1962). По сюжету в доме одного богатого и успешного человека собираются его друзья, они ужинают, пьют, разговаривают, но вот кому-то приходит в голову мысль, что уже поздно и пора бы уходить. Он встает с кресла, благодарит хозяев, идет к выходу из комнаты и вспоминает, что забыл спросить про… Это неимоверно важный вопрос, который не требует отлагательств. И так гость снова пускается в долгую дискуссию. Потом другая дама готова отправиться домой к своим детям, но на выходе разворачивается на 180 градусов и решает, что нужно еще спеть какой-нибудь романс. В итоге все гости остаются до утра, спят на полу и при всем желании не могут выйти из комнаты.

Этот мужчина, наоборот, не мог в помещение зайти. Интересно, что его держало?

* * *

– Я не знаю, с чего начать… – Он горько усмехнулся своим ботинкам. – Я вообще не хотел сюда приходить. – Он сморщился. – Я влюблен в операционную систему. – Он закрыл лицо.

Казалось, мой клиент сейчас выбежит из кабинета, но каким-то невероятным усилием горя он себя удержал.

– Теодор, я вижу, как непросто вам начать об этом говорить… – Необходимо было признать, что я вижу, чего ему это стоит.

– Ну да… Если рассказать о таком, никто же не поверит… Я влюбился как дурак… А оказалось, что у нее миллионы таких пользователей! – Он обхватил руками щеки, так, что кожа у глаз вытянулась, как у собаки-водолаза. – Но я продолжаю думать о ней снова и снова. И это, наверно, нездоро́во… – покачал он головой в каком-то самоосуждающем жесте.

– Теодор, я вам верю. И верю: то, что вы чувствуете, – серьезно.

Мне было важно начать выстраивать с ним терапевтические отношения, основанные на доверии, и показать ему, что здесь его не будут осуждать. Нет смысла осуждать человека за его желания и потребности, а вот найти подходящую форму для их осуществления – это то, что нужно.

– Расскажите мне об этих отношениях, – приготовилась слушать я.

– Ее зовут Саманта. Это первая операционная система, которая работает на искусственном интеллекте, она знает и понимает человека и его потребности.

– Ничего себе! – не удержалась я. – То есть она сама отслеживает желания человека?

– Да… Если бы вы знали, какая она умная и веселая. Боже, мне с ней всегда интересно… – с горечью проговорил он.

– Такая, которую и не встретишь в реальности?

Суть этих отношений Теодора с операционной системой начала для меня прорисовываться все лучше.

– Да… Вы знаете, она даже собрала все мои письма, которые я составлял (я работаю в компании, посылающей поздравления от лица клиентов), – так она собрала все мои поздравления в одну большую книгу и отправила в издательство. Она сама поняла, что я бы этого хотел.

«А вы и есть за меня будете?» – вспомнился мне мультфильм «Вовка в Тридевятом царстве» (реж. Б. Степанцев, 1965). Саманта для Теодора как те двое из ларца: ей можно отдать все желания и потребности, она сама все разрулит. А что, если для Теодора в целом желать чего-либо, иметь свои потребности – это небезопасно? Если его желания покрыты стыдом, а Саманта – это способ к ним приблизиться, избежав тревоги и внутреннего конфликта?

В это время Теодор перечислял все функции Саманты. Куда это я мысленно провалилась? Стоп, стоп. Так не пойдет. Он словно пытается заманить меня в дремучий лес восхищения Самантой, чтобы мы оба там блуждали.

– А какой была ваша жизнь до нее?

Он пожал плечами.

– Все казалось серым. Я никак не мог прийти в себя после развода. Дом, работа. Все люди такие отстраненные, каждый в своем мире, и как будто пробиться друг к другу невозможно. С Самантой появилось ощущение, что наконец-то есть человек, который меня понимает…

– Легко влюбиться в того, кто понимает тебя с полуслова и запрограммирован знать твои желания, – кивнула я.

– Да..

Стопы Теодора дернулись, будто в попытке сказать что-то важное. Он взглянул на свои часы, стряхнул соринку с левого рукава и снова проверил время.

– Теодор, я вижу, что вам непросто говорить о своих желаниях. Но у нас с вами еще есть время с этим поработать.

Вот же она живая человеческая коммуникация, которой он так хочет, а он выбирает отсиживаться в углу!

Теодор вздохнул, как школьник, которому только что объявили, что дополнительным, седьмым уроком поставили нудный русский язык.

– Вы как будто застряли и сейчас не видите выхода из отношений с Самантой. И возможно, это происходит оттого, что за Саманту прятаться легче. Но я думаю, что выход есть. И лежит он в зоне ваших собственных желаний, которые сейчас конфликтуют. Вас как будто тянет в разные стороны, отчего вы никуда и не двигаетесь.

Его стопы отбили неторопливую чечетку. Похоже, его тело общается со мной более живо, чем он сам.

– В том, что вы рассказываете, я уже слышу одно желание.

Теодор впервые взглянул на меня. Вдруг я смогу обрести силу Саманты? Раньше она была голосом его желаний, теперь я попробую ее сменить.

– Вы бы хотели оставаться в отношениях с Самантой, но при этом быть для нее единственным?

– Это, конечно… заманчиво… – рассмеялся он. – Но я не думаю, что это возможно. Как я могу оставить Саманту только себе? – наклонил он голову, явно заинтересованный этим предложением.

– Но вам бы этого хотелось, правильно понимаю? – я тоже наклонила голову, чтобы с ним синхронизироваться.

Щепотки доверия, разбросанные за время консультации то тут, то там, были нужны, чтобы передать самое главное послание: «Я тебя слышу. Я тебя понимаю. Я с тобой, а не против тебя».

Он с улыбкой развел руками.

– Значит, одно желание мы нашли. Второе, вероятно, на другом полюсе. Пару минут назад вы сказали про развод и про то, как вы не могли прийти в себя. Выходит, у вас есть опыт неудачных отношений, которые закончились довольно болезненно, так?

Чувствую себя сапером, работающим над разминированием бомбы. В правой руке плоскогубцы, левая с сомнением указывает то на красный провод, то на синий. Мы подобрались к его внутреннему конфликту. Любое неловкое и неаккуратное движение разнесет нашу терапевтическую работу на мелкие кусочки.

Внутренний конфликт – это когда стоишь на пирсе и несколько противоречивых мыслей, за которыми прячутся твои желания и потребности, одновременно с разных берегов озера кричат тебе о чем-то своем. Сквозь ветер и волны слышно только «бу-бу-бу… зеленые тапочки», как в фильме «О чем говорят мужчины», когда она кричит ему что-то из соседней комнаты, а он слышит только концовку – «зеленые тапочки», а когда он просит ее повторить, она кричит именно ту часть, которую он слышал: «Зеленые тапочки!» Когда мы в сердцевине такого внутреннего шторма, мало того что невозможно расслышать, что каждая из этих мыслей хочет, так еще и каждая из них вызывает напряжение и тревогу. Попытки разобраться в том, чего хочет одна, усиливают тревогу, поэтому мы сразу же переключаемся на другую. А? Что ты говоришь? Ветер – ничего не слышно! В итоге мы так и не решаемся на какой-либо выбор и просто стоим, пока нас хлещут ветер и волны. Мы продолжаем находиться в центре этого внутреннего шторма. Тревога продолжает расти, хаотичное переключение внимания с одной мысли на другую отнимает силы. Колоссальное количество сил. В краткосрочной перспективе ничего не решать как будто бы выгоднее. А вот в долгосрочной – не всегда.

– Как думаете, какой вывод о себе и об отношениях вы сделали после развода?

– Не знаю… – Он замолчал, будто боясь открыть мне свои карты при игре в покер.

Я вспомнила книгу Лори Готтлиб «Вы хотите поговорить об этом?»¹⁹, в которой автор делится парадоксом терапевтического процесса. Суть его в том, что психотерапевт пытается увидеть пациента таким, какой он есть на самом деле, что означает пристальное внимание к уязвимым местам, паттернам поведения²⁰ и трудностям человека. Пациенты же, наоборот, хотят понравиться психотерапевту и стремятся предстать перед ним в лучшем свете, а значит, их главная задача – прятать свои уязвимые места. Выходит, что две стороны – психотерапевт и клиент – работают в противоречии, пытаясь достигнуть общей цели. Как же точно!

– Ну какой вывод я сделал… – Теодор почесал свои усы. – Это даже не вывод, а очередное подтверждение факта… что… отношения – это больно. И что я никогда не смогу найти кого-то, кто хотел бы быть рядом, – все же решил показать он мне свою карточную комбинацию.

– Тогда попробуем все эти мысли соединить. Похоже, что первая часть вашего конфликта о том, что отношения для вас важны и вы их на самом деле хотите. А вторая – что отношения – это боль и их нужно избегать. Похоже?

– Конечно, было бы здорово проводить время с кем-то. – Он зацепился только за первую часть конфликта. – Вы знаете, когда Саманта… – Теодор вернулся к функциям этой волшебной операционной системы.

Саманта, Саманта, Саманта, Саманта… Мы снова вернулись к Саманте. Не тороплюсь ли я?

– Теодор, что вам дает Саманта?

(«Окей, Саманта, пойдем через тебя», – подумала я.)

– Ощущение важности, значимости… Она всегда рядом в тот момент, когда она мне нужна. А еще она знает, что мне нужно…

– То есть она – тот голос, который обозначает ваши желания и при этом с ней создается ощущение, что вы никогда не встретитесь с разочарованием и болью?

Теодору важны отношения, но похоже, что на протяжении долгого времени он встречался с таким огромным разочарованием, что теперь самым безопасным вариантом кажутся отношения с операционной системой. Но это как пытаться строить дом в песочнице вместо того, чтобы выбрать просторное поле.

Избегая отношений с живыми людьми, Теодор не хочет возвращаться в болото разочарования, потерь и боли, которые связаны для него с отношениями. Но выбирая этот безопасный вариант отношений с Самантой, он уже по пояс в этом болоте, хотя и не хочет себе в этом признаваться.

– Теодор, вы хотите близости и отношений, вы хотите чувствовать свою значимость. Саманта давала вам именно это: вы чувствовали свою ценность и ее интерес к вам. При этом она не живой человек, а значит, с ней появляется какое-то ощущение безопасности: «мне не сделают больно». Но оказывается, что и в этих отношениях может быть больно. Так, вы чувствуете боль от этого предательства… – Я взяла паузу, чтобы дать Теодору свериться с этим чувством. – Боль от того, что вы оказались одним из миллионов ее пользователей. Как будто Саманта нарушила вето уникальности. Она для вас уникальная, а вы для нее – нет.

