Kitobni o'qish: «Подари мне небо»

ГЛАВА 1

В неплотно зашторенное окно бился дождь, струйками отчаяния скатываясь вниз. Ветер завывал в ветвях еще голых деревьев, и если бы не этот стон, в комнате была бы идеальная тишина. Едва слышимые щелчки секундной стрелки на настенных часах не в счет, эти ненавязчивые звуки, как и тихий рокот холодильника, никогда не раздражают. Когда мысли накрывают меня, все звуки перестают существовать, я их просто не слышу, вот как сейчас. Поджав ноги, укрытые клетчатым пледом, я прижалась к спинке дивана.

Сейчас все мои мысли были о мужчине. О, он достоин называться мечтой, и за него можно отдать жизнь. Вот только моя жизнь ему не нужна.

Подсластить горькое разочарование было возможно только мороженым, поэтому оно в избытке находилось в моем доме. Я могла забыть купить продукты, полениться сварить суп или от какого-нибудь расстройства потерять аппетит, но в морозильнике всегда имелась одна-две банки любимого пломбира. Чем печальней мои мысли, тем больше я нуждаюсь в этом лакомстве, а с приходом в фирму нового заместителя директора мороженое стало необходимо каждый вечер.

С первого дня Эл покорил буквально всех. Нет, не так, вернее, не совсем верно. Справедливости ради следует отметить, что он никого не покорял и даже не собирался. Его ленивый взгляд и вальяжная походка давали понять, что он привык, что покорять должны его. Биться за его сердце и даже за внимание, за мимолетный взгляд, а взгляд его стоил борьбы. Кареглазый прищур из-под темных густых ресниц мог свести с ума. И если его внешность я бы назвала чересчур смазливой, решившись покритиковать за слишком надменный вид и беспредельную самоуверенность, то во взгляде сквозили такой ум и понимание ситуации, что мне становилось не по себе каждый раз, когда я случайно или по необходимости попадала в поле зрения этого человека.

Не сказать, что тело била дрожь и по коже бегали мурашки, конечно нет, но что-то с моим бедным организмом все же происходило, и мне это отнюдь не нравилось. Я долго сопротивлялась, отказываясь признать правду, тогда как разум рвался назвать вещи своими именами, но однажды, холодным тоскливым вечером, поедая пломбир, была вынуждена признать, что некое непонятное томление, вызванное пристальным взглядом безупречного красавца, называется желанием.

Это неимоверно разозлило меня. Помню, я отбросила ложку в другой конец комнаты и расшвыряла все диванные подушки, но изменить ничего не могла – я понимала, что хочу его, как и все в нашей фирме.

Не было ни одной женщины, которая могла бы сохранить рассудок в присутствии молодого заместителя директора, и даже дамы предпенсионного возраста густо краснели от его излишне смелых комплиментов и поправляли прически и очки дрожащими руками, тихо млея от наслаждения.

Я ненавидела себя за то же самое. Представляла, как выглядела бы в его глазах, если бы позволила себе так «поплыть» от его дежурных комплиментов или намеренных фраз, призванных лишь подтвердить очевидный факт – все от него без ума. Поэтому тратила неимоверное количество моральных сил на сохранение хорошей мины при плохой игре, натягивая на лицо маску отчужденности, чтобы, проходя мимо и слыша нежное «Добрый день, Валерия» не присесть на подогнувшихся ногах. Что-то бурчала в ответ и торопилась уйти прочь.

На совещаниях было сложнее всего. Сохранять внешнюю непринужденность удавалось до тех пор, пока острое желание поднять глаза на красавца не брало верх, а это происходило всегда. Борьба начиналась с того момента, как я входила в зал заседаний. Так, с некоторых пор стала выбирать дальний край большого стола переговоров и пряталась за чьей-нибудь спиной или хотя бы плечом.

Но стоило роковому заместителю обратиться ко мне, наклонившись над столом, выискивая меня взглядом, приходилось выпрямляться и отвечать на прямо заданный вопрос. Он смотрел с улыбкой, которую можно было бы назвать отеческой, если бы я не знала – он прекрасно понимает, как на него реагируют. Мое видимое безразличие и деловая собранность не могли его обмануть – я хочу его так же, как и все. Вот за это я его и ненавидела, почти также сильно, как хотела. Разве что, чуть слабее, ведь таких красивых мужчин в реальной жизни я не встречала ни разу.

Сейчас, спустя три месяца со дня его приема на работу, я могла гордиться своей злостью на него, как маленькой победой, но если бы только это давало хоть какое-то преимущество! Впрочем, была надежда, что этот самоуверенный павлин не может наверняка знать о моем истинном отношении к нему, и если, что маловероятно, он обо мне иногда думает, то определенно не имеет полной уверенности в том, что я нахожусь под впечатлением от его внешности, как остальные. Это позволяло хоть немного гордиться собой, но не решало главной проблемы – я понятия не имела, сколько еще продлится эта мука и как разрешится непонятная ситуация. Жить как на вулкане и дрожать при мысли, что однажды, проходя мимо него по коридору, я могу подбежать и рухнуть к его ногам, хватаясь за безупречно отглаженную брючину с идеальной стрелкой, было невыносимо, но такая перспектива могла быть реальной, и это пугало.

Желание доказать ему свою холодность вопреки всему стало навязчивой идеей, ни за что не проколоться и не выдать своих истинных чувств – высшим пилотажем. И все же, борьба за моральную свободу и право думать о чем угодно в зависимости от настроения, стоила дорого, и напускное равнодушие, граничащее с неучтивостью и грубостью, думаю, выдавало меня больше, чем откровенный взгляд, переполненный обожанием.

Каждый новый день на рабочем месте начинался с гадания, не выдала ли я себя хоть чем-то, бросив сухое «Доброе», или «Спасибо, хорошо». Я стала реже улыбаться, ведь невозможно шутить и веселиться, когда зубы стиснуты от боли. Я чувствовала себя канатоходцем, который шагал по веревке, конец которой был зажат собственными зубами. Абсурд? Но попробуй, разожми челюсть, и увидишь, куда полетишь.

Я не могла рисковать. Было легче прятаться в своем кабинетике, отказываясь даже выходить на обед. Определенного расписания посещения местной столовой не существовало, и каждый мог прийти в просторный зал в любую минуту с часу дня до трех. Вот уже три месяца зал был переполнен, когда обедал этот чертов заместитель. Дамы пристраивались где только могли, жалуясь на дьявольский аппетит, но ни один мужчина в фирме не сомневался, как называется этот аппетит. И только виновник этого переполоха чувствовал себя великолепно в любое время дня. Было очевидно, что внимание отнюдь ему не мешает, напротив, оно было как флер его одеколона, тягуче-томный, с легким тонким послевкусием, постоянный, естественный и неотъемлемый от его образа.

Приходилось выбирать время, когда толпа схлынет, и только после этого переступать порог столовой, ощущая в воздухе смешение ароматов парфюма и пищи, но его одеколон я всегда узнавала безошибочно. И только в один день, усевшись за стол в почти пустом помещении, я не уловила привычных нот чувственного соблазна. Это могло означать… Он появился на пороге, когда я поднесла ко рту ложку борща, и лишь взглянув на дверь, подавилась так, что слезы брызнули из глаз. Пока он, изобразив на лице встревоженность, направлялся ко мне, юрист Максим оказал мне первую помощь, ощутимо шлепнув пару раз по спине. Это помогло, и к моменту, когда заместитель присел рядом, задав глупый и совершенно формальный вопрос: «Не помешаю?», уже немного пришла в себя.

Есть расхотелось, вернее, стало невозможно что-то проглотить, да и, поднеся ложку ко рту, расплескала бы все, но выдать себя было бы непростительно, поэтому, делая неимоверные усилия, я кое-как домучила суп. Сославшись на плохой аппетит, позволила себе нетронутое второе отнести на кухню, после чего тут же ретировалась из помещения, уже в коридоре вспомнив, что забыла пожелать ему приятного аппетита. Это был явный прокол: теперь он точно знал, какое впечатление на меня производит, и к коту под хвост полетели каждодневные упражнения в безразличии.

С того дня я стала ненавидеть его еще больше и перестала ходить в столовую.

И вот я уплетала последнее мороженое, сожалея, что не купила больше. Просто не ожидала, что прикончу сегодня все свои стратегические запасы.

Надо признать, замдиректора меня сегодня удивил – никакого мороженого не хватит, чтобы привести себя в чувства. И кто бы мог заподозрить его в такой наблюдательности! Я бы поняла, если бы свой вопрос он адресовал нашему секретарю: красивая и уверенная в себе Вероника была бы достойна его внимания. Она обожала таких мужчин: сильных и роковых, опасных и прекрасных, и любила бросать им вызов. Так, однажды она решилась очаровать нашего шефа, но, к всеобщему удивлению, потерпела полное фиаско. Игорь Дмитриевич предпочел яркой брюнетке со смелыми манерами на грани фола спокойную даму почти своего возраста, главного бухгалтера. Жанна Андреевна сорока четырех лет была довольно спокойным человеком нордического типа, без единой эмоции на чистом лице с гладкой кожей, вызывающей зависть женщин любого возраста. Ее нельзя было назвать красавицей, но обаяние у нее было, и, очевидно, его оказалось достаточно, чтобы шеф стал ее любовником, будучи женатым на молодой роскошной красотке Натали.

Кстати, Натали до замужества работала у нас. Десять лет назад она занимала мой кабинет и выполняла обязанности кадровика, которые вот уже два года выполняю я. Головокружительным взлетом она оказалась обязана длинным ногам, пышному бюсту и точеным чертам красивого личика, чего у меня не было и в помине.

Я никогда не считала себя уродиной, но судила о себе довольно скромно. Несколько мужчин на моем жизненном пути дали почувствовать, что я прекрасна, а потом безжалостно разбили мне сердце, но с парочкой из них точно так же поступила и я. Нет, нет, речь идет всего лишь о четырех мужчинах, которых я узнала в период с двадцати двух до тридцати двух лет. И последний из них оставил в моей душе зияющую рану, обидев предательством так, как никто другой. Придя с работы чуть раньше, я застала его с какой-то лахудрой в собственной постели, а он даже не потрудился что-то объяснить. Отругал за то, что я посмела вытащить эту драную кошку за волосы в коридор и вышвырнуть в общий коридор в костюме Евы. Он выставил палец у меня перед носом, намереваясь высказать свои соображения по этому поводу, но я предупредила, что откушу ему руку, если он сейчас же не уберется из моей квартиры. Быстро одевшись и собрав в охапку женские шмотки, он поспешил ретироваться, тем более что деваха колотила в дверь и орала матом, требуя свои тряпки.

Конечно, я оказалась сильнее ее. Я от природы не была худышкой. Нет, меня и пончиком не назовешь, но во мне все на грани. Так сказал один мой бывший. Все на грани: и рост, и фигура, и внешность, и манеры. Еще немного, и я была бы дылдой, пояснил он. Еще чуть-чуть, и оказалась бы толстушкой, немного длиннее, и мой нос был бы причиной моего горя и уродства. И совсем немного отделяло меня от того, чтобы не скатиться в грубость и развязность. И это после того, что я заявила его матушке, что не скрываю своих намерений завладеть ее квартирой. Ведь ее муж такой замечательный хозяин и держит их квартиру в образцовом порядке, тогда как ее сынок не умеет совершенно ничего. Он не сумеет починить подтекающий бачок в туалете, розетку или выключатель, поменять прокладку в кране и даже просто ввернуть лампочку. Однажды, когда возникла такая необходимость, этот лентяй заявил, что нет ничего лучше романтического ужина при свечах и, выпроводив его через пару часов, мне самой пришлось лезть на табуретку и с замиранием сердца вкручивать лампочку, закрыв глаза на дикую боязнь удара током.

Так вот, сегодня днем произошло нечто, что было бесполезно заедать мороженым. Это следовало запить текилой или чем-то еще, но я не разбираюсь в алкоголе – будучи дочкой алкоголика, я с детства возненавидела запах спиртного и поклялась, что ни сама не возьму ни капли в рот, ни мой избранник не будет употреблять это даже по праздникам. Может, отсюда и такое до смешного маленькое количество мужчин в моей жизни – не так-то просто встретить абсолютно непьющего.

– Лера, я могу вас так называть? – обратился ко мне заместитель директора, и запах мяты прошелся легким ветерком по моему лицу.

Как я замечталась и подпустила его так близко? О нем, кстати, и мечтала. Я не видела его три дня, ровно столько, сколько длилась выставка в Столице, на которой он присутствовал от имени шефа. Он подошел неслышно и навис скалой. И если все во мне было на грани, то в нем – чересчур. Чересчур много роста, чересчур много харизмы, чересчур много животного магнетизма, красоты и тестостерона. До одури много секса, и я боялась захлебнуться в этом дьявольском вареве.

Каков же был мой ужас, когда этот котел с сатанинской похлебкой приблизился на опасно близкое расстояние. И опять не так, я все говорю не так. Ко мне приблизился самый красивый мужчина на свете. Высокий, широкоплечий, он всегда двигался неспешно и расковано, будто оттачивал походку на лучших подиумах мира. Гордо посаженная голова, идеальная улыбка, обнажающая искусственные зубы, и главное – неприкрытый блеск торжества в остром проникновенном взгляде. Только глаза и говорили о том, что он прекрасно понимает, что играет чувствами и обстоятельствами.

– Вы можете называть меня как угодно, – буркнула я, кусая губы. Дышать стало тяжело, и я тратила все силы на то, чтобы следить за температурой тела и ничем не выдать своего волнения.

Я не думала, что могу показаться ему глупой или неловкой, не беспокоилась и о том, что некрасива и не могу привлечь его мужского интереса. Меня волновало другое – как бы не выдать свой собственный интерес. Я боялась своей реакции на него. Он-то переживет мой отказ, а вот я его – нет. И увидеть в его глазах приговор не могла, не желала, не хотела. Лучше убегать и прятаться, стать посмешищем в его глазах, но только не позволять откровенно равнодушно отвернуться и пройти мимо, прочтя безумное признание во всем моем теле.

– Отлично, я буду звать вас Лерой. Я только что вернулся с выставки, где провел три дня, – я уже говорила, что его улыбка безупречна? Одни только фарфоровые зубы выдавали обеспеченного человека, пекущегося о своем внешнем виде и умеющего правильно вкладывать деньги в свою внешность.

– А как мне прикажете звать вас? – лучше я буду дерзкой и невоспитанной, чем признаюсь ему в своих чувствах.

– Обращайтесь ко мне, как и все – Эл, – он даже пожал плечами.

До сих пор я никак его не называла, избегая прямого обращения. По документам, предъявленным мне при приеме на работу, он значился Леонидом Ильичом Журавлевым тридцати восьми лет. Кстати, не женат, и ни одного штампа в паспорте. По этому вопросу ко мне не обратилась разве что наша уборщица, потому что в свои шестьдесят она была подслеповата и явно не разглядела, какой самец шастал у нее под носом. Остальные подходили ко мне по очереди и группами, звонили по внутреннему телефону и отправляли вопрос по асе: женат ли наш новый замдиректора?

Вообще-то, я не имела права ничего им сообщать, но ситуация была исключительная, прямо сказать – неординарная, и я прекрасно понимала интерес и волнение каждой женщины в нашей фирме. Только о его свободном положении они от меня и узнали. Ни возраста, ни адреса регистрации и ничего другого им выжать из меня не удалось – я знала свое дело и как никто другой понимала важность сохранения персональных данных.

Эл – первая литера его имени. Вероятно, такому красавчику не нравилось быть Леонидом. И правда, ему гораздо лучше пошло бы имя Эдуард или Роберт, и даже Рудольф звучало бы органичнее, чем простое Леонид. Эл так Эл. Раз шеф так к нему обращался, то и нам не пристало кочевряжиться.

– Отлично, я в курсе, просто подумала, что может, что-то изменилось за время вашего отсутствия, – проговорила я, старательно изучая стену за его плечом.

– В том-то и дело, что ничего, – сообщил небожитель, по неведомой мне причине, сошедший с Олимпа. В его голосе звучали нотки огорчения, и мне пришлось перевести взгляд на его лицо, чтобы понять, что он имеет в виду и о чем говорит.

Смотреть на него было больно. Темные брови вразлет, кошачий разрез глаз с угольными короткими ресницами, создающими эффект черной подводки, прямой немного крупный нос, точеные скулы, и губы, от которых было сложно отвести взгляд. У этого парня была такая артикуляция, что можно было слушать его часами, просто наблюдая за его губами, чем я и занималась на совещаниях, когда ему предоставлялось слово. Он мог нести всякую лабуду, и все равно ему бы внимали не перебивая. Но в добавок ко всему он был еще и умен, знал свое дело и с его приходом в фирму дела пошли веселее, так как благодаря его обаянию шеф получил целых три контракта, которые обеспечивали безбедное существование организации в течение по крайней мере двух лет.

– Уверена, если бы вы дали четкие указания, что подлежит перемене, то…

Он перебил меня, неспешно, не грубо, как делал все, с легким едва уловимым вздохом, а дышал он так, как не умел никто из тех, кого я знала, учитывая, что дышим мы все.

