Kitobni o'qish: «На переломе эпох. Исповедь психолога»

Вместо пролога

Правда почему-то торжествует, но почему-то потом.

Александр Володин

Жанр этой книги трудно определить, поскольку автор – профессор психологии, заслуженный деятель науки РФ – пишет не только о своем непростом и нестандартном пути в науку и о пути развития отечественной психологии в этот переломный исторический период, но и о том социально-экономическом и культурном фоне, на котором в это время развивалась научная и практическая психология и складывалась собственная судьба.

Действительно, автору и ее сверстникам выпало жить в эпоху кардинальных перемен сразу во всех жизненно важных сферах, связанных не только со своей профессией, но и происходящих в экономике, политике, культуре и общественном сознании. И вряд ли еще какая страна пережила столь резкие и контрастные перемены, изменившие весь привычный уклад жизни людей, как это произошло в России за последние 20–25 лет.

Социалистическая уравниловка сменилась рыночной экономикой и резким расслоением общества на сверхбогатых олигархов и еле сводящую концы с концами основную массу населения страны. В политике вместо непогрешимой и всевластной КПСС к управлению пришли эффективные менеджеры-оптимизаторы, а с ними и ранее невиданные рейдерские захваты и поражающая своими масштабами коррупция. Перелом общественного сознания означен рухнувшей безбожной коммунистической идеологией и пришедшей взамен ей религиозностью одних и проповедью разнузданной свободы от совести, культивируемой в обществе потребления, у других. А кроме того, произошел невиданный технократический скачок, когда за время жизни всего одного поколения вместо дремучих бухгалтерских счетов получили всеобщую доступность компьютеры и интернет.

Судьба автора сложилась так, что на своем личном опыте ей пришлось испытать все эти эпохальные переломы, пройдя путь от инженера-электронщика, комсомольского, партийного работника до доктора психологических наук, учредившего в начале 90-х годов консорциум «Социальное здоровье России», чтобы вместе с коллегами-единомышленниками помогать нашим детям и их родителям, переживающим все тяготы этого трудного переломного времени.

Непрост был путь автора к профессиональной деятельности психолога, но еще труднее вызревало понимание, что причины детской преступности нужно искать не столько в вине подростков-правонарушителей, сколько в их беде. И для предупреждения преступности несовершеннолетних нужны не административно-карательные меры и постановка на учет в милицию, а профессиональная социальная, психолого-педагогическая и медико-психологическая помощь трудным детям и их родителям.

Казалось нереальным, что эта охранно-защитная превенция станет возможной в России, и государство найдет средства для создания новой социальной инфраструктуры, ориентированной на поддержку семьи и детства, потратится на подготовку новых для России специалистов – социальных работников и педагогов, практических психологов, оказывающих профессиональную помощь семьям и детям группы риска. Но как это ни удивительно, автору удалось зародившуюся еще при советском строе идею охранно-защитной превенции вопреки всему довести до законодательного уровня. И в лихие 90-е, несмотря на социально-экономический коллапс и пустой государственный бюджет, которого не хватало на выплату зарплат и пенсий, охранно-защитная превенция получила свою реализацию. Была введена социальная работа и психологические службы, открылась сеть новых социальных учреждений, для которых началась массовая подготовка в высшей школе новых для России специалистов. Давались эти победы ценой тяжелой борьбы и накаленных дискуссий, благодаря армии единомышленников, которые находились не только среди ученых и практиков, но и среди министерских чиновников.

Трагизм эпохальных перемен, происходящих в стране, не минул личную жизнь автора и судьбу учрежденного ею Консорциума «Социальное здоровье России», которого, как и других, не щадили коррупционеры и взяточники. Но не так страшны для гуманизированной социальной политики и охранно-защитной превенции оказались лихие 90е, как «сытые» двухтысячные, когда к власти пришли эффективные менеджеры-оптимизаторы и циничная монетократия стала проникать во все сферы общественной жизни, включая образование, здравоохранение, культуру, религиозные круги. И первыми жертвами этой бездушной оптимизации стали дети, одинокие матери, многодетные и малообеспеченные семьи, а заодно и специалисты, помогающие им.

И снова, как когда-то казалась нереальным замена административно-карательной превенции на охранно-защитную, так и сейчас нереальным кажется противостоять тем, у кого власть и деньги. Но вспоминаются справедливые слова героя Сергея Бодрова из фильма «Брат»: «Вот скажи, американец, разве сила в деньгах?…Нет, не в деньгах, а в правде».

И не может быть праведной дегуманизированная социальная политика оптимизаторов, от которой страдают наши дети и те, кто им помогает. И не может не победить армия бескорыстных единомышленников на этих современных баррикадах борьбы за детство, а значит, и за будущее страны и нации.

Знаки судьбы

Людям свойственно ощущать чужой пристальный взгляд. Даже если человек дремлет в электричке, глубоко погружен в свои переживания на концерте или раздраженно скучает в очереди, он забеспокоится от устремленного на себя взгляда, невольно начнет оглядываться по сторонам, пока не поймет, в чем дело.

Но когда беспокойство испытываешь в таком необычном месте как пустынная кладбищенская аллея, не просто беспокойство, а чувство мистического страха начинает овладевать душой. В тот июньский день 1992 года, находясь по делам в Санкт-Петербурге, я выбралась в Александро-Невскую лавру. Было около четырех часов пополудни. Нежаркое солнце пробивалось сквозь ветви старых развесистых некропольских лип и кленов. Я не спеша брела вдоль правой крайней аллеи, где были захоронены русские композиторы прошлого века. За надгробием Петра Ильича Чайковского аллея обрывалась полуразрушенной часовней. Свернув влево, недалеко от входа в часовню я остановилась у скромного обелиска, увенчанного мраморным женским бюстом, на котором значилось: Здесь покоится прах девицы Варвары Николаевны Асенковой. Родилась 17 апреля 1817, скончалась 19 апреля 1846.

Девица Варвара Николаевна Асенкова, в возрасте двадцати девяти лет ушедшая из жизни, была не кто иной, как знаменитая актриса императорского театра времен Александра Сергеевича Пушкина, которой восхищался поэт. А Некрасов посвятил ей стихи:

 
Кумир моих далеких дней,
Любимый и желанный,
Мне не забыть судьбы твоей,
Таинственной и странной.
 

Я смотрела на застывшее в мраморе лицо и было грустно от мыслей о быстротечности жизни, славы, любви, всего земного, чему так бурно радуется и от чего так горько страдает человек.

Постепенно чувство беспокойства, испытываемое при ощущении, когда тебя пристально разглядывают, начало овладевать мною. Я оглянулась по сторонам. Как ни странно, что редко бывает в Александро-Невском некрополе, все прилегающие аллеи были пустынны. А беспокойство, тем не менее, не только не покидало, но и усиливалось.

Безмолвный старый ворон сидел на невысоко расположенном суку прямо надо мной и смотрел на меня с такой не птичьей пронзительностью, что становилось не по себе.

Наслышанная про внезапные нападения ворон на людей, я решила не спеша и осторожно, чтобы не спугнуть птицу, удалиться. Однако не успела сделать и несколько шагов, как ворон сорвался с ветки, догнал, коснулся крылом моей головы, и, пролетев вперед несколько метров, уселся на ветку впереди стоящего дерева и снова вперил в меня свой острый, не по-птичьему осмысленный взгляд. Такой неожиданный и странный пассаж кладбищенского ворона ввел меня в чувство мистического ужаса, но делать было нечего, нужно было как можно спокойнее двигаться вдоль злополучной аллеи к спасительным входным воротам. Однако не успела я минуть пристально рассматривающую меня птицу, как все повторилось. Снова он сорвался с ветки, догнал, шевельнул крылом мои волосы, и, усевшись на суку впереди стоящего дерева, с той же пристальностью уставился на меня, будто что-то хотел сказать, о чем-то предостеречь. Но увы… не дано нам, простым смертным, понимать безмолвный язык птиц и животных, каким бы выразительным он ни был.

Не поняла я и тогда, что хотел сказать этот старый ворон, проживший свою долгую жизнь среди погребений Александро-Невской Лавры, среди душ великих усопших и привыкший кружить вместе с ними над кладбищенским садом и крышей заброшенной часовни.

Вороны о добром не вещают. Но в эту старую истину верить не хотелось, позади было так много потрясений и преодолений и в каждой нашей личной судьбе, и в судьбе нашего многострадального отечества, что не верилось, что впереди могут ждать еще более тяжкие испытания.

В то лето 1992 года мы жили радушными надеждами и в бешеном темпе. Это был год после августовского путча, когда, казалось, в почти безнадежной ситуации был спасен Белый

Дом и новая Россия, когда жизнь была на пиковом подъеме, и кружили голову наши бурные дела и дерзко смелые начинания, и мы были до отказа ввинчены в свои непривычно новые и самостоятельные заботы. Не верилось, ох, не верилось, что самые тяжкие испытания впереди. И пройдут они через наши души, через самое святое и сокровенное, через любовь, дружбу, дом, семью. И многие, ох, многие, а главное, самые близкие и дорогие люди в этой непримиримой борьбе добра и зла, – фронт, который переместится в наши души, останутся по ту сторону баррикад.

Пассионарный 1991 год

Вот уж действительно, поистине верно сказано, что человек предполагает, а Бог располагает. Новый 1991 год мы встречали в только что обжитой, уютной квартире на Сивцевом Вражке, которая после долгих мытарств и многолетней жизни на чемоданах стала нашим постоянным пристанищем в Москве.

Казалось, этот старый дом с толстенными кирпичными стенами, похожими на крепостные, с окнами в глухой двор, отгороженный высоким забором от Канадского посольства, принесет, наконец, долгожданную, спокойную и размеренную жизнь со всеми нехитрыми земными радостями.

Новый 1991 год мы встречали с немолодой супружеской четой, знакомой психологиней и ее мужем-художником. Художник обладал странным даром неосознанного предвидения чужих судеб, что отражалось в написанных им портретах и в его еще более странной биографии. За его неполных 60 лет судьба так распорядилась, что он в разные годы своей жизни пересекался с разными знаменитостями своего времени. В четыре года на даче он познакомился с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, который приезжал погостить с дядькой-актером МХАТа, позже, в двенадцать лет, в пионерском лагере дружил с другим отдыхавшим здесь пионером, который сочинял стихи – Женей Евтушенко. В двадцать пять лет он отдыхал в Евпатории с молодой четой Горбачевых, в ту пору, когда еще Михаил Сергеевич комсомолил в Ставрополье. Профессиональная наблюдательность и хорошая образная память нашего Художника запечатлели такие мелкие, точные и характерные детали в облике и поведении знаменитостей, о которых нигде больше не прочтешь и не услышишь и потому слушать его воспоминания можно было взахлеб и бесконечно.

Не менее выдающимся свойством нашего Художника была способность рисовать провидческие портреты, в которых отражалось не столько современное лицо и выражение позирующей модели, сколько ее будущее. По его портретам можно было читать чужую судьбу и порой, весьма трагическую. В его доме особенно выделялся портрет женщины-самоубийцы, обреченность которой читалась во всем: в отчаявшихся глазах, безвольной позе, сигарете, будто забытой в краешке губ. Писался этот портрет задолго до трагического конца, в лучшие годы той женщины, когда казалось, ничто не предвещало жизненного тупика, из которого ей так и не удалось выйти. Но каким-то странным образом, которого Художник не мог объяснить, он уже тогда увидел эту отчетливую печать безнадежной обреченности.

Вот почему, когда он захотел написать мой портрет, я согласилась с немалым страхом, поскольку всегда жутко заглядывать в свое будущее. Портрет действительно получился из будущего и внешне был весьма отдаленно похож на меня. На портрете, написанном в колоритных, контрастных тонах, приковывали внимание глаза, полные страдания и глядящие вдаль, вперед, как бы поверх повседневной суетности. Было непонятно, как ему удалось изобразить такую бездонную, и вместе с тем, приподнимающуюся над суетностью жизни боль. Этот собственный взгляд из будущего, полный душевного страдания я не выдерживала, и потому никак не могла решиться забрать сей портрет из дома Художника. И вот через два года после его написания он принес мне этот портрет в подарок сразу к двум праздникам: Новому Году и новоселью.

И на этот раз портрет Художника оказался провидческим. Нет, не покой и мирное семейное счастье принесло это уютное гнездышко на Сивцевом Вражке. Здесь пришлось пережить и сумасшедшие взлеты и не менее сумасшедшие жизненные крахи, пережить и выжить в которых можно было только благодаря глубинному духовному перерождению, приходящему через страдания, непереносимую душевную боль и невосполнимые потери.

Прямо сразу, с первых месяцев того памятного Нового 1991 года, когда вместе с Новым Годом отмечалось и новоселье, незаметно и стремительно мы были вынесены на гребень бурнейших событий, связанных с невиданными социальными и экономическими переменами, переживаемыми в стране. И самое удивительное, все это произошло непреднамеренно и непредсказуемо, как бы помимо нашей воли.

Вскоре, вслед за новогодними праздниками, в нашем доме появился неожиданный и желанный гость – наш общий Друг по Тюменскому университету, скромный кабинетный Ученый, как он себя называл, которого мы не видели больше двух лет и которого нам всегда не доставало. Он приехал с какими-то фантастическими проектами своего коммерческого предприятия, что тогда казалось совсем нереальным и уж во всяком случае, неожиданным для успешно работающего в науке физика. Наши ночные, далеко затягивающиеся за полночь беседы, пестрели неслыханными доселе и плохо понимаемыми словами: биржи, акции, фондовый рынок, эмиссия, номинал, открытая экономическая зона.

Идеи были так новы, так фантастически необычны и привлекательны для нашего еще советского восприятия, что захватили не только нас с мужем, но и стали интересны расторопной прессе. И эти обсуждения и рассуждения из нашей скромной квартиры стремительно переместились на страницы газет, экраны телевидения, в эфир.

Мы помогали нашему Другу как могли. На этом этапе главное было завоевать общественное признание и общественное доверие. Бурно расширялся журналистский круг, заинтересовавшийся идеями нашего Друга. На первую пресс-конференцию, которая проходила в июне того 1991-го года во внушительнейшем здании Москвы – здании СЭВ на Калининском проспекте, приняло участие около тридцати журналистов из разных отечественных и зарубежных изданий. Наш Друг выдержал первое публичное испытание с честью. Нефть и политика, нефть и ценообразование, нефть и рыночная экономика, нефть и геополитические интересы Востока и Запада – он знал все и успел все обдумать, его невозможно было застать врасплох. Он не горячился и не волновался, был спокоен и рассудителен, покорял скромностью, человечностью, обычностью и отсутствием всякой эффектации.

Новый герой выходил на небосклон политической и экономической жизни вступающей на новый путь России. Его ждали и ему поверили. Акции учрежденных под его началом первых бирж и предприятий превзошли все рекорды Гиннеса и расходились с превышением в триста с лишним раз от номинала. Неустанно растущий от их продажи капитал тут же перекачивался в новые дочерние предприятия, возникающие в западных и восточных, северных и южных районах страны, включая Москву и Санкт-Петербург, Калининград и Кемерово, Ростов и Тюмень, Харьков и Новочеркасск.

Штаб-квартира этой все разрастающейся империи находилась в затхлом подвале на Спиридоновке, вблизи Патриарших прудов, где когда-то объявился в Москве Воланд со своей свитой. И так же, как золотой дождь сыпался в зал на представлении, устроенном Воландом, так же, чудесным и непостижимым образом, народ с деньгами устремился на Спиридоновку за акциями, брокерскими местами, учредительными документами, не замечая странного несоответствия между неслыханными капиталами, оседавшими здесь и облупившимися стенами, проваливающимися полами и несусветной перенаселенностью этого магически притягивающего подвала.

Друг появлялся после поездок с очередного учредительного собрания и в неизменно шутливой форме комментировал стремительно нарастающий бум вокруг своего имени и своей все разрастающейся компании. Гуляя по Арбатским переулочкам, недалеко от того места, где доживал свои последние годы Булгаков и где он работал над «одной вещицей», как называл писатель свой роман «Мастер и Маргарита», принесший впоследствии ему небывалую посмертную славу, мы наткнулись на старый скромный особнячок, в котором размещался крохотный уютный ресторанчик «У Маргариты». В ресторанчике негромко играла скрипочка, стояло всего шесть – семь столиков, за которыми располагались довольно необычные и, судя по всему, весьма состоятельные посетители, бывшие накоротке с владельцем ресторанчика.

Этот ресторанчик с негромкой, нежной скрипочкой и холеным, с острыми изучающими глазами хозяином, понравился нам. Где, как не «У Маргариты» можно было обсуждать фантастические успехи и еще более фантастические перспективы предприятия, основанного нашим Другом. Среди бурных перемен и событий, на Друга вдруг наваливалась ностальгия по прежней спокойной и размеренной жизни кабинетного ученого. Его еще не оставляла надежда на то, что выкроится время для защиты практически готовой докторской диссертации, и что когда-нибудь он вернется к своей, как тогда казалось, на время оставленной физике.

Очень его занимала и моя судьба. И он, в своей спокойной аргументированной манере обстоятельно доказывал мне, что я должна отказаться от моей теперешней, тоже очень суетной и напряженной деятельности и целиком уйти в кабинетное творчество, и что именно сейчас у меня для этого есть все условия. Меня обижало его упорное нежелание понимать и принимать смысл и содержание моей работы и невозможность оставить ее на полпути, незавершенной.

Калина красная

По удивительному стечению обстоятельств одновременно почти день в день с регистрацией в Москве предприятия нашего Друга, тоже в марте 1991 года, стартовало и мое долгожданное детище. В Белом Доме, после долгих и изнуряющих проволочек и согласований, был подписан приказ и техническое задание на разработку и внедрение впервые в России новой специальности и новой для нас социальной науки и практики – социальной работы. А это означало, что от политики администрирования, карания и подачек Государство перейдет к профессиональной и адресной помощи и поддержке всех страждущих: сирых и калек, сирот и одиноких, стариков, тех, кто встретился в этой жизни с тюрьмой и с сумой. Сбывалось то, к чему все годы своей, казалось, ранее никому ненужной профессиональной деятельности, я стремилась и призывала и голос мой был как глас одинокого в пустыне. На тех, кто в старые добрые застойные времена милость к павшим призывал, смотрели с неодобрением, либо, в лучшем случае с недоумением.

Особенно больно было за судьбу детей, угораздивших родиться в семьях с непутевыми родителями, которые и сами не могли найти своего места в жизни. В шагающей к коммунизму стране для тех, кто не вписывался в пионерские лагеря, существовала своя сеть лагерей-гулагов, где и начиналась биография десятков тысяч подростков.

Эту боль и трагедию в своем последнем фильме, вышедшем в 1974 году – «Калина Красная», показал Василий Шукшин. Безнадежно загубленная судьба бывшего зэка Егора Проскурина щемящей, не отпускающей тоской давила сердце. Но, увы…реакция на этот фильм была далеко неоднозначная, особенно среди тех, кто по роду своей службы должен был заниматься судьбами таких, как Егор Проскурин. Помню, как на одной большой и представительной научной конференции, крупный ученый-криминолог – общепризнанный авторитет в области детской преступности, формировавший в то время государственную превентивную политику, с брезгливостью вещал с трибуны о вреде таких фильмов, как «Калина Красная», в котором, по его выражению, размазываются сопли и слезы по участи преступников.