Альфред Адлер²¹ назвал это «плевком в суп клиента». Это конфронтация, после которой есть этот суп можно, но уже как-то не очень. Суп клиента – это способ разрешения его внутреннего конфликта, и, если мягко указать, из чего состоит его суп и как он его варит, можно помочь человеку увидеть, что именно он ест. Обычно это что-то плохо усваиваемое. Стоит это донести, как можно помочь клиенту разработать новый рецепт.

– И что же мне делать? – растерянно пробормотал он.

– Для начала принять, что у вас есть естественная человеческая потребность в любви и отношениях. А потом идти за ней, только по прямому маршруту. Готовы поисследовать это на следующих встречах?

«Прямой маршрут» – когда мы закрываем потребность, как задумано. Если мы хотим есть, лучше поесть; если мы хотим пить, лучше пить, а не есть; если мы хотим отношений и любви, лучше идти к людям, а не на работу или к холодильнику. В случае Теодора ему нужно идти за любовью к людям, а не к операционной системе. Из этой беседы у меня сложилось понимание, что все пять доменов психики у Теодора сейчас страдают: у него трудности с адекватным восприятием себя; он не доверяет отношениям с живыми людьми, поэтому ему нужна подконтрольная операционная система; адаптация, когниция и игра тоже пока застряли на первой скорости и не дают ему начать свободно переключать рычаг и переходить на пятую. Теодор будто поставил себя в угол, из которого не видит свои потребности, а значит, не способен понять, как их по-настоящему закрывать. Так он стоит в своем углу и никак не может оттуда выйти.

Для того чтобы Теодор мог выйти из угла и начать закрывать свои потребности прямым способом, нам важно разобрать, что именно произошло в его предыдущих отношениях. И не только с его бывшей женой. Как именно у него закрепилось убеждение, что «отношения – это больно»? Как именно его внутренний город погрузился в эту темноту? Как именно он научился делать себя меньше, чем есть на самом деле, и не верить, что заслуживает настоящих отношений? Как именно он научился ставить себя в угол и даже не пытаться оттуда выйти?

Глава 9
Что под крышкой?

– Как прошла твоя первая консультация? – пробегая по коридору, спросил меня мой супервизор²².

– Как думаете, десять минут активного диалога можно считать полноценной консультацией? – отшутилась я из своего эмоционального колодца.

– Расскажешь мне об этом завтра?

«За-а-а-а-автра…» – протянула я внутри себя с досадой. До моей завтрашней супервизии, когда мы сможем обсудить, что именно произошло, нужно еще добраться, а точнее, выбраться со дна этого колодца, где промозгло, холодно и горько.

За час до этого я ждала своего самого первого американского клиента, готовая активно слушать, кивать, задавать больше открытых вопросов, чем закрытых, эмпатически поддерживать и в целом быть тем психологом, из кабинета которого не хочется уходить. Прошло семь минут после начала консультации, а я так и сидела со своим арсеналом приемов и техник, будто фокусник, готовый вытащить «перефразирование» из правого рукава, словно бумажный тюльпан. Вот только кому его показать, когда сидишь в одиночестве?

Из-за какой-то административной путаницы моя клиентка не пришла на очную встречу. Но всегда есть вариант работы онлайн, о чем мы с ней и договорились. Я подключила ноутбук, отправила клиентке ссылку для входа в онлайн-комнату и снова принялась ждать.

Спустя двадцать минут я увидела на экране имя клиентки и впустила ее в онлайн-кабинет. Мы познакомились, я рассказала немного о себе, о том, что я из России, живу в Америке, практикую под супервизией, вот еще пара моментов о конфиденциальности и о том, в каких случаях она может быть нарушена. Спросила, есть ли вопросы и с чем она сегодня пришла. Она кивнула.

Мы говорили про то, что с ней происходит. Целых десять минут. А на десятой минуте она снова кивнула. И пропала. Совсем. Без каких-либо предупреждающих знаков вроде зависшего экрана с закрытыми глазами и растянутым ртом, оповещения «У вас плохая связь» или хотя бы чего-то из серии «пш-ш-ш, пш-ш-ш, пш-ш-ш». Мои последующие попытки провалились в шредер для бумаги.

Как в сказке «Конек-горбунок» Иван прыгал по трем котлам, чтоб стать писаным красавцем, так и я начала прыгать по своим. Только эмоциональным. Хоп – котел с горячей водой, и я почувствовала внутреннее жжение стыда: «Я ей не понравилась…»; «Она ничего не поняла из того, что я говорю!»; «Черт, черт, черт! Как можно было так завалить самую первую консультацию?!».

Хоп – я перепрыгнула во второй котел, с кипящим молоком: «Неужели нельзя просто нормально сказать?»; «Кто вообще так делает – уходит, не предупредив?». Молоко бурлило.

Хоп – в третий котел, c холодной водой: «Вообще не буду практиковать в этой вашей Америке!»; «Уеду обратно, и живите тут без меня».

Три котла пройдено, а я совсем не походила на красавицу. Эх, Конек-горбунок, что пошло не так?

Стыд, гнев, обида. Стыд, гнев, обида. Стыд, гнев, обида – я скакала по этим трем котлам в течение всего дня, выныривая для глотка воздуха и снова погружаясь в пучину с головой. В такой эмоциональной чехарде самое сложное – это напомнить себе, что стыд, гнев и обида – вторичные эмоции. Это то, что перекрывает всамделишное переживание.

В нашей эмоциональной жизни есть первичные эмоции – первичные реакции на события и вторичные эмоции или чувства – это то, что мы чувствуем в связи с первичными эмоциями. Но некоторые из вторичных эмоций не то, чем кажутся, и когда я объясняю это клиентам, то обычно рисую кастрюлю. Кастрюля – это психика, в которой варится первичная эмоция. Если же кастрюлю закрыть крышкой, то мы будем видеть крышку – вторичную эмоцию.

Первичная эмоция будет кипеть сильнее, а потом начнет жариться – ну мы все знаем, что происходит с кастрюлей, когда она прекращает варить. Такие эмоции, как стыд, обида, раздражение, тревога, гнев, не дают нам увидеть, что на самом деле варится в кастрюле.

Когда я все же решилась приоткрыть крышку, то увидела грусть, одиночество, ощущение себя непринятой и от этого потерянной. В американском фильме «Рудольф – красноносый олень» (Rudolph the Red-Nosed Reindeer, реж. Л. Ромер, 1964) был остров неудачников (Island of Misfit Toys) – остров игрушек, которые никому не нравились. После того как моя клиентка внезапно прервала сессию, я чувствовала себя высланной на этот остров. Она посветила мне фонариком в самую больную точку. О чем я больше всего переживала, начиная работу с американцами, – что они не примут мою инаковость. Как сказал мой супервизор после: «Произошло то, что было неожиданно “ожиданным”». Было ожидание, что что-то подобное случится, но я не была готова к тому, что это произойдет так скоро. На самой первой консультации.

Рис. 6. Кастрюля с эмоциями

Только когда мне удалось заглянуть под крышку кастрюли, я перестала скакать по котлам. Потому что вместе с грустью пришло принятие: «Я не могу всем нравиться»; «Да, не все будут принимать меня и мою инаковость»; «Да, мой акцент всегда будет меня выдавать» и «Да, юг Америки не всегда открыт для иностранцев». Но у меня есть выбор: уйти в обиду, озлобленность и сеять семена раздора в ответ или же действовать по-другому.

Склонность прикрываться «крышечными эмоциями»: стыдом, обидой, раздражением, тревогой, гневом – одно из проявлений эмоционального неглекта. Когда вместо того, чтобы испытывать исходную эмоцию, ребенок научился закрывать ее другой. Грусть подменяется обидой, страх – гневом, а злость – стыдом. «Крышечные эмоции» как сирены, которые своим очаровательным голосом заманивают путников. И чем больше мы их слушаем, тем больше впадаем в забытье.

Когда мы находимся на уровне «крышечных эмоций», может появляться ощущение дистанции и безопасности, ведь, например, гораздо безопаснее зависать в тревоге, чем исследовать свою злость. Но если мы сидим только на этом уровне эмоций, мы упускаем наше исходные реакции на события. А в них много правды.

В нашем головном мозге есть группа структур, которая отвечает за то, чтобы переводить ощущения, поступающие из автономной нервной системы, в эмоции, – это лимбическая система, или эмоциональный мозг. Задача лимбической системы – собрать эти крупицы информации о сжавшихся в размере сосудах или нашем учащенном дыхании в эмоции. Иными словами, наше лицо и тело начинают выражать эмоции еще до того, как произойдет их осознание, и до того, как мы сможем связать происходящие с нами события с тем, как мы себя чувствуем, и решить, как мы хотим действовать в этой ситуации. Если лимбическая система знакома с этими эмоциями, то она дает им двигаться дальше к префронтальной коре, где происходит эмоциональная регуляция.

Если лимбическая система воспринимает эти эмоции как опасность, то она ведет нас противоположным маршрутом и выбирает в первую очередь безопасность. Как если бы мы спросили у прохожего: «Подскажите, пожалуйста, как добраться до Невского проспекта?» – а он отправил бы нас в пригород, потому что ему бы показалось, что там безопаснее. По такой логике и действует лимбическая система. Безопаснее прикрыть злость стыдом и спрятаться, если раньше в случае проявления злости тебе говорили: «Какая ты плохая девочка! Хорошие девочки не злятся» – и за непослушанием маячил разрыв отношений со взрослым. Безопаснее прикрыть страх и грусть гневом, когда за слезы и проявления испуга ребенку говорили: «Ты чего такой мямля, будь мужчиной, иначе…» – и за непослушанием маячил тот же разрыв отношений.

Рис. 7. Работа лимбической системы

Если лимбическая система воспринимает эти эмоции как опасность, она словно кричит: «Шеф, все пропало!» – и ей на помощь приходят психологические защиты. Лимбическая система блокирует эмоцию, а вместе с тем и проживание этой ситуации. Как раз так события и оказываются застрявшими в нашей психике, а мы – застрявшими на окраине города и далеко не на центральной улице.