– Лера, что вас так снедает? – он свел брови то ли насмешливо, то ли сочувственно, позволив себе полуулыбку.

– Меня? – захотелось присесть, так как ноги отказывались держать ставшее неподъемным тело. – А при чем тут я? Ну хорошо, я признаюсь. Меня убивает, что у светофора на нашей остановке нет цифрового индикатора, и, выйдя из автобуса, я не могу знать, сколько времени уже горит зеленый свет и стоит ли мне переходить дорогу, или скоро загорится красный? Это очень изводит, знаете ли. Еще…

– Достаточно, спасибо за откровенность, – Эл переступил с ноги на ногу, сунув руки в карманы и тряхнув головой. Его длинные локоны взлетели, чтобы снова лечь на свое место. Всегда подозревала, что это всего лишь подлый финт, призванный сбить собеседника с толку, чем он постоянно и пользовался. – Я не имел в виду внешние проблемы.

– А какие же? Хотите поговорить о более глубоких?

– Хотелось бы.

– Насколько глубоких? На уровне гланд или…

Он снова вздохнул, и снова это выглядело так, будто он снисходителен к моему детскому лепету. Но что ему на самом деле от меня надо? Мне пора было бежать, чтобы сунуть голову под струю холодной воды и остудить свой пыл. Да ладно, я была уже настолько взвинчена, что одной струей не обойдешься – мне требовался холодный душ, ну или…

– Лера, вы постоянно в печали, вы грустите, не улыбаясь даже из вежливости.

Я опешила.

– Вы серьезно?

Он это заметил? Хотя, что с того? Сейчас он признается мне, что его огорчает, что я единственная не выбросила белый флаг и не призналась ему в страстной любви?

– Ну так еще коалы, – пробормотала я, отводя взгляд. Все, я больше не вынесу этой пытки.

– Какие коалы? – он наклонился ко мне.

– Да они же на грани вымирания. Бедные гринписовцы сбились с ног в попытке помочь исчезновению их вида, а люди даже не представляют…

Если смотреть на него было больно, то слушать его смех – подобно смерти. Сердце готово было разорваться от сладости и отчаяния, переполнивших его. Эл слегка запрокинул голову, чуть сморщил нос и обнажил зубы, а звук, который последовал, мог свести с ума своей напевностью. У него невероятно сексуальный тембр голоса, и смех можно было смело относить к оружию обольщения.

– Вы неподражаемы, – проговорил он, весело поглядывая на меня.

Конечно, я этакий забавный зверек, находящийся здесь лишь для того, чтобы развлекать его время от времени. Кто же я еще!

– Стараюсь изо всех сил, – снова буркнула я. В конце концов, это мое личное дело, хмурюсь я, или источаю мед и сахар, как остальные мои коллеги. Главное, что я исправно выполняю свои трудовые обязанности и шеф мной доволен. Недаром он повысил мне оклад в прошлом месяце. Мне есть чем гордиться.

– Лера, я полагал, что повышение зарплаты сделает вас, как бы это сказать, – он даже повел рукой, потирая большим и указательным пальцем в попытке подобрать верное слово, но теперь я его перебила.

– Глубокоуважаемый Игорь Дмитриевич всегда видит мою благодарность. Ему я обязана этой милостью, о чем не забываю никогда, – произнесла я с апломбом, но сдулась уже после следующей фразы этого красавца.

– Полагаю, глубокоуважаемый Игорь Дмитриевич забыл вам сообщить, что обязаны вы должны быть мне, – и улыбнулся, ожидая моей реакции. Если он не знал, что я хочу его, то прекрасно видел, что раздражает меня. Это нисколько не огорчало его, зато забавляло, и сейчас он был не прочь посмотреть на мою реакцию.

Мне следовало сосчитать до десяти, прежде чем открыть рот, но у меня не было ни сил, ни времени, да и все цифры, по крайней мере, их исторический порядок, вылетели из головы, когда я услышала такое.

Я лишь открывала и закрывала рот, во все глаза уставившись на его самодовольное лицо. И что с того? Тоже мне, герой.

– Ну что ж, – проговорила я на пределе слышимости, понимая, что мне грозит смерть от удушья. В продуваемом сквозняком коридоре я могла умереть прямо сейчас из-за нехватки кислорода по причине присутствия этого невероятного человека, который был недоступен для меня как вершина Эльбруса или пустыни Марса. – В таком случае, помимо благодарности в ваш адрес, могу гордиться собой – за такой короткий срок пребывания в должности заместителя директора вы сумели разобраться в делах и даже оценить по достоинству мою работу, что и оценили в пятнадцать процентов прибавки к основному жалованью. Я имею все основания быть довольной собой, – и больше не говоря ни слова, развернулась, и зашагала по коридору, отчаянно соображая, куда иду и главное, зачем.

Вслед мне понесся сексуальный смех, и я шагала, обливаясь потом и еще черт знает чем, ругая себя и проклиная этого человека.

Я всегда ненавидела красивых людей. И дело даже не в зависти к их красоте. Я понимала, что это бессмысленно, впрочем, как и все другие оттенки моего чувства к подобным людям. Но они или наживались на своей внешности, становясь моделями и артистами, или издевались над простыми смертными, дразня их своим совершенством и недоступностью.

Они были как городской фонтан или центральная клумба на площади Ильи Пророка – красивые, помпезные, потрясающе прекрасные. Но ты же не будешь рвать цветы, целуя их и прижимая в груди, как не полезешь в фонтан, подсвеченный разноцветными огнями. Это то, чем следует любоваться на расстоянии. Такая красота пробуждает в душе тягу к прекрасному, побуждая забраться на самый верх книжного шкафа в попытке отыскать томик Блока или перечитать Бальмонта. Может быть, всплакнуть над романтической мелодией, вдруг коснувшейся самого сердца и пробудившей в душе какой-то трогательный сюжет, от которого жизнь кажется интересной и желанной.

Но когда красота заставляет мучиться и страдать, пробуждая в вас всего лишь низменные инстинкты, и вместо стихов и напевных лейтмотивов рисует в голове бесстыдные картинки животного соития, ее невозможно уважать. Мне всегда хотелось бежать от подобного, вот почему я никогда не покупала модные журналы и не смотрела фильмы с голливудскими красавчиками – ничего хорошего мне это не сулило.

А когда один такой красавчик завелся прямо в фирме, которую я вынуждена была посещать каждый день, чтобы иметь средства к существованию, моя жизнь стала походить на пытку. И если это кому-то доставляет извращенное удовольствие и забавляет, таких людей я не уважаю тоже. В конце концов, мир не должен крутиться вокруг ширинки, что я, животное? И именно мысли, подтверждающие это, меня и раздражали больше всего, укрепляя негативное отношение к заместителю директора Леониду Журавлеву.

В общем, так я теперь жила и мучилась. Страдала, идя на работу, в страхе, что могу сегодня не справиться со своими чувствами и выдать себя, а потом вечерами умирала всякий раз, возвращаясь в пустую квартиру, где никто не ждал. Да еще жизнь отравляла ревность, когда ломала голову, с кем мог проводить вечера загадочный Эл. Уверена, одинок он не был, хотя на работе оказаться его спутницей на вечер не светило никому, и хотя бы это немного примиряло меня с тем фактом, что он не скрывал, а наоборот, гордился славой сердцееда и похитителя женского покоя и безмятежности.

И надо было этому похитителю обратить внимание на то, что я ему не улыбаюсь! Какое ему до этого дело! Почему он так открыто выразил свою заинтересованность во мне? К чему он завел этот разговор и какую цель при этом преследовал? Ведь не просто же так? Или просто? Но зачем? Вот и зарплату мне поднял – он думал обо мне, или на самом деле оценил мои профессиональные качества? Вот черт, вечер потерян, впрочем, как и все предыдущие.

Мороженое кончилось, а настроение ничуть не улучшилось. Выйти на улицу поздним вечером было выше моих сил – страх темноты и боязнь нарваться на хулиганов вынудили меня вылизать ведерко из-под мороженого и на этом успокоиться.

После чего я решила, что именно моя видимая холодность заставила его обратить на меня внимание. Если все вокруг пели ему дифирамбы и млели от одного его взгляда, то я не могла не попасть в поле его зрения, выбиваясь из общего ряда. Что ж, хоть чем-то выделилась, раз внешних данных для этого было недостаточно. Только бы разговор не повторился – второй раз я могу этого не выдержать.

Часто мне казалось, что откройся я ему и расскажи о своих чувствах, мне стало бы легче. Даже если он вежливо мне откажет, а других вариантов и быть не могло, я даже не мечтала о другом исходе. Рисуя изгибы его тела и рельефные мышцы, представляя его затуманенные желанием глаза, я все же имела достаточно здравого смысла, чтобы под ним в эту минуту представлять кого угодно, только не себя. Даже в бредовых фантазиях я не мола заставить его образ произнести: «Лера, я от тебя без ума. Я хочу тебя, стань моей прямо сейчас!» Если этого никогда не произойдет, то к чему бесплодные фантазии? Будет только хуже, ведь не вечно ему быть холостым и свободным. Впрочем, современные тенденции таковы, что мужчины могут полжизни прожить с женщиной, так и не сделав ей предложения. И это тоже меня не устраивало. Желание иметь семью было сильнее всякой похоти, которая обуревала меня вот уже три месяца. Да пошел он!

ГЛАВА 2

Все стало хуже после открытия элитного коттеджного поселка «Березовая роща». Нет, само открытие, как я слышала, прошло отлично, без заминок и технических накладок, с перерезанием красной ленточки, пожатием руки главе администрации и прочая и прочая. А вот вечером состоялся банкет и, как накануне объявил наш уважаемый шеф, приглашены были все и отказы не принимались.

Почему при этом объявлении замдиректора устремил свой испытующий взгляд на меня? Ожидал возражений с моей стороны? Я уже однажды загнула вечеринку по случаю дня рождения фирмы, на которой он присутствовал. Сейчас было самое время отказаться снова, но именно из-за его взгляда я промолчала и позже не подошла к Игорю Дмитриевичу, а дома так вообще выгребла содержимое одежного шкафа и принялась искать приличную вещь для торжественного вечера. День на сборы? Да не вопрос!

Я уже говорила, что совершенно не пью? И что терпеть не могу нетрезвых людей? И что атмосфера ресторана вгоняет меня в черную депрессию, вынуждая скрывать истинные чувства? Находиться среди подвыпивших людей, в любой момент способных на неадекват, все равно, что играть золотой зажигалкой, восседая на пороховой бочке. Почему я так близко к сердцу всегда принимала такую ситуацию – не знаю, но нервировало меня это изрядно, и обычно мое руководство, где бы я ни работала, было в курсе, что корпоративы я не посещаю и даже не требую денежной компенсации. Почему же в этом случае мой шеф оказался столь категоричен? Может, он мог бы отпустить меня, освободив от обязанности посетить лучший ресторан в городе, но вот Эл мне такой возможности не представил. Я пошла назло ему, уверяя себя, что он к этому делу отношения не имеет.

Конечно, он имел. Мне было любопытно, как он поведет себя, напившись, кого будет приглашать на танцы, с кем вести задушевные беседы, лениво пережевывая закуски, и о чем вообще говорить.

Признаться, он меня сильно удивил. Во-первых, за весь этот дикий безумный вечер он не принял ни капли. В завязке, что ли, или, так же, как я, не терпит спиртного по какой-то иной причине? Может, из-за любви к здоровому образу жизни, который, как видно невооруженным взглядом, у него возведен в культ? Не знаю, а только он старательно прятал скучающий взгляд, изо всех сил улыбаясь очередной претендентке на его руку и плечо, когда, приняв для смелости и расхорохорившись, то одна, то другая дамочки приглашали его на медленные танцы.

Во-вторых, его речь по поводу отлично проделанной работы была хороша. Ничего лишнего, никакой витиеватости, минимум канцеляризма и куча, куча обаяния и шарма. На новые свершения вдохновились все, включая снующих по залу официантов.

Естественно, он отказался участвовать в конкурсах, и я понимала почему. Настолько двусмысленных предложений от толстого и бородатого ведущего, облаченного в камзол конкистадора времен завоевания Америки и похожего на Лучано Паваротти, я не ожидала. Однако, мои коллеги поразили еще больше – они не только рвались к участию в скабрезных, пошлых и откровенно глупых соревнованиях, но еще и ругались, желая выцарапать себе право перейти в следующий тур и обвиняя друг друга во вредности, а судей в предвзятости суждений.

Не знаю, как важному и царственному ведущему удалось уломать меня на один «весьма веселый конкурс, уверяю вас, милая». Возможно, отказываясь, я привлекала к себе излишнее внимание, чего мне жутко не хотелось, и пришлось сдаться под натиском неумолимого темперамента. Оказавшись в коридоре и узнав, что вместе с секретарем Вероникой, экономистом и двумя бухгалтерами я должна буду станцевать, ни много ни мало, канкан, я выругалась себе под нос. Как только помощница «Паваротти» вынесла костюмы, мне захотелось упасть в обморок. Стеклянными глазами я смотрела, как девчонки весело разбирали панталоны и цветастые юбки, и медленно пятилась к дверям.

– Девушка, прекрасная моя, ну что же вы, – толстый обманщик протянул ко мне руку, мечту голодных псов, готовых принять ее за россыпь сочных сарделек. – Вы будете украшением праздника, уверяю вас…

– Вы сказали, что все будет мило, – прошипела я, бросая остервенелые взгляды на красочные наряды, в которые уже облачались мои коллеги.

– Да вы же будете в панталонах, – уговаривала молодая помощница. – Ничего неприличного, если вас это так смущает, – и с примирительной улыбкой протянула мне шелковый чехол для прикрытия бесстыдства.

Я только представила, с какой миной на лице буду дергать ногами под ленивым взглядом заместителя директора, удобно развалившегося на стуле, и мне стало нехорошо. Девчонкам-то все равно – они уже почти лыка не вяжут, вон как рьяно дерутся за шляпки, а мне каково? Какого черта я позволила этому толстяку стащить меня с места и приволочь сюда?

– Нет уж, это без меня, – отрезала я, готовая драться за свою независимость, и меня, наконец, отпустили от греха подальше.

Я влетела в зал и остановилась, понимая, что надо привести в порядок чувства. Ничего страшного не случилось, просто я не могу натянуть на себя нелепые вещи, оказаться в неловком положении и первой при этом повеселиться. Ну нет у меня такой свободы или степени опьянения.

Я как раз проходила за широкой спиной Эла, пробираясь к своему месту, когда он обернулся и бросил на меня насмешливый взгляд. У него это всегда замечательно получалось: он почти соединял брови, чуть закатывал глаза и сжимал губы, словно говорил: «Ну-ну».

– Я полагал, вы порадуете нас чем-то интересным, – проговорил он.

– Мне не хватило костюма, – буркнула я и проследовала дальше.

Хорошо, что я выбрала место подальше от него, и он не мог меня видеть, особенно если отклониться за плечо коммерческого директора.

Смотреть на канкан было невыносимо, а мысль, что заместитель директора мог представить и меня, вообще вывела из строя, лишив мужества. С чего я это взяла? Просто он знал, что я должна была участвовать, и мог вполне себе представить меня и в этих панталонах, и в кокетливой шляпке с яркими перьями. Девчонки оттанцевали так, что зажгли весь зал, ну а мне захотелось покинуть это место. Только вот пробираться к выходу опять придется мимо очаровательного заместителя, и я решила дождаться, когда очередная дама пригласит его на танец.

Весь вечер он пил клубничный чай. Я и не догадывалась, что если подозвать официантку, игриво поманив пальцем, и что-то шепнуть ей на ушко, она принесет пузатый заварочный чайник с волшебным ароматом и поднимающимся из носика паром.

Дело в том, что я обожаю клубнику во всех ее проявлениях. Клубничный джем, конфеты с клубничной начинкой и печенье с ароматом клубники, какой бы химией это на самом деле не было, доставляют мне ни с чем несравнимое удовольствие. Пломбир с клубничным наполнителем – это вообще мимими.

И вот заместитель директора сидел и попивал мой любимый чай чашечку за чашечкой, с насмешливым любопытством посматривая на подчиненных, отбрасывающих коленца и выделывающих на сцене такие пошлые несуразности, которые можно было простить им лишь по причине жуткой нетрезвости.

Вот прямо впору встать, подойти к Элу и попросить угостить чаем. Но именно этого я сделать не могла. Чем меньше я буду с ним говорить, чем дальше от него находиться, тем спокойнее мне будет на душе и… тем больше усилятся мои мучения. Ну и пусть, лишь бы не выдать себя, а вдали от него это делать намного проще.

Кстати, я заметила в этот вечер одну даму, напрочь лишенную зависимости от нашего Аполлона, и это очень меня удивило. Я никогда не верила в большую любовь между моим шефом и его женой. Натали нужна была страсть, надрыв и безудержность, ведь для чего-то она родилась такой яркой. А зачем жить, если имидж роковой красавицы ничем не подтверждать? Но Игорь Дмитриевич, вероятно, весь свой пыл оставлял главному бухгалтеру, и все знали, что в его семье царит мир и благоденствие – читай скука и тоска.