Уже потом, много позже, поняла я, откуда этот нетерпимо брезгливый тон к чувству сострадания у представителей нашего официоза. Спустя десять лет после выхода «Калины Красной», работая над докторской диссертацией, я задалась целью просмотреть историю нашей государственной политики в отношении трудного детства.

Я вышла на тогда еще негласно запрещенную тему, связанную с кровавыми следами, оставленными в нашей истории Отцом народов. С не меньшей изощренностью и жестокостью, с которыми вождь расправлялся со своими политическими противниками и социально чуждыми элементами, расправился он и с детьми. Беспрецедентный сталинский указ от 7 мая 1935 года предписывал пацанов с 12 лет и старше судить наравне со взрослыми, согласно суровому уголовному кодексу того времени и содержать малолеток в Гулаге вместе со взрослыми, не создавая никаких отдельных условий и поблажек. Упразднялась деятельность всех социальных институтов, занимающихся защитой детства, закрывались трудовые воспитательные колонии, в которых когда-то работал Макаренко и воспитывались Александры Матросовы. Больше всего удивляло то, что кому-то потребовалось при этом подчистить историю. Статьи и материалы о социальных учреждениях для трудных детей, действующих в стране до 1935 года, были аккуратно, бритвочкой вырезаны в тех старых журналах, которые мне удавалось найти в закрытой библиотеке НИИ Прокуратуры.

Горячий и непоследовательный Никита Сергеевич за свое короткое десятилетнее правление, называемое впоследствии «хрущевской оттепелью», сумел исправить трагическое положение малолетних правонарушителей. Был изменен уголовный кодекс, по которому полная уголовная ответственность наступала теперь с 18 лет, частичная – с 16 лет, и лишь по отдельным тяжким преступлениям – с 14-ти. Максимальный срок для несовершеннолетних ограничивался 10 годами. Восстанавливались специальные воспитательные учреждения в системе народного образования и специальная сеть исправительно-трудовых учреждений для несовершеннолетних в системе МВД.

Тогда, в краткую эпоху оттепели, думали о детях из неблагополучных семей. Почти повсеместно возводились типовые интернатные учреждения со своими школами, спальными корпусами, приусадебными участками, домами для учителей.

Но характерная советская печать казарменности и казенности присутствовала и здесь: классы были рассчитаны на сорок учеников, а спальни – на двадцать. Вульгарный коллективизм, предполагающий хождение строем и ежеутреннее построение на линейку, на которой прорабатывались отстающие и недисциплинированные, был главным фактором воспитания и перевоспитания. И очень скоро дети, помещенные в эти казармы, перестали понимать благие намерения их создателей и ответили черной неблагодарностью. Побеги и хулиганство, неуспеваемость и недисциплинированность начали нещадно огорчать педагогов и портить официальные показатели, по которым оценивались учебно-воспитательные заведения.

Потребовались дополнительные дисциплинарные воздействия, которые не входили в компетенцию школы. И за дело принималась милиция, теоретически вооруженная теми самыми учеными-криминологами, которых раздражала «Калина Красная» и Василий Шукшин вместе со своими незадачливыми героями. Все усилия советской системы сводились к социальному контролю, то бишь, к постановке на учет в милиции с неограниченно раннего возраста и административно-уголовному наказанию, которое, правда, имело свои возрастные ограничения, что весьма возмущало воспитателей в погонах. Однако, по отношению к тем, кто еще не достиг возраста, когда судят, тоже работы хватало: обсуждения на комиссии, письма на производство родителям, штрафование, мобилизация общественности, родителей с испытанным домашним средством – ремнем, учителей с двойками и записями в дневник. О социальной работе, о психологической помощи, о медико-психологических консилиумах и консультациях тогда не слышали, а если бы и слышали, то воспринимали бы их как некие интеллигентские шуточки и пустые сантименты.

Но эти злополучные подростки, несмотря на все усердие и старание милиции, комиссий, инспекций, а может, и благодаря им, бросали школы, сбегали из дому, бродяжничали, воровали и грабили на улицах, пока не попадали в главные воспитательные учреждения – колонии, где за дело брались паханы, готовя из малолеток достойную смену для преступного мира. За двадцать лет благополучного советского времени с 1968 по 1988 годы преступность несовершеннолетних выросла на 200 %, то есть, росла в среднем в год на 10 %.

Нет, не могли мы, те немногие, кто занимался психологией трудных детей, не понимать, что за каждым таким подростком стоит не столько вина, сколько беда, и что нужны здесь не инспекции и колонии, а совсем другие меры помощи, поддержки и защиты. Отгороженные от цивилизованного мира, мы шли на ощупь и очень смутно себе представляли, как реально можно организовать государственную охранно-защитную систему превенции.

Где-то начиная с 1990-го года, когда у нас стали проходить первые представительные международные конференции, стала пробиваться идея социальной работы, социальных служб и учреждений, что существовала в западных странах без малого 70–80 лет. Сколько же было положено усилий, чтобы получить от российского Правительства заказ на разработку этого долгожданного проекта по внедрению у нас социальной работы и охранно-защитной превенции, что должно было положить начало принципиально новой, гуманистически ориентированной и цивилизованной социальной политике. К тому времени я только что защитила докторскую диссертацию, посвященную детско-подростковым девиациям, и мне было поручено возглавить ВНИК – временный научно-исследовательский коллектив «Государственная система социальной помощи семье и детству», разрабатывающий этот проект.

В начале столь нового пути, естественно, вопросов было больше, чем ответов. С благородной миссией – помочь России в становлении социальной работы – к нам прибыл тогда из Швейцарии генеральный секретарь международной Ассоциации социальных работников Андрей Владимирович Муравьев-Апостол, потомок известной семьи декабристов. После встречи с нами он направился в Китай, где тоже только приступали к созданию системы социальной работы.

Поразительно, как причудливо переплетаются порой в нашей жизни связи времен и судеб, как неожиданно, спустя десятилетия, проявляются знаки судьбы. Почти двадцать лет назад, также на переломе моей судьбы, уже возникала эта фамилия Муравьев-Апостол. Но тогда это был Матвей Иванович, которому Андрей Владимирович приходился праправнучатым племянником.

Поворот судьбы

Был солнечный май 1972 года, я бродила по маленькому деревянному уютному сибирскому городку Ялуторовску, где когда-то в ссылке, после каторжных работ, проживала колония декабристов из семи человек. Гуляя, я набрела на деревянный домик с полисадничком перед окнами, который мало чем отличался от соседних. Мемориальная доска на стене домика свидетельствовала, что в ссылке здесь проживал декабрист Матвей Иванович Муравьев-Апостол. Строя свой дом, в фундамент он заложил бутылку со скупой записочкой, в которой для будущих потомков перечислял фамилии живущих вместе с ним в Ялуторовске ссыльных товарищей.

По неслучайной прихоти судьбы, через сотню лет в домике поселился ссыльный агроном Иван Юрьевич Азолин, увлекающийся краеведением и по крохам собирающий материалы об истории Ялуторовска. Перед самой войной, перекатывая дом, Азолин обнаружил бутылку с запиской Муравьева-Апостола, удостоверявшей принадлежность этого дома ссыльному декабристу. И эта записка послужила главным доводом для открытия в 1938 году в доме Матвея Ивановича первого в Советском Союзе мемориального музея декабристов.

Уже после войны вернувшийся с фронта учитель истории, тоже заболевший краеведеньем, Терентьев Иван Степанович стал директором музея и посвятил себя сбору мемориальных экспонатов в этот музей.

Весь Ялуторовск помогал Ивану Степановичу собирать вещи декабристов, хранившиеся в семьях горожан. Уезжая из Ялуторовска после указа о помиловании в 1856 году, декабристы дарили своим ялуторовским друзьям, соседям, ученикам свою мебель, домашнюю утварь, книги. И вот сейчас эти бережно, из поколения в поколение хранившиеся вещи, собирались в свой родной дом.

Дом не походил на музей. Он был обжитым и уютным, будто хозяева только на время отлучились и незримо присутствуют в маленьких комнатах с низкими, небольшими оконцами. Служители музея говорили о декабристах, как о живых и хорошо знакомых людях. Сочувствовали горькой судьбе лучшего друга Матвея Ивановича Якушкина Ивана Дмитриевича, жене которого царь не разрешил следовать за мужем. И она умерла, не выдержав разлуки, оставив двух малолетних сыновей. Всю свою оставшуюся жизнь Иван Дмитриевич прожил бобылем и посвятил себя воспитанию чужих детей. Ему удалось открыть две школы, мужскую и женскую. Государственным преступникам не разрешалось заниматься образовательной деятельностью, и местный священник Знаменский взял на себя большой грех, назвав светские школы, обучение в которых велось декабристами по составленным ими же программами, церковно-приходскими.

Душой общества был Иван Иванович Пущин, лучший лицейский друг Пушкина, судьба которого была не менее романтичной, но более счастливой, чем судьба Якушкина. Он тоже через всю жизнь пронес любовь к одной женщине, жене декабриста генерала Фонвизина, который в ссылке вместе с женой жил в Тобольске. Наталья Дмитриевна Фонвизина несколько раз навещала Ивана Ивановича, и уже после помилования и возвращения из ссылки, когда муж умер, влюбленным на склоне лет удалось обвенчаться и доживать свою жизнь вместе.

Иван Иванович имел склонность к адвокатской деятельности, он писал за горожан и крестьян из прилегающих деревень прошения и ходатайства в суд и к местному начальству, защищая неграмотное население от лихоимства.

Там, в Ялуторовске, открылась для меня одна истина, о которой почему-то не говорилось в наших учебниках истории. Самый большой жизненный подвиг декабристы совершили не столько 14 декабря 1825 года, выйдя бунтарями на Сенатскую площадь, сколько здесь, в заснеженной Сибири, где провели они последующие тридцать лет, в отрыве от родных, от культурных центров и привычного образа жизни. Здесь их гражданский долг и духовность выдержали испытание в негромких малых и добрых делах, незаметном служении людям и их повседневным нуждам. Великодушие, благородство и бескорыстие, с которым несли они свой крест и свою миссию, не остались незамеченными окружающими. Аура добрых дел, исходящая от них, пропитывала воздух этого, затерявшегося в просторах Сибири городка, жила в памяти потомков и делала их души миролюбивыми и благожелательными, что не могло не чувствоваться здесь и спустя полтора века.

Был, был и у России этот исторический шанс – в соответствии с программой декабриста Никиты Муравьева – пойти по пути реформ и просвещения, без кровопролитных братоубийственных войн и революций, по пути конституционной, сдерживаемой парламентом монархии, по которому, к декабрю 1825 года, без малого триста лет уже жила процветающая Англия. Но историческая судьба распорядилась по-своему. Одни, имущие, не смогли преодолеть свой эгоизм, другие, неимущие, – свою нетерпимость.

«Весь мир насилья мы разрушим…», – запели трудящиеся массы и, вооружившись идеями большевизма, ринулись разрушать, крушить и созидать новое общество на обломках, обильно замешанных на своей и классово чуждой крови своих соотечественников. Пьянящий революционный романтизм не отрезвлялся ни пролитой кровью гражданской войны, ни страшными сталинскими репрессиями. Одни гибли в лагерях, а другие с песнями и бравурными лозунгами воздвигали Магнитку и Днепрогэс, и будущее казалось лучезарно прекрасным.

И мы, выросшие в пионерских отрядах и распевавшие революционные песни у пионерских костров, хотя и имели в своих родословных бесследно сгинувших дедов, мало что о них знали и тоже дышали революционной романтикой.

Дышали романтикой и мои комсомольские друзья, с которыми я приехала в Ялуторовск. Нет, ни стремление познакомиться с историей декабристов привело меня в этот уютный городок. Я приехала сюда с бригадой Тюменского обкома комсомола, привлеченная моей Подругой, работающей тогда в обкоме комсомола, для проверки Ялуторовской комсомольской организации. Но Подруга, несмотря на свой служебный обкомовский пыл и рвение, была ко мне снисходительна и смотрела сквозь пальцы на то, что я занимаюсь не делом, а пропадаю в музее декабристов. Ей тоже вечерами в гостинице было интересно слушать о моих открытиях и впечатлениях.

Моя великодушная Подруга так до конца жизни и осталась неисправимым романтиком, мечтающим великими делами перевернуть мир. Она надорвалась, и неизлечимая, страшная болезнь изглодала ее в расцвете лет. Но все это будет потом, потом, а тогда она сыграла в моей жизни роль человека, переломившего всесильную судьбу.

Она перетянула меня с моторного завода, где я была секретарем комитета комсомола по идеологии, в обком комсомола и определила меня на должность заведующей лекторской группой, которая свела меня с самыми разными людьми и самыми запутанными судьбами, заставила видеть во всем непостижимом разнообразии этот, не устающий удивлять мир и чувствовать неукротимый и непредсказуемый пульс жизни. Мы мотались с ней по Тюменским северам, не успевая запоминать адреса ударных строек: Надым и Уренгой, Нижневартовск и Сургут, Березово и Игрим, Когалым и Тобольск. Мы видели, как в буреломной тайге и непролазных болотах росли города и прокладывались многослойным настилом, будто слоеные пирожки, дороги, как высились нефтяные вышки и горели газовые факелы. Мы видели удивительных людей, становившихся сильней суровой природы и неукротимой стихии заполярного севера. Эти люди получали немалые деньги, но они работали не за деньги, за деньги так работать невозможно. Все та же романтика переполняла их и удесятеряла силы.

Но не все, не все было безоблачно в жизни этих былинных богатырей. Они страдали и ломались, казалось, на каких-то неважнецких, неприметных бытовых житейских историях: неверности мужей и жен, неразделенной любви, зависти и интригах менее удачливых сослуживцев, несправедливости начальства.

Да и в наших жизнях, меня и моей подруги, все было ох как не гладко. Я приезжала после своих потрясающих командировок в дом, где меня совсем не ждали. Она возвращалась, переполненная впечатлениями к мужу, который был занят своей жизнью и своими проблемами. Что-то очень сильно не ладилось у всех нас, и отмахнуться от этого было все труднее и труднее. Каждый из нас искал свой выход. Подруга все больше погружалась во все новые и новые дела, я все больше зарывалась в книги и уходила в себя. У нас не принято было плакаться в жилетку и делиться своими житейскими трудностями.

Только неизлечимо больная, на пороге ухода, она рассказывала мне о том, что омрачало ее жизнь и подтачивало жизненные силы. Каждый шел своей дорогой, но судьбы наши так и не расходились до самого конца. Мы обе, каждая своей крутой дорогой, шли к Богу и пришли, наверно, слишком поздно. Но не наша в том вина.

Несмотря на бурное течение жизни и переполненность внешними событиями, томилась и металась в глухих потемках душа. Чувство неясной тревоги и неудовлетворенности росло и все больше вытесняло другие ощущения. Не принято, да и не с кем было говорить об этих непонятных и неуместных внутренних метаниях. Но всегда, когда свои силы на пределе, Бог посылает спасительную помощь, спасительную встречу и поворот судьбы.

Режиссер

Тогда, истомленная духовным одиночеством, я узнала и близко сдружилась с человеком, который надолго дал пищу мятущейся, изголодавшейся душе. Это был главный режиссер областного театра кукол, дружбу с которым мне суждено было пронести через десятилетия моей с непредсказуемыми поворотами жизни.

Режиссер был из числа оглашенных, безмерно преданных своему делу и театру, человек. Его любимой и часто повторяемой шуткой была: театр моя жена и моя любовница. Действительно, он дневал и ночевал в театре, обуреваемый все новыми идеями и постановками. Тогда Режиссер был еще молод, ему только минуло 36 лет, и он переживал пик своей творческой интуиции, которая позволяла ему ставить пронзительные по своей созвучности с какими-то глубинными состояниями души, спектакли.

Он был очень изобретателен в своих изобразительных средствах: световые эффекты, куклы, маски, живые актеры, на равных участвовали в его сценических действиях, потрясая души и сердца зрителей. Но потрясала не только и не столько его фантастическая изобретательность, но и сверхидеи его спектаклей, которые как всполохи молний, высвечивали скрытые и порой незаметные для самого человека пружины его трагических падений и предательств.

Первый спектакль, который я увидела у Режиссера, был поставлен по незатейливой японской сказке «Журавлиные перья». Бедный юноша-крестьянин подобрал в поле раненного журавля и выходил его. Журавль превратился в прекрасную девушку, которая стала его женой и принесла ему не только любовь, но и богатство. Но алчность оказалась сильнее любви. Все снова и снова упрашивал неожиданно разбогатевший бедняк ткать свою жену дорогое полотно из своих журавлиных перьев, пока она не покинула его, обезумевшего от горя невозвратной потери.

Слезы застилали мои глаза, когда в зале зажегся свет. Как будто свою судьбу, в которой я боялась признаться не только другим, но и себе, увидела я на сцене. Знаком, до боли знаком был этот пронзительный сюжет. Только вместо бедного крестьянина столь же неутолимым аппетитом страдал мой муж, в недавнем прошлом бедный и безродный студент. Не хотелось в это верить и сознаваться себе, что разрыв неизбежен и что нельзя посвящать жизнь чужим безграничным потребностям, и что даже у Золотой рыбки из пушкинской сказки в свое время наступил конец терпению.

И как ответ на все тайные сомнения и муки, грянул этот спектакль «Журавлиные перья», задолго, почти за пять лет предупредив об этом неминуемом и болезненном разрыве. Тогда, когда это произошло, казалось, что жизнь окончена и уже ничего не будет, кроме этой, черной кровью запекшейся душевной раны. Но не суждено было тогда окончиться моей женской судьбе, и за ее поворотами ожидали и другие встречи, и другие разрывы.

Вспоминала я Режиссера и его спектакли и потом, спустя двадцать лет, когда наступили новые времена новых возможностей. Его спектакли «Прекрасная Галатея» и «Слово о полку Игореве» были об этом новом времени и его трагедиях. Длинноногая, прекрасная и бездушная Галатея, развращающая своей красотой и доступностью окружающих мужчин, соблазнившая самого Зевса, стала, в это время новых возможностей, нашей активно действующей на жизненной сцене современницей. И оглушенные похотью, мужчины из «новых русских», предавали себя и своих близких, как в омут, бросаясь в отнюдь недешевые, любовные приключения.

В Петербурге в 1993 году я познакомилась с героем нашумевших газетных публикаций, удачливым коммерсантом и сильной личностью, год проведшим в Крестах из-за такой красотки. Газеты писали о фантастической криминальной истории, как красотка, в наручниках и с черной повязкой на глазах, томилась в тайной квартире, охраняемая наемниками коммерсанта, якобы потому, что не уступала его домогательствам. И только чудом ей удалось спастись и обратиться за помощью в органы, где только того и ждали, чтобы тут же незамедлительно поместить коммерсанта в Кресты. Год длившееся следствие не подтвердило ни мужских домогательств, ни финансовых нарушений, приписываемых коммерсанту. Уже при одном взгляде на этого атлетически сложенного красавца со жгучими глазами, как-то очень трудно представлялось, что может найтись современная девица, которая будет столь упорно сопротивляться любовной связи с этим богатым, щедрым и к тому же, обаятельным мужчиной.