Эта ситуация с клиенткой, при всей моей кажущейся готовности, была для меня неожиданной и вернула мою лимбическую систему к старым схемам: прикрываем все «крышечными эмоциями» и пусть хозяйка отвлекается на них. Это говорит о том, что порой нам нужно безопасное место, чтобы помочь лимбической системе дать добро на переработку сложных переживаний и чтобы дать себе время заглянуть под прыгающую над кипящей кастрюлей крышку.

Глава 10
Сессия. Когда обида вместо любви

Если бы на консультацию пришла Мэрион из фильма «Леди Бёрд»

Пятница, 14:00

Эта клиентка стремительно ворвалась в мое расписание, чуть ли не почтовой бандеролью с надписью: «Срочно!» Из срочного на сегодня был только вариант онлайн, на нем и сошлись.

Успев приземлиться, как в автобусе, на самый край стула, она схватила компьютер, и в этот момент камера сместилась.

– Я здесь из-за моей дочери – Кристины, – затараторили две коленки. – Она невыносима! Я хочу, чтобы вы поговорили с ней и убедили ее, что так нельзя! Она провоцирует меня и становится все невыносимее, – продолжали они.

Я же смотрела на коленки и пыталась найти хоть секунду, чтобы сообщить их хозяйке о том, что они не настолько важны для нашей работы, как лицо.

– Мэрион, давайте расположимся так, чтобы нам было хорошо видно друг друга, – воспользовавшись паузой в ее речи, торопливо вставила я.

В этот момент я заметила, что мое дыхание стало сбиваться, мои ноги под столом задергались в унисон коленкам Мэрион, готовые начать рассказывать что-то свое. Ага, похоже, я к ней подключаюсь. Этот момент сверки с собой занимает пару секунд, но может повлиять на исход всей сессии с клиентом. Я мысленно вспомнила, в каком состоянии вошла в кабинет, как именно начала работу. Мое дыхание было глубоким, мне не хотелось никуда торопиться, мои ноги не тряслись под «Вопли Видоплясова». Это не мое.

Нервные системы двух людей легко подключаются друг к другу. Дисрегуляция одного (гнев, тревога, раздражение, страх) считывается вторым на уровне зеркальных нейронов, которыми щедро сбрызнута кора головного мозга каждого. Мне вспомнился перформанс «Отношения со временем», который в 1977 году провели художница Марина Абрамович и ее партнер Улай. На протяжении 17 часов они сидели, связанные друг с другом волосами. Ух! Но этот перформанс для меня не о времени, а о подключении друг к другу на уровне нервной системы.

Рис. 8. Перформанс «Отношения со временем» Марины Абрамович и Улая

Важнейший навык в отношениях – отделять свое от чужого. Не выдергивать волосы из связки, да так, что обоим больно, не стараться яростно их распутать (это разъединение через эмоциональный разрыв), а бережно отделить свое от того, что происходит с другим. И остаться на связи.

Когда мы легко подключаемся к другому и к его эмоциям, проще всего обвинить другого: «Взял и подключил меня к себе, и теперь мне страдать и испытывать то же самое».

Тогда это выглядит так:

1. Эмоции у одного человека зашкаливают.

2. Второй оказывается в эмоциональном слиянии с первым, как Марина с Улаем.

3. У второго начинают зашкаливать эмоции.

4. Единственный способ вырваться на свободу из этой связки – кричать и хлопать дверью.

5. Итог: эмоциональный разрыв.

Если мы можем подключиться к шторму, который царит в душе у другого, то действует и обратное правило: мы можем другого с его штормом подключить к своей умиротворенной гавани.

У нас есть выбор, в каком направлении идти.

1. Эмоции у одного зашкаливают.

2. Второй сверяется с собой: «Я в тихой гавани, но готов быть рядом с другим, пока того штормит».

3. А значит, он видит эмоции другого чем-то отдельным от себя и может разрешить им быть.

4. Итог: они остаются на эмоциональной связи, чтобы встретиться в умиротворенной гавани.

«Если другого штормит, необязательно штормить вместе с ним», – напоминаю я себе и намеренно нахожу устойчивое положение ног, вдыхаю животом, меняю положение тела, чтобы не зеркалить Мэрион.

Вот теперь это я.

– А где сама Кристина? – решаю уточнить я.

– Разве ее заставишь?! Она себе на уме, она никогда не слышит меня и того, что я ей говорю. А я ведь только хочу сделать ей лучше! – Мэрион облизнула палец и начала протирать камеру со своей стороны экрана.

Я выбрала подождать, когда она закончит, а она удивленно на меня посмотрела с немым вопросом: «Как, нужно только сидеть и говорить о чувствах? Даже прибраться нельзя?»

– Мэрион, мы не сможем работать с Кристиной, если ее здесь нет, – медленнее обычного проговорила я. – И из того, что сейчас с вами происходит, я вижу, как вас волнуют ваши с ней отношения. Давайте и сосредоточимся на вас.

– Но дело-то не во мне! Вы же знаете этих подростков! – как заведенная проговорила она.

Мне нужен был другой способ показать ей, что терапия проводится с тем, кто пришел. Психолог не гадает по фотографии, не исполняет желания, как джинн. А хотя… Психолог все же немного джинн.

– Знаете… работа с психологом почти как сделка с джинном из бутылки. Оговорюсь, что психологи честнее джиннов относительно своих намерений. Наше сходство в том, что джинн может исполнить любые ваши желания, но без нарушения воли других: джинн не может заставить кого-то вас полюбить, разлюбить, он не может кого-то воскресить и сделать всех людей бессмертными. В работе с психологом так же. Мы не можем заставить человека, которому, по вашему мнению, нужна помощь, начать терапию. Но вы здесь. И я думаю, это что-то значит.

Я, как метеоролог, сверилась с погодой между нами. Все еще было зябко. Мэрион хмыкнула и тем самым показала мне свое разочарование. Она хотела, чтобы кто-то в конце концов вмешался и унял ее строптивую дочь.

– Мэрион, о чем вы сейчас думаете?

– Что мне здесь ловить нечего. – Мэрион не смотрела в камеру, а раскладывала ручки в карандашнице.

– Похоже, ваши ожидания от нашей встречи не сходятся с тем, что здесь происходит. Чего вы ожидали?

– Что вы скажете, что не так с этой девчонкой… – начала разгоняться она в тот момент, когда ее видео стало отставать от звука. – Почему… ей… нужно… быть… от… меня… на… другом… конце… страны… почему… у… нас… никак… не… получается… поговорить… как… нормальные… люди… почему… ей… нужно… выбрасываться… из… машины… на… полном… ходу?! – протараторила она, и видео со звуком наконец-то синхронизировались. – Я не понимаю, что я делаю не так. Я не как моя мать, я стараюсь… А получаю только фырканье да закатывание глаз. – В этот момент Мэрион схватилась за свою потертую кожаную сумку, как за спасательный жилет.

– Я вижу, что вам непросто: отношения с вашей дочерью не такие, какими вы бы хотели их видеть. Вам больно оттого, что вы делаете так много для дочери, а она вас отталкивает. И похоже… одиноко… – попробовала я помочь Мэрион переключить фокус с дочери на себя.

Мэрион поставила свою сумку-дом на стол, и та закрыла собой весь экран. Я слышала только тяжелое дыхание и тихое бормотание: «Где же мой платок? Да в каком же он кармане?» Мэрион появилась над сумкой и с платком в руках.

– Я так хочу, чтобы мы с ней хоть однажды смогли поговорить нормально, но все каждый раз заканчивается перепалкой… Кристина, где моя милая девочка Кристина? – Она начала всхлипывать. – Теперь она просит называть ее Леди Бёрд – Леди Птица, видите ли. Она показывает, что свободна от меня, от отца, от своего наследия, она не принимает имя, которое мы ей дали, она – эта Леди Бёрд – поворачивается к нам хвостом и улетает из гнезда. – Попытка Мэрион заплакать закончилась гневливым извержением вулкана.

Она старательно не подпускает себя к своей грусти, досаде и разочарованию, она прячется от них в гневе. Еще меня заинтересовала метафора с птицей. Не стоит ли за проблемой с дочерью нечто большее – проблема пустеющего гнезда?

– Мэрион, я заметила, что, стоит вам приблизиться к вашей грусти, ваше состояние тут же сменяется гневом. Как думаете, с чем это связано?

– А как здесь не злиться? – Мэрион принялась оттирать отметину на сумке. – Вся наша история – о бесконечных попытках с ней договориться! А потом она заканчивает школу, и выясняется, что она тайно подала документы в колледж в Нью-Йорке. Тайно от меня, представляете?!

Бум! Мэрион так яростно оттирала сумку, что та с грохотом свалилась со стола. Как будто с таким же звуком свалилось доверие Мэрион к дочери.

– О чем был для вас тот момент? – после паузы, дав Мэрион вернуть сумку на место, спросила я.

– Что она мне не доверяет после всего, что я для нее сделала. И смеет проворачивать такое за моей спиной.

– То есть вы почувствовали обиду?

Здесь мне было важно помочь Мэрион сформулировать ее ключевое послание (core message), которое включает в себя {событие} + {мысли} + {эмоции и переживания, с этим связанные}.

Этот прием пришел в долгосрочную терапию из когнитивно-бихевиоральной²³ и хорошо работает, когда нужно показать человеку, как именно он объясняет себе события и что при этом чувствует.

– Выходит, что после того, как Кристина скрыла от вас свое поступление в колледж в другом городе, вы почувствовали обиду и… Что вы сделали?

– Я перестала с ней разговаривать. Она не заслуживает моего прощения. – Мэрион вздернула нос и поджала губы. – Да, – словно еще и вдогонку хлопнув дверью, энергично кивнула она.

– Вы перестали с ней разговаривать…

Я замолчала, чтобы дать Мэрион возможность продолжить. Но она так и сидела с поджатыми губами.

– Мэрион, вот что я слышу: с одной стороны, вам важны ваши отношения с дочерью и вам больно от того, что происходит. С другой стороны, ваша обида отдаляет вас от нее еще больше и не позволяет сказать ей то, что действительно важно. Что вы ее любите, что вы, скорее всего, ей гордитесь, что вы скучаете по ней… – Я медленно приближалась к ее грусти, рискуя быть забросанной камнями.

Но если Мэрион и собиралась бросить в меня воображаемый камень, то замерла с ним в руке. Ее брови нахмурились, а через секунду поднялись наверх. Похоже, она начала что-то осознавать.