Натали была хороша в голубом платье, подчеркивающем фигуру. Высокая блондинка, она умела преподнести себя в выгодном свете, и сегодня ей также уделялось немало внимания со стороны наших мужчин, вот только господин Журавлев предпочитал смотреть совсем в другую сторону.

Вскоре мне представилась возможность уйти по-английски. Думаю, никто этого не заметит, а значит, у шефа не будет причин обвинить меня в неуважении.

Пока начальница юридического отдела Оксана извивалась в крепких руках Эла Журавлева, едва доставая ему до подбородка, но почти перекрывая его в объемах, я поспешила покинуть свое место.

Уже у дверей поняла, что дала маху и так поспешила сбежать, что кое-что забыла. Как Золушка туфельку, я оставила на столе клатч, и бог бы с этой помадой и пудреницей в старенькой косметичке, исполняющей этим вечером роль модной сумочки, но в ней лежал проездной на автобус и ключи от квартиры. От них отказаться я не могла даже под страхом встречи с роскошным роковым красавцем.

Только сейчас, на этом празднике вакханалии и вседозволенности я поняла, как он опасен, когда трезв. Всё видя, замечая и понимая, он делал свои выводы, брал на заметку и наблюдал за происходящим, как ученый в микроскоп. От этого мне становилось не по себе. Кто знает, какие мысли роятся в его голове, если он вот так улыбается, одними губами, прищурив глаза и надев маску вежливого интереса.

С тяжелым вздохом я отпустила дверную ручку – свобода была так близко – и под невыносимый ритм электронной музыки развернулась. Увиденное заставило меня вздрогнуть, так как прямо передо мной возвышался самый поразительный человек, к которому благоволил сам Творец, поскольку так одарить талантами и наделить столь совершенной красотой можно только того, кого сильно любишь и балуешь.

Я не могла судить о ценности его костюма, но, думаю, он был до бесстыдства дорогим, обувь блестела, бледно-салатовая рубашка оттеняла глаза и камень в зажиме для галстука ослеплял. Естественно, я испугалась. Опять мне пришлось столкнуться с Элом нос к носу, и близость была опасной. Опасной для меня. Ему-то что, а мне потом с этим жить. С его ароматом, усиливающим желание, хотя куда уж больше, со жгучей насмешкой в прищуренных глазах, с легкой лукавой улыбкой на чувственных и таких манящих губах. Вернее, с воспоминанием обо всем этом.

Я невольно отступила, ткнувшись в дверь. Эл наклонил голову и улыбнулся шире, заметив мой неудавшийся маневр. Он знает, он все видит и понимает, я зря тешила себя надеждой, что являюсь для него загадкой. Он раскусил меня, спокойно отнеся к разряду тех, кто теряет от него голову и пускает восторженные слюни.

– Лера, куда вы собрались? – спросил он довольно громко, пытаясь перекричать шум в зале.

– Покурить, – что мне еще оставалось сказать? В туалет? Домой? На другой край света?

– Никогда не замечал вас за этим занятием, – он сделал шаг ко мне, изобразив на лице любопытство. Мол, ну-ка, ну-ка, кто это тут у нас такой забавный?

Сам он позволял себе сигарету-другую раз в несколько дней, и когда выходил в коридор, там было не протолкнуться – дымили даже те, кто до этого сигаретный дым на дух не переносил.

– Вы много чего не знаете обо мне, – я отвела глаза, понимая, что готова ударить его, лишь бы он не возвышался так надо мной, безжалостно красивый и жестоко недоступный. Все же, думаю, он ничего не знает, иначе бы не проявлял такой интерес к моей более чем скромной персоне. Прощупывает почву, вот что он делает.

– Могу я, в таком случае, угостить вас сигаретой? – спросил он, будто предложил выплатить за меня весь кредит Трастбанку.

– Не можете, я курю только свои.

Он оглядел меня с головы до ног, и у него было на это право – он искал карманы или хоть что-то, куда можно было положить пачку сигарет, но моя блузка и юбка таковых мест не имели, а клатч лежал далеко – на другом краю стола, и сигарет там не было в помине. Я не только не переношу запах спиртного, я еще не могу терпеть табачный дым.

– Может быть, прежде чем вы пойдете курить, вы позволите пригласить вас на танец?

Такого поворота я не ожидала, это совершенно не входило в мои планы. К мазохистам, готовым на такие муки, я себя не относила и всеми силами оберегала свой душевный покой, но подлый заместитель уже протягивал мне руку, и какая это была рука! О ней можно было слагать поэмы. От нее трудно было отвести глаза, и я как последняя дурочка засмотрелась, забыв про все. Широкая ладонь при довольно узком запястье, длинные, просто неестественно длинные пальцы с красивыми аккуратно подрезанными ногтями, с небольшими косточками на фалангах. Я замерла на месте, не сводя взгляда с протянутой ладони, как загипнотизированная, и это дало Элу право самому взять меня за руку и повести в центр зала, в самую гущу беснующейся толпы, еще полтора часа назад бывшей моими коллегами и товарищами.

Ноги готовы были подогнуться, как только я представила, что этот человек сейчас меня обнимет. Этого нельзя было допустить, но и вырваться я не могла. Ругаясь последними словами и проклиная все на свете, я покорно следовала за своим мучителем, понимая, что влюблена в него как кошка. Что может быть мучительнее, чем желать быть с ним рядом и понимать, что необходимо бежать от него как можно дальше!

Танцующие пары чуть подвинулись, приглашенные коллегами женщины окинули меня ревнивыми взглядами. Думаю, кое-кто из них отметил, что я оказалась единственной, кого Эл пригласил самолично. Впрочем, знали бы они, как я была против этого, посочувствовали бы, но вряд ли они могли меня понять.

Наглый заместитель директора обхватил меня обеими руками, прижав к себе, и не оставалось ничего другого, как положить ему на плечи влажные потные ладони. Мои глаза оказались на уровне его губ – да, он довольно высок – и я отвернулась к его плечу, подальше от болезненного соблазна, а чтобы не рассматривать зал, опустила глаза. Такая пытка! Его руки… Его руки обнимали меня! Я проиграла, проиграла, он подловил меня! Наверняка сделал это специально, мне назло. Я не обращаю на него внимания? Вероятно, это из-за слабого зрения, но его обаяние не должно пропадать зря. Так что пожалуйста, вот вам наглядная демонстрация безупречного совершенства вблизи – прошу любить и жаловать.

Элу хватило ума не разговаривать со мной, за что я была ему благодарна, но больше благодарить его было не за что. К моим вымышленным страданиям, вызванным осознанием его недоступности, с сегодняшнего вечера прибавлялись телесные ощущения, которых теперь было достаточно, чтобы стать для моего тела власяницей, лишающей покоя как душевного, так и физического. Ну спасибо, ну удружил.

После окончания танца он не отпустил меня, а придержал за руку, давая понять, что намерен проводить до места. У меня закружилась голова, как будто я девочка пионерского возраста, на танцах в лагерном клубе, и мальчик из соседнего отряда подошел ко мне, чтобы пригласить потанцевать, после чего решил провести со мной весь вечер. Боже, точно то же волнение, те же внутренние судороги восторга и абсолютно идентичная каша в голове вместо здравых мыслей. Только мне уже не двенадцать, а тридцать два. Зато голова закружилась точно так же, как в те далекие годы, когда мысли о собственных комплексах еще не владели мной в полной мере, и вера в то, что я могу понравиться и в меня можно влюбиться, была искренней и не замутненной болью многочисленных разочарований.

Не думаю, что в этот момент я что-то соображала, а вот томное блаженство испытывала по полной программе. Я полагала, что по воле Эла мне придется вернуться на свое место за столом, и, направляемая его рукой, собралась в долгий путь к дальнему краю, когда он остановил меня, взяв за предплечье. Горячая ладонь передала какой-то импульс моему многострадальному телу, взвинченному до предела, находящемуся в неестественном тонусе на грани нервного срыва, с оголенными нервами, и я тихо ахнула, как всегда получается, когда окунаешься в ледяную воду пруда на даче у подруги.

– Лера, могу я пригласить вас… на чашку чая? – спросил он с полуулыбкой, будто уже предвидел мое удивление и смущение и даже отказ. Но взглянув в его лукавые глаза, я поняла, что отказа он не примет. И кстати, он заметил, что я не пью?

Что ж, таким кошмарным вечером я была обязана открытию «Березовой рощи», когда сама, сметая все барьеры, так старательно и долго возводимые, ухнула в бездну безумия.

Это же просто клубничный чай, скажешь ты. А я возрожу, что не просто. Что сидеть так близко к мужчине, которого ты хочешь, которым восхищаешься и чей отказ не переживешь, слушать его голос, исподтишка наблюдая за движением рук, которые так же прекрасны как и его тело, скрытое сейчас под стильной одеждой, это очень тяжело. А встать и уйти вообще невозможно. Я бабочкой летела на свет свечи, ползла блестящим жуком прямо под сандальку трехлетнего карапуза, я собственными руками разрывала себе могилу. А ты говоришь, просто клубничный чай…

Я снова ненавидела его. За то, что покорно следовала в заданном им направлении, что села на отставленный специально для меня стул, что уже протянула руки к подвигаемой чашке, заметив, что приглашена на его место за столом. Он присел рядом, пока его соседи отрывались на танцполе.

– Лера, мы можем перейти на «ты»? – обратился вдруг Эл, и я проглотила раскаленный чай, ничем не выдав своего удивления – я могу глотать огонь!

Это неожиданное предложение вывело, наконец, меня из себя, предварительно высвободив из странного оцепенения, в котором я пребывала с того момента, как крепкие руки прекрасного заместителя директора легли мне одна на лопатку, а другая на поясницу чуть выше моей… ну да, ну ясно.

Я уже знала, как отыграться. Глупо, но мне нужно было хоть за что-то ухватиться, чтобы снова нахамить ему и почувствовать себя в относительной, пусть и мнимой, безопасности. Пока он думает, что я не подвластна его чарам – я рулез!

– На «ты» мы перейдем, лишь выпив на брудершафт, – заявила я, глядя ему в глаза так, будто у него на носу, по меньшей мере, бородавка, а по большей – его вообще нет.

Ну что, мистер трезвенник, вы боитесь спиртного как огня, потому что достаточно капли алкоголя, чтобы вы вышли из себя и потеряли лицо? Или… что?

Эл наклонился ко мне, слегка изогнув губы в полуулыбке. В его глазах отразился свет люстр, нависших над нами. Приятный запах одеколона окутал облаком, а ведь когда мы танцевали, я его не чувствовала. Вот что значит, начинаю приходить в себя – уже все вижу, слышу и чувствую. Дурман понемногу отпускает, чары рассеиваются.

– Легко, – произнес он так, будто подписал чек на миллион рублей. И взгляд такой – мол, следующий ход твой.

Я тоже приблизилась к нему, буквально нос к носу, не буду же я показывать, как боюсь этого!

– Дело в том, что я не пью. Ни капли, – и медленно отодвинулась, практически улегшись на спинку стула. Мол, все, вот вам крученая подача, выкусите.

Конечно, я понимала, что это грубо. Человек пригласил меня потанцевать, и это при дефиците времени из-за излишка внимания к его персоне, усадил, чаем угостил, предложил стать ближе и роднее, а я такое выдаю. Не красиво, понимаю, ну а потому что нефиг! Не люблю, когда мужик петухом вышагивает и свои перья распускает. Зачем кичиться тем, что дано тебе от природы? Зачем играть на чувствах окружающих, если ты их ни в грош не ставишь? Почему то, что передалось тебе даром по генам, ты делаешь своим оружием, способом манипулирования и вообще предметом гордости? А мы что, в капусте нашлись что ли? Мы тоже что-то из себя представляем, даже если наш нос не столь безупречен как ваш, и форма губ не сводит с ума всех подряд.

Красавец-мужчина показал, что умеет держать удар, тем более, если его неумело нанесла какая-то девчонка, не имеющая понятия о подковерных играх и искусстве интриги. Он также выпрямился, не сводя с меня пристального взгляда, и его улыбка даже не дрогнула. Вот его взгляд переместился с меня на чашку… у меня волосы на голове зашевелились. «Да! Да! Даааааа!» – кричало во мне все, что могло бы кричать, имей оно голосовые связки и ротовой аппарат. «Неээээт!» – завопил разум.

А коварный заместитель уже брал своими изящными пальцами хрупкую ручку фарфоровой чашки и поднимал над столом.

– Брудершафт, говорите? – произнес он с деланной задумчивостью, а глаза уже сияли торжеством победителя.

Я не успела ничего возразить, а он уже подталкивал меня за локоть, побуждая взять мою чашку и также поднять. «Целоваться? С ним? Целоваться! С ним!» – мой мозг дурел и глупел на глазах, рука дрожала и вряд ли я была способна возразить хоть что-то.

Как и подобает настоящему мужчине, Эл все сделал сам. Сам обвил своей рукой мою, приподнял ладонью дно моей чашки, заставляя поднести к губам, наклонился и сделал глоток из своей.

– Это ничего не значит, – проблеяла я после глотка чего-то твердого и безвкусного, еще секунду назад бывшего волшебным напитком. – Это всего лишь араматизированная вода, а не алкоголь, так что это не настоящий брудершафт, а раз так, значит…

Мне не дали закончить невнятную речь словами «целоваться мы не будем», и губы заместителя директора приблизились настолько, что я отшатнулась, потому что больше всего на свете желала прильнуть к ним. Целоваться? С ним? Нельзя! Этого делать нельзя! Я рванулась, но он крепко схватил меня за руку.

– Валерия Ивановна, имейте смелость пойти до конца, – произнес он строго, но глаза его издевались и происходящее забавляло.

До конца? До чьего конца, до его? В смысле, то есть, до какого? Черт! Вот гад, это он намеренно сделал, специально. Да он издевается!

Мгновенное возмущение помешало осознать момент, когда влажные губы коснулись моих. Почувствовав аромат клубники, мне захотелось рыдать от счастья. Главное, не раскрыть губ, а то он сразу подумает, что я напрашиваюсь. Я тоже была на высоте – просидела истуканом те две с половиной секунды, пока он издевался над моей стойкостью и мужеством, но с честью прошла испытание.

– Все. Вот теперь все, – произнес он, медленно выпрямляясь.

Бросил быстрый взгляд на танцпол, словно желал убедиться, что это рядовое событие прошло незамеченным, но я-то знала, что все! все наблюдали за нами в этот момент, ломая голову, как это скромной кадровичке удалось добиться того, о чем они мечтали и говорили на протяжении вот уже трех месяцев.

Я промолчала. Потянулась к чашке, попыталась сделать глоток, но чай не пошел, и я мысленно застонала. Надо было бежать без ключей и проездного. Лучше умереть от усталости, дотащившись до дома на рассвете, чтобы без сил рухнуть под намертво закрытой дверью, хотя… Нет, лучше так, чем теперь всю жизнь жалеть об этом равнодушном и самом лицемерном поцелуе мужчины, который прекрасно знает, какое впечатление производит на женщин. Подлец!

– Привет, – улыбнулся Эл веселой кривоватой улыбочкой.

– Да, все, отлично, теперь мы на «ты», – я резко поднялась, но он тут же усадил меня обратно.

– Расскажи мне, почему тебе скучно здесь, – произнес он, подливая мне горячего чая.

А я при нем не могла пить свой любимый напиток! Вот ведь какой – мягко стелет, да жестко спать. При нем вообще нельзя спать, и ухо держать только востро.

– Мне не нравится музыка, – проговорила я, как завзятая лицемерка. Будто и не целовалась только что с живой мечтой нашей фирмы. Да что там, бери половину города, и не промахнешься.

– Да? И какую же музыку ты предпочитаешь?

– Да что-то поспокойнее.

– А это… что? И кто? – он не унимался. Будто ему и вправду интересно, что же слушает на досуге работник отдела кадров. – Давай я по-другому задам вопрос, – он оживился. – Вот если бы ты хотела пойти на живой концерт, кого бы из исполнителей ты выбрала?

А чего мне было думать? Чего колебаться? Я уже давным-давно сплю и вижу, как сижу в первом ряду на концерте хора Турецкого и плАчу, плАчу от переполняющих душу эмоций, потому что это красиво. Нет, не так. Это божественно красиво и прекрасно. От этих голосов во мне трепетала каждая жилочка и что-то взрывалось и растекалось весенними ручьями, наполняя какой-то живительной энергией, выбивая слезу. Я была бы счастлива, только не по карману мне это удовольствие, и отдать последние деньги на эту мечту я не могла. Иначе мечты не останется – врала я себе.

Я поняла, что удивила его. На миг его улыбка потускнела – он искренне удивился. Не ожидал, да? Думал, начну лепетать про Михайлова и Лепса, Пьеху и Болана? Ага, да, конечно. Тогда тебе, дружок, надо заглянуть в нашу бухгалтерию, или в юридический отдел, вот там бы попели дифирамбы корифеям российской попсы.