История действительно была довольно банальная. Да, был романчик, флирт, мимолетная связь, благодаря которой провинциальная юная особа получила невиданные возможности: деньги, наряды, квартиру, прописку в Питере и право распоряжаться благотворительными средствами, которые выделялись фирмой коммерсанта. Как водится, красотка не удержалась и начала беззастенчиво злоупотреблять и этими средствами, и своим влиянием на шефа, которое к тому времени успело весьма ослабнуть. По сему поводу пошли внутренние разборки, которые и подвинули героиню романа вкупе с заинтересованными лицами из органов прибегнуть к такому необычному и рискованному пассажу.

Увы, история и типичная, и поучительная. Но, к сожалению, мало кого и чему она научила. А как иначе объяснить, что, спустя три года, уж совсем скандальная и шумная история приключилась с Министром юстиции, служителем Фемиды, на которого опять же заинтересованными лицами из органов были представлены фото– и киноматериалы с кадрами из сауны, где министр развлекался все с теми же красотками.

Недаром в русских сказках часто повторяется о том, как их герой проходит через огонь, воду и медные трубы. А вот в трубах-то многие и застревают, не проходят испытаний славой, властью, деньгами и женщинами. И распад даже самых, казалось бы благочестивых чаще всего начинался с женщин и не с любви, большого и светлого чувства, а с элементарной, искусно разжигаемой похоти.

Еще одно, не менее тяжкое испытание, которое готовят медные трубы – это испытание властью и честолюбивой ненасытностью. И об этом был поставленный Режиссером в те далекие застойные времена спектакль «Слово о полку Игореве». И этот спектакль, к несчастью, пришлось вспомнить спустя двадцать лет, в новые времена новых возможностей. Честолюбивые, не поделившие власть и почести русские князья, обрекли на погибель свои разрозненные дружины и на поругание – землю русскую. Как живые и скорбные памятники этому губительному княжескому честолюбию, стояли, в конце спектакля, поникшие русские женщины с раскосыми младенцами на руках, родившимися от чужеземных насильников. Трудно было придумать более впечатляющий символ предательства и попранья.

Честолюбие и похоть идут бок о бок в черном деле развращения душ. Из-за честолюбия и жажды власти предаются бывшие друзья и соратники, из-за похоти – любимые, то есть, все и вся, что составляет фундамент души человеческой. А распад душ с неизбежностью ведет за собой гибель самых блистательных начинаний: разорение цветущих фирм и компаний, развал некогда могущественных государств.

Не так ли, бывшие защитники Белого Дома, выстоявшие в августе 1991 года, когда, казалось, вся государственная мощь Советского Союза – и армия, и КГБ, и Верховный Совет, и средства массовой информации были против, не успев пережить лавры победы, превратились в непримиримых врагов и уже через два года очутились по разные стороны баррикад того же Белого Дома. И ценой все новой и новой человеческой крови начали платить России за политические амбиции и неутоленное честолюбие новоявленных князьков.

Не мог знать Режиссер об этих грядущих спустя два десятилетия событиях, не могли и мы думать тогда, как провидчески его спектакли. И никакое, даже самое буйное, воображение не могло предвидеть тех фантастических перемен, которые произошли со всеми нами и нашим обществом за это время.

А тогда эти провидческие спектакли и их бурные обсуждения с Режиссером начали открывать во мне какое-то внутреннее зрение, и словно слабый фонарик засветил среди моих затянувшихся духовных потемок. Начало созревать робкое, неуверенное, долго не оформляющееся и не формирующееся решение – искать себя в новой профессии. И так постепенно и с муками из бывшего инженера и комсомольского работника начал рождаться психолог.

Начать сначала

Начинать всегда трудно. Но начинать новую профессию с поступления в аспирантуру, когда у тебя нет базового образования и нет профессионального общения, чтобы делать и оттачивать первые профессиональные шаги – это похоже на авантюризм. Однако, отнюдь не смущаемая этим обстоятельством, в пору роскошных белых ночей, я прибыла в Ленинград, чтобы подать документы в аспирантуру факультета психологии Ленинградского университета, познакомиться со своим будущим шефом и получить его добро на право держать вступительные экзамены.

Питерские белые ночи потрясли меня. Я бродила по площадям и набережным этого, как когда-то сказал поэт, «державного» города, и рефреном во мне звучали, пели, били в набат Пушкинские строки:

 
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит.
 

Много позже потом мне довелось увидеть немало роскошных европейских городов и столиц, но не изменилось убеждение, что Петербург по красоте и величественности не уступает прославленным Вене, Парижу и Лондону.

Величие и красота города словно вбирались в мою душу и укрепляли решимость преодолеть все мыслимые и немыслимые препятствия и выйти победителем в своих авантюристически дерзких планах.

Решающее слово оставалось за Шефом. Знакомство с Шефом было кратким и впечатляющим. Крупный, добродушносурового вида человек с ямочками на круглых розовых щеках возвышался над дубовым, огромных размеров старинным письменным столом и, казалось, заполнял собой всю довольно просторную комнату. Он бегло, по диагонали просмотрел мои документы и требуемый при поступлении реферат, никак не отреагировал на мой инженерный диплом и сказал коротко: «Ну, что же, давайте попробуем, сдавайте документы и готовьтесь к экзаменам».

Это уже была победа и удача, поскольку больше всего я боялась, что буду выставлена сразу с порога, как только обнаружится мое не базовое образование. Окрыленная, засела я за книги и учебники. Дело оставалось за малым, за месяц пройти университетский курс социальной психологии. Государственная библиотека имени Салтыкова-Щедрина с ее чудесным дымящимся черным кофе на время стала моим родным домом. Я приходила к открытию и уходила последней. Мне было по-настоящему интересно, и я не чувствовала себя уставшей или переучившейся.

На экзаменационные вопросы я отвечала без запинки. Шеф был вполне удовлетворен, вывел мне жирную «Отлично» и даже поставил в пример другим экзаменующимся. Итак, я получила благословение на дальнейшую работу, теперь уже над диссертацией. И все эти нелегкие аспирантские годы, и много позже, когда судьба посылала новые испытания, как-то так получалось, что этот город с его холодновато-надменной державной красотой словно служил мне внутренней опорой и укреплял мой дух в самых тяжких испытаниях, посылаемых судьбой.

Чем больше я узнавала этот город, тем больше благоговела перед ним. Он был очень разный и очень контрастный. Отточенная и безупречная архитектурная красота фронтальной части зданий повсеместно соседствовала со зловещей убогостью каменных дворов-колодцев и черных, безнадежно запущенных лестниц. Я снимала комнату на Пяти Углах, недалеко от дома с мемориальной квартирой Достоевского. Казалось, тени его несчастных героев сопровождали меня, когда я вечерами возвращалась через пустой, зигзагообразный двор-колодец к двери бывшей дворницкой, располагающейся в торце старинного здания. Моя квартира и ее обитатели также были чисто в духе Достоевского и его персонажей. Входная дверь открывалась сразу в большую переднюю с провалившимся полом, которая одновременно служила кухней, столовой и местом сбора всего хозяйского семейства. Из передней шел узкий, с низким тяжелым сводчатым потолком коридор, с чередою дверей. За этими дверями располагались крохотные, совершенно облупленные комнатенки с затхлой, убогой мебелью, где проживали и члены семейства, и квартировавшие. Помимо хозяйки семейства, главой которого была маленькая, очень деятельная женщина-дюймовочка, здесь также проживали старая, никуда не выходившая бабка и двое, вороватого вида сорванцов, в одной или двух комнатах временами селились на короткое время жильцы вроде меня.

Несмотря на совершеннейшую убогость своего пристанища, я полюбила его и его обитателей и даже успела проникнуться их повседневными заботами и горестями. Дюймовочка была постоянно озабочена добыванием денег. Для чего она выполняла сразу массу разнообразных функций: работала сторожихой в соседней школе, чистила снег с крыш, ходила мыть окна состоятельным жильцам, сдавала комнаты и еще, вела непрерывные военные действия со своим приходящим мужем-пропойцей. Бабка целый день воевала с сорванцами, а в выкраивающееся свободное время со вздохами, охами и обескураживающими подробностями, рассказывала о военных и послевоенных тяготах деревенской жизни. Жизнь обитателей дворницкой была бесконечно далека от парадного Ленинграда и от университетско-библиотечного мирка, но тем не менее, очень совмещалась с темой моего диссертационного исследования.

После долгих раздумий и взвешиваний темой диссертации я выбрала детскую преступность. Обследование несовершеннолетних преступников я проводила в следственном изоляторе. Пропускали меня туда только по воскресеньям, когда был свободен отсек со специальными комнатами для допросов. Словоохотливый замполит следственного изолятора, в нарушение всех инструкций и с известной долей риска, запустив меня в этот отсек, выводил ко мне по пять пацанов, которые распределялись по одному в комнатках с привинченными табуретками и столом и запирал на ключ общее помещение. Охрана по воскресеньям тоже отдыхала и я оставалась одна с пятью подследственными, заполняющими мои анкеты и тесты.

День такой работы заканчивался для меня состоянием полной опустошенности. Было безумно жаль пацанов, выглядевших затравленными волчатами. Большинство из них впервые в жизни делали открытие, что со взрослым человеком, оказывается, тоже можно по-человечески общаться, без окриков и нравоучений, и что кому-то интересна их жизнь. Участливого разговора было достаточно, чтобы теплели их лица и начинались откровения, от которых становилось не по себе.

Я вспоминала свой, когда-то поразивший меня, скромный опыт перевоспитания трудных подростков, за которыми закрепили меня по комсомольской линии на заводе, где начиналась моя трудовая биография. Тогда на завод прибыла большая ватага ПТУшников-детдомовцев, с которыми не было никакого слада. Они никак не могли войти в рабочий режим и прогуливали работу в самый неподходящий момент, когда в цехе объявлялся аврал и каждая пара рабочих рук была на учете. Не помогали ни комсомольский прожектор, ни проработка на собрании, ни суровый разнос начальника цеха. По малолетству их нельзя было уволить, принять же на занятое рабочее место других тоже было невозможно, и цех горел синим пламенем вместе со своим производственным планом и премиальными. И тогда мне пришло в голову пообщаться с девчонками, наиболее злостными прогульщицами, в их домашней обстановке. Я заявилась к ним в воскресение, в их комнату в рабочем общежитии. За полупустым столом сидела большая курящая компания, которая нисколько не смутилась от моего появления. Один из гостей, криминального вида юноша, вытащил финку с автоматически выбрасывающимся лезвием, котором и был разрезан мой тортик, и мы начали мирное чаепитие. Разговор был крайне незатейливый, что называется, ни о чем. Я поинтересовалась, из каких средств они питаются и ведут свое хозяйство, поскольку заработки с учетом многочисленных прогулов были мизерными. Мне ответили, что много им и не надо, на чай и хлеб хватает, а к остальному они не приучены. Не было потребностей и в развлечениях: кино, театре, книгах, не беспокоила и проблема нарядов. Жизнь была скудна и необременительна никакими размышлениями о будущем.

После чаепития меня хором проводили домой и в конце, всем захотелось посмотреть, как я живу. Моя скромная однокомнатная хрущевка, тем не менее, произвела на моих гостей весьма сильное впечатление. Оказалось, что выросшие в детдоме, они никогда не видели обыкновенной жилой квартиры и впервые попали в семейный дом.

С этого вечера у нас завязалась теснейшая дружба, девчонки привязались ко мне так, как могут привязаться бездомные животные к вдруг обретенному хозяину. Удивительно, как немного потребовалось им, чтобы решительно изменить свой образ жизни. Закончились проблемы с прогулами, они бросили курить, прибарахлились, поступили в вечерние школы и довольно скоро обзавелись своими семьями. А еще, им захотелось разыскать когда-то отказавшихся от них мамаш. Поразительно, но у этих бедных детдомовских девочек не было и тени обиды на своих несостоявшихся мамаш, а только жалость и желание вытащить их из беспутной, пропащей жизни.

Как немного всем им было нужно, но и этого немногого не могли им дать люди. Жалость и бессилие приводили меня в отчаяние после общения с моими юными арестантами. Я ничем, ничем не могла помочь этим пацанам. Ведь наивно же было думать, что моя диссертация действительно способна принести хоть какую-нибудь реальную пользу.

И когда мы с Шефом, после моей защиты, обсуждали за бутылочкой коньяка мои дальнейшие планы, я сказала, что буду менять свою проблематику, и что у меня больше не хватает здоровья заниматься этими трудными детьми, которые никому не нужны в нашем государстве. На что мой немногословный Шеф изрек свою очередную пророческую фразу: «Кто всерьез начинает заниматься этой проблемой, тот ее уже никогда не оставляет». Я ответила, что в ситуации, когда этими детьми никто, кроме милиции, не интересуется, наши научные изыскания не что иное, как спекуляция на злободневной проблеме. На что Шеф, будучи уже хорошо подшофе, выдал не характерную для себя пространственную тираду на тему, что так не может долго продолжаться и что, в противном случае, доживем опять до Октябрьской революции. Неправдоподобными, ох, как неправдоподобными, казались мне тогда, в 1978 году, его нетрезвые речи. И хотя я знала редкую прозорливость Шефа, тогда эти прогнозы я отнесла на издержки хмельного застолья.

Но Шеф оказался прав, как всегда и когда говорил, что я не смогу оставить свою проблему, и когда предрекал грядущие перемены в нашем отечестве.

Но, как говаривал Воланд в знаменитом романе Булгакова: «Ваш роман Вам принесет еще сюрпризы», – так и грядущие перемены, которые предрекал Шеф, также принесли много неожиданностей. Не меньше сюрпризов преподнес мне и мой научный интерес. Начиная после защиты кандидатской диссертации преподавать психологию в Тюменском университете, я не на шутку решила сменить свою проблематику, практическая невостребованность которой меня угнетала. Хотелось сосредоточенной академической жизни, уединенных занятий за письменным столом и лекторской деятельности в студенческой аудитории. Чего-чего, а лекторской нагрузки оказалось более, чем с избытком. С полной выкладкой была учебная аудиторная нагрузка, которая включала все читаемые в то время психологические дисциплины, к этому добавлялись бесчисленные лекции по линии общества «Знание», которое тогда весьма исправно функционировало, кроме того, для преподавателей Университета были обязательными лекции в Институте усовершенствования учителей.

Казалось бы, дай Бог справиться со всем этим. Но как уже было замечено не нами – «Человек предполагает, а Бог располагает». Так и тогда, не получилось у меня размеренной академической жизни. А началось все с того, что мне поручили руководство макаренковским студенческим педагогическим обществом, что меня, на первых порах, крайне обескуражило. Ни с Макаренко, ни с педагогикой я была не знакома. А пытливые студенты халтуры не прощали. Они и сами, придя в макаренковское общество, не намерены были халтурить. Всем хотелось попробовать себя на реальном педагогическом поприще, и инспекция по делам несовершеннолетних такую возможность, конечно же, предоставила. Прослушав коротенький психолого-педагогический курс, мои студенточки брали себе в подшефные трудных подростков и становились, по сути дела, теми самыми социальными работниками, о которых у нас заговорили лишь десять лет спустя. Они добросовестно навещали своих подшефных, утрясали их непростые отношения в школе, дома и во дворе.

Не все и не у всех шло гладко. Но, не обремененные жизненным опытом, мои юные воспитатели не склонны были отчаиваться. Наши связи с внешним миром все больше расширялись. Мы дружили с подростковыми клубами, начали сотрудничать с кафедрой психиатрии медицинского института. И психиатры не только стали делать доклады у нас, но и, в случае необходимости, обследовать и консультировать наших трудных. Мы даже смогли съездить в Куряж, бывшую колонию имени Дзержинского, где когда-то, в конце двадцатых годов, работал сам Антон Семенович Макаренко. И Макаренко стал для нас не просто хрестоматийным автором, а человеком живым, страстным, страдающим и ищущим, как и мы, способы помощи этим попавшим в беду пацанам.

Но самой захватывающей страницей нашей жизни стала дружба с подростковыми клубами и особенно с клубом «Дзержинец», который как вольная и независимая республика «ШКИД», размещался в центре города, в бывшей водонапорной башне и неудержимо влек к себе пацанов со всего города.

Увы, эта вольнолюбивая башня влекла к себе не только подростков, не меньше свой недобрый интерес к ней проявляли и взрослые из различных проверяющих инстанций, начиная от прокуратуры, милиции, пожарников, гороно, совета ветеранов и т. д. Цену, с которой тогда педагогические новации пробивались в жизнь, мне пришлось узнать не только по газетным публикациям, но и по многострадальной судьбе нашего любимого клуба и его руководителя, Нечаева Геннадия Александровича, Генсаныча, нашего местного Макаренко, как с легкой руки журналистов его прозвали.

Педагогические баррикады

Середина 80-х годов запомнилась газетными и журнальными баталиями по поводу педагогических новаций, которые получили тогда имя «педагогики сотрудничества». Это движение начало формироваться вокруг «Учительской газеты», когда ее главный редактор Владимир Федорович Матвеев и журналист Симон Соловейчик стали писать о педагогах-новаторах, сотрясая своими публикациями устои традиционной советской школы и академической педагогической науки. Тогда стало известно о донецком математике Викторе Федоровиче Шаталове, о директоре белгородской сельской школе Михаиле Петровиче Щетинине, о тбилисском докторе психологических наук Шалве Александровиче Амонашвили, о семье Никитиных и о многих других подвижниках этого зарождающегося движения, которому суждено было взорвать застывший казенный монолит нашей школы, где главным мерилом педагогического успеха стал «порядок». «Новый порядок», это, как известно, было любимое слово и цель кровавых завоеваний Гитлера. Может быть, это неслучайное совпадение как нельзя лучше отражало суть тоталитаризма, независимо от того, на какой основе он замешан – коммунизме или фашизме.

Советский тоталитаризм, как это ни парадоксально, что, кстати сказать, было мало кем замечено, начал взрываться из школы. Собственно, суть педагогики сотрудничества, как и суть последовавших спустя пять лет после возникновения этого движения общественных перемен, сводился к простому – относиться к человеку, даже маленькому, не как к бездушному винтику, а как к партнеру, который имеет право на свои пристрастия, на свое мнение, и помнить, что успех его школьной деятельности зависит от того, насколько этому человечку интересно или неинтересно в школе, на уроке, с учителем. Это, казалось бы простое и понятное условие в корне заставляло менять и педагогическую науку и педагогическую практику, больше ориентированных на принуждение.

В октябре 1986 года учителя-новаторы вместе с Матвеевым и Соловейчиком собрались в подмосковном Болшеве, в доме семьи Никитиных, и разработали свой коллективный манифест с основными принципами педагогики сотрудничества, делавшими не нужной практически всю академическую педагогическую науку, над которой работали 16 научно-исследовательских институтов Академии педагогических наук.