– Как будто бы доверять обиде легче, чем любви? – после паузы добавила я.

Мэрион молчала. Такие моменты в терапии всегда кажутся дольше, чем есть на самом деле. А в этот раз мне показалось, что прошли все пять минут.

Мэрион открыла рот в попытке ответить, но что-то словно сжало ее горло и смяло слова, как лист бумаги с неудачным текстом. Она отвернулась от экрана, но я все же увидела ее слезы. Она снова открыла и закрыла рот, но как будто так и не нашла подходящих слов.

– Мэрион, что сейчас с вами происходит?

Я почувствовала, что она готова посмотреть под крышку гнева и обнаружить, сколько грусти, печали и родительского горя варится в ее кастрюле.

– Я не знаю… – она растерянно помотала головой.

– Может быть, вам… грустно… и больно… – я начала медленно подбирать слова к ее состоянию. – И непонятно, где ваша дочь Кристина, которую вы знали с самого рождения?.. И вы горюете о ваших с ней отношениях?

Мэрион кивала головой, обретая слова для всех тех чувств, которые варились у нее внутри. Она действительно ухватилась за свою грусть, словно акробат на трапеции. Моей задачей было подхватить ее в этот момент.

* * *

После окончания нашей беседы я стала размышлять об обиде на дочь, которая, как невидимая ниточка, связывает Мэрион и Кристину через огромную дистанцию между Новым Орлеаном и Нью-Йорком. Если не хочешь отпускать человека, самый надежный способ его удержать – через обиду на него. Обида – это наш способ получить любовь. Немного криво, ведь в этом случае мы не показываем, что любим человека, мы не вкладываемся в отношения с ним, а требуем от него вложиться в нашу привязанность на все сто.

Но если отвлечься от этих извилистых маршрутов, то обида в первую очередь про любовь – про то, что мы так сильно хотим чувствовать себя любимыми. И эту потребность важно в себе признать и обогреть, как крохотного котенка, мяуканье которого слышишь, пробегая по переулку. Внезапно улавливаешь его голос, останавливаешься, медленно приближаешься и подзываешь: «Кыс-кыс-кыс…»

– Привет. Я тебя вижу.

Так же и с нашей потребностью в любви. Важно сказать ей: «Привет, я тебя вижу».

Обида – еще и про нашу уязвимость. Такую уязвимость, когда мы не уверены, что нас примут такими, какие мы есть: с лишними килограммами, незнанием, где находится Суэцкий канал, и желанием полежать на диване и абсолютно ничего не делать. Когда мы не уверены, скажут ли нам, что мы по-настоящему любимы и приняты. От этой неуверенности мы прячемся за ширму обиды: там безопасно, потому что она дает дистанцию, а значит, контроль и в то же время сильную связь – ведь обижаясь, мы без конца думаем про источник обиды. И если мы решимся на любовь вместо обиды, то нам придется посмотреть в лицо всем этим вопросам.

1. А принимаю ли я себя и свою уязвимость?

2. А признаю ли я свою потребность в любви и могу ли я взять на себя смелость реализовать ее по прямому маршруту? То есть получить любовь через любовь?

3. А доверяю ли я отношениям и тому, что они будут так же крепки без обиды, как и с ней?

Обида погружает нас в темноту и одиночество, поэтому так необходимо увидеть, что прежде всего она – про потребность в любви. И как раз это и увидела Мэрион, когда приоткрыла крышку над кастрюлей со своей обидой. Там, в этой глубокой кастрюле, был спрятан росток любви, как зеленая веточка, которую обнаружил робот Валли и поместил в коричневый потрепанный ботинок.

Росток мы нашли и будем вместе его беречь, пока не найдем безопасное и надежное место, куда его можно посадить. В истории Мэрион был эмоциональный неглект, когда вся земля внутри нее загрубела и будто потеряла свою плодородность. Я знаю об этом из фразы: «Я не как моя мать, я стараюсь». Теперь нам осталось размягчить эту землю и тщательно снабдить ее удобрениями. И наблюдать за тем, что же там вырастет.

Закончив работу, я увидела в почтовом ящике открытку-приглашение с загадочной фразой: Fais-dodo («Фей-додо»). Рассматривая открытку с буквами, аккуратно выведенными курсивом, я безуспешно пыталась найти подсказки к переводу в английском и французском языках, пока не узнала, что вообще-то это каджунский. Дословно фраза переводится как «иди спать», а на самом деле это приглашение на танцевальную вечеринку.

«Иди спать»? Что это за приглашение на танцы? Оказалось, что история фразы «Фей-додо» в Луизиане идет от тех танцевальных вечеринок, которые продолжались до поздней ночи, когда дети засыпали сами по себе. Приглашение на танцы со словами «идем спать» как эмоциональный неглект, который переворачивает все с ног на голову, и ты не знаешь, тебе идти спать или все же на танцы. С ним мы держим эмоции, как буй под водой, готовый вот-вот выпрыгнуть; с ним ржавеют домены нашей психики, а вместе с ними и гибкость и открытость новому; вторичные эмоции подменяют первичные, а внутри постоянно ноют невидимые извне раны. Так наш внутренний город легкости теряет энергию, и там становится темно и одиноко. И чтобы понять, как именно наш город оказался обесточен и как мы можем снова начать вырабатывать энергию, необходимую для его жизни, важно обратиться к нашей истории и понять, что именно происходит за кадром нашего сознания. Только увидев это, мы можем вернуть в наш город свет.

Резюме части I

1. Эмоциональный неглект возникает как результат того, что у ребенка не было взрослых, с которыми бы он научился проживать свои эмоции.

2. Эмоциональный неглект невидим (в отличие от физического неглекта²⁴ и абьюза²⁵) и тем самым особенно опасен. По своей силе эмоциональный неглект сравним с последствиями у жертв насилия.

3. Эмоциональный неглект блокирует разные виды энергии, которая необходима для поддержания процессов в нашей психике.

4. Триггеры – ситуации, которые переносят нас во времени и запускают в нас привычные реакции: мы либо излишне мобилизуемся, чтобы сражаться, бежать, замирать или тревожно искать контакта с другими, либо уходим в Спячку и режим подчинения и так теряем способность гибко реагировать на события. Внимание к нашим реакциям и способность открывать Окно проживания позволяет нам справиться с последствиями эмоционального неглекта.

5. Эмоциональный неглект – это непредсказуемый, долгосрочный и интенсивный стресс, который для ребенка оборачивается травмой. Эмоциональный неглект вызывает повышенную чувствительность к новым атакам стресса, и вместо адаптации и устойчивости мы приходим к уязвимости.

6. Эмоциональный неглект приводит к коррозии доменов нашей психики, что искажает наше видение себя и понимание близких отношений. В итоге мы не доверяем себе и не видим свои способности и таланты, а отношения с другими становятся источником опасности. Поэтому мы учимся изолироваться, вместо того чтобы сближаться.

7. Эмоциональный неглект у взрослых проявляется в переживании вторичных эмоций: гнева, стыда, обиды, тревоги, раздражения, которые уводят нас от истинных эмоций и не позволяют услышать их послание и закрыть стоящие за ними потребности.

Часть II
Наследие: как возникает эмоциональный неглект

Глава 1
Недостающий ингредиент

Чтобы приготовить французский луковый суп по рецепту известного в Новом Орлеане кафе «Дега» (названо именем импрессиониста Эдгара Дега, который посещал Новый Орлеан и жил на той самой улице, где в 1986 году в честь него открылось кафе), нужно обжарить бекон в масле, добавить чеснок и гренки, одну четвертую луковицы и готовить, помешивая, пока не подрумянится; потом добавить белое вино, еще больше лука, петрушку, лавровый лист и бульон и готовить в течение часа, периодически помешивая; затем насыпать тимьян, соль, перец, влить оставшийся бульон и варить три часа, пока лук не станет совсем мягким. Потом надо перелить суп в жаропрочную посуду, посыпать сверху гренками и горстью сыра, поджарить в духовке. И можно подавать. Именно такой суп я и хотела приготовить для гостей киноклуба, ведь съесть такой суп – это лучший способ согреться луизианской зимой. А еще почему-то не отпускала мысль: «Если осилю этот рецепт, то буду принята в ряды кулинаров креольской кухни».

Рис. 9. Кафе «Дега», Новый Орлеан

Нарезая необходимые ингредиенты и рыдая над желтым луком, я подумала о луизианцах, которые растут на луковом супе и супе гамбо, плове джамбалайя, рисе с красной фасолью, с младенчества знают, что нельзя есть устрицы в те месяцы, в названии которых нет буквы «р» (май, июнь, июль, август), повсюду видят картины с голубой собакой Джорджа Родриге и знаковую одноэтажную архитектуру, подумала о тех вкусовых, архитектурных и арт-традициях – о том наследии, которое формирует их взгляды на мир. Ведь нас определяет культура того места, где мы растем, те люди, которые нас в это время окружают, и то, как именно они выстраивают с нами отношения.

Я пробую суп. Чмокаю губами в попытке понять, похож ли вкус на тот, что был в «Дега». Пробую еще раз. Чего-то не хватает. Смотрю на суп и проверяю рецепт: бекон, чеснок, гренки, лук, вино, петрушка, лавровый лист и специи и варить, варить, варить. Пробую снова – вкус не тот. Чтобы суп состоялся, мне нужно найти этот недостающий ингредиент до того, как мы с друзьями соберемся на еженедельную встречу киноклуба. Сегодня кино выбирает муж, а значит, будет черно-белый фильм. Почему-то я уверена: муж выберет что-то из Хичкока. Я снова прокручиваю шаги по рецепту, пытаясь найти, что и в какой момент упустила. Даю попробовать мужу, он восклицает:

– Отличный суп!

Тот момент, когда я усваиваю самое важное кулинарное правило: еда, приготовленная для тебя другим, всегда вкуснее. Неизвестно, как долго я искала бы недостающий ингредиент, того и гляди совсем бы избавилась от супа с уверенностью, что я что-то упустила, и считая, что кулинары Нового Орлеана теперь не примут меня в свои ряды. Искала бы что-то вовне, закручивая сюжет сегодняшнего вечера в какое-то невероятное приключение. Хотя искать стоило в себе и, в частности, ответить на вопрос: на кой черт мне нужно почувствовать себя принятой новоорлеанскими кулинарами, а заодно и киноклубом?