– Неожиданно, – честно признался он, а мне польстило, что он хотя бы слышал про такое явление, как этот уникальный хор. А то, может, парень пропадает все время в тренажерном зале, а оставшееся время торчит перед зеркалом, медитируя на свою красоту и мужские прелести. Впрочем, зачем ему зеркала, когда он постоянно, изо дня в день видит свое отражение в каждом женском взгляде, направленном на него. И только в моих глазах встречает отторжение и упрек, потому что нельзя быть красивым таким.

Что ему не дает покоя? Требуется стопроцентная покорность, иначе победа не может быть засчитана? Но для чего? Разве мало всего лишь одной, но самой-самой? Нужен весь свет? Но это же любовь вхолостую, ненастоящая и бессмысленная, как мечты наших женщин о нем. Впрочем, мне ли пытаться понять ход его мыслей и направление желаний…

– Я пойду, – я вскочила так неожиданно, что он не успел меня задержать, и бросилась за ключами.

Все, больше ему меня не остановить. А впрочем, ему это и не нужно, он меня и так уже растоптал. Сначала обнимал на танцполе, затем целовал и даже разговорил. Возможно, в зеркале моих глаз проступило его отражение, и теперь он может быть доволен – сделал все, что нужно. Ну и пусть. Завтра все будет по-старому, и сегодняшний вечер не в счет. Завтра все снова станут нормальными, день, может быть два, предаваясь воспоминаниям о сегодняшнем безумстве. Ох, очень надеюсь, что вместе с пьяным угаром, который обязательно выветрится к утру, все забудут и о нелепом поцелуе, блажи заместителя директора, обожающего играть с непокорными мышками.

Он не стал меня останавливать, как я и думала. Проводил задумчивым взглядом и изобразил фальшивую улыбку, когда у дверей я обернулась, чтобы запечатлеть его прекрасный наглый образ. Гад!

ГЛАВА 3

Весь следующий день я носа не показывала из своего кабинета. Мало ли, кому бы захотелось обсудить со мной странное поведение заместителя директора, узнать подробности разговора и причину более чем неожиданного поцелуя. Сказать мне было нечего, кроме того, что это чудовищное недоразумение.

Весь день я ломала голову, зачем Журавлев это сделал, и не находила ответа. Еще вечером, не снимая наряда, долгое время провела перед зеркалом, желая заметить то, что, может быть, бросилось ему в глаза и выделило меня из толпы, но, увы, свое лицо я знала досконально, и ничего нового и неожиданного, а тем более прекрасного, конечно же, не заметила. Все как всегда: лицо как лицо, и множество мужчин в нашей фирме совершенно спокойно проходили мимо меня каждый день. Никакие причины не толкали их на необходимость выпить со мной на брудершафт и поцеловать.

За каким чертом это сделал Эл – было выше моего понимания. Единственный вывод, к которому я пришла к обеду, изведясь по полной программе, – эта такая маленькая месть (ничего себе, маленькая!), за мое видимое равнодушие к этому человеку. За спокойствие в его присутствии, за опущенный взгляд и односложные ответы. Но не мелко ли это с его стороны?

Он птица высокого полета, в буквальном смысле журавль в небе, и ему ли обращать внимание на пичужку, копошащуюся в песке в поисках шелухи от семечек…

Так что ответить женщинам мне было нечего, стоило ли в таком случае вдохновлять их своим присутствием на вопросы?

В обед ко мне заглянула Вероника.

– Привет, чего не заходишь ко мне? Совсем дорогу забыла, – она хрустко откусила яблоко, прикрыв дверь и пройдя к моему столу.

Думаю, Веронике завидовали больше всех. До вчерашнего вечера, разумеется. Положение в фирме она занимала завидное, в прямом смысле слова: географическое. Ее стол располагался как раз между двумя монументальными дверями, открывающими вход в фантастические миры шефа и его заместителя.

Раньше, до того, как уволился предыдущий помощник Игоря Дмитриевича, я часто забегала в приемную поболтать с Вероникой. Имея стройную фигуру и рост манекенщицы, она обожала сладости и поглощала их в большом количестве, при этом оставаясь в форме на зависть всем. Она любила угощать меня, так как я едва ли не единственная, кто не отказывался от угощения. Хоть худосочной меня никак не назовешь, но и склонностью к полноте я не страдала, а потому время от времени позволяла себе пирожное или кусочек тортика. Так же, как и мороженое в тиши пустой квартиры под стрекот секундной стрелки.

С тех пор, как кабинет по правую руку от секретаря сменил хозяина, я бывала в приемной лишь по большой необходимости, да и то ловила каждую возможность передать на подпись необходимые бумаги с кем-нибудь другим. «Ты к директору? Не захватишь эти приказики, все равно тебе к нему, а? А я пока тебе неотгуляный отпуск посчитаю, как ты и просил».

В приемной в последнее время творилось столпотворение. Я понимаю: накопилось множество неотложных дел, возникли вопросы, требующие скорейшего разрешения, а телефон часто занят, да и не все можно решить по внутренней связи, с глазу на глаз оно как-то лучше. Собеседника нужно видеть в лицо, да даже просто заглянуть пожелать доброго здоровья и удачного дня – это же замечательно, разве человек должен скупиться на позитив?

Дверь в кабинет заместителя вот уже два месяца как была закрыта – слишком много желающих, с утра занимающих очередь к шефу, рвалось заглянуть к господину Журавлеву. Ну, справиться о самочувствии, поздравить с назначением, удостовериться, что он уютно устроился на новом месте и убедиться, что благополучно на нем обживается. Если бы Эл отвечал на все вопросы и отвлекался на пустые беседы – работа бы встала, так что пришлось пожертвовать такой функцией, как дарить людям радость одним своим видом – теперь дверь в счастье всегда была плотно прикрыта.

Но даже такой барьер лично для меня казался слишком слабым и ненадежным, и я предпочитала бывать в приемной директора как можно реже, отказавшись от сладких презентов секретаря ради душевного спокойствия.

Что я могла ответить сейчас Веронике? Что я влюблена и боюсь себя выдать? Первое бы она прекрасно поняла, ну а второе ее удивило бы. Столько попыток выразить свои чувства и показать свое отношение, какие предпринимали наши девушки и женщины, можно было бы заносить в книгу рекордов Гинеса.

Домой я вернулась в расстроенных чувствах. Весь день боялась, что Эл заявится ко мне в кабинет, ждала, страшилась и надеялась, но, видимо, он был занят неотложными делами, а относительно меня любое дело он мог считать неотложным. Конечно, пьян ты был или нет, то, что происходило на корпоративе, оставалось на нем и прекращало существовать уже на следующий день. Это как курортный роман – какие бы страсти не кипели, уже в поезде ты оставляла все это за окном вагона, возвращаясь в привычную колею жизни.

Надо ли говорить, что к вечеру мое мрачное настроение нуждалось в корректировке, возможной лишь после хорошей порции мороженого, но, зайдя в квартиру и метнувшись к холодильнику, я выругалась, обнаружив немного шоколадного пломбира на самом донышке ведерка.

Ну вот, так всегда – из-за расстройства совершенно забыла, что закончилось «лекарство», и теперь придется тащиться в супермаркет.

Вышагивать в узкой юбке и на шпильках я не собиралась, а потому натянула джинсы, берцы, легкую ветровку, и помчалась за «спасением».

Народу в зале оказалось немного, но лишь набрав необходимое количество ведерок, я поняла, почему – все они сосредоточились у двух работающих касс. Ну что же, десять минут стояния не повредят моему замороженному заменителю счастья, и я пристроилась в хвосте у самой стены со специями и кошачьим кормом.

Меня снедала тревога – почему все же Эл не заглянул ко мне? Зачем тогда случился вчерашний поцелуй? Демонстрацией чего это было? Приручить и тут же бросить ради собственного удовольствия? Нет, ну почему я думаю об импозантном и важном заместителе директора так мелко и мелочно? Тогда что, что это было?

Если бы он был пьян – другой коленкор, тогда абсолютно все было бы ясно и понятно – с кем не бывает, но от клубничного чая так не захмелеешь, сколько его не выпей. Зачем же он клеился ко мне, а он клеился, я готова настаивать на этой формулировке, вот только перед кем, и кому и чего я собиралась доказывать? Да никому и ничего. Мне бы для себя самой найти ответы и успокоиться, но этот непонятный человек вносил в мои мысли только сумятицу, и не было видно никакого просвета и надежды на передышку.

Но как же он был вчера красив! И этот насмешливый прищур, и притворная вежливость, и едва сдерживаемое раздражение, когда он вел в центр зала очередную захмелевшую подчиненную, сияющую как утренняя роса на траве. Нет, что ни говори, он был хорош!

Очередь, пусть медленно, но целенаправленно продвигалась к кассе, надо отдать должное бойкой кассирше – она работала на износ. Мои мысли витали где-то в облаках, когда до меня донеслись странные голоса. Нет, в голосах как раз ничего странного не было, но вот содержание…

– Дыши, братэлло, дыши, ну ты че!

– Да, чувак, ты что творишь-то!

И сдавленные смешки.

– Эй, друг, ты слишком молод, чтобы вот так умереть.

Не понятно: если кому-то стало плохо в душном зале, как можно над этим смеяться, и почему беднягу не выведут из зала? Может, вообще пора вызывать скорую, кто знает, может, момент критический.

Неожиданно мне на плечо легла рука. Все еще пребывая в рассеянности и только-только напрягая свои уши как локаторы, я не ожидала тактильного контакта, и даже вздрогнула от неожиданности.

– Девушка, девушкааа! Будьте так добры, проявите милосердие к несчастному человеку.

В недоумении я обернулась. Перед глазами маячили высокие фигуры в темном.

– Просто улыбнитесь нашему другу, – произнес все тот же голос, обладатель которого имел дерзновение коснуться моего плеча.

В общем, я сразу поняла, что никому не плохо и скорую вызывать без надобности. Никто от удушья умирать не собирался, и даже никому не грозило падение в обморок. Просто один молодой человек уставился на меня немигающим взглядом, не замечая ничего вокруг и даже не обращая внимания на своих приятелей, а те ухахатывались на него, хитро поглядывая в мою сторону. Ну не дураки ли?

– Эй, Натан, дружище, все же хорошо, слышишь? Она уже смотрит на тебя, может, сейчас ты вздохнешь нормально? Ребят, сколько он уже без воздуха?

Парень по-прежнему не сводил с меня глаз и продолжал игнорировать своего приятеля, довольно симпатичного, надо сказать, блондина. Его самого можно было считать красавчиком, если бы мне импонировал такой тип.

А впрочем, почему это не мой тип? Когда мне стали нравится роковые мачо с броской внешностью и важной походкой? Могу сказать точное время – уже третий месяц как.

– Может, сделать ему искусственное дыхание рот в рот? – предложил крупный брюнет с волосами, взятыми в хвостик. – Девушка, вы как, готовы спасти жизнь человеку?

Еще один парень, рыжий волосатик, хлопнул называемого Натаном парня по плечу и тот вздрогнул. Перевел взгляд на рыжего и заметил, как тот делает ему большие глаза, кивая головой в мою сторону. Тут он очнулся, встрепенулся и снова посмотрел на меня.

– Привет, – произнес довольно приятным голосом.

– Господи! Я вас умоляю! – и я отвернулась, возмущенно дернув головой. Нет, ну не смех ли? Эти странные пингвины предлагают мне знакомство в супермаркете? Скоротать время в очереди? Нет, до такого я еще не докатилась.

За спиной раздался тихий свист и возмущенное цоканье языков.

– Девушка, ну что же вы делаете! Наш друг только-только пришел в себя, а вы снова собираетесь вогнать его в кому? Пощадите, будьте добры и снисходительны к больному человеку!

Честное слово, в любое другое время я посмеялась бы вместе с ними, и даже пококетничала с этим Натаном, таким симпатичным ладным парнем, но вчерашний поцелуй все изменил. Наверное, было бы глупо делить жизнь на «до» и «после» этого события, и, тем не менее, он что-то сделал со мной. Вот уже который час с момента этого коварного поцелуя я полагала, что что-то обязательно должно перемениться в моей жизни. Я не могла поверить, что Эл сделал это совершенно без всякой цели, просто так, от скуки и веселья ради.

Так что, как бы интересен не был человек, возвышающийся за моей спиной, и сколь бы пронзительным не казался взгляд его серых глаз, а только для меня это не имело никакого значения.

Зачем мне синица, когда в небе над головой кружат такие журавли!

Послышался шорох, и, скосив взгляд, я заметила, что Натан приблизился ко мне вплотную.

– Не делай глупостей, парень, – произнесла я тихо и угрожающе, но, думаю, он этого не уловил.

– Можно узнать твое имя? – проговорил он, и опять меня поразил нежный тембр его голоса.

В этом незнакомце вообще было много нежности, это бросалось в глаза. Он был какой-то… как тебе сказать-то, слишком добрый, слишком открытый, даже беззащитный, что ли, или мне это только показалось? Не уверена, что могла бы разобраться в человеке всего за пару минут разглядывания и, тем не менее, это ощущение не покидало меня.

– Мое имя – это секрет, ты же понимаешь, я не хочу, чтобы ты владел моими тайнами и имел надо мной власть, – я обернулась, сделав загадочное лицо, и тут же пожалела об этом. Если он и не воспринял всерьез мои слова, то впечатление от меня только усилилось. Если верить тому, что я читала на его лице, так он просто обалдел от того, что увидел, а увидел он меня.

Нет, мне, конечно, было приятно – а кто бы испытал противоположные эмоции – но только это было ни к чему, и ответной реакции я в себе не отыскала.

Самым лучшим было бы уйти, но оставить мороженое я не могла – чего же ради тогда я перлась сюда после тяжелого рабочего дня? Вот и стояла, нервно переминаясь с ноги на ногу, желая, чтобы пятерых покупателей, стоящих передо мной, обслужили как можно быстрее, желательно со скоростью света.

Почему-то этот Натан меня раздражал. Может быть, мне до жути хотелось, чтобы именно так на меня смотрел господин Эл Журавлев?

Как ни странно, но меня выручили друзья этого Ромео. Они подошли к нам и стали отпускать различные шуточки как в адрес друга, так и роковой незнакомки, каковой окрестили меня. Так время пролетело гораздо быстрее, и вскоре я пробила мороженное, сгребла сдачу и бросилась вон из магазина.

Далеко мне уйти не удалось – забыв про пиво и орешки, Натан бросился вслед за мной, о чем я догадалась по крикам его товарищей.

Делая вид, что ничего не замечаю, не оборачиваясь, я выбежала на улицу.

– Постой, погоди, не убегай так, – позвал меня парень, и, отойдя еще на несколько шагов от входа, я резко остановилась и решительно обернулась.

– Значит так, – проговорила я раздраженно, – зовут меня Лера, мне тридцать два года, пять из них я в счастливом браке, и мороженое это купила для своего сына, – и ткнула ему под нос пакет с пломбиром.

Ты видела когда-нибудь ошарашенного парня, над которым зависла летающая тарелка? А я увидела. Я даже заметила, как потемнели его глаза. Он стоял и хлопал длинными пушистыми ресницами, но губы его были плотно сомкнуты. Понятное дело, информация ему не понравилась. Ну а кому бы понравилась!

И долго он будет так медитировать? Мне вообще-то домой надо, у меня скоро ломка начнется, мне мороженого надо принять!

Что, парень, и у тебя теперь на душе кошки скребут? Ну так кто говорил, что жить легко? Ветер тихонько перебирал его короткие светлые волосы, под кожей на скулах перекатывались желваки, и повисшее между нами молчание можно было в скором времени резать ножом. Ну, я пошла?

– А почему твой муж отпускает красивую девушку одну в такой час?

Ну надо же! Он обо мне беспокоится? Или пытается выведать подробности и уличить меня во лжи?

– А потому что красивая девушка не маленький ребенок, а самостоятельный человек, ведущий дом, заботящийся о ребенке и отправивший мужа в командировку. Кто-то же должен зарабатывать деньги!

Ну, все? Я тебя убедила?

Парень выдохнул, как мне показалось, разочарованно, сунул руки в карманы черных джинсов и посмотрел на меня как будто с укором. Ну что еще?

– А можно я тебя провожу? – мгновенно заметив зарождающееся во мне возмущение, выставил вперед руку. – Уверен, твой муж будет только рад, что кто-то в его отсутствие позаботится о тебе. Пожалуйста.

Вот это «пожалуйста» меня убило. Нет, ну надо быть таким мазохистом! Вот этого я сама и боялась! Отчаянно избегала встреч с объектом обожания, да чего уж там греха таить – вожделения, только чтобы он не видел моего побитого вида и никогда не услышал этого жалостного «пожалуйста». А парень, я смотрю, не стесняется своих эмоций. И когда только успел меня разглядеть? Не в очереди же? Скороспелые симпатии не дорого стоят, на них и внимании нечего обращать, так что и поощрять не следует.