Бешенная оголтелость, с которой была принята педагогика сотрудничества и ее последователи столпами академической науки, не останавливалась ни перед чем. В ход шли в основном проверенные средства: интриги, клевета, шельмование, навешивание ярлыков. И это было все труднее делать, поскольку в поддержку новаторов стало формироваться широкое общественное мнение, и не только «Учительской газетой». Во всех наиболее передовых и массовых периодических изданиях того времени, газетах «Известия», «Комсомольская правда», «Литературная газета», журналах «Огонек», «Новый мир» и других, появилось свое бойкое перо, которое писало на тему школы, детства, учительства. И читать это было по-настоящему всем интересно. В обществе переживался интересный феномен. Педагогические темы на какое-то время стали центром общественного внимания.

Борьба, между тем, была, что называется, не на жизнь, а на смерть. И к сожалению, не обошлось без жертв в прямом смысле слова. Не выдержав многолетней травли, сгорел в конце восьмидесятых главный редактор «Учительской газеты» Владимир Федорович Матвеев. После его смерти стали затухать газетные баталии по поводу педагогики сотрудничества. Но уже был расшатан и основательно подгнил главный бастион противника – тоталитарная идеология и ментальность, которыми жило и с которыми сжилось общество за 70 лет.

Тогда в пылу школьной полемики не осознавалось, что за прорывом в педагогике последуют решительные перемены всей социально– политической и экономической жизни нашего общества, нашего государства и каждого из нас.

И наверно, не случайно, что первыми обостренно почувствовали невозможность застойной омертвляющей жизни в школе те, кто соприкасается с живыми, растущими и развивающимися детскими душами. И там, опережая политиков всех рангов, начали с боем прорываться ростки новых очеловеченных отношений.

В нашем далеком от столицы сибирском городе бастионом этих педагогических сражений стал наш любимый подростковый клуб «Дзержинец». Тучи постепенно собирались над крышей бывшей водонапорной башни, где размещался «Дзержинец», и над его начальником, неунывающим крепышом Генсанычем.

Ребячья жизнь бурлила в «Дзержинце». Здесь подростков не делили на трудных и благополучных, хотя трудные-то и составляли в клубе большинство. Они стекались в башню со всего города, побуждаемые вначале простым и понятным для мальчишек желанием «подкачаться». Непростая и опасная уличная жизнь требовала от пацанов физической силы и ловкости для отстаивания себя и своего мальчишеского достоинства в кровавых драках. Наслышанные, что в «Дзержинце» можно быстро освоить приемы самбо и каратэ, ребята спешили записаться в клуб. Генсаныч принимал всех, понимающе выслушивал полуправду, полуложь новичков и ставил условие: «Доступ к желаемому карате и самбо возможен только через участие во всех коллективных делах клуба».

Но чем больше завоевывал клуб популярность у мальчишек города, тем больше у него становилось недоброжелателей, особенно среди блюстителей порядка, в милиции и прокуратуре. Вряд ли эти блюстители, которые ополчились на «Дзержинец» и Генсаныча, могли объяснить себе мотивы своей яростной ненависти. Эта категория людей вообще не склонна к рефлексии и каким бы то не было глубоким размыщлениям. Как известно, чтобы запрещать и не пущать, много ума не требуется, и мало того, ум при этом еще и мешает

Поводом, давшим выход кипевшим вокруг «Дзержинца» страстям, стала история с Наташкой, 13-летней строптивой девчонкой, в очередной раз сбежавшей от воспитывающей ее, как правило, ремнем, бабки. Только в этот раз она сбежала не на вокзал или в подвал, а в клуб, в который незадолго перед этим прибилась и успела полюбить больше, чем свой дом.

На беду, Наташкина бабка оказалась из разряда таких же яростных блюстителей порядка, нашедших свое призвание на старости лет в сутяжничестве и писании жалоб. Обнаружив пропавшую Наташку в клубе, она тут же разразилась письмами и жалобами во все мыслимые и немыслимые инстанции, в которых дала волю своим буйным фантазиям, согласно которым, клуб был ничем иным, как притоном, развращающим малолетних.

Такого сигнала только и ждали, и сразу же, вереница въедливых и ничему не желающих верить проверяющих двинулась в «Дзержинец». Инспектора из народного образования требовали планы воспитательной работы, сотрудники инспекций по делам несовершеннолетних – списки стоящих на учете в милиции подростков и планы индивидуальной работы с ними, пожарники – правил соблюдения пожарной безопасности, санэпидстанция – медицинских освидетельствований детей и сотрудников.

Но больше всего старался представитель совета ветеранов, который был представлен в лице еще вполне крепкого, полоумного дедка, вышедшего на заслуженный отдых из органов. На встречах с молодежью, где он делился воспоминаниями о своем богатом жизненном опыте, больше всего этот ветеран любил рассказывать, как во время войны, служа в СМЕРШЕ, расстреливал разных отщепенцев и не закапывал. Эту фразу он почему-то произносил подчеркнуто горделиво, как главный свой воинский подвиг. Конечно же, по строгой оценке всех проверяющих ни Генсаныч, ни «Дзержинец» не выдерживали никакой критики и клуб надлежало немедленно закрыть. Напрасно Генсаныч просил представителей всех инстанций встретиться с ребятами, и ребята сами прорывались к проверяющим. Напрасно им подсовывали пухлые альбомы, где питомцы клуба, бывшие хулиганы, были сфотографированы в военных формах с приложенными благодарностями от воинских частей, где они успешно служили. Напрасно наперебой рассказывали о бывших питомцах клуба, по которым когда-то плакала тюрьма, как благодаря клубу состоялась их судьба, как стали они учителями, офицерами, передовиками производства, учились в институтах, служили в армии.

Но ни слушать ребят, ни знакомиться с живой историей клуба и судьбами его питомцев проверяющие и не думали. Задача была простой и предельно ясной – прикрыть клуб и примерно, по всем возможным линиям, наказать Генсаныча. Это бы, конечно, и произошло, если бы Генсаныч, несмотря на свое богатырское здоровье, не свалился с тяжелейшим заболеванием нервной системы – парезом правой стороны.

В разгар этих событий я возвратилась из Москвы, где наконец-то после долгих проволочек и изобретательных интрижек коллег по кафедре получила приказ Министерства о переводе в докторантуру и предвкушала наконец-то с головой погрузиться в свои научные труды. Не успела я разложить свой багаж, как затрещал телефон с печальными известиями, а следом прибежали дзержинцы с моими студентами-макаренковцами, работающими в клубе, и подробно, в картинках, изложили всю историю разгрома «Дзержинца».

Наутро я была в больнице у Генсаныча. Его вид меня ошеломил. Вместо невысокого крепыша, каким я его знала много лет, навстречу мне вышел щуплый подросток с перекошенным от пареза нерва лицом. Он держался мужественно и пытался шутить, но было явно не до шуток. Надо было что-то делать, спасать Генсаныча, спасать клуб и всех, кто с ним связан.

На два месяца я потеряла сон и аппетит. Квартира превратилась в штаб, где писались письма в инстанции, статьи в местные и центральные газеты, приходили журналисты и все, кто болел за клуб. Таких оказалось немало. Приехала журналистка из «Учительской газеты» Лена Хилтунен. Ее визит в отдел народного образования и затем, публикация в газете, заставили присмиреть проверяющих, разоблачающих «непедагогичность» Генсаныча.

Собкор «Советской России» Игорь Огнев, с нашей общей статьей, прошелся по высоким этажам партийных органов. Я сама с коллективным письмом от научной общественности обошла почти двадцать кабинетов городских и областных властей. Подключилась местная пресса.

Наша бурная деятельность закончилась тем, что как-то утром у меня дома раздался звонок секретаря горкома партии по идеологии, которая раздраженным тоном приказала прекратить шумиху вокруг «Дзержинца», поскольку это мешает властям работать. На что я резко по тем временам ответила, что мы оба, она как партийный работник, а я как ученый, даром едим свой хлеб, если такие, как Генсаныч, оказываются в больнице.

Общими усилиями пожар вокруг «Дзержинца» удалось загасить, подлеченного Генсаныча отправили восстанавливаться на курорт, жизнь в клубе начала понемногу восстанавливаться.

Но история на этом не закончилась. Теперь мстительные блюстители порядка принялись за меня, а вернее, за мою закрытую год назад хоздоговорную научную тему, которую я вместе со своими студентами – макаренковцами выполняла по заказу областного управления внутренних дел. Нам тогда, с девчонками-второкурсницами, третьекурсницами удалось обследовать около тысячи стоящих на учете подростков, добрая половина из которых находилась в тяжелейших условиях и требовала немедленной помощи, которую милиция, конечно же, не имела возможности оказывать. Мои сердобольные девчонки, как могли, поддерживали пацанов, подкармливали со своей степешки, помогали с уроками и безнадежной школьной запущенностью, увещевали пьянствующих, потерявших человеческий облик родителей, словом были, по сути дела, настоящими социальными работниками, о которых мы в то время не слышали. За свою работу они получали по нашей хозтеме 0,1 ставку младшего научного сотрудника, то есть 10 рублей, что составляло треть от их степешки.

Тщательнейшая проверка никак не могла установить ни нарушений, ни хищений в нашем, более чем скромном бюджете. И тогда подключили, как к особо опасному делу, городскую прокуратуру. Для проверки была направлена старейшая, опытнейшая работница прокуратуры. Прокурорша, действительно, оказалась не на шутку добросовестной и обошла всех моих девчонок, чтобы убедиться, что это их подписи стоят в ведомостях с их копеечной зарплатой. В нашем провинциальном городишке и таком же провинциальном, любящем посудачить университете, эти прокурорские проверки вызвали немалый переполох и еще большие пересуды.

Наконец-то проверка закончилась, и я получила повестку для явки в прокуратуру. Можно себе представить, в каком состоянии я шла в это грозное заведение. Но мне повезло, и крупно. Когда я с дрожащими коленками вошла в кабинет, мне навстречу встала пожилая женщина с уставшим лицом, неожиданно для меня протянула мне руку и сказала: «Я пригласила вас, чтобы извиниться». Добросовестность прокурорши не прошла даром. Она увидела всех моих девчонок, которые в свои восемнадцать-девятнадцать лет как могли спасали пропащих пацанов, получая при этом символическое вознаграждение. И сердце пожилой женщины дрогнуло, тем более что о каких-либо финансовых нарушениях и хищениях при нашем копеечном финансировании было смешно и нелепо говорить.

Мне действительно повезло, поскольку затем, с годами выяснилось, что в аналогичных делах еще не факт, что отсутствие хищений либо нарушений освобождает от заключения и тюремных нар.

Шло лето девяносто первого года, канун злополучного путча, разгар демократической эйфории опьяневшего от свобод российского общества. Мы приступили к работе над ВНИ-Ковской программой, сформированной российским правительством Ивана Силаева.

Наконец-то мы получили возможность вместе с Правительством разрабатывать и внедрять сеть социальных и психологических учреждений, способных помогать трудным детям и их родителям. Наша команда состояла из людей, ни один год болеющих этой проблемой. Ученые объединились с практиками, руководителями опытно-экспериментальных площадок, первых реабилитационных центров, социальных приютов и психологических консультаций, работающих в режиме эксперимента, без всякой нормативно-правовой базы.

И вдруг, как гром средь ясного неба, – арест по очевидно сфабрикованному обвинению директора в то время первого в России московского социально-реабилитационного центра, Быковского Александра Александровича. Ему грозило ни много ни мало 10 лет. Коллективные письма, обращение к депутатам, бегание по инстанциям позволили добиться пересмотра дела лишь на четвертом судебном заседании, когда наконец заслушали свидетелей со стороны защиты и скостили срок до 5 лет. К тому времени он пробыл в следственном изоляторе 3 года. И это было не меньшее потрясение, когда я увидела некогда импозантного мужчину, интеллигентного человека исхудавшим и затравленным в железной клетке зала судебного заседания. Еще ушло два года, пока Верховный суд пересмотрел дело и вынес оправдательное решение, отменив все предъявленные обвинения. Это оправдательное решение стоило Александру Александровичу пяти лет тюремного заключения.

Спустя пять лет после злополучной истории с Быковским, проверяющие добрались и до директора одного из первых в России Санкт-Петербургского социального приюта, Камаевой Галины Игнатьевны. Социальные приюты начали создаваться в России в начале 90-х. Сколько детского горя вобрали в себя эти печальные заведения. Завшивленные, замызганные, потерявшиеся, брошенные родителями дети-беспризорники, попадали сюда с улиц, вокзалов, чердаков, сбежав от побоев и истязаний.

До конца дней не забыть мне, потемневшие от потрясения, остановившиеся глаза 4-летнего Алеши, при мне привезенного в приют Камаевой вместе с братиком и сестренкой, на глазах которых отец убил мать. Сколько нужно душевного тепла, милосердия и сердечности, чтобы отогреть эту детскую душу и души других несчастных детей, поступающих в приют.

У Галины Игнатьевны сердечность и сочувствие детскому горю сочеталась с энергией и пробойными способностями, умением убеждать начальство, упрашивать спонсоров. В начале 90-х она выбила под социальный приют девятиэтажное находящееся в непригодном для эксплуатации состоянии здание бывшего рабочего общежития. Не прошло и года, как это заброшенное здание превратилось в настоящее детское царство с уютными спаленками на 2–3 человека, игротеками, комнатами медицинской и психологической реабилитации, своим театром, кабинетом домоводства, гостиными для приема гостей, и прежде всего непутевых родителей этих социальных сирот, если таковые отыскивались.

Но за добыванием средств, материалов, оборудования, перебранкой со строителями и хождениям по начальственным кабинетам, не забывала Галина Игнатьевна о главной проблеме и заветной мечте своих питомцев: иметь свой дом и свою семью. И она придумала устраивать детей в приемные семьи, где приемные родители вначале выступают в роли воспитателей, а в случае, если дети приживутся и сроднятся, то и усыновляют их. Вместе с детьми она передавала и средства, отпускаемые на содержание ребенка в приюте, а приемных родителей оформляла на четверть ставки воспитателя, что делало их членами педагогического коллектива и позволяло психологам и педагогам оказывать помощь семье и держать ситуацию под контролем.

Это потом министерство одобрило и узаконило такую форму устройства детей и рекомендовало ее к широкому внедрению. А тогда Галина Игнатьевна действовала на свой страх и риск, не имея никаких нормативных документов и руководствуясь лишь здравым смыслом и интересами детей.

Первая же прокурорская проверка усмотрела в этом тяжелейший криминал и дала делу самую широкую огласку, потребовав уволить директора. И Камаеву, недолго думая, уволили. В мэрию Санкт-Петербурга пошел поток писем от научной общественности, от Ассоциации работников социальных служб и просто от граждан. Коллектив приюта, среди которого были и бывшие дети блокадного Ленинграда, объявил голодовку. Но потребовалось пять лет судебных разбирательств, чтоб справедливость восторжествовала и Камаеву восстановили на работе.

Активность в интересах детей не прощалась не только директорам приютов и реабилитационных Центров, очередь доходила и до более высоких инстанций. Не поздоровилось и заместителю министра соцзащиты Панову Андрею Михайловичу. Это он стоял у истоков социальной работы в России, формировал новую социальную инфраструктуру, разрабатывал Положения о, разного рода социальных и психологических центрах, выходил в Думу с законодательными проектами, открывал подготовку социальных работников в высшей школе, привлекал к работе ведущих ученых, приглашал зарубежных экспертов.

С его легкой руки был учрежден наш ВНИК (временный научно-исследовательский коллектив), «Государственная система социальной помощи семье и детству», которому правительство России поручило обосновать систему мер социальной помощи и разнообразных социальных учреждений, позволяющих перейти от карательной превенции к охраннозащитной, оснастить ее профессиональными кадрами – социальными работниками, практическими психологами, разработать учебные планы и программы для вновь открывающихся факультетов социальной работы.

Наш ВНИКовский коллектив собрал более 150 ученых из разных городов, вузов, НИИ, здесь были и педагоги, и психологи, и медики, и юристы, и экономисты, все, у кого были практические наработки, чтобы в кратчайшие сроки реализовать поставленную задачу. Работа кипела днем и ночью. За жаркими спорами, напряженными дискуссиями и обсуждениями допоздна просиживали мы в рабочем кабинете Андрея Михайловича. Приезжающие зарубежные консультанты дивились и объемам нашей работы и срокам ее продвижения.

Уже были практически готовы учебные планы и программы, и вузы готовились открывать факультеты социальной работы, но разрешения на открытие новой специальности все не было. Не хватало подписи важного начальника из Госкомвуза, который никак не мог уразуметь, кто такие социальные работники и зачем они нужны.

Для объяснения с важным начальником, Андрей Михайлович вызвал из Канады профессора Ральфа Гарбера, президента международной Ассоциации высших школ социальной работы. И когда мы втроем пришли на прием к упрямому начальнику, удивляться пришла очередь Ральфу Гарберу, который никак не мог поверить, что такой высокий чин, отвечающий за вузовскую подготовку в стране, не слышал о социальных работниках. Перед международным авторитетом начальник сдался, и недостающая подпись была получена.

Шли реорганизации министерств, менялось начальство, сворачивалось производство, приватизация плавно, у всех на глазах, перетекала в прихватизацию, государство становилось хроническим должником по зарплатам, пенсиям, пособиям, а Андрей Михайлович упрямо тянул свою лямку, терпеливо объясняя все новым и новым начальникам суть государственной социальной защиты семьи и детства.

И как это не удивительно, несмотря ни на что и вопреки всему, повсеместно росла и формировалась сеть новых социальных учреждений, открывались социальные приюты, реабилитационные центры, факультеты социальной работы и психологические факультеты, а главное, медленно и верно менялся полицейский менталитет. И на фоне общего социально-экономического коллапса наметилась тенденция снижения детской преступности, чего не могли добиться в стабильные благополучные годы советской власти.

Столь бурная деятельность скромного заместителя министра была, наконец, замечена и удостоена тщательной проверки Счетной палаты, которая не досчиталась аж целых пяти тысяч рублей, полученных Андреем Михайловичем на законных основаниях за договорную научную работу, что кстати, было значительно меньше его месячного оклада. Этого, с позволения сказать, криминала, было достаточно, чтобы снять Панова с работы и оповестить об этом через прессу.

Давно, давно было сказано Федором Ивановичем Тютчевым «Умом Россию не понять». И уж совсем не понять, что двигает этим сонмом проверяющих, когда так яростно, с такой маниакальной настойчивостью, будто это главное дело их жизни, борются они с теми, кто встал на защиту детей. Нет, не просто формально выполняют эти проверяющие свой служебный долг, а делают все, что в их силах, чтобы извести, уничтожить, помешать, запретить, опорочить. И это – в вырождающейся стране, где только за пятнадцатилетие реформ население сократилось на 15 миллионов.

Нет этому рационального объяснения и сдается, будто инвольтированы они некой злой волей свыше.

Дорога к Богу

Так уж получилось, что и начало, и окончание моей работы над докторской диссертацией, совпали с жесточайшими войнами, в которые я была втянута помимо своей воли.

Начало работы над докторской совпало с войной, которую мы вынуждены были вести в защиту Нечаева Геннадия Александровича и «Дзержинца», а окончание работы выпало на разгар боев, которые велись вокруг Щетинина Михаила Петровича.

