Kitobni o'qish: «Успеть полюбить, или Истинное Рождество»

Глава 1

Сумерки окончательно поглотили особняк. Листок с рецептом необходимого лекарства и синие бланки банкротства так и остались лежать на мраморном столе под тусклым, оплывающим пламенем единственной свечи.

Анри, сославшись на важную годовую встречу с аудиторами и адвокатами по делам фабрики, сам мягко настоял на том, чтобы дамы провели этот день вне дома. Беатрис он лично заказал столик на традиционный предрождественский обед у «Максима» в Париже, Жозефине напомнил о праздничной литургии, а Клотильду отправил на плановый осмотр в госпиталь. Он всё срежиссировал так, чтобы подарить им обычный, спокойный декабрьский день, пока сам готовился сделать последний шаг в своем опустевшем кабинете.

Но когда в сумерках они вернулись — случайно столкнувшись у порога — дверь им открыла Хлоя, младшая дочь. Вернувшись с прогулки раньше остальных, она заглянула в кабинет и застала там ужасающее зрелище — пустые флаконы от лекарств и угасающее дыхание отца.

Сейчас на ней были грубый шерстяной свитер и лыжные носки, а в глазах застыла бесконечная, взрослая усталость. Хлоя включила свет и задула свечу.

— Папу увезли, — тихо сказала она. — Его забрали в тот самый госпиталь Версаля.

Дамы оцепенели. Кто-то судорожно прижал ладонь к губам, кто-то бессильно опустился на банкетку у входа. Но общего разговора не случилось. Да и о чем было говорить? Позор и вина перед Анри были слишком осязаемы для каждой, чтобы делить их между собой.

Буржуазная гордость, годами учившая их держать лицо при любых обстоятельствах, сработала как инстинкт: пряча глаза, женщины безмолвно разбежались по своим комнатам. Тяжёлые двери одна за другой захлопнулись, изолировав каждую в её собственном аду.

В эту ночь загородный дом под Парижем не спал. Из-за плотно запертых дверей не доносилось ни звука, но за каждой из них происходила тихая, страшная ломка.

Глава 2

Беатрис стояла у окна своей спальни, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий. Пустота заполнила её душу.

Она вспомнила Анри совсем недавно — его уставшие, покрасневшие от недосыпа глаза, когда он робко, почти виновато попросил её отложить покупку новых мехов. А она... Она лишь капризно надула губы, обвинила его в прижимистости и ушла, громко хлопнув дверью.

Беатрис сползла по стене на тяжёлый ворсистый ковёр, отчаянно кусая кулак, чтобы в звенящей тишине затаившегося дома никто не услышал её крика. Пришло горькое, выжигающее изнутри понимание: она собственноручно добивала дорогого человека своими бесконечными, глупыми капризами и спесью.

Глубокой ночью слёзы наконец высохли. Наступило ледяное, звенящее спокойствие. Беатрис поднялась, зажгла ночник и открыла массивную шкатулку с драгоценностями. Под тусклым светом они заискрились обманчиво и холодно. Она долго смотрела на них отрешённым взглядом.

Решение пришло само. Беатрис уже знала, куда отправится на рассвете — втайне от всех.

В комнате Жозефины не горел свет. Она сидела на постели, обхватив руками колени. Её душил стыд за каждую выдуманную мигрень, за каждый оплаченный Анри счёт от модных парижских докторов, к которым она бегала от скуки и гнетущего одиночества.

Она вспомнила, как Анри совсем недавно тихо сказал ей у камина:— Жозефина, у меня совсем нет сил...

А она ответила очередным упрёком в чёрствости. Подушка вымокла от слёз. Но когда предрассветная метель за окном наконец утихла, Жозефина зажгла настольную лампу, достала из самого дальнего ящика стола старый диплом Сорбонны, который прятала всю свою жизнь, и твёрдо вывела на листке адрес ночной типографии.

Никто в этом доме не должен был узнать о её шаге.

Старая Клотильда даже не сняла платья. Она сидела в своём глубоком кресле, уставившись в темноту угла. Её плечи, всегда державшие безупречную осанку, теперь бессильно ссутулились.

Раскаяние старого человека — самое тяжёлое, оно обходится почти без слёз. Клотильда слишком отчётливо помнила взгляд Анри, когда он умолял её открыть кредит для его фабрики из её личного фонда, и свой холодный, надменный отказ. Из-за её скупости он оказался на грани жизни и смерти.

Старуха закрыла глаза, и одна-единственная тяжёлая слеза покатилась по её морщинистой щеке. Клотильда медленно, трясущейся рукой достала из сумочки маленький ключ от банковской ячейки и тихонько всхлипнула. Её утренний маршрут был определён.

В гостевой комнате Элен, сестра Анри, беззвучно курила у окна, глядя на свои тяжёлые перстни. Светская хищница, привыкшая только брать, она впервые за долгие годы вспомнила, как брат защищал её в детстве, и как в этот раз она снова приехала лишь просить денег, совершенно не заметив его мертвенной бледности. Кольца с её холёных, длинных пальцев одно за другим легли в бархатный мешочек — утром они уйдут первыми.

Эстель и Хлоя безмолвно плакали, уткнувшись в подушки. Они вспоминали, как беспечно и легкомысленно принимали заботу отца, тратя его деньги на престижное образование и дорогие наряды, совершенно не задумываясь, какой ценой ему давался их безмятежный мир.

Каждая из женщин в эту ночь переживала свой собственный крах в абсолютном одиночестве.

На цокольном этаже, в полумраке кухни, Мадлен и Колетт без слов, одними лишь взглядами делили эту общую, свалившуюся на всех, беду. Телефонную связь уже отключили за долги, и привычной доставки продуктов к обеду больше не последует. Щепетильная повариха механически перебирала накрахмаленные салфетки, а горничная безмолвно смотрела на поднос со скудным, нетронутым ужином. Они ни о чём не спрашивали, но были готовы сделать всё, чтобы этот дом выстоял.

Перед самым рассветом особняк наконец погрузился в чуткий, тревожный сон. Измученные рыданиями, женщины засыпали с облегчением. В их душах больше не было суеты. Кошмар отступил, потому что каждая, закрывая глаза, уже приняла своё скрытое, твёрдое решение. Они знали, с чего начнётся новый день. Но до поры это должно было остаться строжайшим секретом.