– Нет, прости, но у меня закон – никаких мужчин, понимаешь? – и, не говоря больше ни слова, я направилась в сторону, противоположную от дома. Ничего страшного, заверну за угол и через соседний двор доберусь до своего. Бешеному псу и семь верст не крюк, а мне каких-то лишних пять минут – вечерний моцион для пользы тела.

И куда я так рвалась? В пустую квартиру, где меня никто не ждет? К одиночеству и разочарованию, потому что уже сейчас понимала – Эл просто развлекся за мой счет, оттачивая мастерство обольщения. Что ж, почему бы и нет, Эл? Надеюсь, тебе было не очень противно со мной целоваться. Понимаю, что до моих эмоций тебе далеко, но хоть что-то ты почувствовал? А впрочем, черт с тобой.

ГЛАВА 4

Я уже говорила, что после того несчастного поцелуя все стало только хуже? Я-то рассчитывала, подсознательно, разумеется, что это станет толчком для развития каких-то новых отношений. Два дня верила, что господин Журавлев сделал это не просто так, но, увы, жестоко ошиблась. Просто меня учили верить в лучшее и давать людям шанс, а уж потом делать выводы и выносить оценку поступку. В общем, заместитель директора получил жирный кол. В сердце. Шучу, но поверь, это смех сквозь слезы.

Как я и сказала, мне понадобилось два дня, чтобы это осознать. Ровно столько Эл не появлялся на виду, засев в своем кабинете. Я поняла бы, вынуди его обстоятельства покинуть офис, чтобы, например, посетить одну из стройплощадок, выехать на подписание нового договора или на разбирательства со старым, но нет! Он был здесь, на своем рабочем месте, но не показывал носа, как нашкодивший кот, и даже не ходил на обед.

И это моя интерпретация происходящего. Уверена: сам он себя нашкодившим никак не считал.

Кстати, голодным он тоже не остался. Наши дамы, обеспокоенные вынужденной голодовкой Эла, два дня бегали к нему косяком, поднося в дар пирожки и тортики собственного приготовления в надежде, что хоть так, пусть и без горячего, им удастся сдержать приближение неминуемой язвы или гастрита у своего любимчика. Короче, общими усилиями дружной женской половины коллектива спасли от голодной смерти в прямом смысле любимого заместителя директора. А ведь никто из них ни разу не побеспокоился обо мне, например. Да ладно, к чему обиды, я же все понимаю.

Не скажу, что считала себя оскорбленной и использованной, но мне было непросто: очень многие интересовались тем злосчастным поцелуем, спрашивая рецепт обольщения, которым я воспользовалась. Каких усилий мне стоило не обидеться и не взорваться, понимая намеки на свою ординарность и «мышиность». Мол, без приворотного зелья тут не обошлось и просто так мне не на что было рассчитывать.

Я могла бы что-нибудь ляпнуть, ввернуть что-то эдакое, чтобы заткнуть рты всем охочим до дрязг и сплетен, но почему я должна была отдуваться одна, огрызаться и отстреливаться, пробираясь огородами? Пусть тот, кто все это замутил, и дает объяснение интересующимся, а я тут при чем? С меня взятки гладки. И я отмалчивалась, предлагая адресовать свои вопросы непосредственно режиссеру постановки господину Эл Журавлеву.

Так потихоньку от меня и отстали, а к Элу, разумеется, никто за разъяснениями не отправился. Представляю, как мне перемыли косточки в каждом отделе! Они просто блестели и слепили глаза, скрипя от чистоты.

Пересеклись мы с целовальником неожиданно. Вот я, конечно, не принцесса, и не жду, что прекрасный герой приедет ко мне на шикарном авто, понимаешь, да? Я думаю о себе довольно скромно, без всяких витиеватых красивостей, но пардон, у меня тоже есть гордость. И пусть мы не родились богатыми и сногсшибательно красивыми, но рассчитывать на хорошее отношение к себе как к личности имеем полное право. Сейчас поясню, о чем я.

Если я не Анджелина Джоли и даже не наша секретарша Вероника, и уж тем более не Натали, божественно прекрасная супруга шефа, это не означает, что со мной можно обращаться как угодно. Еще раз поясню: я не считаю себя уродиной, и у меня были довольно симпатичные парни, да? Но я отлично понимаю, что не Елена, из-за такой как я не начнется война и Троя не падет. Ну не роковая я красотка, что поделать! Но! Уважение к себе имею.

Короче, наша бухгалтерия, как обычно, зашивалась с отчетами, и время от времени я выручала их по мелочи. Вот сегодня ходила на почту, отправляла алименты на трех наших сотрудников. Конечно, у меня же меньше всех работы, и никого не волнует, что я, может быть, делаю ее быстрее, потому что расторопней многих других. Ну да ладно, мне не жалко. Когда в наушниках звучит хорошая музыка – я могу отправиться куда угодно, мне только в радость подышать свежим воздухом, если, конечно, не идет дождь.

И вот возвращалась я с почты, а Эл как раз из своего джипа выходит, весь такой в костюме, исполненный собственного значения. У меня аж сердце замерло, а потом пустилось вскачь – какие же красивые бывают мужики, и как же они умеют подчеркивать свои сильные стороны. И прическа, и небритость, и классно скроенный костюм, и походка – все говорит о том, что Эл – супер.

Вот, к примеру, взять нашего системного администратора Валька. Парень что надо, умный, быстрый, в любую твою проблему вникнет, еще и твои личные желания исполнит, ну, я там про асю говорю, или про еще какую игрушку, ничего такого. Если снять очки – так он очень симпатичный, его только причесать, пыль стереть, и в женихи! И кстати, не только я одна заметила это, на его внешность и другие девчонки внимание обращали, и мы ее не раз обсуждали в те времена, когда я еще тусовалась в приемной директора. Но Валек, кажется, вообще не обращает внимание на то, как выглядит и во что одет, вот и другие не видят его природной красоты и обаяния.

Но Эл не из таких. Этот человек подчеркнет мельчайшие свои достоинства, отпалировав их до слепящего глаза блеска. Он не пропустит ничего. И походка наверняка отрепетированная, и улыбка, и голову он так поворачивает, что сразу понимаешь – такие становятся вождями и президентами. Он даже простую шариковую ручку так крутит в пальцах, что все, присутствующие на совещаниях, забывают, зачем тут собрались и что только что сказал тот или иной докладчик.

И этот его взгляд свысока, что и не поймешь, то ли он над тобой посмеивается, то ли просто такой высокий и иначе смотреть просто не может.

Ну, мы поздоровались, все как обычно, как будто и не пили вместе… чай… на брудершафт. Я себе твержу тихонько, что ничего не было, ничего не было, а у самой перед глазами та картинка, когда он приблизился ко мне и пригласил пройти с ним до конца…

– Как поживаешь, Лера? Выглядишь отлично.

Эти слова показались неожиданными, я притормозила и развернулась к нему. Его величество изволили заговорить со мной? Кроме формального приветствия решили поболтать по-дружески? А где он был два дня со своей дружбой, когда я себе ногти под корень на руках сгрызла, ожидая продолжения или хотя бы объяснения его действий? Тоже мне, приятель!

Я уже хотела что-то ляпнуть про его молитвы, когда он ошарашил меня новой репликой.

– Мне понравилось с тобой целоваться. Может, продолжим?

Так за одной волной бежит вторая, и накрывает тебя, практически не давая возможности глотнуть кислорода. Я только увидела черный Мерседес жены Игоря Дмитриевича, который плавно подъехал к самому подъезду, а Эл уже склонился надо мной и снова поцеловал.

То, что я сделала в следующую секунду, не поддается понимаю, знаю. Идет в разрез с логикой и издевается над здравым смыслом. Но и меня понять нужно. Я не матрешка какая-то деревянная, у меня есть чувства, и жажда уважения – не самое последнее из них. А когда меня откровенно унижают…

Вот самое смешное и обидное и кроется в том, что поцелуй Журавлева мой мозг за доли секунды расценил как унижение. Не подарок судьбы, не снисхождение бога к простой смертной, не милость фортуны, а простое оскорбление.

Эл, конечно, меня поцеловал, но я его за это ударила. Клянусь, это вышло машинально. Если бы подумала хотя бы три секунды – я бы такое не выкинула, а так… Короче вмазала ему кулаком снизу в подбородок, причем довольно ощутимо, со злостью, которая взялась неизвестно откуда.

Ну что я, враг себе самой? Разве за эти два дня я не смаковала подаренный мне поцелуй во всех подробностях? И разве не мечтала о повторении? Еще как мечтала! Но не так же, чтобы без объяснений, на виду у всех – о, я знала, что об этом станет известно всей фирме! – мимоходом и походя, без объяснений и просьбы.

Вот честное слово: всегда считала вопрос: «Можно, я тебя поцелую?» глупым. В фильме или в книге, на мой взгляд, так поступали или слабаки, или тряпки, в общем, люди в себе неуверенные. Но сейчас за микросекунды человеческого бытия моя нейронная система расценила действие мужчины как агрессию, интервенцию и захват чужих земель.

Ведь недаром наши бабушки твердили: «Умри, но не дай поцелуя без любви!» А я же девушка, мне хочется быть любимой, хочется, чтобы меня умоляли о поцелуях и были счастливы этому подарку, как небесному благословению.

А не так: когда приспичило, где поймал, там и давай наяривать. И главное, без объяснений, это со мной-то? Женщина любит ушами, это всем известно, и если Эл мнит себя Казановой и знатоком женских сердец, то должен об этом знать. Уж лапшу-то он должен уметь вешать!

А я вообще чебурашка – мне только, знай, навешивай. Так он не потрудился и не озаботился. То есть, со мной можно и так, да? Обидно, понимаешь? Мне было так обидно, что я даже не смутилась того, что сделала. Удивилась – не скрою, сама на себя и на свой кулак, но ни капли не смутилась и не почувствовала себя виноватой.

Эл отскочил, пошатнулся и даже взмахнул рукой, а затем резко схватился за подбородок. Надеюсь, ему было больно – я слышала, как лязгнули его зубы – а в глазах такая обескураженность, будто перед ним вместо молодой девушки оказалась… ну я не знаю, Кончита Вурст, что рвало его шаблоны к чертовой бабушке.

– Лера, ты что? Что случилось? – проговорил он как-то вяло и невнятно. Вероятно, из-за того, что прикусил язык.

– А по-твоему, ничего не случилось? – внутри я ярилась, била копытом, как ретивый конь, и из ушей вылил дым, но внешне выглядела довольно спокойно. А что я, буду устраивать истерику под окнами, к которым прилипли все, кого позвали немногочисленные очевидцы события?

Такого удовольствия я больше никому не доставлю. Мне хватило банкета, так еще и эта сцена.

Он тоже молодец – держался изо всех сил. Представляю, как внутренне он бесился из-за моей идиотской реакции. Уверена, он полагал, что я упаду в обморок от счастья, раз не сделала этого в первый раз, но все вышло немного иначе. Совсем иначе, совершенно по-другому. Никогда не желала быть марионеткой, не любила становиться объектом чьего-то глупого розыгрыша, и посмешищем делать себя просто так никому не позволю!

Это я так возгревала свой дух, а внутри выла раненая мечта: «Что ж ты, мать наделала! Такого мужика отшила! Теперь мечтай всю жизнь – больше не дождешься такой милости и щедрости».

Ну и пусть! А то ко мне все мужчины в фирме уважение потеряют, и будет у меня репутация как у той Машки с окружной дороги.

– Последнее, что я помню перед тем, как тебя ударила молния, что я наклонился тебя поцеловать, – проговорил Эл. Ага, в его собственных глазах, наверное, это приравнивается к награждению меня орденом с вручением грамоты.

– А я помню, что не разрешала этого, что даже повода не давала для такого обращения.

Эл все еще поглаживал подбородок, когда бросил на меня хмурый взгляд.

– Могла бы дать пощечину, – упрекнул он, – зачем надо было кулаком?

– Ну прости, не сообразила, все произошло так внезапно, – я демонстративно развела руками.

Главное, чтобы он не догадался, что моя душа плачет. Эл! Меня! Поцеловал! Все, теперь можно об этом забыть – он вряд ли простит мне мою выходку. И что смешно – все наверняка осудят меня, а не его. То есть целовать ему можно, а мне отстаивать честь – нельзя, глупо и нелепо.

Ну и пусть, зато я поставила его на место. И за тот брудершафт, и за два дня тоски и ожидания, и за обидные намеки коллег-завистниц, и за его постыдное молчание.

– Еще совсем недавно твоя реакция была совершенно иной, – проговорил Эл, поводя плечами, словно расправляя крылья. Все, он пришел в себя и вновь на коне, на высоте, он снова орел, в смысле, журавль.

– Ну так и дело происходило в разгар веселья. А сейчас мы практически на рабочем месте, при исполнении своих должностных обязанностей, так что надо и честь знать, – произнесла я, усилием воли подавив вздох сожаления. – В общем, Леонид Ильич (прикинь, да? Ильич!), не забывайтесь.

Больше сказать мне было нечего, и я прошла мимо него и скрылась за дверями. Пронеслась по коридору, пока никто не успел перехватить меня по дороге, и заперлась в своем кабинете. На душе скреблись кошки, настроение свалилось до нуля, самооценка – и того ниже: я же понимала, что теперь господин Журавлев будет меня презирать за такую реакцию. Детский сад, и отчасти он прав. Я могла бы сделать что-то другое. Могла, но не смогла. Не сдержалась. Весь негатив, накопленный за время моего страдания, вылился вот в такую фантасмагорию. Что теперь об этом реветь. Как говорится: «Что же вы его утюгом-то? – Простите, веера под рукой не оказалось». Вот и у меня не оказалось, а обиды – вагон и маленькая тележка.

Зато…

В общем, на следующий день я вышла на остановке перед офисом, и уже переходила дорогу, когда передо мной затормозил мотоцикл. Я, как всегда, погруженная в мысли, из-за вчерашнего инцидента невеселые, с наушниками и до конца не проснувшаяся, попыталась обойти нахала, вставшего прямо посреди проезжей части (ничего, что я решила перебежать на красный, не дожидаясь светофора?), но и мотоцикл то сдавал назад, то немного вперед.

Короче, Митя Фомин успел спеть целый припев о том, что время не властно, пока до меня дошло, что что-то не так, и я подняла глаза. Мой взгляд стал осознанным, и представляю, как округлились глаза, когда наглый мужик снял шлем.

– Привет!

Я могла не вспомнить, как он выглядит, запамятовать странное имя, но забыть этот голос – никогда! Столько нежности… этот бархатный тембр обласкал мою кожу, ватной палочкой прошелся по истрепленным нервам, пробрался внутрь и теперь согревал сердце большим пушистым котом.

– Черт, что ты тут делаешь и почему не даешь мне спокойно пройти? – я сделала вид, что сержусь, но раздражения, как в первую нашу встречу, не обнаружила.

– Спасаю тебе жизнь, – произнес Натан спокойно, улыбаясь так, будто хотел продемонстрировать все свои коренные зубы вместе с зубами мудрости. – Ты хотела прошмыгнуть на красный свет, а это опасно. Я бы не пережил, потеряй мир такую красивую женщину.

Я хотела возразить против женщины и назваться девушкой, ну, как бы не мадам, а мадемуазель, но вовремя вспомнила, что играю роль достопочтенной матроны, матери семейства и верной супруги.

– Откуда ты здесь? – я удивилась: вроде бы недавно пересекались совсем в другом районе, а вот теперь встретились почти в сердце города. Как же тесен мир.

А этот милашка взглянул на меня так загадочно, и вдруг:

 
– Откуда я пришел, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моем сверкающем саду.
 

Нет, ну надо же, а! Он как бы мне стихи читает? Это круто, как цветы на свидании у памятника Волкову, как закат за окном, когда прижимаешься к крепкому плечу, как кофе в постель…

В общем, моя реакция на его невинную декламацию меня поразила: я растаяла мороженым, как случилось однажды, когда во время рабочего дня во всем доме отключили электричество из-за какой-то аварии, и к вечеру я нашла клубничный пломбир в совершенно жидком состоянии.

– Вижу, что блистаешь ты довольно победно, – улыбнулась я, сразу подобрев, и мне не жалко было подарить ему ответную улыбку.

– Ну так рад встрече, – он тоже не скрывал своего отношения ко мне.

Было приятно греться в лучах его нежного взгляда. Это как в промозглый день натянуть толстый теплый свитер.

– Как ребенок, как муж?

Этот вопрос сбил меня с настроя, какая-то мелодия в голове прервалась, и я ошарашено на него взглянула.

– Какой еще ребенок с мужем, ты чего?

Мне понадобилось две секунды, чтобы вспомнить, что я «замужем» и понять, как я лажанулась, а ему – всего одна.

Он наставил на меня указательный палец и победно улыбнулся.

– Я так и знал! – вскричал он, довольный, как слон. – Ну супер!

Спасибо, что не стал уточнять, что именно он знал: мое самолюбие и так было задето, но винить кроме себя мне было некого. Только спросил:

– Объяснить ничего не хочешь?

А что тут объяснять?

– Нет, просто такая защитная реакция на нежелательные знакомства.