Тогда, в середине 80-х, имена педагогов-новаторов Щетинина, Шаталова, Амонашвили были у всех на слуху. Они взрывали костную, беспощадную к ребенку и учителю педагогику, названную авторитарной и своей новаторской практикой показывали, как сделать непростой процесс обучения увлекательным походом в страну знаний, а отношения учителя и ученика сделать доверительным содружеством старшего и младшего. Эта педагогика сотрудничества делала ненужной всю Академию педагогических наук, бывшей со времен отца народов научным столпом авторитарной школы. И конечно же, академики от педагогики дружно мобилизовались на защиту своих позиций. А лучшая защита, как известно, нападение.

И приемы при этом верные и испытанные – найти компромат, ошельмовать и опорочить. И легче всего было отыграться на М.П.Щетинине, поскольку, будучи директором экспериментальной школы на Белгородчине, он числился научным сотрудником самого агрессивного института Академии педнаук, который возглавляла тройка известных и самых яростных академиков, прославившихся еще травлей Василия Александровича Сухомлинского. Тогда, в начале семидесятых, они обвинили Сухомлинского во всех смертных грехах, самым тяжким из которых было приклеивание его пронизанной гуманизмом и любовью к ребенку педагогической системе ярлыка буржуазного индивидуализма, несовместимого с советским коллективизмом. Отбиваясь от яростных нападок академиков, Василий Александрович написал удивительную по мудрости и человечности книгу «Мудрая власть коллектива», которая вышла после его смерти, и где он объяснил своим критикам: «Я хочу, чтобы ребенок чувствовал себя в коллективе не прутиком в венике, а цветком в букете». Но, неуслышанными были его слова и незамеченной была его позиция. Его затравили и раньше времени свели в могилу.

Теперь дошла очередь и до Щетинина. Как водится, в его школу была направлена команда пристрастных проверяющих, которые, конечно, постарались на славу, и началось. Тогда было принято такие судилища устраивать публично, на общих собраниях коллектива, куда сбегались и стар, и мал. В желающих выступить отбоя не было. Выступающие в выражениях не стеснялись, попытки Щетинина объясниться раздраженно прерывались выкриками с места. И он, в конце концов, обреченно замолчал.

Я к тому времени, будучи членом этого злополучного коллектива, сидела в дальнем углу и потрясенно наблюдала за публичным избиением несчастного Михаила Петровича. Собрание под председательством маститых академиков клокотало без малого четыре часа. Наконец народ устал и начал выдыхаться, собрание уже решено было закрыть, и тогда я попросила слово. Мне дали всего три минуты. И я смогла только сказать, что такое поведение не украшает нас как ученых и научные дискуссии в таком тоне не ведутся. Но этого было достаточно, чтобы мстительные академики взяли меня под свой прицел и отрыли боевые действия против меня.

Самое неприятное состояло в том, что все эти баталии развернулись накануне защиты моей докторской диссертации, когда я уже вышла на финишную прямую и должна была делать доработку замечаний после последнего обсуждения.

Шло лето 1988 года. Мы с приятельницей сняли чудесную дачу, уютный двухэтажный деревянный домик, в живописном дачном месте села Троицкое, под Истрой. Мой институтский режим работы с двумя присутственными днями в неделю позволял мне быть на даче с пятницы по понедельник включительно. И таким образом, я имела четыре свободных дня для работы над докторской.

Но, увы, мне было не до работы и не до докторской. Наторевшие в интригах академики устраивали мне за эти два присутственных дня, когда я должна была находиться в институте, такую красивую жизнь, что я в пятницу приезжала в свое Троицкое буквально невменяемая, не способная не только работать, но и спать, есть и разговаривать. Очень возможно, что проведи я в таком состоянии еще месячишко, дело кончилось бы нервным срывом с самыми неприятными последствиями для здоровья. И тогда, умудренная жизненным опытом приятельница, видя мое состояние, повела меня прогуляться до ближайшего храма, старинной церкви, стоящей на пригорке в окружении вековых деревьев.

К моему теперешнему стыду, это было мое первое посещение храма. Воспитанные искренними атеистами в пионерских и комсомольских отрядах, мы смотрели на религию, как на опиум для народа.

Рассматривая старинные иконы, я обошла храм и остановилась около иконы Божьей Матери Троеручницы. Миловидное, с затаенной грустью лицо молодой женщины приковало мое внимание, я остановилась и начала ее внимательно рассматривать. И от этого созерцания мне становилось все спокойней и легче на душе, я словно исцелялась и выдыхала из себя все ядовитые отравления, проникшие в меня от моего враждебного окружения. И так я простояла, испытывая все более овладевающее мною давно забытое душевное спокойствие, минут 30–40. Но самое удивительное, я заметила, что лицо молодой женщины, изображенной на иконе, буквально на глазах постарело, обозначились впадины губных складок, залегли тени под глазами, будто она приняла на себя всю мою душевную смуту и черноту. Я подумала, уж не чудится ли это мне, но подошедшая приятельница подтвердила произошедшие с иконой перемены.

И хотя академики не унимались, были они теперь уже не так страшны. Всякий раз, как я приезжала в Троицкое, я шла к своей спасительной иконе, восстанавливала свое душевное равновесие и принималась за работу. Баталии продолжались еще какое-то время и потребовали от меня немало усилий и нервных затрат, но в конечном счете все разрешилось благополучно, вражеские силы иссякли и диссертация была успешно защищена.

Встреча с этой чудодейственной иконой в такое критическое для меня время не прошла бесследно, я приняла решение креститься, и так начался мой путь к Богу.

Когда человек делает шаг к Богу, Бог тоже идет навстречу человеку. И моя судьба сложилась так, что мне удалось побывать в наших главных христианских святынях. И прежде всего, в Сергиевом Посаде, монастыре, основанным Сергием Радонежским, духовная сила и святость которого положила начало единению разрозненных и враждующих русских княжеств и одержать историческую победу русского воинства, предводимого Дмитрием Донским на знаменитом Куликовом поле. С этого исторического сражения в 1380 году, на которое благословил русских воинов Сергий Радонежский, началось освобождение древней Руси от 250-летнего татаро-монгольского нашествия.

Удивительна судьба этого святого и удивителен духовный подвиг, совершенный им. 25-летним юношей удалился он для уединенной жизни и молитв в лес, и 10 лет длилось его добровольное отшельничество, когда креп и просветлялся он духом, и потянулись к нему люди. Вначале присоединилось 12 братьев монахов, основавших вместе с Сергием Радонежским монастырь на Маковце, а затем, за советом и благословлением, стали приезжать со всех русских земель и князья, и простые смертные. И сам Сергий с сумой и посохом обошел немало городов и весей, освятив почти сорок монастырей, которые, как грибы, начали подниматься по всей земле русской, единить и укреплять народный дух.

Тяжелое, гибельное это было время для русских людей. Помимо татаро-монгольского ига раздирали земли русские тяжелейшие междоусобицы с кровопролитием, взаимным разорением сел и городов, княжеским коварством и предательством. Пожары и чума опустошали города русские, Москву и Тверь, Суздаль и Владимир. От этих бесконечных бед и напастей дичал народ и грубели нравы, и, казалось, неоткуда было ждать спасения.

Не имея ни рычагов власти, ни прессы в теперешнем понимании, позволяющей доносить высказанные мысли в разные уголки страны, ни просто почты, только с Божьей помощью и силой духа, влиял Сергий из своего монастырского уединения на умы, сердца и волю своих соотечественников. И прозревали русские люди, и забывали про старые распри и междоусобные войны, и собирали единое воинство, и крепли духом.

И не раз потом Сергиево-Посадская лавра становилась оплотом, в самые трагические и кризисные периоды российской истории. Юный царевич Петр спасался здесь от расправы взбунтовавшихся стрельцов, подстрекаемых царевной Софьей.

А еще раньше, в начале XVII века, когда поляки, предводительствуемые Лжедмитрием, хозяйничали в Кремле, отсюда, из Троице-Сергиевой лавры, уходило сражаться за Москву, за Россию народное ополчение, собранное в Нижнем Новгороде Мининым и Пожарским.

И сейчас в возрожденную Лавру приложиться к мощам Сергия Радонежского стекаются люди со всей России. И потому живет надежда, что будет преодолена очередная российская смута, которая пришла не с иноземным нашествием, а вкралась незаметно, исподволь, когда под лозунгами демократических свобод, по которым стосковался и в которые поверил народ, к экономической и политической власти пришли олигархи, коррупционеры и просто криминальные элементы. И в который раз был обманут доверчивый и романтичный российский народ.

Религий много, Бог один. И религия не только путь к Богу, она как бы помогает человеку осознать высшие ценности и делает более доступным для человеческого понимания это непостижимое, в конечном счете, понятие БОГ. Конечно же, для современного цивилизованного человека, само собой разумеющимся является веротерпимость, признание права другого человека на свободный выбор вероисповедания, уважение к религиозным чувствам человека.

И все-таки, и все-таки, я не могу не согласиться с Даниилом Андреевым, когда, в своей знаменитой книге «Роза мира» он писал о том, что католицизм инвольтирован Дьяволом. А как иначе объяснить эти кровавые крестовые походы, совершаемые с именем Христа, эти изощренные пытки инквизиции, эти, полыхавшие по всей Европе без малого пять столетий костры, на которых публично сжигали ведьм. Разве все это имеет что либо общее с личностью Христа и его учением? «Возлюби ближнего как себя самого», – заповедовал Христос. Любовь и мир нес Он людям, за что и был распят фарисеями, которые ждали от миссии восшествия на царский трон во всеоружии силы и власти, покоряющей все новые и новые народы. Призывы к любви и милосердию были признаны книжниками как неслыханное смутьянство, заслуживающее самого страшного наказания – распятия на кресте.

Долгое время мне, уже окрестившемуся человеку, не верилось в то, что Христос существовал в реальности, казалось, это миф, красивый, благородный, заслуживающий всяческого уважения и очень нужный человечеству, но все-таки миф. И убедило, что это вовсе не миф, а абсолютная реальность, только посещение Израиля и святых мест, бережно сохраненных первыми христианами, начиная от Вифлеема, где родился Христос, Назарета, где рос в семье Марии и Иосифа, реки Иордан с ее зелеными водами, где Он принял крещение из рук Иоанна Крестителя, Галилеи и Галилийского озера, где совсем недолгий срок, три коротких, но навсегда вошедших в историю человечества, перевернувших ее, три коротких года проповедовал Он и творил свои чудеса. И наконец, Иерусалим, с камнем в Гефсиманском саду, на котором молился Он, зная, что не избежать мучительной и искупляющей человечество казни. И крестный путь к Голгофе, по узкой улочке восточного города, тесно уставленной лавчонками с пестрым восточным товаром. И Голгофа, и распятие, и воскрешение, и купол Храма Гроба Господнего над местом его последних смертных страданий.

И больше всего поразило то, что в том же Храме Гроба Господня, под одним куполом – шесть пределов разных христианских церквей, когда католический предел находится рядом, без всяких перегородок, с православным. Словно хочет тем самым призвать Господь людей к миру и согласию, несмотря на все их национальные и религиозные различия. И в соседних кварталах, рядом с христианской святыней – Стена плача – иудейская святыня и мусульманская мечеть – место паломничества мусульман. Три святыни трех разных народов и религий, и все рядом. И опять, Господь словно говорит: один Бог, а религии разные, но не должно это мешать людям жить в мире и согласии.

Простая и понятная эта истина, но как непросто доходит до нее человечество.

Идеи любви и милосердия, за которые Христос заплатил распятием, не погибли, а проросли и воскресли вместе с первыми христианами, последователями Христа. Дорогой ценой платили эти первые смельчаки, принявшие заповеди христианства, их жестоко преследовали, подвергали пыткам, казнили, но не отрекались они под пытками и страхом жестокой насильственной смерти от веры христовой, и вера завоевывала все новые сердца все новых поколений.

Но коварен и силен Искуситель и, не победив христианство страхом пыток и казни, он, как всегда, начал действовать хитростью и расколол христианский мир; появилось католичество, с его иезуитскими пытками и кровавыми крестовыми походами, которое мечом и огнем насаждало веру Христову и искажало Божий промысел.

Грубели нравы, черствели человеческие сердца, и люди теряли человеческий облик, в средневековой Европе, покрытой мраком иезуитского мракобесия. В знаменитом Бельведерском дворце, в Вене, есть стена с миниатюрными портретами горожан XV–XVI веков. Посетители предпочитают не задерживаться перед этой стеной, уж очень удручающее впечатление производят изображенные на портретах физиономии, которые и лицами-то нельзя назвать, столь искажены и по-звериному грубы их черты.

И вот в этой огрубевшей и потерявшей человеческое лицо средневековой Европе наступает эпоха Возрождения – необъяснимое чудо, ниспосланное Господом. Как могли в одно и то же время, не раньше и не позже, появиться эти титаны —

Рафаэль и Микеланджело, Тициан и Леонардо да Винчи. Где брали они модели для своих прекрасных художественных полотен и скульптур, как вдохновлялись на столь бессмертные шедевры?

«Красота спасет мир», – говорил Ф.М. Достоевский. И Господь послал этих титанов, наделил их талантом и силой духа, чтобы своими прекрасными и бессмертными произведениями – Сикстинской Мадонной, Моной Лизой с ее непостижимо загадочной улыбкой, скульптурой совершенного и мощного Давида и всеми другими, созданными ими совершенными творениями, вернуть заблудшее человечество к истинному пониманию своего назначения, создавая которое по образу и подобию своему Господь наделил душой, чуткой к красоте, истине и справедливости.

За эпохой Возрождения последовала эпоха Просвещения, с ее французскими философами просветителями, неистовым Вольтером и, подкупающим детской непосредственностью, Жан Жаком Руссо, которые разбудили спящие умы своих современников и поселили в обществе неприятие жестокости и религиозного фанатизма.

И еще столетием позже Европа получила мощный стимул к духовному развитию в лице целой плеяды выдающихся композиторов и музыкантов – Бетховен, Моцарт, Бах, Паганини и позже – Шопен, Лист, Шуман, Штраус-отец и сын. Вена – музыкальная столица того времени, притягивала к себе как магнит и будоражила сердца и души чарующими звуками, рожденными ее музыкантами и композиторами.

Из средневекового мракобесия Европа выбиралась не столько благодаря католической церкви, сколько вопреки ей. Достаточно вспомнить, что отголоски крестовых походов можно увидеть и в 20-м веке, когда на пряжках ремней нацистских молодчиков значилось «С нами Бог».

Для Европы спасительным оказался путь к прогрессу, прежде всего, через достижения культуры и искусства. Но и этот путь, не одухотворенный божьим промыслом, может стать губительным и становится губительным, что в полной мере доказал XX век со своим разнузданным навязыванием через СМИ, телевиденье, шоу-бизнес морали насилия, вседозволенности, половой распущенности. И здесь Искуситель нашел возможность противостоять Богу и совращать души людей, и прежде всего молодых.

Кого Бог любит, того испытывает

У России тем временем был свой путь и свои отношения с Господом.

Православие не поощряло захватнических войн, да и не было в них необходимости. Прирастание российского государства шло мирным путем. Миролюбивые и веротерпимые русские люди неуклонно продвигались все дальше на Восток и в отличие от кровавых завоевателей Северной и Южной Америки, почти поголовно истребивших местное население, присоединяли новые сибирские и дальневосточные земли и народы добровольно и естественно, не нарушая их привычный уклад жизни.

А если и шли войны на Юге, за завоевание Крыма и южных земель, так это были войны, вынужденные набегами крымских татар, превративших юг России и Украины в Дикое Поле и угонявших жителей этих сел на невольничий рынок в Бахчисарай – столицу Крымского ханства.

«Не убий» – первая и главная заповедь христианства свято соблюдалась православием.

Традиционно православные священники благословляли воинов на поле брани, когда речь шла о защите отечества и освобождении от иноземных поработителей. И неоднократно за историю своего существования подвергалась Россия опустошительным нашествиям, когда неприятель занимал столицу и хозяйничал в Кремле. Но недолго длилось торжество поляков, воздвигших на российский трон Лжедмитрия, разорявшего Москву и Россию. Еще меньше, всего 40 дней, торжествовал Наполеон, когда после памятного Бородина занял сожженную и опустошенную Москву. У народа и государства российского находились силы даже и в этих, казалось бы, безнадежных ситуациях, когда занята практически основная территория страны вместе со столицей, чтобы отразить нашествие и залечить раны, оставленные безжалостными оккупантами.

И как же объяснить, что в могучем российском государстве со столь славной историей, государстве, где расцвет культуры, науки, состояние экономики, промышленности, сельского хозяйства не только не уступало, но во многом и превосходило развитые западные страны того времени, случился в октябре 1917 года правительственный переворот, ввергший страну на долгие десятилетия в пучину тяжелейших несчастий, оплаченных миллионами безвинных жертв. И разве можно объяснить это массовое увлечение революционной идеей в стране, переживающей в конце XVIII и в начале XIX века буквально промышленный и культурный ренессанс, только с позиции социально-экономического неравенства и классовых противоречий? После столыпинских реформ активная трудоспособная часть крестьянства, поддерживаемая государственными субсидиями, устремилась на восток, в Сибирь, где практически неограниченно могла осваивать свободные земли. Эксплуататоры и толстосумы, о которых писали наши учебники по истории КПСС – Ряпушинские, Морозовы, Третьяковы, Щукины и прочие, не вывозили капиталы за границу, а помимо того, что создавали рабочие места и расширяли производство, щедро меценатствовали, открывали всемирно известные галереи, где собирались полотна самых выдающихся отечественных живописцев, основывали всемирно известные театры и, среди них, МХАТ, основывали научно-исследовательские институты, в том числе и в такой отрасли, как психология и психоневрология – Психологический институт в Москве (1914 г.) и Психоневрологический в Петербурге (1908 год), и конечно же, повсеместно возводили храмы. Не было такого, даже самого захолустного городишка и отдаленного села, где бы ни был выстроен исключительно на пожертвования свой храм.

А имена, какие русские имена того времени записаны золотыми буквами в историю мировой цивилизации во всех сферах науки, культуры, искусства! В литературе – Достоевский, Толстой, Чехов. В музыке – Чайковский и целая плеяда композиторов «могучей кучки». В живописи – Репин, Шишкин, Суриков и художники-передвижники. В театре – Станиславский, Мейерхольд, Комиссаржевская, Ермолова, Качалов. В балете – Павлова и Нежинский. В науке – Менделеев, Сеченов, Бехтерев, Павлов. И здесь названа только небольшая часть самых выдающихся российских деятелей культуры и науки того предреволюционного времени. Так неужели же страна, имеющая столь мощный культурно-интеллектуальный потенциал и столь славную героическую историю, не смогла бы найти мирные эволюционные пути более совершенного общественного развития, к которому всегда будет стремиться человечество, традиционно испытывающее недовольство существующим порядком вещей?

Думается, что, чтобы ответить на этот вопрос, надо начинать не с привычного социально-экономического и политического анализа, а с особенностей русского национального характера и духа русской нации, позволивших себе так преданно поверить коммунистической идее и так самоотверженно ей служить. Ведь нельзя забыть и вычеркнуть из памяти то, что сотни тысяч, если не больше, наших соотечественников, по сути дела, повторили подвиг Христа, добровольно приняв мученическую смерть за коммунистическую идею.

Что это была за идея, почему так крупномасштабно удалось ей завоевать души российского народа и почему она не только не состоялась, но и была оплачена столь кровавой ценой?