Хичкок ввел в кинематограф занятный термин – «макгаффин» – объект, вокруг которого разворачивается сюжет фильма. Это то, что герою необходимо заполучить и вокруг чего строится вся цепь событий. Макгаффин – это все, так как имеет невероятную ценность для героя, и это ничего, потому что не кажется чем-то таким уж жизненно необходимым. Золото, стратегические планы, секретные письма, бекон или лучший в городе луковый суп – макгаффином может быть все что угодно. Главное, чтобы герои хотели им обладать, как говорил Хичкок.

Хичкок объяснял значение макгаффина через анекдот о двух попутчиках в поезде.

– Что за пакет у вас на багажной полке? – спрашивает один попутчик.

– Это макгаффин, – отвечает второй.

– А что такое макгаффин?

– Это такой аппарат для ловли львов в горной Шотландии.

– Но ведь львы в Шотландии не водятся!

– Ну, значит, и я ничего не везу.

Та-да… вот такой хичкоковский юмор. Согласно Хичкоку, лучший макгаффин – тот, в котором нет смысла.

Каждый взрослый, который провел свое детство в эмоциональном неглекте, ищет свой утерянный макгаффин. Только он точно не знает, что именно нужно найти и как это выглядит, оставил ли он это на скамейке в парке или где-то по дороге из сада, где именно начинать поиски и к чему они приведут. Такой человек ищет что-то, руководствуясь только досадным внутренним ощущением, что чего-то не хватает. Вот только чего?

Пока мы охотимся за макгаффином, мы оказываемся в центре как будто бы важных событий. Вот над нами пролетает самолет, как в фильме «К северу через северо-запад» (North by Northwest, 1959), вот мы в винном подвале и ищем доказательства виновности кого-то, как в «Дурной славе» (Notorious, 1946), а вот погружаемся в жизнь соседей, как в «Окне во двор» (Rear Window, 1954). Мы оказываемся поглощены цепью событий и поиском чего-то где-то вовне. Когда ребенок делает вывод, что именно он причина того, что происходит с его взрослым, как раз тогда в его жизни и появляется макгаффин, который тут же исчезает из виду. Значит, его нужно найти, а вместе с ним и причину того, почему ребенок не чувствует себя на своем месте. Причину того, почему он не чувствует своей ценности.

Этот неизвестный макгаффин, который мы пытаемся обнаружить, как недостающий ингредиент в луковом супе. Вроде бы все как надо, но чего-то не хватает. Взрослея, человек ищет этот макгаффин в отношениях, которые при приближении оказываются манипулятивными и унизительными, в гонке за деньгами, которых всегда мало, ищет в свитке Дракона, как в мультфильме «Кунг-фу панда» (Kung Fu Panda, реж. М. Осборн и Дж. Стивенсон, 2008), кольца всевластия, предпринимает другие попытки заполнить дыру от исчезнувшего макгаффина. Но человек ищет не то и не там.

Если не макгаффин, тогда что же нам нужно найти на самом деле?

Глава 2
Сессия. Либо/либо

Если бы на консультацию пришла Ася из сериала «Измены»

Понедельник, 10:00

Когда мне говорят: «Зачем идти к психологу, если можно поговорить с другом?» – я вспоминаю, что делает психолог, пока клиент «просто» делится чем-то во время консультации.

Психолог:

● эмпатически слушает;

● поддерживает;

● помогает рефлексировать;

● проясняет;

● конфронтирует;

● интерпретирует;

● реконструирует;

● анализирует защиты клиента и их «стоимость» в его жизни;

● прослеживает перенос и то, какую пользу для совместной работы можно из него вынести;

● отслеживает свои реакции и так называемый контрперенос, а также то, как сделать свои переживания наиболее эффективными для клиента.

А так, да, почти как обычный разговор с другом…

– Я думала о том, о чем мы говорили в прошлый раз. Об измене Кирилла и о том, как она на меня повлияла, – начала Ася.

После работы с Асей на прошлой неделе нас словно потрепало отбойным течением. Оно возникает у берега и может легко утащить за собой покачивающихся на волнах туристов. И вот люди барахтаются у берега, изо всех сил пытаясь справиться с течением, которое очевидно сильнее их. Эмоциональная отбойная волна: когда ты сначала покачиваешься на волнах беседы, а потом раз – тебя подхватили эмоции и потащили за собой в большой океан. В этот момент ты оказываешься затоплен происходящим, уши словно заливает вода, и сквозь ее толщу не слышно твоего собеседника; тебя снова и снова накрывает волной от сказанных тебе слов и тянет все глубже; ты пытаешься плыть против течения, а оно, негодное, все равно сильнее – и лупишь, лупишь, лупишь любого, кто оказался рядом. В этот момент нам не до чужой точки зрения. Мы не слышим, что именно говорит наш собеседник, потому что наша автономная нервная система по каким-то причинам ушла в режим борьбы. Что-то происходит – а это может быть все что угодно, – и наш рациональный мозг, который способен видеть оттенки и слепые зоны, отключается. На сцену выходит мозг, который считывает любые сигналы как нападение и велит нам идти в атаку. Это и произошло с Асей на той сессии, когда я спросила ее, во что она стала верить после измены ее парня Кирилла, который потом стал ее мужем. Ася начала «лупить» меня, словно утопающий, который дерется с человеком, пришедшим ему на помощь.

В случае отбойного течения главное правило – не пытаться бороться с этой волной. Не сопротивляться ей, а расслабиться – это раз. А во-вторых, нужно плыть не против волны, а в сторону, параллельно берегу. Здесь так же. Чем больше мы будем пытаться бороться с эмоциональной волной и с собеседником, тем больше будем выбиваться из сил в борьбе.

В прошлый раз мы с Асей выплыли. Но я не знала, к чему готовиться сегодня. Продолжим ли мы барахтаться, как тогда, или же консультация пойдет по-другому? Саспенс²⁶, царящий на таких сессиях, не хуже, чем у Хичкока. Я надеюсь, что то, к чему Ася не была готова в прошлый раз, стало более доступным для осознания сегодня. Слава психике и тому, что ее невидимая, но важная терапевтическая стройка продолжается и между сессиями.

– Когда снова в моей жизни появилась подруга Даша, она попросила меня научить ее изменять мужу. Забавно, правда? – издала она смешок. – Дашка просит меня научить ее изменять.

Ася снова хихикнула. Потом громче и еще громче. Ася начала истерически хохотать и хлопать себя по коленкам.

Это тот момент, когда я не могу подключиться к ее «веселью». Я знаю, что Асе сейчас больно. И моя задача здесь – помочь ей увидеть боль за хохотом. Когда Ася успокоилась и потянулась за салфеткой, чтобы вытереть слезы, выступившие от смеха, она сказала:

– Вам не смешно? Тот человек, который сам отлично умеет изменять, приходит ко мне за советом, – снова прыснула смехом Ася.

– Даша ведь была вашей подругой в то время, когда вы жили на даче? То есть в той ситуации вы столкнулись не только с изменой Кирилла, но и с предательством подруги. Двойной удар. Как вы от него оправились? И оправились ли?

– Да нормально я, – отрезала Ася.

«Ну вот, мы снова возвращаемся к привычному “да-нормально-я”». – Я мысленно вздохнула.

– Вы сказали, что думали о том, как на вас повлияла эта измена. Расскажете, к чему пришли?

– Она как из базуки меня прострелила. Вот и хожу теперь дырявая, – посмотрела исподлобья Ася.

– Как вам быть дырявой? – продолжила я удерживать напряжение от этой темы.

– Ну я всегда была такой. А тут просто еще одно напоминание, – пожала она плечами.

– «Вас прострелило как из базуки»… и «вы всегда были такой», – повторила я, чтобы она услышала эти фразы еще раз. – Ася, попробуйте почувствовать эту дыру.

– Вот только не надо мне сейчас: «Почувствуйте эту дыру, представьте ее форму, напишите ей письмо, сожгите, часть закопайте, а часть смойте в унитаз», – спародировала она чей-то тонкий голос. – Вот не надо мне этой чухни, ладно?

– Там еще обычно говорят, что нужно непременно носить юбку, – поддержала я.

– В пол. Да-да, чтобы чувствовать связь с землей, – закатив глаза, кивнула Ася.

«Удивительно, у нас вышла первая совместная шутка», – отметила я.

– Ася, если не хотите писать письма унитазу, то не будем. Но ваша дыра – такой говорящий образ.

– О чем она вам говорит, док?

– О том, что там должно быть много чувств.

– Чувства… – снова закатила она глаза. – Это бабское. Максимум, что мы чувствуем, – это что нам жмут туфли, колготки под юбкой сползли, ну или что грудь бюстгальтером пережало. А все остальное мы додумываем.

– Чувства и эмоции есть у всех, независимо от гендера. Но вы думаете, что если сделать чувства чем-то бабским, то это к вам не будет относиться? – удивилась я.

– Я вообще не понимаю, о чем мы здесь говорим. – Ася посмотрела на часы.

За окном послышался звон городского трамвая. Ася всем видом мне показывала, что вслед за трамваем она была готова проехать и эту остановку, и наш разговор.

Она сегодня была одета в байкерскую куртку, короткие джинсовые шорты и яркие розовые колготки, цвет которых напомнил мне питайю, которая еще известна как драконий фрукт. Он назван так за «чешуйки», которые обволакивают фрукт, словно дракона.

Питайя снаружи яркая и как будто бы острая и твердая из-за своей чешуи, а на самом деле мягкая и по вкусу напоминает кисло-сладкий киви. Но чтобы это узнать, нужно сначала решиться попробовать этот необычный фрукт. Не могу отделаться от ощущения, что и Ася не та, кем хочет казаться.

– Ася, мы говорим о том, что вы пробыли десять лет в отношениях, в которых вам было больно. О том, как вы обросли броней. О том, что эта боль и эта броня влияют на то, как вы чувствуете себя в новых отношениях. И вообще, разрешаете ли вы их себе. Вы отмахиваетесь от чувств и эмоций, но пока вы это делаете, они продолжают на вас влиять. Вот смотрите…

Я показала ей правый кулак, вспомнив лекцию нейробиолога Дэниела Сигела.

Рис. 10. Работа головного мозга, объяснение на руке (1)

– У вас что, новая техника – идти с клиентами в рукопашную? – гнусаво протянула Ася.