– А чем же мое знакомство тебе нежелательно?

В его глазах плескалось недоумение, будто это и вправду было очень странно, что какая-то девушка, осчастливленная его выбором, отказалась стать счастливой. Ну красава! Такой от скромности не умрет, в этом я была уверена.

– Ой, да ладно! – а что я еще могла сказать? – Давай закроем эту тему.

Я поджала губы, постучала удлиненным носком туфли по асфальту, глянула в обе стороны от дороги, вознамерившись попрощаться и отправиться на работу, когда заметила на другой стороне улицы Эла.

Стоя на крыльце нашего офисного здания, можно увидеть кусок проезжей части, а если пройти чуть вперед – то и пешеходный переход.

И тут в голове у меня что-то щелкнуло и я, еще не понимая, что творю, подскочила к Натану. Он так и сидел на своем драндулете, упираясь ногой в асфальт. Увидев выражение моего лица, парень напрягся и подобрался.

– Что случилось? – пробормотал он.

Что-то случилось. Случился новый заместитель на моей работе, и пришел конец спокойному времяпрепровождению. Пришли ревность и уныние, страх выдать себя и тоска по неосуществимой мечте.

Не знаю, как это получилось. Будь Натан чуть понаглее, не так добр, и обладай самый заурядным басом, я бы никогда не попросила его о таком, да и никого другого, но…

Я посмотрела ему прямо в глаза, долго и пристально, проникновенно, но при этом бездумно. Если бы я взвесила все «про» и «контра», я бы отступилась, но сейчас вопреки здравому смыслу произнесла едва слышно:

– Обними меня, пожалуйста.

В его глазах плескалось удивление и недоверие, но он тут же слез со своего байка и приблизился ко мне. Он словно услышал что-то дивное и необыкновенное, как Благая весть, и теперь требовался кто-то, кто доказал бы, что он не ослышался. Мне стало стыдно. Нет, я не собиралась играть его чувствами, то есть, собиралась, но не его.

Но этот парень снова меня удивил.

– На нас кто-то смотрит? – спросил он одними губами, при этом его крепкие ладони, пробежав по моим рукам снизу-вверх, легли мне на плечи. В моих глазах он прочел ответ и, не колеблясь, прижал меня к себе.

Вот интересно, их кто-то учит, этих мужчин, обнимать, целовать, шептать какие-то слова, или это заложено природой? Кошку, например, никто не обучает быть мамой, никто не говорит, как рожать и обихаживать своих малышей, но она все делает правильно, всему учится, подчиняясь какому-то внутреннему голосу. И Натан сейчас – он делал что-то, что говорило ему сердце или инстинкт? Это когда без чувств, понимаешь?

Вот будь передо мной малыш, розовощекий пухлый карапуз – я бы тоже не задумывалась, что делать и какие слова говорить. Но стоя перед взрослым мужчиной, чужим, посторонним, незнакомым, которого я видела второй раз в жизни, я вдруг испытала такую неловкость, будто на съемочной площадке перед десятком камер забыла слова, все до одного.

Но Натан все сделал сам, причем так, что я не испытала никакой неловкости. Грубая ладонь не сжала мне ягодицы, наглые руки не скользили по спине, никакая сила не вдавливала в грудную клетку, но при этом я испытала головокружительную эйфорию, не понятно от чего.

Может, на меня произвел впечатление легкий аромат его одеколона? Или приятное дыхание? Еще и голос не следует снимать со счетов – это самое притягательно в этом парне, но и на вид он довольно симпатичный.

Короче нет, я не поплыла, но испытала такую нежность, что невольно позавидовала той девушке, которая станет его подружкой. А может, у него уже есть такая, вот почему у него и получилось так здорово и натурально со мной обняться?

Уверена, Эл все видел, и не сомневаюсь, что поверил. Если уж я на мгновение поверила, что у нас с Натаном все хорошо, то и со стороны это можно было увидеть невооруженным взглядом, а зрение у Эла хорошее. Он из окна мог увидеть такие детали, которые не в состоянии была разглядеть и Жанна Андреевна, а носила она супер-пупер сильные линзы.

– Ну как? – еле слышно спросил мой подельник. – Я хорошо справляюсь с ролью?

Я слегка высвободилась из его объятий и подняла голову. Он оказался довольно высоким, и я самой себе казалась пичужкой. От того, наверное, мне так приятно было замереть в его руках. Я почувствовала такую защищенность и умиротворение, что… брат! Надо воспринимать его как брата, и тогда все встанет на свои места! Но и он должен это понять, иначе, что он подумает обо мне, если на второй день знакомства я уже бросилась к нему на грудь.

– Ты настоящий друг, – призналась я серьезно, снова глядя ему в глаза. Они сверкали на солнце и были ярче безоблачного неба над головой. – Ты мне очень помог.

– Был рад оказаться полезным, Лера, – проговорил он, улыбаясь, но мне, почему-то показалось, что улыбка вышла несколько смазанной, как будто на ясное небо набежали облака.

Я отступила, отводя взгляд.

– Ну, мне пора на работу, – пробормотала, поправляя сумку на плече. – А то опоздаю.

– Тебя проводить?

– О, нет! Что ты! Тут пять метров, я справлюсь. Э, спасибо.

– Во сколько ты заканчиваешь работу?

Этот вопрос меня удивил. Вернее не так, он заставил мое сердце забиться быстрее. Словно за обычными словами крылся глубинный смысл, и я его только что расшифровала. Не скрою – мне было ужасно приятно все, что только что произошло. Было хорошо стоять напротив него и сознавать, что это я, я являюсь причиной такой мягкости на его лице и сияния в глазах… Может, я слишком самонадеянна? Но мне так казалось. Сразу вспомнилась наша первая встреча, неожиданная и странная, и его завороженный взгляд, следящий за мной неотрывно, и мягкий голос, и настойчивое желание познакомиться и проводить.

– Я работаю до шести, – думаю, не стоит ломаться и кривляться. Ведь он тоже не набивал себе цену и не колебался, когда узнал, как мне нужна его помощь.

Если хочет меня пригласить куда-то – я готова согласиться, в благодарность, так сказать, за тактичность и нежность.

– Спасибо за стихи, – проговорила я, бросив взгляд на светофор. Вот-вот загорится зеленый.

Натан улыбнулся еще шире.

 
– Вот я один в вечерний тихий час,
Я буду думать лишь о вас, о вас.
Возьмусь за книгу, но прочту: «она»,
И вновь душа пьяна и смятенна.
 

Я не могла не улыбнуться. После оскорбительного поведения Эла отношение Натана лечило и согревало, насыщало и заполняло ту пустоту, которая образовалась после моего расставания с другом почти год назад.

Ровно столько на меня никто не смотрел так, как Натан. Да и тот, кто был со мной, точно не умел смотреть так: не тот темперамент и менталитет. Да и цели такой у него не было – он не завоевывал меня, я сама влюбилась в него. На том и погорела.

– Ну ладно, думай обо мне, а мне уже надо не идти, а бежать – шеф не любит опозданий, – проговорила я, пытаясь обойти его мотоцикл.

– Договорились, я тоже спешу на работу, – Натан сел на байк и взял в руки шлем. – Хорошего тебе дня, солнышко, вечером жди меня.

Взревел мотор, и Натан сорвался с места. Я проводила его взглядом, а когда посмотрела в сторону офиса, заметила, как Эл Журавлев отбросил сигарету и медленно покинул крыльцо. А я про него и забыла, пока суть да дело!

ГЛАВА 5

В общем, в этот день я едва не заработала себе репутацию дебоширки. Второй раз желание пустить в ход кулаки возникло у меня после обеда. Полагаю, именно на этом мероприятии все, кому не довелось стать очевидцами недавнего происшествия, получили о нем полную исчерпывающую информацию. Я в столовую, разумеется, не ходила и, уверена: Эл, что вчера, что сегодня – тоже. Сейчас он был немножко не в том положении, чтобы светить. Разве что моим «поцелуйчиком» на подбородке.

И вот постучали в дверь моего кабинета. Юрист Антон (да не будет всуе исковеркано его имя), пришел писать заявление на отпуск, ну и взял к себе в сопровождающие двух приятелей из отдела, а тем – куда бы не пойти, лишь бы не работать.

И вот накарябав своим нечитаемым докторским почерком просьбу отпустить его на две недели отдохнуть, он приблизился к моему столу. Торжественно положил мне под нос лист с каракулями, протянул… конфету «Гулливер» – а я терпеть не могу вафельную начинку – и говорит:

– Хочешь конфетку?

Я по глазам вижу, что вопрос с подвохом. И вроде вот она, лежит, причина обсуждения, на ладони, но что-то не так. И ребята так подозрительно весело подхихикивают.

Ну, я не стала искать остроумный и оригинальный ответ.

– Вот спасибо, хорошо, положите на комод, – говорю. А что? Они большего и не заслуживают, как только копипаста.

А этот, простигосподи, юрист выдает:

– Лерочка, поцелуешь – положу.

Я так понимаю, он намекал на вчерашнее утреннее событие? Хотя какой это намек, проорал открытым текстом! Ему-то самому нафиг мой поцелуй не сдался, в этом я уверена.

– Так как же я ее поцелую, если ты мне ее не отдаешь? – они понятия не имеют, как обидели меня – внешне я осталась спокойной и безэмоциональной, а они, вероятно, ждали какой-то реакции.

Я дала зарок не устраивать прилюдных истерик, если, конечно, никто не решится снова нарушить зону моего комфорта и неприкосновенности. А слова… что слова? Если бы их собирали в мешки и хранили где-нибудь на другой планете, она давно бы уже рухнула на нашу бедную землю, населенную болтунами и треплом.

Не знаю, почему он обиделся, а парни заржали. Наверное, этот коротенький диалог напомнил ему что-то вроде: «Малышка, хочешь любви настоящего мужчины? – Да, а ты знаешь такого?». Собственно, я на это и рассчитывала, и хорошо, что мальчик оказался сообразительным.

Молча, с недовольным видом он положил несчастного, нежеланного мною «Гулливера» на стол и направился к выходу.

– Эй, – окликнула я троицу у самых дверей. Парни обернулись.

– Я его не хочу, – и швырнула в них конфетой. Им веселье, ну а я хоть напряжение сняла, чуть руку в суставе не вывихнула.

– Зачем ты так… с конфетой-то, – парень с ругательным именем Антон еле поймал ее где-то в области коленок, делая вид, что огорчен и даже обижен.

– Мордой лица не вышел, – прошипела я. – Стану я целовать всех подряд дурачков и плебеев. И камзолы такие уже не в моде.

Ну, думаю, он все понял, потому больше ничего и не ответил, и когда за захлопнувшейся дверью раздался гогот, думаю, его голоса в ярком хаосе децибелов не было. А его дружкам – что? Лишь бы поржать, какой бы ни была причина.

Я пребывала в самом дурном настроении, кода дверь снова раскрылась, и на пороге возник…

– Леонид Ильич? – я вцепилась в край стола и чуть не вскочила, стремясь вытянуться по струнке. Ну что за реакция? Вот кого я точно не ожидала здесь увидеть в ближайшее время, так это его.

Задержавшись на пороге какое-то время, чтобы посверлить меня пристальным взглядом, скрывающим настоящие чувства, его величество сделал несколько шагов по направлению к моему столу.

– Ну зачем же так официально, Лера, – произнес, наконец, он, и в его тоне я не услышала ничего подозрительного. Взгляд жесткий, но лицо злобой не дышит. Ой, что-то воображение у меня разыгралось. Не наказывать же меня он сюда пришел? Просто по делам, так что мне нечего беспокоиться.

Сейчас, разглядывая безупречные черты строгого и надменного лица, я испытала чувство вины, легкое, саднящее, только еще зарождающееся в самой глубине влюбленного сердца. Моя злость, возникшая от, казалось бы, простого и такого желанного поступка мужчины, удивляла сейчас меня саму. Представляю, что испытывал он.

Тем не менее, господин Журавлев совершенно правдоподобно делал вид, что ровным счетом ничего не произошло, и только покраснение на подбородке, загримированное тональным кремом, выдавало правду.

Что ж, не того я поля ягода, чтобы выяснять со мной отношения и сводить счеты. Я уже это поняла.

Эл довольно редко бывал в моем кабинете, чаще вызывал к себе, если ему требовалась какая-нибудь информация о сотрудниках или пояснение к какой-нибудь статье из трудового кодекса. Впрочем, он сам довольно неплохо ориентировался в законах, как всегда, демонстрируя таланты и способности, гарантирующие ему в будущем кресло президента в каком-нибудь холдинге или концерне.

– Чем могу быть? – задала я вопрос, внешне уже оправившись от потрясения.

Заместитель директора выдержал паузу – кто бы сомневался! Пройдя мимо стола, остановился у окна, оказавшись у меня за спиной, а я жутко не могу этого терпеть. Мне следовало встать, что было выше моих физических сил, или попросить его вернуться и встать передо мной, на что я не могла решиться, какой бы наглой и самоуверенной он меня не считал. Пришлось терпеть, что тут поделаешь.

– Лера, ты можешь быть, чем пожелаешь, выбор оставляю за тобой.

Ну, это понятно, конечно. Собственно, именно для него я и сказала эту фразу – потешить, так сказать, слегка уязвленное самолюбие. Мне не жалко.

– Ну а я, собственно, по делу.

– А как же, понимаю, – кивнула я, едва удержавшись, чтобы не добавить: «Не целоваться же заявился!»

Он развернулся и шагнул к столу, заглянул мне в лицо, словно желал лично удостовериться, что я сказала только то, что имела в виду, и в моих глазах не читается никаких дополнительных приписок. Подозрительный, жук, не верит мне, ну да есть причины.

А все-таки я его точно сбила с толку – теперь он никогда не догадается, что я в него влюблена, ведь влюбленные себя так не ведут. Что ж, могу тебя уверить: ведут, и я тому живое свидетельство, хотя… тут я, скорее, исключение из правил, досадное такое исключение, прямо как булавка в мягком сиденье президентского кресла.

Мне не хотелось язвить – я растворялась в нирване терпкого аромата мужского одеколона, каждой клеточкой кожи ощущая присутствие человека, который не покидал моих мыслей ни днем, ни ночью. И именно сейчас я готова была поплыть. Почему? Ведь своим поведением я разрушила все шансы на возможное сближение, а впрочем, кому я нагло вру! Не было у меня шансов, ни одного, и двусмысленная игра господина Журавлева бросала недвусмысленную тень на его репутацию, по крайней мере, в моих глазах.

Мой посетитель решил, что больше не стоит зря терять время в моем кабинете и обществе, и положил передо мной листок.

– Есть ряд сотрудников, которых требуется уволить в течение этой недели, – произнес Эл настолько сухим тоном, что я ощутила, как босиком ступаю по раскаленному песку в самом сердце пустыни, он уже скрипел на зубах, а сама с любопытством уткнулась в документ.

Как говорил классик? В человеке все должно быть прекрасно? Буквально про «все» я, конечно, никогда не узнаю, но то, что лежит на поверхности и видно невооруженным взглядом – безусловно, идеально. И даже почерк его сейчас вызвал дрожь во всем теле, когда я не удержалась и, ухватив листок за уголок, потянула к себе поближе. Казалось, ароматом одеколона благоухал даже этот черный для некоторых личностей список.

Я быстро пробежала глазами по строчкам – Эл любил писать от руки – и не удержалась от удивленного восклицания.

Журавлев сложил руки на груди, стоя прямо и продолжая смотреть в окно.

– Какие-то вопросы? – бросил он недовольно, уверенный, что сделал все, чтобы этих самых вопросов не возникло.

Ну, увидев первым в этом списке Антона, который пытался выхлопотать себе отпуск, я не удивилась – на него давно жаловался начальник юридического отдела, а вот заметив фамилию девочки-бухгалтера, я огорчилась.

– Леонид… э-э-э-Эл, неужели Кудрявцева не справляется со своими обязанностями?

Я понимала, что руководитель не обязан ничего мне объяснять, но он все же снизошел и отверз уста свои, дабы просветить неразумную и глупую работницу. Пользы дела ради.

– Полагаю, ее кандидатуру оценивал непосредственный начальник – главный бухгалтер.

И тут я вспомнила! Вспомнила одну сцену, когда наш уважаемый шеф, да продлят все боги дни его жизни, очень странно смотрел на эту девочку и даже, кажется, приобнял ее, хотя на тот момент, пусть и с натяжкой, это казалось естественным. Она о чем-то его просила, сокрушалась, что не имеет возможности расти профессионально, и после того разговора Жанне Андреевне поступила директива повысить Кудрявцеву Ирину в должности, расширив круг ее должностных обязанностей и профессиональных возможностей в купе с финансовыми.

Теперь не удивительно, что по мнению главного бухгалтера, стажерка, а попросту, выскочка, не справилась с возложенной на нее ответственностью, за что и поплатилась. Все дело оказалось в том, что она интересная блондинка под два метра ростом, такая, какие нравятся Игорю Дмитриевичу, только и всего. Ох, не стоило девочке лезть через голову своей начальницы и разжигать ревность в сердце немолодой уже женщины.