Известно, что наши недостатки – продолжение наших достоинств. Привитые православием заповеди «Возлюби ближнего как себя самого», «Положи живота за други своя» обострили у русского человека чувство сострадания и желания счастья для всех. Русский не может, не замечая страдающего рядом, углубиться в молитву о спасении и очищении своей души, успокаивая себя тем, что спасая себя, ты спасаешь других. Милосердие у русских должно носить действенный характер, и потому коммунистические лозунги о социальной справедливости нашли такой массовый и горячий отклик в России. Но идея социальной справедливости, понимаемая как братство и равенство, легко может перейти и легко перешла в большевистское «отнять и поделить», что и начали повсеместно с революционным азартом и горячностью делать. И таким образом парадокс русской истории, выразившийся в октябрьском перевороте и в последующих драматических и кровавых событиях, заключался в том, что православие, которое, в отличие от католицизма, избежало непосредственной дьявольской инвольтации, но невольно подготовило психологию русского народа к активному восприятию коммунистической идеи о равенстве и братстве, увы, достигаемому посредством насилия и при помощи насилия.

В 1917 году, незадолго до октябрьской революции, испанским пастухам было богоявление Божьей Матери, когда она сказала: «Молитесь за Россию. Ее ждут большие испытания, которые спасут мир».

На долю России действительно выпали тяжелейшие испытания на своем горьком опыте провести социальный эксперимент – реализовать на практике заманчивую идею построения общества всеобщего равенства и братства насильственным путем. В достижении своей такой привлекательной и благородной цели большевики не останавливались ни перед чем. Нужно было деморализовать армию и народ, проиграв войну с немцами, – шли на это, заодно одолжив у противника на революционные нужды несколько сот тысяч марок. Нужно было любой ценой удержать только что захваченную власть – пошли на страшнейший по своим условиям Брестский мир, когда большая половина европейской части страны, включая Украину, была отдана немцам.

Ну, а уж когда власть была окончательно захвачена, то никаких тормозов и ограничений не стало, а главное, напрочь обесценилась человеческая жизнь. Вначале безжалостному истреблению подлежали эксплуататоры, помещики, фабриканты, дворяне, белые офицеры. Без больших колебаний и раздумий их истребили. Затем принялись за крестьян, тех самых крестьян, которые поддержали большевиков, поверив их обещаниям раздать крестьянству помещичьи земли. Не успели крестьяне обосноваться на этих землях и отойти от ужасов продразверстки, когда под вой обезумевших баб выгребали подчистую все зерно, включая посевное, как грянула коллективизация. И здесь главным врагом советской власти стал середняк, то есть рядовой сельский труженик, своим тяжким трудом кормивший и свои семьи, и страну. И по уже привычной революционной традиции с ним, этим многомиллионным середняком, расправились решительно и беспощадно, одних насильственно загнав в колхозы, предварительно лишив личного имущества, лошаденки и коровы, без которых не мыслил крестьянин своей жизни, других вообще вместе с многочисленными малыми детишками выслав в труднодоступные необитаемые места. Благо что в России чего-чего, а таких мест предостаточно.

Ну а затем, как водится, врагов народа начали искать промеж собой, среди бывших соратников и сподвижников и конечно же, с успехом находили и беспощадно истребляли.

Но при всем при том, несмотря на кровавую вакханалию, беспрерывно чинимую большевиками, им, тем не менее, удалось внушить подавляющей массе российского населения, что все эти расправы оправданы и необходимы во имя светлого будущего. И народ истово верил в это будущее и, не жалея сил и здоровья, строил его.

О, эта способность и стремление русского народа к истовой вере, ради которой хоть куда, хоть на амбразуру, хоть на плаху! Как же тебя можно нещадно и беззастенчиво эксплуатировать, как же ты можешь и спасать свое отечество в критические моменты и заводить его в исторический тупик?!

А может, в этом как раз и было предназначение России, чтобы на своем горчайшем и трагедийнейшем опыте показать тупиковость для человечества этого пути насильственного достижения всеобщего счастья и благоденствия, намеченного пролетарскими вождями

Вслед за Россией, Советским Союзом коммунистическую мечту об обществе всеобщего равенства и братства при активном влиянии и поддержке старшего брата попытались реализовать и в других странах, и всюду это завершилось крахом. А в странах Юго-восточной Азии коммунизм по-кампучийски завершился невиданным самоистреблением народа, когда треть населения страны, за неимением другого орудия убийства, была просто забита тяпками и мотыгами. Недалеко по масштабам истребления и массовым публичным зверствам ушли во время культурной революции в Китае. Ну и уж совсем показательны успехи социализма в Восточной Германии и Северной Корее, соответственно по сравнению с Западной Германией и Южной Кореей. История так распорядилась, что эти страны с одним и тем же народом, культурой, экономикой оказались насильственно разъединены жесткой границей и одновременно приступили к строительству новых государств, принадлежащих к разным социальным системам. Не прошло и пятидесяти лет, как выявилась разительная разница в уровне социально-экономического развития этих государств, в уровне жизни их населения, а главное – в уровне демократических свобод, которые были доступны их гражданам.

Казалось бы, все ясно с преимуществами социализма. Сама история расставила все точки над «и». Но нет, сколько сожалеющих о прошлых порядках, о сильной руке у нас и, что интересно, не только у нас, еще осталось.

Мне вспоминается, как в 1994 году, через три года после распада Советского Союза и краха КПСС, мы с небольшой делегацией работников высшей школы находились во Франции и в рамках нашей программы встречались с руководителем фракции коммунистов во французском парламенте. Седовласый, немолодой, благородного вида мужчина от имени французских коммунистов выражал искреннее сожаление по поводу краха Советского Союза и КПСС, которые, как он выразился, были оплотом международного освободительного и рабочего движения.

Я спросила этого господина, а как он считает, почему социализм и коммунистические идеи не оправдали себя ни в одной стране, а не только в Советском Союзе. Господин задумался и искренне признался, что не знает ответа на этот вопрос.

Да, всячески критикуя социалистическую уравниловку и коммунистов, наши политики нового толка как-то не утруждают себя объяснением, почему все-таки оказалось невозможным построение коммунистического общества ни в одной из стран, несмотря на безусловную привлекательность его лозунгов о братстве и равенстве.

А ответить нужно, как и нужно извлечь уроки из столь недавней трагичной и кровавой нашей истории.

Но наш классик Федор Михайлович Достоевский давно дал ответ на этот вопрос, когда сказал, что ни одной слезинкой ребенка нельзя заплатить за чье-либо счастье. А разве может быть построено счастливое общество на фундаменте, замешанном на море слез и крови. Общество, где нарушается главная христианская заповедь «Не убий», где отрицается и попирается сам Бог, а взамен его насаждаются коммунистические идолы – кровавые коммунистические вожди.

Да, приходится признаться, что коммунизм, в его безбожном, насильственном варианте – это тоже дьявольская инвольтация, возможность которой предопределена доверчивостью и нетерпеливостью русского национального характера в своем милосердном стремлении немедленно перестроить и осчастливить мир. Христианство со своими гуманными заповедями мешало непримиримым большевикам перестраивать мир на свой лад, не считаясь с человеческими жертвами. В годовщину Октябрьской революции Патриарх Тихон в своем послании к Совету Народных Комиссаров назвал развязанную большевиками гражданскую войну «небывалым по жесткости братоубийством.» «Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть и заглушили в нем сознание греха, но какими бы деяниями ни прикрывались бы злодеяния – убийство, насилие, грабеж всегда останутся тяжкими и вопиющими к небу об отмщении грехами и преступлениями».

В ответ церкви и священнослужителям была объявлена беспощадная война. Чего стоит наказ вождя мирового пролетариата своим сподвижникам в письме от 19 марта 1922 года «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешенной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления…Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства нам удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше».

И наказ вождя успешно выполнялся. Если в 1918 году в России было сто пятьдесят тысяч священнослужителей, то к 1941 году сто тридцать тысяч из них было либо расстреляно, либо погибло в Гулаге. Повсеместно сносились и разрушались храмы. За годы советской власти было уничтожено более двух третей православных святынь, а из оставшихся большая часть осквернялась и использовалась не по назначению. Полуистребленная, находящаяся практически в полуподполье церковь, жила и молилась за своих заблудших современников и переживающую не лучшие времена отчизну.

И, наверное, благодаря этим молитвам наше поколение, воспитанное на революционной романтике искренними и убежденными безбожниками, в потемках, на ощупь, без духовных наставников и духовной литературы искало и находило свой путь к Богу.

Тяжкий путь прозрения

Наше поколение, рожденное сразу после войны, наверно было самым счастливым за все годы советской власти. Нашими родителями были мужчины, вернувшиеся с фронта, которым посчастливилось выжить на этой страшной войне, а нашими матерями были те немногие женщины, которым посчастливилось дождаться своих мужей и суженых. Уже только поэтому, несмотря на голод, разруху, послевоенные тяготы, они были счастливыми людьми. Мы росли в бедных семьях с более чем скромным достатком, но бедность была всеобщая и потому не обидная и не унизительная. Ужасы коллективизма и массовых репрессий были позади, и в семьях не принято было вспоминать об этом, тем более, при детях. Зато героикой гражданской, отечественной войны были наполнены наши пионерские сборы, игры; запойное чтение, которым за неимением телевиденья поголовно увлекались мальчишки и девчонки того времени. Существующий миропорядок казался справедливым и незыблемым.

Студенческие годы нашего поколения выпали на хрущевскую оттепель и тоже проскочили весело, безбедно и беззаботно, под песни Визбора и Окуджавы. Будущее также рисовалось в розовом свете, после окончания вузов мы получали направления и разъезжались по местам своей будущей работы. По месту назначения предоставлялась работа по специальности, и все бы ничего, но огорчали более чем скромные зарплаты и весьма туманные перспективы продвижения, для которого, помимо диплома и профессионализма еще, как выяснилось, нужен был и партбилет. А тут снова выяснялось, что доступ в партию интеллигенции также весьма ограничен и надо по-особому отличиться перед парткомом.

Наконец, отдельным счастливчикам удавалось проникнуть в эту самую партию и, оказывалось, что партии и парткому до всего есть дело. И без партийной характеристики-ходатайства ты не только не можешь продвигаться по службе, но и не можешь взять загранпутевку, получить квартиру, развестись с женой и вообще, ничего не можешь. Вспоминается мое первое партийное собрание профессорско-преподавательского коллектива Тюменского университета, где после аспирантуры я начала работать. Триста человек присутствующих на собрании с интересом выслушивали доклад председателя комиссии по персональному делу профессора с физфака, у которого, якобы, наклевывался роман со своей студенткой-дипломницей. Седовласый профессор, вытащенный для объяснений на трибуну, смущенно отнекивался, а с задней скамьи декан истфака его сурово, по-партийному, одергивал: «Ты давай не финти, скажи прямо, ты с ней прелюбодействовал?».

И как-то так получалось, что в парткомы подбирались люди, не блиставшие особыми талантами в науке и вообще в производственной деятельности, но при этом, имея непосредственную возможность влиять на карьеру своих более талантливых коллег, они проявляли чудеса изобретательности, чтобы помешать их продвижению. Да собственно никакой особой изобретательности и не требовалось. Выходит, допустим, молодой математик, заведующий кафедрой на защиту докторской и ему, естественно, нужна характеристика парткома. Так чего проще, проверить его кафедру по воспитательной работе в студенческих общежитиях и заслушать на парткоме! А поскольку у математиков традиционно не ладится с воспитательной работой, вот и готов заслуженный выговор, с которым никакой положительной характеристики не полагалось. И что из того, что несчастный математик сделал выдающееся открытие и уже признан в мире научных светил, – с отрицательной характеристикой он не может быть допущен к защите.

Помимо интрижек и отслеживания разных нарушений морального облика парткомы усердно занимались организацией изучения материалов Пленумов и Партсъездов КПСС. Эти материалы, в которых рапортовалось об очередных достижениях партии и народа, дотошно прорабатывались на собраниях партийными и беспартийными. Но вот что интересно, чем о больших достижениях рапортовали на партсъездах, тем меньше было продуктов и товаров в наших магазинах. Да и то, что было, увы, спросом не пользовалось, все изощрялись как могли, заводили блат, знакомства с торгашами и их родственниками, чтобы достать импорт. Вместо слова «купить» употреблялось «достать». И после партсобраний с очередным славословием в адрес партии и правительства, народ разбегался по кухням, где в тесных компаниях травились анекдоты типа «Пять противоречий социализма»:

Первое противоречие – Никто не работает, а план выполняют.

Второе – План выполняют, а в магазинах ничего нет.

Третье – В магазинах ничего нет, но у всех все есть.

Четвертое – У всех все есть, но все недовольны.

Пятое – Все недовольны, но все голосуют «за».

Лишенный возможности высказываться публично, народ перешел на своеобразный вид фольклора – анекдоты, в которых в юмористической форме вполне находили отражение и оценку внутренние и международные события.

И когда такие знаменитые и заслуженные люди, как академик Сахаров и писатель Солженицын сделали попытку высказаться публично, их тут же всенародно осудили и выслали. Одного – из страны, а другого, в виду того, что был носитель важных государственных секретов, в Нижний Новгород под бдительный контроль вездесущего КГБ.

Обсуждение и осуждение, конечно же, проводились в лучших советских традициях – «не знаю», «не слышал», «не читал», «но осуждаю». Однако на этот раз обсуждение и осуждение проходило как-то совсем без энтузиазма и даже раздавались кое-где робкие голоса отдельных любознательных товарищей «Дескать, нам бы почитать, познакомиться, чего там они пишут, а то как – то неинтересно обсуждать без ознакомления».

И тогда партийные идеологи, видя, что народ заскучал без печатного слова, предложили выпущенную миллионными тиражами трилогию, написанную, якобы, от первого лица о славном жизненном пути нашего кремлевского вождя времен застоя. Подробное описание жизненного пути Л.И. Брежнева в трех томах под названием «Возрождение», «Малая земля» и «Целина» тут же доморощенными остряками были переименованы в неприличные названия с аполитичным оттенком «Возражаю», «Земли мало», «Цель иная». Ох и докаркались злые языки, не прошло и десяти лет, как вновь избранный после нескольких траурных кремлевских процессий молодой и современно мыслящий генеральный секретарь заговорил именно так и выдвинул именно эти лозунги.

Но до этого времени еще надо было дожить, а пока, пока страна катилась в полный маразм, и казалось, выхода из этого нет.

Самый счастливый 1989-й

И все-таки, несмотря на все дефициты, самый острый дефицит, который испытывала интеллигенция, а ее за годы советской власти воспиталось немало, самый острый дефицит был информационный, Хранились в тайниках «Архипелаг Гулаг» Солженицына, «Жизнь и судьба» Гроссмана, с купюрами чуть не в полромана издан «Тихий Дон» Шолохова, недоступны были писатели эмигранты – и те, которые бежали в свое время из советской России, и те, кто позже были выдворены как диссиденты. Что говорить, если «Роковые яйца» и «Собачье сердце» моего любимого Булгакова мне давал Режиссер читать в варианте, перепечатанном на машинке, аккуратно переплетенном и тайно хранившемся в домашней библиотеке. Какой же поистине подвиг совершили Елена Сергеевна, вдова писателя и главный редактор журнала «Москва» Константин Симонов, когда в 1966–1967 годах опубликовали бессмертный булгаковский роман «Мастер и Маргарита». Да и знаменитый, издаваемый огромными тиражами «Тихий Дон» Шолохова, без купюр и сокращений мне удалось прочесть лишь в 2010 году, когда неожиданно в книжных развалах на Арбате обнаружила этот роман в 4-х толстенных томах, значительно по объему превосходящих те, что хранились у нас дома и которыми я зачитывалась в юности. Я, конечно, была удивлена этими объемными томами, пока не прочитала в предисловии, что это первое без купюр и сокращений издание «Тихого Дона» 2004 года.

Чтению этого полного издания я посвятила отпуск. И была буквально потрясена описаниям кровопролитной жестокости и со стороны красных, и со стороны белых, и того, как были втянуты помимо своей воли в братоубийственную гражданскую войну казаки, мечтавшие после окопов империалистической войны вернуться к мирному хлебопашеству. Описывал Шолохов эту кровавую жестокость красных и белых с равным сочувствием ко всем, как всеобщему гибельному народному бедствию, завершив роман символической сценой, когда Григория, возвратившегося домой после военных скитаний, встречает лишь сын Мишутка, один оставшийся в живых из многочисленного семейства Мелиховых.

Конечно, не могли советские цензоры пропустить всю подлинную правду о бессмысленности и жестокости братоубийственной гражданской войны, развязанной большевиками. И многочисленными купюрами подправили ту трагическую действительность, которую изобразил гений писателя.

Там же, в книжных развалах Арбата, нашла я роман «Сивцев Вражек», написанный Михаилом Осоргиным в эмиграции в 1926 году и не издаваемый в Советском Союзе. Не могла Советская власть допустить, чтобы в стране победившего социализма знали, как вымирали и вымерзали безобидные московские интеллигенты, оставшиеся в годы гражданской войны без продовольствия и дров, которыми отапливались арбатские особнячки.

Так бы, наверно, и жили мы в условиях информационной блокады, если бы Михаил Сергеевич, возглавивший КПСС в 1985 году, не объявил гласность и перестройку. Перестройку мы, признаться, не почувствовали, но гласность… Гласность в корне изменила нашу жизнь. Периодические журналы «Новый мир», «Современник», «Огонек» и прочие передавались из рук в руки и зачитывались до дыр. Их тираж фантастически рос. И среди толстых журналов, пожалуй, рекорды бил «Новый мир». Если в 1975 году его подписка составляла 175,000 экземпляров, то уже в 1986 году она увеличилась до 1,200,000 экземпляров и держалась так да 1991 года, после чего, шоковая терапия обрушила и подписку журналов, и их подписчиков. К концу 1992 года подписка уже была чуть больше 240000 и дальше начала также стремительно снижаться.

Исторический парадокс революций повторился в очередной раз. Революционеры становятся жертвами свершенных ими революций. Так и наша интеллигенция, с восторгом принявшая и поддержавшая гласность и перестройку, первая стала ее жертвой, в массе своей лишившись работы и профессии, когда высококвалифицированные инженеры становились рыночными торгашами и уличными бомбилами, то есть таксистами-нелегалами. А кандидаты и доктора наук в НИИ и вузах – из высокооплачиваемого контингента перешли в ряды нищенствующих граждан с поистине грошовой зарплатой. Но все это было потом. А пока…

А пока жизнь бурлила и после наскучившего и, как казалось, беспросветного и бесконечного застоя била ключом. Литературные обсуждения выливались в бурные политические дебаты, разворачивающиеся за семейными застольями и в дружеских пирушках. Особенно страсти накалялись в нашей родительской семье, где мой младший брат, темпераментный и убежденный демократ первой волны, сражался с не менее убежденными коммунистами: папой, вступившим в партию на фронте, и дядькой, 25 лет проплававшим на военных кораблях замполитом.

Следивший за литературными новинками брат крыл неизвестными доселе фактами, обезоруживая убежденных коммунистов, всю сознательную жизнь верно служивших партии.

Брат был последователен в своих убеждениях и от слов перешел к делу.

