Kitobni o'qish: «Повесть о богине реки»

Глава 1

Осенью того года, когда на землях Китая шли войны за власть и династии переливались, как вода в сосуде, аристократ Цао Чжи ехал из столицы в своё удел. Колёса его колесницы скрипели по пыли, слуги молчали, и только корни кумганов покачивались в такт ухабам.

Он был человеком, у которого отняли всё, кроме таланта. Брат его носил титул императора, а он сам — лишь имя, которое когда-то обещало трон. И потому, проезжая вдоль берега реки Ло, он вдруг велел остановиться.

— Здесь я отдохну, — сказал он. И добавил тихо, так, что услышал лишь возница: — Здесь пахнет иначе. Как будто чем-то живым.

Стемнело рано. Цао Чжи отпустил слуг к деревне, а сам остался у воды — один, с фонарём, с вином, с бумагой, на которой не мог написать ни строчки. Река текла широкой тёмной лентой, и в её гласе слышалось что-то старше всех династий, старше всех песен.

— Ты грустна, — сказал он реке, не удивляясь тому, что говорит с ней вслух. — Я тоже. Может, помолчим вместе?

И вода — так ему показалось — качнула свои волны чуть ласковее, чем прежде.

В сумерках, когда фонарь уже плавил свой третий слой воска, ветер вдруг стих. Совсем. Как будто весь мир задержал дыхание.

А потом он услышал звон. Тонкий, как касание струны, — звук воды, которая течёт не в реке, а среди воздуха.

Он повернулся — и забыл, как дышать.

На гребне ближайшей волны стояла женщина. Но такой женщины Цао Чжи не видел никогда: её платье было соткано из водяной пены, а длинные волосы рассыпались по плечам рекой более тёмной, чем сама Ло. В лице её было всё сразу — светлая скорбь, скрытая радость, тайна, что не раскрывается, но и не уходит. Оно горело, как утренняя звезда на конце меча.

Она смотрела на него из тумана, и не гналась, не звала — просто смотрела. И в этом взгляде он прочитал неожиданность: она удивлена им тоже.

— Кто ты? — выговорил он, встав, и фонарь дрогнул в его руке. — Дух? Владычица этих вод?

Она чуть улыбнулась, и река заискрилась вдоль её стана.

— Я живу здесь дольше, чем помнят камни, — ответила она голосом, похожим на плеск. — Люди называют меня по-разному. У забывающих имя — просто Ло-шэнь. Дева реки Ло.

— А у тех, кто не забывает?

— У тех нет имени для меня, — сказала она. — И потому они возвращаются.

И прежде чем он успел спросить, что это значит, она растаяла вместе с туманом. Осталась лишь вода — и нить пены на волнах, похожая на брошенную взглядом ленту.

Цао Чжи понял, что не может уехать. Он распустил свита: пусть идут вперёд, скажут в уделе, что поэт задержался у реки по делам. Поэт — это было правдой. Дела — тоже: дела эти не записывались ни в одной книге.

В первую ночь он просто сидел на берегу. Она не вышла. Он разговаривал с рекой, читал стихи о Ло — старинные, из которых одни звали деву легенды, другие — дух, третьи — просто туман. Уходя под утро, он заметил на песке след — не звериный и не человеческий, а похожий на отпечаток капли, застывшей в прозрачном камне.

Во вторую ночь она пришла.

— Ты вернулся, — сказала она, не удивившись. — Я не мог уехать, — честно признался он. — Это меня и пугает.

— Что пугает больше: что не мог, или что не хотел?

Он задумался. Она ждала — терпеливо, как ждут воды: они умеют ждать столетиями.

— Что не хотел, — сказал он наконец.

— Так это не страх, а правда, — тихо сказала она. — Правда пугает сильнее.

В ту ночь они говорили до рассвета — о поэзии, о братьях, о том, каково быть созданным для большего и получать меньше. Она слушала так, как никто не слушал его прежде: не ждала его слов, чтобы ответить своим, а ловила их, как ловят монеты на дне бассейна — обеими руками, с азартом и бережностью.

— Ты умеешь слушаться лучше, чем говорить, — засмеялся он. — У меня был очень хороший учитель тишины, — ответила она. — Река. Она учит тому, что рано или поздно всё приходит к тебе: и вода, и горе, и любовь.