Стало мерзко и стыдно, словно подглядела в замочную скважину за кем-то, и теперь не знаешь, как это разглядеть и забыть.

– Хорошо, – ответила я ровным голосом вышколенного работника. А что, я к стулу не приклеена, в любой момент отсюда могут попросить и меня, так что зарываться не стоит, тем более, эта работа – единственное, что у меня есть в наше неспокойное время с повсеместными сокращениями и растущей безработицей. – Только вот с Ельцовым не все так просто – он к нам как молодой дипломированный специалист пришел, там свои условия, ну а с остальными более-менее ясно. Подготовлю основания, кому их показать, вам или Игорю Дмитриевичу?

– Мне. К завтрашнему дню сделаешь?

– Конечно.

– Отлично, – и самый крутой на свете мачо направился к дверям, а я смотрела ему вслед и не могла ни вздохнуть, ни проглотить слюну. Поэтому вздрогнула, когда он неожиданно обернулся. Журавлев заметил мое замешательство, и в глазах промелькнула насмешка, но он подавил ее, как настоящий профессионал своего дела.

– Спасибо, Лера, – сказал он и вышел.

Вот зачем, спрашивается, оборачивался? Зачем было меня благодарить? Нет, он знал, догадывался, что я буду смотреть на него. Так можно в одну секунду лишиться всех заработанных потом и кровью преимуществ, так что надо быть осторожнее, чтобы ни одна живая душа не смогла прочесть в моих глазах каждосекундное признание в любви.

В общем, оставшиеся до конца работы три часа я провела в тяжких трудах, параллельно сокрушаясь о своем промахе с глупой физиономией, и оказавшись на улице, вспомнила про Натана, только когда он мягко взял меня за руку. Такую дерзость он позволил себе, как я поняла, медленно придя в себя, лишь потому, что я намеревалась пройти мимо него с самым отстраненным видом, погруженная в свои мысли.

– Я так понимаю, ты обо мне совсем не думала, – улыбнулся он, давая понять, что это не упрек, а простая констатация факта.

– Ой, прости, совсем заработалась, – я действительно про него забыла, и совершенно не планировала продолжать общение, так как жутко устала, даже не знаю от чего. Рука потянулась к виску – я старательно изображала усталую женщину после насыщенного трудового дня.

Сказывалось моральное напряжение, которое выматывало меня уже который месяц, в последние дни сгустившееся настолько, что пора было резать его ножом и есть ложкой. Только не хотелось, воротило меня от такой жизни и сложившейся на работе ситуации. И ведь никому не предъявишь претензии – как говорится, взгляды и интонацию к делу не пришьешь!

– Ну, раз хорошо поработала, значит, имеешь право отдохнуть по полной, – Натан светился, лучился, источал нежность и пребывал в таком настроении, что мог заразить любого, но мне ничего не хотелось. Вот просто ничего не хотелось. Он должен меня понять, он же хороший. Теперь он мне как брат.

Я собиралась вежливо отклонить его предложение, когда краем глаза заметила, появление Эла Журавлева. Он остановился на крыльце и не спешил спуститься к своему джипу, и я тут же пересмотрела свои планы.

Чуткий Натан сразу уловил перемену в моем настроении. Опять на его улыбку набежала тень и в глазах мелькнула грусть, но уже в следующую секунду, приблизившись, он прошептал мне на ушко:

– Что, опять надо обниматься?

Я покраснела. Этот человек добровольно предоставлял свое тело в мое распоряжение, чтобы решить мои проблемы и, возможно, помочь в сердечных делах, даже не зная всей истории и подоплеки. Невиданный в наше время альтруизм.

Мне стало неловко. Не знаю, отчего, но вдруг подумалось, что ему это не приятно. Еще с утра я об этом не задумывалась, а ведь он наверняка имеет ко мне какой-то интерес, и мое поведение может задевать его самолюбие.

– Если мы и будем обниматься, то только потому что хотим этого, а не потому что так надо, – проговорила я, не сводя с него честного усталого взгляда. Я видела, как в его глазах снова засинело небо. – Но я действительно сегодня вряд ли смогу составить тебе приятную компания.

– Что ж, тогда я немого побуду твоим шофером, хочешь?

Натан повел головой в сторону и я увидела машину. Какая-то иномарка, довольно чистенькая, блестящая, приятного черного цвета. Э-э-э, а черный цвет может быть приятным? Наверное. Вероятно, это распространяется на все вещи, принадлежащие обаятельным во всех отношениях хозяевам.

– Как же здорово, что мы не поедем домой на мотоцикле! – воскликнула я, а Натан рассмеялся. Какой у него голос, такой и смех – чарующе нежный, завораживающий. Мне почему-то захотелось его поцеловать, вот просто так, неудержимо и необоримо, но я не позволила себе сделать это, потому что нас видел Эл. Стоял и смотрел, лениво закурив и пуская дым.

Если утром наши действия были демонстрацией, то то, во что я собиралась вложить душу, не предназначалось для его глаз, и точка.

– Прошу, окажите мне честь, – Натан за руку подвел меня к пассажирскому месту и раскрыл дверцу.

Я собиралась уже нырнуть в салон, когда замерла: на кожаном сидение лежал букет каких диковинных цветов, настолько трогательно нежный и романтичный, что у меня гулко забилось сердце.

– Это… – начала было я, пытаясь справиться с неожиданным волнением.

– … тебе, – закончил Натан.

Он протиснулся между мной и дверцей, взял букет и помог мне сесть.

– Просто, не знал, как ты отреагируешь, если я подарю его тебе при всех, – проговорил он.

Я удивилась, по-моему, любой девушке будет приятно получить в подарок такую красоту, но… кто поймет этих мужчин.

Я грациозно села, ожидая в любую минуту, что обязательно ударюсь головой о крышу, или запутаюсь в ногах, или выкину еще что-нибудь, но все прошло гладко. Мой неожиданный Ромео положил мне на колени цветы, обошел машину и сел рядом. Через минуту мы уже покидали стоянку перед нашим офисным зданием, оставив заместителя директора на крыльце в компании нескольких коллег, собравшихся домой.

Ну что ж, Натан в очередной раз мне помог. Спасибо ему за это. Я протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на слегка подрагивающем рычаге коробки передач. Милашка взглянул на меня и улыбнулся.

– Район я знаю, а куда точно тебя доставить?

– Езжай до н а ш е г о памятного супермаркета, я скажу, где поворачивать, – пробормотала я и прикрыла глаза.

Это блаженство – мчаться по ровной ленте шоссе в удобной машине, в облаке приятного парфюма в компании красивого доброго парня, который никогда тебя не обидит.

Хм, именно так я всегда и думала обо всех своих бывших, но все неизменно заканчивалось ссорами и сердечными ранами.

– Ну, куда теперь? Хочешь зайти в магазин?

Слова, сказанные мягким голосом, напоминали нежную песню или даже признание в любви, но были всего лишь вопросом, вытащившим меня из легкой дремы, воздушной, как седая шапка одуванчика.

– О, мы уже приехали? Ну и пассажирка тебе сегодня досталась. Скучно, наверное, было, как ни с кем и никогда, – я улыбнулась, промаргиваясь и поправляя слипшиеся реснички.

Натан промолчал, но мельком глянув на него, я поняла, что не угадала – свое удовольствие он получил. Мне было приятно, правда, и даже какой-то трепет теплым сквозняком прошелся по телу, но я постаралась подавить странное волнение в зародыше. В конце концов, я с одной проблемой не разобралась, а уже собираюсь влезть в другую. Хотя, кто сказал, что отношения с Натаном обязательно должны быть проблемой? А кто сказал, что это отношения? Если честно, парень явно никуда не торопился, не гнал лошадей и не выставлял мне никаких требований, как не делал и предложений. Так что и мне не стоит вставать на рельсы и нестись впереди паровоза.

– Ну так как, тебе нужны продукты?

Я мысленно открыла морозильник, пересчитала пачки и баночки мороженого, в холодильнике лежит батон колбасы, яйца есть, лимон… половина оставалась, так что, скромный ужин и завтрак мне обеспечен.

– Нет, мне ничего не нужно, теперь можно ехать дальше. Объезжай справа и там прямо до перекрестка.

Но мой водитель не торопился исполнить распоряжение.

– У тебя есть торт?

Мне пришлось развернуться и удивленно уставиться на него.

– А, ну конечно, бережешь фигуру, – мое молчание побуждало Натана самого отвечать на свои вопросы.

– А похоже, что у меня есть фигура? – пробормотала я, привычно чувствуя легкую неуверенность. Не то чтобы у меня были явные комплексы, но то, что мои формы были далеки от идеала – являлось для меня неоспоримым и очевидным фактом.

– Есть, да еще какая, – глаза Натана полыхнули ярким светом, и меня снова бросило в жар. Это он мне комплимент сейчас сделал? Утром стихи, вечером любезные слова – да он мечта, почему же я решила зачислить его в разряд друзей, повысив лишь до звания брата?

– Скажешь тоже, – пробормотала я, заерзав в кресле и нервно поправляя сумку.

– Значит, торта нет, – Натан кивнул сам себе и отстегнул ремень. – Выходи, идем выбирать угощение.

– Это еще зачем? – лучше включить дурочку, чем позволить мыслям понестись вскачь.

– А чем ты будешь угощать меня, пригласив в гости? – он уже открыл дверь и вышел, а я все еще пребывала в странной расслабленности.

Парень энергично обошел машину и открыл мою дверцу.

– Ты же пригласишь меня к себе? Знаю, ты устала, ну так я не стану заставлять тебя петь и танцевать, – и так выразительно глянул на меня, что я затрепетала.

Пожалуй, для парня, который вот так на меня смотрит, я бы чего-нибудь станцевала. Но я отвела глаза и занялась замком ремня безопасности. Натану пришлось наклониться ко мне, просунув голову в салон, чтобы помочь освободить от пут, в которые превратилось простое средство безопасности.

– Не могу же я прийти с пустыми руками, – почти прошептал этот коварный обольститель, замерев напротив моего лица. Темные, соболиные брови, прямые и в меру густые, глаза не такие чтобы уж большие, но ясные и говорящие, а еще, как я убедилась, все замечающие и понимающие. В общем, прекрасное зеркало души, наверняка такой же симпатичной, как и внешняя оболочка. Безупречно прямой нос и мягкие губы, созданные улыбаться и целоваться…

Ох, чего-то я поехала…

Натан уже выпрямился и подавал мне руку, а я все прятала взгляд, чувствуя, что краснею. Черт, как же приятно-то!

В общем, купили мы торт (я пальцем ткнула, а Натан оплатил), и вернулись к машине.

– Лера, я, правда, не отвлеку тебя надолго, – вдруг произнес Натан тихим голосом, открыв передо мной дверь и замерев. – Я вижу, что ты устала.

– Правда, видишь? – я заставила себя сказать это игривым тоном, чтобы показать, что нисколько не озабочена его напором и ничего не имею против того, чтобы напоить его чаем с его же угощением.

– Ты почти не улыбаешься, – объяснил свою догадку мой странный спутник. Ну вот и не расстройся.

– У меня просто не очень красивая улыбка, – пробормотала я и решительно уселась в машину.

Натан также сел, вставил ключ зажигания, и только тогда ответил, в своей оригинальной форме:

– Женщина… Небесное созданье.

Воплощенье сказочной мечты.

Облако несбыточных желаний.

Ветер из добра и красоты.

– То есть и фигура у меня есть, и улыбка красивая, да? – пробормотала я, упорно пялясь в окно и отчего-то смущаясь повернуться к водителю.

– Конечно.

После этого воцарилась такая тишина, что зашумело в ушах и отчего-то закололо кожу. В голове тикало, сердце глухо бухало, а в животе… да ладно, какие бабочки, я бы с ума сошла, если бы в моем животе закопошились бабочки… Нет, но стало так… странно, как бывает в начале чего-то важного и значимого, у истоков зарождающегося счастья. И волнение такое, как перед экзаменом, и ощущение новой жизни, как весной, когда только-только тает снег, и набухают почки, и голова кружится от сознания грядущих перемен, потому что разве может быть иначе!

Может… Может и стало все иначе. И уже несколько весен я не испытываю того юношеского накала страстей, и ожиданий никаких уже нет.

И проверка на вшивость у меня, кстати, простая.

В моей квартире нет ничего, чтобы развлечь гостей. Старенький телевизор, который показывает только первый канал, допотопный проигрыватель и старые тетушкины пластинки, доставшиеся в наследство, зато есть огромные стеллажи с книгами, целый лес растений и тишина… Вот выдержит Натан эту тишину, не запросится домой – поговорим серьезней.

ГЛАВА 6

Оказавшись в квартире, я вдруг… успокоилась. Ты не поверишь – совершенно. Выкинула из головы всю рабочую нервотрепку и даже присутствие Натана перестало смущать.

Торт особого ажиотажа не вызывал – все же я любительница других десертов, но меня не тянуло даже на мороженое, а это говорило о многом. А именно о том, что я не нервничаю и совершенно не нуждаюсь хоть в чем-то, чтобы снять стресс. Не оказалось стресса! Это было странно, но радостно.

Я вдруг посмотрела на окружающую меня долгие годы обстановку другими глазами, словно со стороны, как если бы это сделал Натан.

Довольно скромная мебель. Видавший виды диван, сервант, оставивший былое величие далеко позади. Зато наполненный красивой посудой той эпохи, когда создавали шедевры, доступные для простых смертных, если тем везло оказаться в Столице и попасть на распродажу, чтобы ухватить чайный набор невероятной красоты, или удачно съездить на отдых за границу и по случаю приобрести на скопленные сбережения памятный сувенир – столовый сервиз персон этак на двенадцать. Старый шкаф, который прежняя владелица, моя тетушка, именовала гардеробом, и самодельные полки с книгами, от которых исходил необыкновенный запах старой бумаги и свежей пыли. И цветы, цветы, цветы.

Мне всегда нравилась эта квартира. Переехав сюда еще при жизни тети, собираясь ухаживать за ней до самой смерти, я моментально влюбилась в это место. Окна выходили на бескрайнее поле, где по вечерам зажигалась иллюминация вокруг торгового центра, расположенного на его краю. А небо… О таких закатах следовало слагать стихи, чего я, к сожалению, делать не умела.

Сейчас подумалось, что неплохо было бы задержать Натана до самого вечера, чтобы он смог увидеть, каких оттенков становится небо, подкрашивая снизу облака лиловыми и розовыми лучами. Его бы заворожила та тишина, которая опускается на мир вместе с сумерками, когда зажигаются первые фонари и огни в доме напротив, и густеет синева, незаметно превращая е синее небо в черное.

– Очень уютно, – нежный голос вывел меня из задумчивости.

Я так и знала, что он не сочтет обстановку скромной и убогой. Ему определенно нет дела до производителя мебели, и не коробит от того, что я не смогла воспользоваться дизайнерскими услугами модной фирмы, а антиквариат, которым напичкана комната, не стоит и ломаного гроша в базарный день.

Красные бархатные портьеры открывали огромное окно с белоснежно-молочным тюлем, и Натан направился к нему. Сунув руки в карманы джинсов, замер, разглядывая мир по ту сторону.

– Наверное, здесь красивые закаты, – выдал он после недолгого молчания, и мое сердце подпрыгнуло в груди.

«Стоп!» – сказала я себе. Чего это я так расщедрилась на пятерки для него? Это же не смотрины! Он просто проводил меня, сейчас мы выпьем чая, и он уедет. Не давая себе времени осознать, как быстро этот незнакомый молодой мужчина попал ко мне в дом, я бросилась к дверям.

– Мне нужно поставить цветы, – пояснила на ходу и умчалась в кухню, только чтобы Натан не увидел мои глаза. Боюсь, в эту минуту в них можно было прочесть многое, а он как раз из тех парней, кому не составит труда это сделать. На такую откровенность я не была готова, но очень скоро мне пришлось изменить свое мнение и отказаться от подобной категоричности.

О, мне не составило труда понять уже сейчас, что этот человек не действует нахрапом, но исподволь, незаметно он обовьет тебя, как стройную березку, вьюном, согреет, как теплый глинтвейн морозным вечером, расслабит массажем мягкого взгляда и усыпит бдительность райским пением. В этом весь Натан! Мне не было нужды что-то узнавать о нем, уже сейчас я могла сказать это с уверенностью.

Как дурочка, я торчала на кухне, пялясь на огонь, понимая, что совершенно не готова появиться сейчас перед своим гостем. С чем это было связано, я не могла бы себе объяснить, но боязнь оказаться прочитанной удерживала меня сейчас на скромном диванчике у окна. Насыщенный аромат цветов окружал волнительным облаком. Свист закипевшего чайника заставил очнуться и, поднявшись на ноги, я вдруг обнаружила, что Натан спокойно стоит в дверях, лениво опираясь о косяк. Сколько времени он уже тут находится?

– Я… – начала я, находясь совершенно не в курсе, каким будет дальнейшее содержание фразы.