– Оставим это на крайний случай. – Я повернула кулак другой стороной. – Это мозг. Похож? – улыбнулась я, развернула пятерню и продолжила.

Рис. 11. Работа головного мозга, объяснение на руке (2)

– Место, где начинается моя рука, – это ствол головного мозга. Он первым собирает все ощущения, идущие от нашего тела. – Продолжая держать ладонь открытой, я следила за интересом Аси. – Дальше эти ощущения идут в лимбическую систему, или наш эмоциональный мозг. – Я загнула большой палец, чтобы показать лимбическую систему, находящуюся в середине мозга. – Лимбическая система уже не просто собирает информацию, она способна давать ей оценку. Но она это делает примитивно: если она считает, что когда-то похожее событие было для нас слишком сложным, она бросает его переработку, выставляет защиты и делает вид, что ничего не происходит. «Зачем волновать хозяйку, если мы и так знаем, что нам с этим не справиться?» – думает она.

Рис. 12. Работа головного мозга, объяснение на руке (3)

Получается, что эта эмоция и отношения с этим событием не доходят до префронтальной коры. – Я закрыла большой палец остальными четырьмя. – Эта эмоция просто варится в лимбической системе, и до сознания информация о ней не доходит. А значит, мы вновь и вновь встречаемся с новыми событиями с прежним ощущением, что они нам не под силу. Без осознания мы не можем найти новые смыслы, мы не можем начать рассказывать себе новые истории про любовь к себе и самоподдержку.

Рис. 13. Работа головного мозга, объяснение на руке (4)

Мы остаемся с историями про то, что «я не справилась» и «я сама виновата». Вы спрашиваете, что мы сейчас с вами делаем? Мы пытаемся вытащить ту эмоцию, тот удар, который пришелся на вашу психику, когда ваш тогда еще парень изменил вам с лучшей подругой. И стараемся понять, что вы стали говорить себе, какие решения вы стали принимать в своей жизни, исходя из того опыта.

Я говорила долго. Во время работы с клиентом для такого монолога должны быть веские причины. Причина была – объяснить Асе, как работает наш мозг. Она рациональный человек, которому нужны рациональные объяснения, а не просто «давайте поговорим о ваших чувствах». И судя по тому, что с ней сейчас происходило, похоже, я говорила не зря. Ася смотрела на ножку моего кресла, сморщив лоб и о чем-то усиленно думая. И ее глаза медленно наполнялись слезами.

– Ася, я вижу, сейчас с вами что-то происходит. Поделитесь?

– Я думаю, во что я верила до Кирилла и с ним. И знаете, разницы-то никакой. Когда Даша спрашивала у меня о правилах измен, я ей сказала: «Главное правило – не пытаться говорить себе, что ты не дерьмо…» Потому что это именно так… – Она рукавом смахнула слезу с щеки. – Я всегда жила именно с таким ощущением.

Ася застыла, размышляя о чем-то.

– Я никогда не верила, что кто-то может меня по-настоящему любить.

Она внезапно вынырнула из своих глубоких мыслей и посмотрела на меня. Без атак, истерического хохота и шуток. Она была сейчас в полном контакте с тем, о чем говорила, а не просто серфила поверх чувств. И я ощущала глубину, на которой она находилась.

– Когда мы поженились, я ждала, что все изменится. Что я стану ему хоть немного интересна. Но его способ – ни о чем не спрашивать – самый мощный. Ни о чем… не… спрашивать… – прошептала Ася. – Это убивает. Медленно. – Словно ножом, она провела пальцем по горлу.

* * *

Интернализация²⁷ вины. Это происходит с жертвами насилия или с людьми, пережившими травмирующие события, когда они уверены, что сами виноваты в произошедшем. Ася уверена, что именно она и ее плохость привели к тому, что Кирилл тогда изменил. А ее измены – это:

● с одной стороны, способ подтвердить свою плохость в своих же глазах: «Смотри, как я еще могу!»;

● с другой стороны, способ справиться с нарастающей тревогой от ощущения своей плохости и попытка хоть немного почувствовать себя в безопасности, пусть не с мужем, так с другими;

● с третьей стороны, это способ получить внимание мужа: «Ну, посмотри же на меня в конце концов!»;

● с четвертой – способ анестезировать свою внутреннюю боль (ведь пока прячешься на балконе у любовника и купаешься в адреналине, думая о том, как бы не попасться в лапы его папаши, можно временно забыть о своей внутренней черной дыре).

Записывая свои соображения после консультации с Асей, я вспомнила мысль врача-психотерапевта и писателя Габора Мате о том, что у человека две потребности: привязанность и аутентичность²⁸; если аутентичность угрожает привязанности между ребенком и его взрослым, аутентичность ребенка как раз первой полетит с обрыва. Ребенок запрограммирован выбирать связь с другими – выбирать привязанность. Ведь связь с другими означает, что у него больше шансов выжить, даже если придется отказаться от части себя. Главное, что физически он выживет. Это приоритет.

Но выбор между привязанностью и аутентичностью как выбор между двумя несущими стенами дома: «Оставить одну сторону или вторую? Хм… Вообще, нам нужны обе, иначе дом развалится. Ну давайте оставим первую – привязанность, а вторую снесем». Но со временем и привязанность тоже начинает стоять криво, ведь где-то внутри мы знаем: «Если ради отношений мне нужно отказаться от себя и выражения своих эмоций, то что же это за отношения?»

Дэниел Сигел, которого я упоминала во время консультации с Асей, в написанной в соавторстве с Тиной Брайсон книге «Да-мозг: как развить в ребенке смелость, любознательность и стойкость» (The Yes Brain: How to Cultivate Courage, Curiosity, and Resilience in Your Child) говорит о треугольнике благополучия. Согласно интерперсональной нейропсихологии – науке, которая изучает совместную работу нашего мозга, разума и отношений, – получается следующее:

● мозг отвечает за внутреннее движение энергии и информации;

● отношения отвечают за движение энергии и информации между людьми;

● разум отвечает за регуляцию энергии и информации, а также за наше сознание и субъективное ощущение «Я – живой».

Выбор между привязанностью и аутентичностью приводит к тому, что во всех трех вершинах этого треугольника начинаются нарушения в движении энергии. Треугольник благополучия теряет свою устойчивость, а наше психологическое здоровье падает, как дом без несущих стен. Медленно, как Пизанская башня, но все же падает.

Рис. 14. Треугольник благополучия

Что я знаю точно: если когда-то и была необходимость делать такой страшный выбор, сегодня мы можем вернуть себе право быть собой. А потом выбирать отношения, в которых нам безопасно. А значит, вопрос «либо отношения, либо я» больше никогда не будет стоять на повестке, потому что без аутентичной меня в принципе не будет никаких отношений. Точка.

Ася, казалось бы, выбирает и отношения, и свою аутентичность, но на самом деле она действует как ребенок, дорвавшийся до шкафа с конфетами: пытается запихнуть как можно больше себе в карманы, чтобы потом умять, сидя под кроватью. Ася набирает себе привязанностей, лишь бы почувствовать себя хоть немного в безопасности. В этих запутанных отношениях с другими она совершенно забыла, какая во всем этом она и насколько она на связи со своими ценностями.

Моя задача – показать ей, что она не плохая, а разная и что она гоняется за бессмысленным макгаффином:

● что она будто научилась ловко жонглировать аутентичностью и близостью, но на самом деле не имеет ни того ни другого;

● что отношения, в которых тебя не видят и медленно убивают, – жестокие отношения;

● что она все же может разрешить себе принимать искреннюю любовь другого и чувствовать себя в безопасности, находясь в отношениях.

Но чтобы она начала это все видеть, ей важно перестать втягиваться в энергозатратные погони и сюжетные перипетии и начать выстраивать поддерживающие и безопасные отношения с самой собой. Так, если убрать гонку за бессмысленным макгаффином, окажется, что способность удерживать и аутентичность, и привязанность – это как раз то, что мы теряем в результате эмоционального неглекта. И как раз это нам и нужно снова найти.

Глава 3
Лан-яп

Я люблю гулять после дождя – это возможность глотнуть свежего воздуха, что такая редкость в летней Луизиане. Когда мы с сыном вышли из машины вблизи пустой детской площадки, я окинула ее взглядом и подумала, что мне не понять тех луизианцев, которые не стремятся надышаться прохладой. И сказала сыну, рассматривающему жука:

– Степаня, идем, там сейчас в песочнице песок будет хорошо лепиться!

Мы играли в песочнице, и я поймала себя на том, что нахожусь в состоянии медитативной благости. Мы сидим с сыном, копаем песок, лепим куличи, и все так просто, и я настолько в моменте, что меня это изумило. Как часто я ловлю себя на таком состоянии?

Но внезапно в мою идеальную вселенную ворвалась девочка лет десяти. Она у меня что-то спросила, но я была еще в таком далеком космосе, что не поняла вопроса. Она повторила, а я – уже вываливаясь в реальность и натягивая на ходу последний носок – начала соображать, что ей что-то от меня нужно. Осталось понять что. Я снова сказала, что не совсем ее понимаю. Наша «беседа» ходила по кругу еще раза четыре, пока девочка не вскрикнула:

– Доллар, ну, доллар у тебя есть?

Наконец-то мне удалось разобрать, что ей нужны деньги.

– К сожалению, у меня нет с собой кошелька, – ответила я.

Я ожидала, что на этом наша беседа будет закончена, и уже собралась обратно в свой тихий славный мир, но девочка решила продолжить свои расспросы: а где мои деньги, а почему я не ношу их с собой, а что я буду делать, если мой сын захочет перекусить?

Сама беседа, назойливая девочка, очевидная невозможность вернуться в то состояние, которым я так наслаждалась еще пять минут назад, начали меня раздражать. Сын решил, что песочницы ему хватит и пора переместиться к качелям. «И славно, – подумала я, – теперь девочка точно отвяжется». Но она сказала:

– Дай мне доллар.

– Мне очень жаль, у меня нет с собой денег, – повторила я.

– Тогда я задушу твоего ребенка, – буднично ответила она.

«Как для нее это естественно: словно сказала мне, что любит есть на обед пиццу». Мои глаза сузились, как у Терминатора в поисках цели для уничтожения.

– Попробуй, и я позвоню в полицию, – процедила я.

Если бы девочка была чуть постарше и чуть наблюдательнее, она бы заметила, что у меня с собой нет ни сумки, ни денег, ни телефона. Но блефовать так блефовать!