В Харькове он возглавил избирательную компанию в поддержку кандидатов от демократов: Виталия Коротича, главного редактора сверхпопулярного «Огонька» и Евгения Евтушенко. Борьба была не шутейная. Харьков был заклеен листовками с остроумными текстами, чаще в стихотворной форме, организовывались митинги и собрания в коллективах, вербовались единомышленники среди журналистов. И эти усилия не прошли даром. Коротич и Евтушенко стали депутатами Верховного Совета СССР от Харькова. Да, это был удивительный, действительно избранный в 1989 году без всякого административного ресурса и мошенничества на избирательных участках Верховный Совет, куда вошли не только известные личности, литераторы, ученые, юристы, но и опальные при советской власти Сахаров и Ельцин.

Думал ли, ожидал ли Михаил Сергеевич, какими непредсказуемыми последствиями обернется объявленная им гласность и чем закончится для страны поголовное опьянение от свободы и демократии?

Так же, как плотину прорывает из-за образовавшейся микроскопической трещины, так и целую страну, нерушимый Советский Союз смыло разбушевавшимися волнами демократических свобод. Но каковы бы не были последствия, нельзя винить за них этого мужественного и честного человека, попытавшегося вывести из тупикового пути страну, которая была колоссом на глиняных ногах.

Однако этот колосс на глиняных ногах был скреплен поистине стальными скрепами КПСС и КГБ. Поскольку наличие партийного билета было обязательным для карьерного роста, то большая часть активного дееспособного населения должна была быть в партии, а это значит, должна всегда одобрять и голосовать «за». Иначе, в противном случае, – партбилет на стол, за чем следовало не только увольнение, но и в дальнейшем проблемы с трудоустройством, так как частного сектора не было, а в госучреждениях заправляла вся та же партия. А для беспартийных, да и для партийных тоже, существовало всевидящее и бдительное око КГБ, которое особенно пристально следило за гуманитариями.

Помню, как пострадала одна наша преподавательница, которая на лекции по линии общества «Знание» объяснила, почему американцы во второй раз проголосовали за «собаку» Рейгана, и чем он им нравится. Незаметно сидевший среди других слушателей представитель органов тут же сообщил куда следует. Работы эта незадачливая лекторша, правда, не лишилась, но дорогу в докторантуру ей, конечно, перекрыли.

К концу 70-х я, вступившая когда-то в партию по убеждению и сделавшая карьеру от комсомольского секретаря на заводе до секретаря Горкома комсомола, а также поработавшая в аппарате горкома партии, уже имела возможность убедиться в полной абсурдности нашего государственного устройства, возглавляемого непогрешимой КПСС, да и не только я одна.

Где-то в году 1978-79, в узкой компании собкоров центральных газет, работающих в Тюмени, умных мужиков, знавших жизнь не с парадного входа, а с изнанки, мы откровенно обсуждали «прогнившесть» и безвыходность системы, державшейся на общем лицемерии стальными скрепками КПСС и КГБ. И хотя мы прекрасно понимали, что вечно так продолжаться не может, но выхода не видели, поскольку революция и вооруженное восстание со всей очевидностью были невозможны, как и невозможен добровольный отказ партии от ее руководящей и направляющей роли. И тогда пожилой мудрый болгарин, затесавшийся в нашей компании, сказал: «Вы русские плохо себя знаете. Русский человек всегда найдет выход из любой ситуации».

«Как они в Болгарии в благодарность за освобождение от турецкого владычества идеализируют русских», – подумала я тогда.

Но прошло каких-то десять лет, и система бескровно рухнула, стоило было Михаилу Сергеевичу неосторожно объявить «гласность». С каким ликованием ходили мы в 1989-м на митинги на огромную и незастроенную тогда Манежною площадь, которая вся вместе с прилегающими улочками была запружена народом, восторженно слушающим наших первых демократов: Юрия Афанасьева, Галину Старовойтову, Гавриила Попова и примкнувшего к ним Ельцина. Ельцин был тогда всеобщим кумиром, поскольку он первым отважился на публичный вызов КПСС, выступив с критикой на пленуме ЦК КПСС еще осенью 1987 года.

Не понимали мы тогда, как не понимал и Ельцин, что обязаны мы этой оглушительной свободой Михаилу Сергеевичу, не побоявшемуся прервать многолетние советские традиции славословия, лицемерия и лжи. И когда в канун 2000 года Ельцин, уходя с поста президента, публично каялся перед народом, каяться ему, прежде всего, надо было в том, что в стремлении к единоличной власти пошел на непримиримый конфликт с Горбачевым. И в этом конфликте он не остановился даже перед тем, чтобы развалить Советский Союз, когда три лидера братских славянских республик, тайно собравшись в Беловежской пуще и вопреки воле народов страны, выраженной в безусловных результатах всенародного референдума, подписали предательский Беловежский договор, оставив родных людей, народы, объединенные общей историей, культурой, экономикой, по разные стороны границ. Так и мои родные – родители, брат и сестра со своими семьями оказались за границей, в Харькове.

Близко увидеть Ельцина мне довелось лишь однажды, на совещании по вопросам семейной политики, которое проходило в Белом Доме весной 1991 года. Этот человек оставил у меня тогда незабываемое впечатление. Он был необыкновенно хорош собой, высокий, прекрасно сложенный, с ослепительно серебристой сединой, моложавым розовым лицом и яркими, голубыми глазами, встретиться взглядом с которыми я просто боялась, такая всепробивающая энергетика исходила от него. И хотя совещание было посвящено семейной политике, говорил Ельцин исключительно о своих конфликтных отношениях с Горбачевым, при этом вместо фамилии или имени-отчества все время употреблял «Он».

Конечно, тогда и в голову не приходило, что следствием этого конфликта станет развал Союза, уход с политической арены Горбачева, а затем – шоковая терапия, безработица и обнищание, чеченская война, прихватизация олигархами всех природных и производственных ресурсов, способных давать прибыльные барыши и созданных героическим трудом народа.

Так в итоге закончилось наше ликование на Манежной площади. Конечно, история не имеет сослагательного наклонения. Но если бы, если бы эти два лидера, взорвавшие стальные скрепы, на которых держался наш колосс на глиняных ногах, смогли бы стать единомышленниками и дополнили друг друга в поисках нового пути свободной России, может быть, тогда мы бы избежали всех этих катастроф и разочарований.

В бурных политических событиях того времени я практически не участвовала, а вернее, участвовала пассивно, иногда посещая многолюдные митинги на Манежной площади. 1989 год был особо счастливым и знаковым в моей судьбе. 30 июня 1989 года, в жаркий летний день я защитила докторскую диссертацию на факультете психологии в МГУ. Это было непросто, после аспирантуры и защиты кандидатской в Ленинградском университете – защититься в МГУ. Тогда две психологические школы не на шутку враждовали. Спасало то, что кафедры социальной психологии этих университетов поделили сферы научных интересов. В Ленинграде исследовали группы, коллективы, совместимость, лидерство, руководство, в Москве, больше в философско-социологическом плане рассматривали проблемы личности. И когда я привезла на суд своему шефу, основавшему в Ленинградском университете еще в 1968 году первую в Советском Союзе кафедру социальной психологии, свою докторскую «Социально-психологические основы предупреждения десоциализации несовершеннолетних», он, бегло пролистав ее, без излишних церемоний и дипломатии спросил: «А что, у тебя московско-еврейская ориентация»?

Я ответила, что я же не географию с национальностью изучала, у них же этими проблемами не занимаются. На что многомудрый шеф изрек: «А ты у нас не защитишься». И на мой вопрос, а что же мне делать, ответил: «В МГУ».

– Но я там никого не знаю, – пролепетала я.

– А я тебе здесь не помощник, – успокоил меня шеф.

Но все-таки он помог, правда, эту помощь я оценила не сразу, а лишь через несколько лет.

Он назначил обсуждение моей докторской на кафедре, которая должна была состояться через три дня. Мою диссертацию предварительно поверхностно просмотрели три рецензента, которые не имели никакого отношения к теме диссертации, что, однако, не помешало им разнести ее в пух и прах. Ответного слова мне никто не дал и я, как ошпаренная, в негодовании от такого оскорбительного и несправедливого отношения выскочила с кафедры. Ночь провела в тамбуре московского поезда, смоля сигарету за сигаретой. Однако в результате этого бессонного кипения произошло именно то, на что очевидно и рассчитывал шеф. Я начала смотреть со стороны на свою диссертацию. То есть, вынырнула из того моря теоретического и эмпирического материала, в котором тонешь, когда работаешь над докторской, и оценила ее собственным непредвзятым взглядом. И поскольку я, как говорится, была в теме, то подвергла ее критике и более существенной и более серьезной, чем мои рецензенты. И только переработанный вариант представила на кафедру социальной психологии в МГУ.

Однако, прежде чем представлять диссертацию в докторский совет факультета психологии МГУ, которым меня все осведомленные люди вполне справедливо пугали, мне пришлось изучить еще одну не менее, если не более сложную науку весьма непростых человеческих отношений вообще и в научном коллективе, в частности. Сколько раз позже приходилось наблюдать и в науке, и в искусстве, как талантливые и работоспособные люди оказывались выброшенными за борт, не постигнув этой науки человеческих отношений. Наверно, о них в народе говорят «Умная голова, а дураку досталась». А мудрая и остроумная Фаина Раневская на этот счет заметила: «Талант – как бородавка, садится, куда не смотрит». В этом отношении мне пришлось пройти суровую школу жизни задолго до защиты докторской.

Пути Господни неисповедимы

Могла ли девочка, выросшая до 16-ти лет в глухой сибирской деревне, мечтать о защите докторской диссертации по психологии, о существовании которой в то время и не слышала. На этот вопрос может быть дан однозначно только отрицательный ответ. Но там, в этой деревенской школе, которая стояла на берегу лесной, с зеркальной гладью реки, рядом со сказочной красоты деревянным храмом, использовавшимся, естественно, под колхозный склад, закладывались и основы знаний и основы личности, без которых я вряд ли могла потом состояться. Там нас учили удивительные сельские учителя, отдающие сердце детям. Лишь немногие из них были присланы по направлению из центральной России, большинство было из местных жителей, окончивших педучилище в Таре или пединститут в Омске. И среди них особенно яркими и запоминающимися были выходцы из сиблаговских поселков, куда еще детьми, вместе с родителями, были высланы в суровые 30-е годы. К числу которых, кстати, принадлежал и мой папа, учивший нас биологии, с которым мы разводили кроликов и выращивали овощи на пришкольном участке. Эти учителя не только добросовестно учили нас литературе, арифметике и другим предметам, они еще сумели создать атмосферу дружбы, взаимопомощи и взаимоподдержки в школьном коллективе, где помимо уроков, жизнь била ключом, со своим школьным драмкружком, школьным хором, тематическими вечерами по субботам и спортивными соревнованиями по воскресениям.

Повезло мне со школой и потом, когда папа, мечтавший о возвращении на юг в родные края, перевез семью в небольшой зеленый донбасский городок, где жил его дядька, чудом уцелевший от расказачивания и раскулачивания. Там, в центральной школе, где я заканчивала 10 и 11 класс, тоже были очень добросовестные и профессиональные учителя. Правда, внеклассная жизнь уже не била таким ключом как в нашей сибирской деревенской школе, но зато я попала в класс, девочки в котором получали профессию пионервожатых, поскольку 11-летнее образование предполагало тогда и начальное профессиональное образование. И на мое счастье, мы обучались не на швей-мотористок, водителей трамваев и прочие рабочие профессии, а на пионервожатых, а значит, один день в неделю проводили во Дворце пионеров, где разучивали танцы и подвижные игры.

Итак, мы два года протанцевали и проиграли, а потом, как и стрекозе из басни Крылова, пропевшей все лето, с наступлением зимы наступила расплата, так и нам наступила расплата с известием о выпускном экзамене, на котором мы, оказывается, должны были сдавать педагогику и психологию за педучилище, а в придачу – историю комсомольской и пионерской организации. Наш руководитель, директор Дворца пионеров прекрасно понимал, что за два дня, отведенных на подготовку экзамена, невозможно выучить три курса за педучилище, к тому же не прослушав при этом ни одной лекции по этим дисциплинам. И он через доверенное лицо из числа наших одноклассниц объяснил, как мы будем сдавать этот злополучный экзамен. 30 билетов были разложены по порядку номеров и каждая должна будет тащить свой единственно выученный билет. Такое решение устроило всех, кроме меня. Я решила выучить все билеты и, не нарушая общего порядка, тащить билет наугад. Очевидно, мне повезло с учебниками для педучилищ, которые были написаны кратко и доходчиво, что и позволило мне выучить за два дня психологию вместе с педагогикой и историей комсомольской и пионерской организации и получить заслуженную пятерку. Мало того, меня по-настоящему заинтересовали эти дисциплины, что, однако, отнюдь не сказалось на моем профессиональном самоопределении и выборе для поступления педагогический вуз.

Вообще с этим вопросом, выбором вуза, в который собралась бы поступать выпускница – серебряная медалистка, возникли у меня большие и мучительные трудности. Мне легко давались все предметы, кроме черчения. Однако больше всего тяготела я к гуманитарным предметам: литературе и истории, но при этом тайно страдала каким-то комплексом, порождающим у меня страх перед вступительными экзаменами в эти вузы. Тем временем выбор за меня сделала наша учительница математики, она же наш классный руководитель, которую в классе не любили и боялись, переименовав ее из Ольги Васильевны в ОВ – Отравляющее Вещество. Эта была строгая, старая учительница, которая начинала преподавать наверно еще в гимназии или, по крайней мере, закончившая ее. Она не затрудняла себя работой со всем классом, для всех она аккуратным почерком на доске писала формулы, повторяла их вслух и заставляла переписывать в тетрадь. В классе она выбирала 3-4-х человек, которых считала способными к математике и, что называется, сдирала с них три шкуры. Я, к несчастью, попала в это число. Задания она нам давала усложненные, из каких-то своих особых задачников. И если их не выполняли, выбрасывала в дверь твою папку (тогда было модно ходить в школу с папками), следом выпинывала, в буквальном смысле, коленом под зад владельца папки, сопровождая пинок грозным окриком: «За родителями!» Когда тебе 16 лет и на тебя уже заглядываются мальчики, пережить такую позорную экзекуцию совсем непросто, и приходилось корпеть на задачками Ольги Васильевны.

Делом чести для Ольги Васильевны было подготовить своих избранников для поступления в ТРТИ, Таганрогский радиотехнический институт. В начале 60-х, когда в моду входила автоматика, телемеханика, вычислительная техника, этот институт один из первых начал готовить таких специалистов и пользовался огромной популярностью, и соответственно, отличался большими конкурсами, поскольку от желающих поступить в ТРТИ не было отбоя. Поток абитуриентов прореживали на первом вступительном экзамене – письменной математике, которая была особо повышенной трудности. Именно к успешной сдаче этого экзамена и готовила нас Ольга Васильевна, не церемонясь в средствах.

Нужно отдать ей должное, она справилась со своей задачей, и я выдержала, несмотря на весьма значительный конкурс, вступительные экзамены на факультет автоматики, телемеханики и вычислительной техники ТРТИ.

Вот уж действительно, пути господни неисповедимы. Без этого зигзага судьбы, когда я, по сути дела, по воле случая оказалась в радиотехническом институте, вряд ли я потом попала бы в Тюмень и вряд ли потом жизнь предоставила бы мне шанс заниматься психологией. Это стало ясно потом, спустя десятилетия. А пока предстояло пять лет тяжкого труда в вузе, где по полной грузили студентов расчетами лабораторных работ, курсовых, семинарскими конспектами и другими домашними заданиями, не считая того, что строго требовалось посещение всех лекций и занятий. И вообще, вузовская дисциплина была такой жесткой, что стоило было в семестре накопить два хвоста, как ты становился реальным кандидатом на отчисление. В результате, смогли окончить институт только 30 % от поступивших в свое время по большому конкурсу студентов из числа школьных отличников и хорошистов.

Мне же не только нельзя было иметь хвосты, но и, чтобы получать стипендию, требовалось иметь не больше одной тройки в семестр. Мама из нашего семейного бюджета, который рассчитывался не только на меня, но и на родителей, живших с младшим братом, а также на сестру, учившуюся в Харькове, могла мне выкраивать не более 10–20 рублей в месяц. Прожить на эти деньги было невозможно без стипендии. Стипендия составляла 35 рублей. Это была вполне приличная сумма, поскольку в день тогда на скромное питание хватало рубля.

Таким образом, стипендия была серьезным стимулом добросовестного отношения к учебе. А это добросовестное отношение требовало проводить в институте с 8 утра, когда начиналась первая лекция, и до 9 вечера, когда закрывался читальный зал.

И конечно же, мне с моими гуманитарными наклонностями, не выжить бы эти пять лет, занимаясь только интегралами, дифференциалами, начерталкой и теоретическими основами электротехники, если бы не было своей отдушины и даже не одной.

Еще на первом курсе, опять же волей случая, я попала в студенческий киноклуб и надолго задержалась там в качестве вольноопределяющегося слушателя. Костяк киноклуба составляли ребята старшекурсники, кинематографические асы. Они с увлечением рассказывали новичкам об истории отечественного и зарубежного кино, знакомили с творчеством Дзиги Ветрова, Сергея Эйзенштейна и Чарли Чаплина, учили обращаться с киноаппаратом и звукозаписывающей аппаратурой, часть из них потом так и ушла в профессиональное кино. Однако при всем моем интересе мои кинематографические успехи были более чем скромные. Тем не менее посещение киноклуба не прошло для меня бесследно. Там я познакомилась с моим будущим мужем, отвечающим в киноклубе за техническое обслуживание звукозаписывающей аппаратуры, брак с которым стал для меня тяжким, но необходимым и закаляющим испытанием.

Тогда же, в студенческие годы, к увлечению кино добавилось увлечение театром. Таганрогский театр уникален тем, что в миниатюре он представляет Большой театр, с таким же многоярусным залом и с красными бархатными креслами. В последнем ярусе Таганрогского театра, там, где обычно располагается галерка, были расположены купоны, отгороженные на четыре кресла кабины, билет в которые стоил 30 копеек. Мой купон был третий, билетерша знала это и всегда оставляла мне билетик, поскольку я смотрела все спектакли со всеми составами.