– Вскипятила чайник, – подсказал парень, с улыбкой приблизился к плите и выключил, наконец, этот невыносимый свисток. – Заваривать надо?

– Нет, я ленивая, так что у меня пакетики.

Он спокойно открыл шкафчик, другой, третий, прежде чем обнаружил залежи различных коробочек с зеленым и черным чаем. Я любила под настроение выпить чаечка с тем или иным вкусом, так что моя коллекция насчитывала семь видов, но самых простых и скромных марок. Не экономила я только на покупке мороженого.

– Тебе какой?

Какой? Мне захотелось выпить, вот реально, прямо представила, как пряная жидкость обжигает язык и опаляет жаром гортань, как радость и смелость разливаются по телу, бегут с кровью во все стороны, взрываясь искрами веселья, но усилием воли вытряхнув эти мечты из практически пустой головы, поднялась и встала рядом с ним.

– Я буду зеленый, – выдохнула, не глядя.

Потянулась к сушилке за разноцветными бокалами и протянула один ему, неожиданно врезавшись в его ауру, как будто она была осязаемой. Блин, почему он так смотрит на меня?

Это не был взгляд соблазнителя, готового к труду и обороне. Нет, тут было что-то другое, но определить это я не могла, потому что столкнулась с подобным впервые.

За свою жизнь я перевидела разных мужчин, и ловила на себе их взгляды, куда-то зовущие, что-то обещающие, и могла с определенной долей вероятности предсказать, чем закончится мое общение с тем или иным представителем сильной половины человечества. Наверное, именно благодаря такой способности сильной я эту половину считаю только номинально. По факту же… Впрочем, зачем сейчас о грустном, когда рядом находится необыкновенный человек, и стоять рядом с ним приятно до мурашек. Но он брат, только брат.

Лишь воспроизведя мысленно образ Эла, очнулась, и пришло отрезвление. Красивый брюнет с надменно-ленивым взглядом, с походкой топ-модели международного уровня и самого высшего класса был вне конкуренции, и пусть меня закидают помидорами, что я клюнула на внешнюю оболочку, она не давала мне покоя ни ночью, ни днем. Натану в этом плане было далеко до моего дорого господина Журавлева. Просто хороший парень, добрый, простой, готовый выручить, но не более. Извини, Натан, если что.

Никогда не любила резать торты, не знаю, почему, но все время приходилось – мои молодые люди ссылались на женскую обязанность, и подчиняясь их мнению, брала в руки нож и кромсала, почти так же, как они мое сердце.

Сегодня же схватила большой нож и протянула Натану. Тот взял его, как будто всегда этим занимался, и так ровно и аккуратно разделил кондитерское волшебство на аккуратные ровные доли, что я восхитилась и даже не удержалась, хлопнула в ладоши. Но на этом время чудес не закончилось – мой гость разложил кусочки на тарелки и поставил передо мной. Это было верхом мечтаний, и я готова была прослезиться.

Вот ты будешь смеяться, а я даже не знала, отчего. Просто стало так хорошо, понимаешь, что кто-то позаботился обо мне. Уверена, он прекрасно обошелся бы и без чая, и без сладостей, и этот торт был только для меня. И то, что Натан налил чай и сам порезал угощение, почему-то показалось знаком, говорящим о многом. Уважением, что ли, заботой обо мне. Не знаю, может, я дурочка, склонная к меланхолии… Да конечно, я та самая дурочка, и очень склонна к меланхолии. Чем еще мне заниматься одинокими вечерами с банкой мороженого на стареньком диване!

Дело в том, что в одиночестве очень просто привязаться к кому угодно. Что мы, женщины, значим сами по себе? Я всегда верила, что наше назначение – жить для кого-то, делать кого-то счастливым, даря эстетическое и душевное наслаждение. Но мне отводилась роль няньки и уборщицы. Ладно, зачем я опять об этом, когда на круглом столе стоит тарелочка с куском аппетитного торта, в красивой чашке остывает ароматный чай, а напротив сидит человек, которому, я уже чувствовала это, готова выдать все свои тайны и секреты. Понимаешь, мне подумалось вдруг, что он может быть отличным слушателем.

Знала бы ты, сколько молодых людей в моем обществе разливались соловьями и токовали тетеревами. Их не интересовало, что я обо всем этом думаю. Важно, что они рядом, а значит, я изначально обязана испытывать благоговейный трепет и благодарность судьбе за эти встречи.

А Натан смотрел так, словно все уже сказал и теперь ждал моей очереди. И я ему поверила. Как брату.

Мы заговорили о чем-то, о каком-то фильме, Натан предложил сходить на него, и опять внутри что-то ошпарило кипятком. Я вроде согласилась, неопределенно мотнув головой, за что удостоилась внимательного прищура и легкой улыбки, словно Натан понял мою неуверенность.

– Так ты хочешь или не хочешь посмотреть этот фильм? – он отодвинул пустую чашку и, заметив, что моя также опустела, поднялся, чтобы протянуть мне коробку с чаем и долить кипятка. Новый кусочек торта перекочевал из общего подноса на блюдце. – Зря. Говорят, он о высоких отношениях, – и улыбнулся так, будто сам не верил этому утверждению, а сказал просто так, сыронизировал.

– Я не верю в высокие отношения, – ответила я со вздохом. Почему со вздохом? Потому что поняла, что готова рассказать ему все и во всем сознаться. Просто так, потому что он так смотрит… Блин, ну не знаю как. Вот по-особенному, словно наперед знает, что я скажу, но ужасно хочет, чтобы я сама это озвучила. – Я не смотрю фильмы и не читаю книги, которые врут, что это бывает. Ты, наверное, думаешь, что это верное решение – пригласить меня на романтический фильм? Увы, я не смотрю их уже много лет.

– Что же ты делаешь в свободное время, когда остаешься одна?

Я пожала плечами и улыбнулась. Представляю, какой жалкой вышла эта улыбка. Недаром глаза Натана как-то странно расширились, а на лице проступило подобие сочувствия, как будто он все понял. Ну да, в свободное время я слушаю тишину и ощущаю пустоту. Она заползает во все щели, не пропуская ни одного закоулка моей души… Тридцать два года – самое то для того, чтобы разочароваться во всем и перестать на что-то надеяться.

Я все время одна, у меня полно свободного времени и много пустоты. Даже когда я была с кем-то, этот вакуум никуда не исчезал. Никто не рвался вытащить меня из этого «ничто».

Что я делаю? Слушаю тишину. Барахлящий холодильник, капли из крана, шорох секундной стрелки на часах. Моя подруга, изредка заглядывающая на огонек, постоянно возмущается – так ей мешает этот звук, назойливый, как писк комара. Она недоумевает, почему я не сменю часы или не вытащу эту никому не нужную стрелку. А у меня только и есть, что эта стрелка, понимаешь? А поймет ли Натан? Может, ему сразу станет скучно и он захочет уйти? Ха, разве меня это напугает? Они все уходят, и я никого не держу. Ни за кого не буду бороться, никому не покажу своей слабости. А стрелку никому не позволю трогать.

– Ты веришь в любовь?

Ну что за вопрос, а? Детский сад. О таком только шестиклассниц спрашивать, которые без ума от самого красивого мальчика в классе. Вот они верят.

Я верила. Когда-то верила в любовь, в высокие чувства, в верность и порядочность. Когда-то я была полна надежд на лучшее и ждала, что вот-вот моя жизнь превратится в сказку, одну из многих, которые я тогда читала, но…

Это только в романах красивые сильные мужчины рождаются исключительно для того, чтобы любить героинь до смерти. А в жизни – в жизни они перешагнут через тебя и даже не услышат твоего крика боли. Нет, в жизни они рождаются не для этого, и любовь для них стоит на последнем месте. Во всяком случае, меня они в этом убедили. Те немногие, что повстречались мне. Приходили парни, мужчины, а жизнь не менялась, будни оставались серыми, рутины становилось больше, а вера в сказку благополучно чахла, пока совсем не загнулась, как цветок, который никто не собирался поливать. В моем доме много цветов. Они не выживут без посторонней помощи, и я забочусь о них, потому что кто-то же или что-то же может быть достойно чьей-то заботы. И цветы нуждаются во мне больше, чем живые, сложно устроенные люди. Так что я давно перестала ждать и надеяться.

– Ты любила когда-нибудь?

О, а это неожиданный вопрос. Очень-очень неожиданный и странный. Вопрос на миллион. Я понимаю, что он даже не наличие бойфренда решил выяснить, а задал очень личный и серьезный вопрос. Он хотел узнать, любила ли я кого-нибудь, с кем была.

Я подняла глаза на Натана. Он смотрел очень пристально, как будто читал меня как книгу, и мне на какой-то миг показалось, что он прочел все мои мысли. Так захотелось прижаться к нему, выговориться, рассказать обо всем-обо всем, как другу. Не знаю, я только подумала об этом, а мой язык уже пустился вскачь.

– Все мои влюбленности были как северное сияние, – выпалила я.

– Такими же красивыми и фееричными? – Натан смотрел не мигая, и мне было так уютно под этим взглядом, таким нежным, как тембр его голоса. Вот наградил же его Бог голосовыми связками!

– Такими же пустыми и лживыми.

– Поясни, – он нахмурился, совсем немножко, но я увидела в этом столько всего! И заботу, и беспокойство за мои возможные разочарования, и понимание, что они были, как же без них, и сочувствие по этому поводу.

– Мой отец был летчиком. В смысле, летал бортовым радистом. И однажды рассказал про северное сияние.

– Наверное, это было очень красиво?

– Вот все так думают! Подлетая к нему, думаешь, что сейчас окажешься в самой его гуще. Будешь продвигаться как по красочному тоннелю, и разноцветные блики окрасят салон через иллюминаторы… А вот фигушки! Сияние не тоннель, оно ковер, – я видела, что он слышит об этом впервые. Ну да, мало кто задумывался о подобном феномене – в наших широтах не бывает северного сияния.

– Ковер?

– Вот летишь к нему, подлетаешь, ждешь чего-то, а потом ррраз! А оно уже позади.

Натан вдруг отвел взгляд, вздохнул, поднялся и отошел к окну.

Вот я дурочка! Ну зачем я так разоткровенничалась с совсем посторонним человеком? Если он хороший и внимательный, это не значит, что он готов стать для меня жилеткой и слушать бредни про девчоночьи обиды! От досады я чуть не взвыла.

– Не все такие, как те, кто тебя разочаровал, и не обязательно всю жизнь будут случаться одни только обломы, – тихо проговорил Натан. – Жизнь может измениться в любой момент, стоит только захотеть.

– Ой, я вас умоляю! Вот только не надо этих куцых лозунгов!

– А чего это они куцые! Скажешь, не стоит пытаться, искать, ждать, надеяться? Надо что-то пробовать.

– Что например? – я разозлилась.

Ну что он хочет сказать? Я не могу прийти куда-то и объявить, что жду любви, что хочу стать кому-то нужной. Что я могу сделать? Куда пойти, к кому обратиться за помощью? В моей жизни так мало событий, что нет ни шанса, что что-то изменится: один маршрут до работы и обратно, один и тот же магазин, все те же соседи, которых знаешь уже много лет, коллектив, в котором практически нет текучки. Что, что может измениться? Я даже не могу перепутать автобус и уехать на другой конец города! Не получается, такая я внимательная.

Вот и мороженое – наивная попытка глупой девочки уверить саму себя, что этих сладостей может оказаться достаточно, чтобы скрасить жизнь и сделать ее приятной и радостной. Мороженое – это всего лишь мороженое. Спасибо, что хотя бы не толстею от убойной дозы калорий.

– Ты готова попробовать что-то новое? – Натан приблизился ко мне. Глаза серьезные, как будто я должна ответить что-то, что на самом деле изменит мою жизнь. Прямо судьбоносный диалог Нео и Морфеуса, честное слово. Но пардон, я в это не верю. Этот парень всего лишь один из многих, может, добрее и нежнее других, но…

– Не знаю, – я отвернулась.

– Для начала согласись на свидание со мной.

Вот честное слово, я не обиделась, не возмутилась его самоуверенности и не захотела поиздеваться над его самомнением. Вовсе нет, я… обрадовалась! Так обрадовалась, что мне понадобилось пойти поливать цветы, чтобы скрыть краску, а я чувствовала, как запылали щеки от удовольствия и жуткого смущения.

– Типа я напросилась, – буркнула, хватаясь за лейку. Натан прошел за мной в комнату и снова остановился в дверях, словно сторонний наблюдатель.

– Ничего подобного, я сам собирался пригласить тебя. В любом случае, я бы озвучил это предложение, ведь потому я и здесь. Эй, чего молчишь? Ты мне ответишь что-нибудь?

Я пожала плечами, сделав вид, что заинтересовалась диффенбахией: у одного листа вдруг появилась сухая кромка. Может, стоит подкормить?

– Давай я полью, а ты подумай, – Натан уже стоял у меня за спиной и мягко тянул лейку из рук.

Это удивило.

– Ты умеешь поливать цветы?

– А чего тут уметь, если бабушка всю квартиру заставила ими, и все детство прошло среди этой зелени.

Нет, только не это! Не надо уверять меня, что он тот, кто мне подходит. И дело не в цветах, вовсе нет, и не в бабушке, которая учила внука о них заботиться. Милые, если я сейчас поверю, что он умеет заботиться и о людях, и что мог бы позаботиться обо мне, мои мысли помчатся вскачь, а делать этого ни в коем случае нельзя.

Мало я обжигалась и разочаровывалась? Я же не влюблялась в дураков и негодеяв, нет, я выбирала вполне интересных мужчин, достойных уважения, и дарила им свою любовь. Но все они неизбежно разочаровывали меня, постепенно или резко превращаясь в придурков и засранцев. Так что позволяет мне сейчас думать, что в случае с этим вот парнем все будет иначе?

Я присела на диван, наблюдая за ним. Высокий, широкоплечий и плотно сбитый, он внушал уверенность, но такую созидательную и трогательную, что у меня защемило сердце. Ну вот зачем я все это придумываю, а?

Вскоре пустая лейка вернулась на свое место под драценой, а Натан подошел ко мне и присел рядом, но на расстоянии. Я была благодарна ему за это. Ненавижу панибратство, слишком долго позволяла такое тем, кому готова была доверить сердце, и сейчас это было бы ненужной вольностью.

Я молчала, он тоже. И холодильник, и кран, и часы делали свою работу: разбавляли густую тишину, обволакивающую нас таким тягучим уютом, что мне хотелось… нет, нет, ничего не хочу, ничего мне не надо.

– Ну, что ты решила? Скажи «да», это просто свидание, ты ничего не теряешь, – позвал тихо Натан.

Я посмотрела на него, с моих губ уже был готов сорваться отказ, когда услышала тихое:

 
– Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
 
 
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
 

Он замолчал, продолжая смотреть на меня, и этот взгляд был таким странным, скажу я тебе, что я испугалась. Вот не знаю чего, не понимаю, почему, но испугалась. Только что хотела расплакаться от этих строчек, давно забытых и неожиданно услышанных, адресованных лично мне, и вдруг испугалась чего-то. Не знаю даже, как и сказать. Это было какое-то волнение, как будто должно было произойти что-то важное, настолько, что я почувствовала себя не готовой…

Не могу объяснить, но этот парень был особенным для меня. По крайней мере, казался. Со мной он вел себя достойно, воспитанно, выглядел вежливым и искренним. И я ему поверила. Поверила в то, что его можно пригласить в дом, что он не причинит зла, не сделает какой-нибудь глупости и все такое.

Но не думай, что я из тех свободных женщин, которые на первом свидании оказываются в новой постели. Нет, я бы обиделась на тебя за такое предположение. Хотя, должна признаться, что влюбляюсь я довольно быстро. Достаточно какого-то особенного взгляда или нужного, подходящего моменту слова, чтобы я взглянула на своего визави под другим углом и заметила в нем что-то необычное. Так у меня всегда все и происходило. И вот сейчас я недоумевала, что же такое могли сказать те несчастные, с которыми у меня были раньше отношения, и неужели и правда они смотрели на меня как-то по-особенному?

Отчего же тогда наша любовь заканчивалась всегда так примитивно-банально и обидно-оскорбительно? Почему сейчас я полагала, что на самом деле происходит что-то особенное? Может, я впервые только сейчас и встретила тот самый особенный взгляд? И ведь мне никто не читал стихов. Дожила практически до седин, и только сейчас, сам уже не мальчик, человек читал мне Гумилева, глядя в глаза и не отводя взгляда…

Ну и как мне было не испугаться? Еще немного, я была уверена, и он меня поцелует. Он приблизился ко мне так, что я ощущала на лице его дыхание. В его глазах что-то блестело, он замер, но уже в следующую секунду отпрянул, провел рукой по волосам, словно не знал, что делать, и вдруг направился к дверям. Он уходит? Я не решилась его остановить.

– Я встречу тебя завтра вечером, – донеслось из прихожей, и не успела я ответить, как осторожно хлопнула входная дверь.

Он сбежал от меня, или от себя? Не важно, пусть как хочет, а мне срочно нужна холодная вода, и на подгибающихся ногах я поковыляла в ванную.