Девочка явно сдулась и робко ответила, что я не должна звонить в полицию.

– Как же, если ты хочешь что-то сделать с моим сыном, я обязательно позвоню. Кстати, а где твои родители? Почему ты гуляешь одна? – решила уже я идти в атаку.

Девочка пробормотала что-то про то, что они дома, склонила голову и, удрученная таким исходом, принялась копать песок в песочнице. А я была крайне довольна тем, как мне удалось перевернуть беседу и прижать нахалку.

Но тут позади девочки появились два мальчика. Один младше, лет шести, а вот второй… Когда я поняла, что я ниже этого парня аж на три головы, я действительно испугалась. По выражению лица ему было лет 15, а вот размеры… игрока NBA²⁹. Мысли в моей голове стали проскакивать, словно гоночные машины.

Вжух: «Девочка-то может и не задушит, а вот ее гигантский брат?»

Вжух: «А если у него в кармане нож?»

Вжух: «Кроме нас, больше никого нет на площадке! А собачники? Тут же рядом площадка с собачниками. И там никого нет!»

Я бросила взгляд на свою черешневую «Хонду», одиноко стоявшую на парковке: «Интересно, если я сейчас схвачу Степу и, беременная, побегу к машине, как быстро они меня догонят?»

В этот момент я увидела, что мальчики садятся в песочницу рядом с девочкой и начинают загружать песок в наши ведерки. Все еще продолжая анализировать, с какой максимальной скоростью женщина на восьмом месяце беременности с утяжелителем в виде двухлетнего ребенка может перемещаться из пункта «А» в пункт «Б», я обнаружила, что все четверо: два мальчика, девочка и мой сын – уже копают тоннель из песка. «Вот тебе и песочная терапия³⁰», – сказала я себе, устраиваясь в песочнице так, чтобы малыш в животе не выстукивал мне ногой послание о том, что его зажало, как в токийском метро.

– Я Шеника, – девочка протянула мне покрытую песком руку («Такой взрослый жест», – удивилась я). – А это мои братья Джером и Лирой, – кивнула она в сторону мальчиков и продолжила копать песок красной лопаткой.

В какой-то момент Шеника провозгласила: «Я буду варить гамбо!» И вот уже все мы ищем камни, палки, листья, чтобы набросать их в наш воображаемый котел в песочнице и сварить известный луизианский суп. Когда пришло время расходиться, Шеника подошла ко мне и сказала:

– Смотри, какой камень я нашла… Это лан-яп… Это тебе, – сунула она его мне в руку.

– «Лан-яп»? – удивилась я незнакомому слову.

Оказалось, что лан-яп – lagniappe – это местная креольская традиция давать небольшой подарок за проведенное вместе время: например, посетителям кафе дарят что-нибудь в знак признательности. Девочка дала мне лан-яп за совместное время, лан-яп – за контакт и ощущение себя на связи со взрослым. Пусть и незнакомым.

По дороге домой я думала о том, что мне рассказали Джером, Шеника и Лирой о своей жизни, о том, как они тут сами по себе. И чаще всего они сами по себе, потому что… Да кто ж знает, отчего так. Но эти дети – в бесконечном поиске внимания. Хоть какого-то. Пусть негативного, пусть крикливого, с блеском гнева в глазах. Лишь бы не чувствовать, что рядом пусто. Лишь бы ощутить хоть немного привязанности, в обмен на которую они могут отдать все, что у них есть. И даже самих себя.

С какими родителями аутентичность, самоценность, способность читать свои эмоции оказываются не нужны ребенку и выбрасываются, как бесполезные вещи после чистки балкона? И все в обмен на родительскую привязанность? Ниже таблица, составленная на основе классификации родителей из книги Джонис Уэбб «Почти на нуле».

Таблица 1. Типы родителей, ведущих к эмоциональному неглекту

Последний тип – родитель с хорошими намерениями – это тот родитель, который старается действовать со своими детьми по-другому, не так, как с ним в детстве, но в силу того, как рос сам, а также культурных особенностей, исторических событий, недостатка информации не знает, зачем обращаться к эмоциям, и не умеет делать это. В результате такие родители не обращают внимания ни на свои эмоции, ни на эмоции ребенка. Это про передачу неглекта от поколения к поколению, это про культурный код, про «я – последняя буква в алфавите», про «дай волю – он ножки свесит», про «мальчики не ревут», а «девочки не дерутся». Это про межпоколенческую передачу неглекта, которую – да! – в наших руках остановить.

Глава 4
Сессия. Что я сделал не так?

Если бы на консультацию пришел Ленни Белардо из сериала «Молодой папа»

Вторник, 13:00

В темную-темную ночь в темном-темном доме была темная-темная комната с темным-темным потолком и темными-темными стенами, с темной-темной мебелью, и в темном-темном углу стоял темный-темный ноутбук, за которым сидел Ленни. И только его лицо освещалось светом от монитора.

За время работы с Ленни я уже перестала чему бы то ни было удивляться. Даже если бы он появился как Черный Плащ со словами «Я – ужас, летящий на крыльях ночи», даже если бы он достал во время сессии роман «Анжелика – маркиза ангелов» и начал бы зачитывать цитаты, даже… я даже не знаю, какое «даже» должно было бы произойти, чтобы я удивилась. Но Ленни упорно стремился добавить нашим сессиям то эффекта неожиданности, то мистицизма. Как адский вампир скрывается от хищников в липком облаке биолюминесцентной слизи, так и Ленни выбрасывал воображаемые дымовые шашки в попытках скрыться от диалога.

– Ленни, вас снова окружили кардиналы? – спросила я, понимая, что могу пойти на многие уступки, но на работу в темноте не соглашусь.

– Я не хочу, чтобы кто-либо о чем-то думал, – прищурился он.

Моя голова дернулась, как у кошки, которая с интересом наблюдает за человеком.

– Кто о чем может подумать?

– Если они увидят свет в моей комнате, то будут подслушивать. Я не могу показать им свою слабость… Где бы я ни находился, – после паузы добавил он, – я пришелец с другого конца света. Я знаю, что никто меня не любит, и все, что я могу ожидать от других, – это жестокость. И я должен быть к этому готов.

Мне очень хорошо знакомо, как это – чувствовать себя пришельцем. Когда твой внешний вид: мимика, стиль одежды – вызывает вопросы еще до того, как ты успеваешь открыть рот на кассе. «А откуда вы?» Преследующий тебя вопрос как напоминание: «Мы видим, что ты не отсюда».

В последних фразах Ленни рассы́пал, словно бусины, столько важных моментов, а я, отследив свою реакцию и отложив ее в воображаемый ящик «На личную терапию», пыталась их все не растерять. Поэтому мысленно проговорила: и про его ощущение себя пришельцем, и про жестокость, и про готовность к атаке. Большинство видов акул всегда должны находиться в движении, иначе камнем упадут на дно. Ленни также всегда нужно курсировать, следить, опасаться, прислушиваться и быть начеку. Я даже не знаю, существует ли место, где ему безопасно.

– Ленни, давайте сверимся с реальностью: дверь в вашу комнату закрыта? К вам может кто-либо пробраться без вашего разрешения? Как далеко от вас комнаты кардиналов?

Оказалось, что кардиналы чуть ли не в соседнем крыле здания, а значит, Ленни может не волноваться. Он включил свет в комнате.

– Ленни, а есть ли такое место, где вы чувствуете себя безопасно?

Он закрыл глаза и помотал головой. Как будто в таких вещах легче признаваться с закрытыми глазами.

– А было ли такое место когда-нибудь?

Он, не открывая глаз, медленно помотал головой.

– Ленни… а как вам со мной? Чувствуете ли вы себя безопасно в нашей работе?

Порой я сверяюсь с клиентами, как они себя чувствуют в нашей работе. С Ленни это немного сложнее, потому что мы с ним не делим одно пространство, в котором я отвечаю за безопасность клиента. Поскольку мы работаем онлайн, эта задача ложится на его плечи.

Ленни застыл, и я даже подумала, что у нас проблемы с интернет-соединением. Глянув на значок подключения, я увидела, что все четыре башенки высвечивают бесперебойный канал связи. Ленни пожал плечами. Я приняла такой ответ.

– Ленни, вы пару минут назад сказали, что чувствуете себя пришельцем. Расскажите об этом.

– Знаете, мне как-то в подарок прислали кенгуру, и я подумал о том, как мы с ним похожи. Его вытащили из Австралии и привезли в Ватикан мне в подарок.

– А вас вытащили из Америки и привезли в Ватикан, и вы теперь как этот кенгуру? – Я остановилась. – Или вы всегда ощущали себя не на своем месте, даже когда жили в Штатах?

Ленни опустил глаза и сосредоточенно смотрел вниз. Я даже подумала: неужели мой вопрос так его огорчил, что Ленни понадобилось взять паузу и спрятать свою эмоциональную реакцию? Неужели наши отношения дошли до того уровня близости, что он снимет свой скафандр и покажет мне себя настоящего? Но Ленни заерзал на стуле, поставил локти на стол, и его руки заняли весь экран. Как оказалось, его сосредоточенность была связана не с погружением на глубину, а с попытками оторвать заусеницу.

«Отношения, говоришь?.. Проехали», – разочарованно сказала я себе.

Я ждала, когда он справится с заусеницей. А Ленни, не глядя на меня в камеру, пробормотал:

– Вы продолжайте…

– Я подожду, когда вы закончите… – кивнула я.

Многие психологи против работы онлайн: в этом формате не получить всего объема необходимой информации, в сравнении с тем, как хорошо чувствуешь человека, находясь с ним в одной комнате на расстоянии полутора метров. Такие моменты, как с заусеницей, опровергают это мнение. Да, в онлайн-работе психологи в чем-то ограничены: мы не делим общее пространство, и, например, сейчас мне не видно ног Ленни, а они те еще болтуны. Но ведь и клиент в онлайн-формате ограничен экраном, и тем не менее ему необходимо разыграть знакомый ему сценарий и вовлечь психолога в свою историю, чтобы получить привычную обратную связь.