Кроме киноклуба и театра мне повезло еще в том, что в нашей группе училась девушка из Таганрога, мать которой работала в библиотеке. Эта девушка, в отличие от меня, была очень замкнутая, необщительная, не участвовавшая ни в каких дружеских посиделках и студенческих пирушках. Но тем не менее, она почему-то выбрала меня, чтобы делиться со мной книжными новинками, которые приносила из материнской библиотеки. А учитывая, что это было время хрущевской оттепели, то новинки были неслабые. Как раз от нее я получила журнал «Москва» с только что напечатанным романом Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита». Роман произвел на меня шоковое впечатление. Я три дня не выходила на улицу, пока не прочитала его. И закрыв последнюю страницу, еще долго не понимала, в каком времени и пространстве нахожусь. Потом, в течении всей своей жизни, я неоднократно перечитывала его. И хотя мое восхищение не уменьшалось, я уже могла смаковать какие-то выражения, оценивать события и персонажей, но первое прочтение, иначе как шоком не назовешь, когда буквально отключилась возможность рассуждать и анализировать. Очевидно, этот шок произошел от того, что Булгаков своим романом взорвал мое атеистическо-материалистическое сознание, сформированное марксистко-ленинским материализмом. И хотя ортодоксальные священнослужители не могут простить писателю того, что его Воланд представлен весьма симпатичным персонажем, что непозволительно для сатаны, тем не менее, ничто так не взрывало наше атеистическое мировоззрение как этот гениальный роман. И при этом надо не забывать, что писался он во времена самого свирепого богоборчества, когда взрывали Храм Христа Спасителя, рушили тысячи других храмов и монастырей, расстреливали и гноили в ГУЛАГе священников. Да и Воланд – сатана в «Мастере и Маргарите» представлен как верный слуга Бога, выполняющий за него черную работу по наказанию всяческих мошенников типа вороватого буфетчика, торгующего осетриной не первой свежести. А его собственное отношение к Богу более чем почтительно. Достаточно вспомнить, какой испуганной была реакция Воланда, когда он услышал на Патриарших прудах атеистические рассуждения Берлиоза и Ивана Бездомного о неверии в Бога.

Помимо литературы, подбрасываемой мне однокурсницей, помогал переживать драконовские порядки нашего радиотехнического сам Таганрог, который я полюбила сразу и на всю оставшуюся жизнь. Удивительный этот город, основанный Петром I за 5 лет до Петербурга, в 1698 году. Потом, правда, после позорного прусского мира оказавшийся в окружении вместе с разбитой армией, Петр в 1711 году возвратил туркам Азов и пообещал снести Таганрог, который к тому времени насчитывал уже 11000 жителей. При этом царь предусмотрительно велел не взрывать крепостные валы, поскольку был уверен, что город, рано или поздно, будет восстановлен. Старая историческая часть города, в котором находился наш институт и в котором я жила, была расположена на узком, изогнутом, напоминающем рог полуострове. Отсюда название города пошло – от слова таганий рог. Город традиционно был купеческим, поскольку крупнейший на Азовском море порт позволял вести оживленную торговлю с той же Турцией и другими приморскими странами. Поэтому старый исторический центр, улицы которого утопают в зелени, застроен одноэтажными и двухэтажными старинными особняками и, к чести городских властей, не испорчен многоэтажным новостроем. И перед сном, после многотрудного учебного дня мы обязательно гуляли по этим зеленым улочкам, продуваемым со всех сторон морским ветерком. Обязательно ходили к Петру, то есть к памятнику Петру I, стоящему на гористом носу полуострова, где внизу, под горой, круглосуточно трудился порт. А еще надо было прогуляться до каменной лестницы, своими 180 ступенями с Греческой улицы спускающейся к пляжу. А какие поэтичные названия улиц и переулков в этом городе: переулок Гарибальди, Некрасовский, Лермонтовский, Итальянский, Спартаковский, Гоголевский, улицы Греческая, Петровская, Розы Люксембург, Карла Либкнехта и конечно, улица Чехова, где стояло старинное здание бывшей гимназии, с которого начинал свою историю наш институт, позже расстроившийся дополнительно в несколько многоэтажных корпусов.

Таганрог прежде всего известен как родина Чехова. И память о писателе бережно сохраняется в городе, здесь сохранен целый мемориальный музейный чеховский комплекс, включая маленький домик, где родился писатель, лавка, где торговал его в конце обанкротившийся отец, гимназия, в которой учился Антон Павлович. Улица Чехова завершается памятником писателю, где он сидит с наклоненной головой и грустно всматривается в нас, своих потомков. Это удивительно, но дух Чехова живет и ощущается до сих пор и в горожанах, и во всем облике города, и в его культурных традициях.

Но не только Чеховым славен Таганрог. Здесь когда-то с семьей Раевских, путешествуя на Кавказ, останавливался Пушкин. Здесь, на Азовском море под Таганрогом, родились эти строки, посвященные юной Марии Раевской, будущей жене декабриста Волконского, одной из первых последовавшей за мужем в Сибирь.

 
Я помню море пред грозою,
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
 

В гости к брату Ипполиту, служившему в таганрогском порту, неоднократно приезжал П.И. Чайковский. Живописный домик Чайковского с окнами на море стоит на Греческой улице, где сейчас расположена музыкально-нотная библиотека. Южным чувством юмора, видимо, пропиталась в Таганроге выросшая здесь Фаина Раневская. И наконец, именно в Таганроге умер в 1825 году Александр 1, о котором Пушкин написал: «Всю жизнь провел в дороге и умер в Таганроге», после смерти которого декабристы сделали бесстрашную и неудавшуюся попытку избавить Россию от самодержавия и крепостничества.

Этот город я полюбила нежной и преданной любовью. После окончания института не было года, чтоб я на день-два не приезжала сюда. И он отблагодарил меня за мою преданность. Через 31 год после окончания института я стала владелицей своего таганрогского дома, продававшегося соседями моей квартирной хозяйки, незабвенной Люки, с которой были проведены лучшие студенческие годы.

Из огня в полымя

Распределения в нашем радиотехническом были самые завидные. Киев, Ростов-на Дону, Саратов, Куйбышев (теперь Самара), Астрахань – города всего юга России хотели заполучить специалистов по автоматике, телемеханике и вычислительной технике. И вот среди этого списка южных городов неожиданно затесалась Тюмень. Выпускники пожимали плечами и недоумевали, какой дурак согласится ехать в какую-то Тюмень. Но дураки нашлись, это были мы с мужем. Как ни странным это может показаться, но нами двигала романтика, которой нас заразила радиостанция «Юность», распевающая о краях, куда только самолетом можно долететь.

Муж оканчивал на год раньше, и мы сидели на распределении с его группой и боялись, как бы не уплыла наша Тюмень, поскольку выбор городов был по очереди, и очередь начиналась с отличников и далее – по убыванию среднего балла. Его балл и очередь были в конце списка, так что повод для волнения был реальным. Но претендентов на Тюмень не нашлось, и это распределение досталось нам. А спустя время мы смалодушничали и написали на тюменский моторный завод, куда были распределены, письмо с отказом.

Дело в том, что на преддипломной практике, которая началась после распределения и которую муж проходил в институтской лаборатории, его убедили, что институт бурно расширяется, готовятся к открытию при радиотехническом НИИ и КБ, запроектировано строительство жилых домов для преподавателей и сотрудников, в которых институт остро нуждается, и глупо при таких перспективах уезжать из Таганрога. А тут еще Люка, наша квартирная хозяйка, на доступном южном диалекте объясняла нам: «Вас что, петух в задницу не клевал? Куда это вы собрались?». В общем, все доводы и любовь к Таганрогу сделали свое дело, и мы отправили это злополучное письмо. Ответ пришел скоро и состоял из одной фразы. Начальник отдела кадров, как позже мы узнали, сильно пьющий летчик-пенсионер лаконично ответил: «В специалистах, нежелающих жить и работать в Тюмени, мы не нуждаемся». Ответ настолько задел за живое не столько мужа, сколько меня, что доводы в пользу Таганрога сразу поблекли. И мы двинули в Тюмень.

Тюмень встретила нас неприветливо низким свинцовым небом. Мы оставили в камере хранения на вокзале свои нехитрые пожитки, помещавшиеся в двух чемоданах, и по деревянному тротуару, мимо покосившихся деревянных домов и таких же косых заборов двинулись искать моторный завод. Город ошеломлял своей грязью и убогостью. Позже мне довелось побывать во многих российских городах, но более жалкого зрелища, чем то, что представляла тогда Тюмень, я нигде не видела. Если другие сибирские город – Омск, Новосибирск, Красноярск выросли во время войны за счет эвакуированных предприятий, то в Тюмень никого не эвакуировали. Там с самого начала войны и по 1944 год тайно хранилось тело Ленина. Эту тайну рассекретили только во время перестройки. Правда, мне еще в 70-е годы по секрету об этом рассказала пожилая маникюрщица, которая во время войны делала маникюр жене профессора Збарского, ухаживающего за телом Ленина.

Несколько ошеломленные открывающимися видами города, мы дошли до его центра, так ни у одного из прохожих не узнав, где находится моторный завод и как туда добраться. Мало того, никто и не слышал ни про какой моторный завод. В полной растерянности остановились мы около кирпичной водонапорной башни, именно той, где позже будет наш знаменитый подростковый клуб «Дзержинец», который потом, спустя годы займет такое важное место в моей будущей профессии. Так же, как позже мемориальный дом Матвея Ивановича Муравьева-Апостола в Ялуторовске: это было еще одним знаком судьбы, постичь который тогда было не суждено. И что самое интересное, мы остановились прямо на остановке служебного автобуса, который раз в час отправлялся на моторный завод, о чем нам поведала ожидающая этот автобус женщина.

Неудивительно, что никто из горожан, к которым мы обращались, ничего не слышал о моторном заводе. Завода, по сути дела, еще и не было. Нельзя же было назвать заводом административный корпус, в котором размещались дирекция, партком, профком, комитет комсомола и наш вычислительный центр, вычислительная машина которого «Минск-2 2» своими шкафами, заполненными ячейками, занимала помещеньице размером 120 квадратных метров. Остальные корпуса либо достраивались, либо были представлены строительными котлованами. Как понять плановую советскую экономику, которая запланировала в Тюмени строительство моторного завода, изготавливающего двигатели для военных самолетов, для чего требовались сложнейшие технологии и соответственно, высококвалифицированные специалисты, инженеры и рабочие, чего здесь отродясь не было. И мало того, этот городишко в то время трещал по швам от геологов, нефтяников, газовиков, строителей, поскольку уже тогда начинался бум освоения Западно-Сибирской нефтяной целины.

Естественно, все специалисты, как и мы, были завезенными из других годов: Уфы, Казани, Ульяновска. Киева, Харькова и прочих. Ехали не столько за длинным рублем, поскольку в самой Тюмени, в отличие от северных нефтяных и газовых районов, надбавка была небольшой, всего 15 %. Ехали за квартирами, которыми обещали всех со временем обеспечить. Так что нашему героическому директору Хуторянскому Владимиру Яковлевичу приходилось не только строить завод и налаживать с нуля производство авиационных моторов, но и строить жилые дома для сплошь завезенных специалистов.

А пока всем приходилось жить в перенаселенном общежитии, пятиэтажном кирпичном здании с длиннющими коридорами, заканчивающимися общим туалетом и умывальней.

Нас также поселили в общежитии вместе с молодыми специалистами, выпускниками вузов, ПТУ, демобилизованными солдатами, освободившимися зэками, семейными, холостыми, а больше с разведенными. Рабочий день на заводе начинался в половине восьмого. В 7-00 уже стояли служебные автобусы, чтобы вести всех на завод, который располагался за городом. Поэтому завтрак надо было готовить с вечера и ставить кастрюльку на подоконник за занавеску. И к утру в кастрюльке обнаруживался вместо супа кусочек льдинки – такие стояли морозы в ту первую тюменскую зиму. Температура до самого 8-го марта не поднималась выше 50 градусов. Кстати, что удивительно, за все последующие 18 лет, которые мне довелось прожить в Тюмени, больше не было такой лютой зимы.

Тюменский моторный стал стартовой площадкой моей трудовой биографии. Здесь я проходила преддипломную практику, писала диплом и после его защиты получила должность инженера-электронщика, обслуживающего вычислительную машину «Минск 22», которую кроме меня обслуживали еще четыре парня, включая начальника машины, моего мужа.

Но страшнее морозов и бытовой неустроенности оказалась скука и несносная бездеятельность, которой я вынуждена была томиться 8 рабочих часов. Дело в том, что машина сбоила нечасто, но даже когда она сбоила, ребята вполне справлялись без меня и, чтобы я не путалась под ногами, не очень-то подпускали меня к неисправному узлу.

Моей главной проблемой стало чем-то себя занять эти постылые 8 часов. Для разнообразия я прогуливалась вдоль длинного коридора, в одном конце которого был вычислительный центр, в другом партком. И вот однажды, указующий перст судьбы привел меня к парткомовской доске объявлений. Там висел типографски изготовленный плакатик, зазывающий в вечерний университет марксизма-ленинизма на философский, социологический и другие, не менее интересные факультеты. Беспросветная скукота моей жизни настойчиво требовала разнообразия, и я решила записаться в этот вечерний университет марксизма-ленинизма.

Сейчас, с высоты своего возраста, я хорошо понимаю изумление секретаря заводского парткома, когда к нему в кабинет вошла юная особа в короткой по моде юбке и с модной молодежной прической, называемой хвостом. И конечно, его изумили не моя короткая юбка и хвост на голове, а то, что добровольно, заметьте, добровольно, я пришла записываться в университет марксизма-ленинизма, в который он с трудом, по большому принуждению набирал по разнарядке горкома слушателей из числа заводчан. Отдать должное этому секретарю, он мне подробно обрисовал, как мне будет страшно вечером одной, через пустыри и стройплощадки возвращаться домой, и что я все равно брошу занятия в этом университете, и ему придется отвечать за меня в горкоме. Я заверила нежелающего зачислять меня в слушатели университета секретаря, что буду ходить не одна, а с мужем. Я, конечно, кривила душой, потому что знала, что муж все равно ходить на эти совсем ему неинтересные лекции не будет. Но в данном случае мой довод сработал, и я стала слушательницей социологического факультета вечернего университета марксизма-ленинизма.

Да, недаром когда-то Тютчев сказал: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». А для меня это добровольно высказанное в парткоме желание записаться в университет марксизма-ленинизма отозвалось тем, что я оказалась на освобожденной комсомольской работе. Секретарь парткома на первом же ближайшем заводском комсомольском отчетно-выборном собрании предложил избрать меня вторым секретарем заводского комитета комсомола, бывшего на правах райкома, что и означало переход на освобожденную комсомольскую работу. Тогда было принято поддерживать единогласно предложения парткома, и все дружно подняли руки. Я была буквально ошеломлена таким поворотом дел, тем более, что никто со мной предварительно не посчитал нужным поговорить, настолько в парткоме было очевидным, что девушка, добровольно записавшаяся в университет марксизма-ленинизма, ориентирована на комсомольско-партийную карьеру. Однако я восприняла это избрание буквально как катастрофу. И на другой день еще раз изумила секретаря парткома, когда пришла со слезами на глазах отказываться от освобожденной комсомольской работы, объясняя ему какой трудный вуз я закончила и как важно для меня быть инженером-электронщиком. В итоге мы пришли к компромиссному решению, что я поработаю 2–3 месяца, пока они подберут новую кандидатуру.

Но и этих двух месяцев хватило, чтобы я по уши ушла в работу и забыла о своем инженером дипломе. Нет, не бездушными чинушами и бюрократами мы были в нашем заводском комитете комсомола. Мы занимались живыми людьми, а только комсомольцев у нас было 2000 человек и не меньше – несоюзной молодежи, и мы пытались решать их реальные проблемы и делать их жизнь интересней и содержательней.

Не устраивало молодежь то, как работает заводской спорткомитет. И мы добились, что наши обленившиеся спорткомитетчики зашевелились и начали проводить зимние и летние спартакиады, туристические слеты и по-настоящему руководить спортивными секциями. Отреагировали мы и на жалобы жильцов общежития, которые больше всего возмущались тем, что технички, кстати, сами проживающие в общежитии, по выходным, когда все дома, не убирают туалеты, зайти в которые было просто невозможно. Наш «Комсомольский прожектор» устроил воскресный рейд в общежитие и, не постеснявшись, вывесил на своем стенде фотографии переполненных унитазов. После чего последовали кадровые решения, и в общежитии был наведен порядок. Начальники цехов шли к нам за помощью разбираться с прогульщиками, молодые жены – с обидами на увлекающихся спиртным и посторонними женщинами мужей, свое сотрудничество предлагал профком и совет ветеранов.

Очень пригодился мне мой университет марксизма-ленинизма. Там действительно были очень интересные молодые преподаватели с кафедры философии индустриального института, которые читали нам этику, эстетику, социологию, философию, а не только марксистко-ленинскую. Я задружилась с ними. И они зачастили к нам проводить диспуты, круглые столы, вечера вопросов и ответов.

Предначертанная кем-то свыше судьба продолжала подставлять мне ступеньки на причудливой лестнице, ведущей меня к научным психологическим степеням. Лучшим, не прогуливающим занятия слушателям нашего университета марксизма-ленинизма, к числу которых относилась и я, в качестве поощрения предложили сдавать кандидатские экзамены по философии и иностранному языку.

Это предложение мне было очень кстати и не потому, что я планировала научную карьеру, аспирантуру, защиту кандидатской, мне это в то время и в голову не приходило.

Мне надо было чем-то занять свое свободное время, чтобы справиться с любовной тоской. Там, на заводе, я испытала глубокое романтическое чувство, называемое любовью. Он был военпред-двухгодичник, окончивший киевский авиационный институт, где на кафедре военной подготовки получил звание лейтенанта и, как тогда было принято, призван на два года в этом звании в армию. Подтянутый, спортивный парень с синими глазами в форме военного летчика был неотразим и очень ответственно отвечал у нас в комитете комсомола за спортивный сектор. Нас сближали не только спортивные дела комсомола, но и общие литературные и музыкальные пристрастия, к чему был совершенно равнодушен мой муж. К тому времени молодых специалистов переселили в более комфортные условия, в дом гостиного типа, где каждый имел отдельную комнату с собственным туалетом и умывальником. Мы оказались соседями и начали запросто заходить друг другу в гости. Он к нам на чашку чая в семейной обстановке, я – послушать его магнитофонные записи модного тогда Валерия Ободзинского, который страстно пел об этих глазах напротив.

Многое тогда удивляло меня в этом человеке: и в углу, на стене, икона Божьей матери с зажженной лампадкой, и штудирование французского языка, и спортивный разряд по фехтованию, которым ему, к его большому сожалению, здесь не с кем было заниматься. Одним словом, то многое, что по не всегда уловимым мелочам выдает дворянское происхождение и воспитание, которое, как потом выяснилось, он получил от своих чудом уцелевших бабушек-дворянок.

«Любовь нечаянно нагрянет», – поется в песне. Так произошло и со мной. Это чувство было мучительным, хотя и небезответным. Будучи замужем и секретарем по идеологии комитета комсомола, никого сближения и двойной жизни я себе позволить не могла. Стояла дилемма – либо оставлять мужа, либо наступать на горло собственной песне. И то и другое было трудно и невозможно. Уйти от мужа удерживал страх перед общественным осуждением заводского коллектива, в котором я была на виду и должна была быть примером для всех, и мамино патриархальное воспитание, не позволяющее и помышлять о разводе. Победить, задавить в себе это, захватившее меня чувство, также было выше моих сил. Он, очевидно, понимал мои проблемы и не считал для себя возможным разрушать нашу внешне благополучную семью, предоставив мне право решения. Я металась, внешне ни дома, ни на работе не выдавая себя. Эти метания закончились тем, что он уехал, не оставив адреса, когда окончился срок его службы. Не знаю, как бы я справилась с охватившей меня тоской, если бы ни эти кандидатские экзамены и последующий после них перевод меня по ходатайству моей Подруги, которая работала в отделе пропаганды обкома комсомола, в обком комсомола на должность заведующей лекторской группой.