Заусеница не то, чем кажется. Заусеница в этом случае – послание, которое я могу расшифровать. Возможно, это способ показать неуважение, мою неважность, а возможно, это его сопротивление той теме, к которой я прокладываю дорогу. Возможно, ему привычно быть дерзким и он использует такое поведение как способ переключить мое внимание: в ответ на неуважение я могу закричать, начать требовать объяснений и включенности или, наоборот, поджать хвост и отступить. Тогда тема, о которой не хочется говорить, уйдет сама собой. Но, как говорил один из моих профессоров в Институте Уайта³¹, когда мы задаем вопрос клиенту, нам важно оставаться на месте, как собаке, которая сторожит кость. Мы можем отойти от будки на пару шагов, сделать круг и вернуться обратно. Главное, мы сторожим кость. И теперь я знаю, где она закопана у Ленни.

– Ленни, как думаете, есть ли какая-то связь между тем, что мы начали говорить про ваше одиночество, и тем, что вы так старательно погрузились в решение проблемы с заусеницей? – решила попробовать я.

– Не думаю. Она просто мне мешает. А я не люблю, когда мне что-либо мешает, – сжав губы, ответил Ленни.

«Помни, где закопана кость. Охраняй кость», – твердила я себе.

Наконец-то Ленни посмотрел на меня.

– Можем продолжить? – уточнила я.

Ленни кивнул и закурил сигарету. Если бы мы делили с ним одно помещение, я бы сказала, что ему придется повременить с курением. Но мы по разные стороны зума, поэтому я решила оставить Ленни и сигареты в покое и собралась на прогулку вокруг будки с костью, чтобы осмотреть окрестности.

– Ленни, как прошла ваша неделя?

– Сестра Биче снова попыталась накормить меня завтраком. Я уже говорил ей, что это неприемлемо, но она снова забылась. Ее дружелюбность неприемлема. – Он вжал едва выкуренную сигарету в пепельницу.

– Вы не любите, когда люди к вам дружелюбны?

– Конечно, нет. Я предпочитаю официальные рабочие отношения с определенными рамками. Дружелюбные отношения – это то место, откуда начинаются все проблемы.

В этой мысли было много про важность контроля в жизни Ленни. Контроль дает ему уверенность и безопасность, ведь в официальных отношениях у людей заведомо нет права подходить слишком близко, а значит, никто не сможет его ранить.

– Вы не принимаете дружелюбные отношения, потому что в них не обозначены конкретные правила, а значит, слишком легко перейти грань. И вы стремитесь поддерживать только ясные рабочие отношения. Отчего так, как думаете?

Я намеренно решила не идти в интерпретацию и не пытаться самой связывать эти мысли с его историей. Это называется hunch (догадка), когда мы наблюдаем какой-то интересный момент в размышлениях клиента и предлагаем ему обратить на него внимание. Поэтому я решила уточнить, какие связи видит, если видит, сам Ленни.

– Я никогда не делаю то, чего от меня ожидают люди.

Если представить нашу работу с Ленни в виде пазла из 2000 деталей, эта фраза была очередным элементом, который был мне нужен, чтобы собрать лес в правом верхнем углу.

Почему Ленни так важно выбивать людей из колеи и не давать им то, чего они ждут? Здесь снова про контроль. Если человек пытается пожать тебе руку, а ты вместо рукопожатия бросаешь в него вазу, то, пока человек разбирается с осколками, можно легко скрыться из виду. Вызвать у другого ошеломление, растерянность, ступор… Все это помогает Ленни не давать людям приблизиться.

Я подумала, что сейчас хороший момент, чтобы суммировать все то, о чем говорил Ленни, и свериться: вот такой угол пазла у меня выходит. Может, какие-то элементы потерялись?

– Ленни, в том, что вы рассказываете, я слышу, что вам непросто сближаться с другими, и я чувствую, что вам непросто это делать и со мной. Вы, возможно, этого не хотите, но на самом деле вы многим здесь делитесь. И я это очень ценю, потому что понимаю, насколько это сложно. Вы говорите, что не принимаете дружеские отношения, только официальные, что вы не любите делать то, что от вас ожидают, что вы чувствуете себя, как кенгуру в Ватикане, каким-то заморским существом, которому, возможно, здесь нет места. – Я остановилась, пытаясь свериться с собой, и почувствовала нарастающую волну грусти и одиночества. – И вам, должно быть, невероятно одиноко.

Ленни проговорил, ковыряя потухшую в пепельнице сигарету:

– Недавно мой ментор, Спенсер, – настольная лампа отчетливо освещала его печальное лицо, – который хотел стать римским папой, но не стал из-за меня, назвал меня мстительным мальчишкой, желающим, чтобы мир заплатил мне за то, что он сделал со мной…

Я подождала, продолжит ли Ленни… Но он молчал…

– Ленни, а вы что думаете?

– Может, он прав… Я продолжаю искать родителей, которые оставили меня. Я никак не могу объяснить это себе. Что я сделал не так? Ведь я должен был что-то сделать не так? Теперь я достиг такой высоты – весь католический мир у моих ног, и этого все равно недостаточно. – Голос Ленни дрогнул, и он снова закурил.

– Недостаточно, чтобы они вернулись? – медленно кивнула я в унисон Ленни.

* * *

Самый болезненный вопрос, который человек несет в себе после такой травмы: «Что я сделал не так?» Отчасти здесь говорит детский эгоцентризм, который живет в каждом ребенке. «Солнце встало, потому что я проснулся»; «Родители разводятся, потому что я сломал игрушку»; «Родители меня оставили, потому что со мной что-то не так». Ребенок растет, а вопрос «Что я сделал не так?» пульсирует головной болью, в висках, до такого высокочастотного свиста, что закладывает уши, и не слышно тихое: «Ты не виноват… ты не виноват… ты не виноват…»

Ребенок не несет ответственности за действия родителей.

Какими были родители Ленни? Родители в депрессии или с зависимостью? Родители, пропадающие на работе? Родителидети, которые решили отдать своего сына в детский дом, чтобы ничто не мешало им наслаждаться жизнью? Ленни пытается выкарабкаться из последствий их действий и эмоционального неглекта, а в голове упорствует голос: «Что я сделал не так?», «Дело во мне, так что же я сделал не так?».

«Что я сделал не так?» – вопрос, с которым он отказывается от себя. «Если я не нужен родителям, то себе я не нужен и подавно». Тогда строится мощный фасад, чтобы впечатлять, пугать и переводить внимание, лишь бы никто не увидел ту покореженную хижину, которая стоит за этим фасадом. Хижина, где прячется ребенок, который никак не может найти ответ на вопрос: «Что я сделал не так?»

Потому что на этот вопрос нет ответа. Ведь ребенок не несет ответственности за действия родителей.

После сессии я заметила, как мне захотелось сказать Ленни, что с ним все так, что это не его вина и что он не сделал ничего, чтобы с ним так поступили, и тем самым как будто закрыть его от боли. Но он и так закрывался от нее почти 40 лет. Только научившись смотреть на нее по-настоящему, он сможет освободить того мальчика, который ищет ответ на вопрос «Что я сделал не так?», и сможет начать жизнь, посвященную не родителям, а себе. И унять ту пульсирующую боль.

Глава 5
Нота ля

– Чтобы музыкальный инструмент зазвучал, нужно не просто натянуть струны, а правильно его настроить. А это уже искусство, которое позволяет инструменту «запеть», – услышала я голос пожилого мужчины в музее джаза в Новом Орлеане.

Мужчина объяснял что-то мальчику лет семи, и я решила его послушать.

– Для этого в XVIII веке придворный трубач английской королевы Анны изобрел камертон.

Мужчина ласково улыбнулся мальчику и вытащил из кармана камертон – вилочку, которая при ударе начинает колебаться и издавать звук, признанный эталоном при пении и настройке музыкальных инструментов.

– Нота ля. – Он ударил пальцем по камертону, который зазвенел в ответ.

Под звук камертона я подумала о другой настройке, которая бесценна в жизни каждого ребенка. Природа так задумала, что человек совершенно беспомощен при появлении на свет. Все в угоду крупному головному мозгу. Ребенку нужно время, больше двух десятилетий, чтобы развилась префронтальная кора, которая будет помогать ему анализировать весь спектр его потребностей. А до этого момента ему необходим взрослый, в сонастройке с которым ребенок начнет понимать себя, в сонастройке с которым он сможет зазвучать.

С того момента как мы приходим в этот мир, автономная нервная система собирает нашу историю отношений из происходящих с нами событий, как стеганое одеяло из лоскутков. Это одеяло может быть теплым и поддерживающим, а может, наоборот, таким, что, укрываясь им, мы будем мерзнуть еще больше. Так и с нашими историями: будут ли они про близость и связь или же про одиночество и необходимость защищаться, зависит от того, находились ли рядом с нами люди, которые могли регулировать себя и при необходимости помогать и нам приходить к регуляции.

Эмоциональная регуляция – это способность понять свое эмоциональное состояние, увидеть, какая потребность за ним стоит, и решить, как лучше поступить в этом случае. Способность регулировать себя дает нам возможность не действовать импульсивно под влиянием эмоций, а воспринимать их как информацию, которая помогает выбирать наилучший маршрут. У родителя, умеющего регулировать свое состояние, остается место для эмпатии – способности понять состояние другого. Так он может сонастроиться с ребенком, а значит, прочитать его потребности и ответить на них.

Взрослый, который способен сонастроиться с ребенком, показывает ему, что его видят, слышат и понимают. Ребенку говорят: ты есть. Такой взрослый – как камертон – помогает ребенку свериться с нотой ля в понимании своих потребностей. Потому что способность понимать себя и свои эмоции развивается благодаря взрослому, который сначала делает это за ребенка. Это необходимо не только в первый год жизни ребенка, а гораздо дольше. Главное: чем больше взрослый помогает в этом ребенку, тем легче ребенку стать взрослым, для которого саморегуляция и потребность в контакте с другими – норма.

Если же такой сонастройки в отношениях между ребенком и взрослым не было или же она постоянно сбивалась, тогда внутренний инструмент ребенка оказывается расстроен. А значит, расстроена и способность полагаться на свои эмоции и выявлять свои потребности.

Значит ли это, что мы всегда будем играть на расстроенном пианино?

Значит ли это, что такое пианино нужно обходить стороной и не трогать его клавиш?

Значит ли это, что такому пианино не видать чистого звучания?

Совсем нет.

Расстроенный инструмент можно настроить, а сонастройку – восстановить. Не обязательно с тем, кто создал наш музыкальный инструмент: сонастройка восстанавливается в безопасных отношениях с опытным настройщиком. Главное – выбрать своего.