Kitobni o'qish: «Каменный плен»

Глава 1

В глухой котловине, куда и тропа-то вела не всякому, лежала деревня Кладан. С трёх сторон её обнимали горы — мрачные, заросшие буком и тёрном, — а с четвёртой тянулась узкая долина, по дну которой бежала речка Журка, названная так за вечный недовольный шёпот воды меж камней.

Деревня была невелика — два десятка дворов, церковка с покосившейся колокольней и кабак у самого моста, где старики играли в домино и судачили о том, кого из молодых ещё не прибрал к рукам чёрт. Ибо в Кладане издавна верили: живёт он где-то в горах, в пещере за водопадом, выходит по ночам и заглядывает в окна. Кто с ним поздоровается — тот пропал.

Старый Николай, самый древний житель Кладана, говорил: «Чёрт не злой. Чёрт — обидчивый. А обиженный злой в десять раз».

Его не слушали.

А случилось так, что в один и тот же день родились в Кладане двое детей — девочка и мальчик. Девочку нарекли Бояной, а мальчика — Родионом. Родились в домах, что стояли друг напротив друга через улицу, и росли, словно два деревца из одного корня. Вместе лазали по скалам за ежевикой, вместе воровали яблоки у попа, вместе крестились на одну и ту же икону.

К двадцати годам Родион стал кузнецом — высокий, черноволосый, с руками, что два молота, и глазами цвета мокрой коры. Бояна же выросла тонкая и тихая, с косой до пояса, чёрной, как вороново крыло, и голосом, от которого замолкали сверчки. Она пела так, что козы на склоне переставали жевать и слушали.

Они любили друг друга так, как любят в горах — без слов, без клятв, одним взглядом через улицу по утрам, когда она выливала воду из кувшина в сад, а он уже стоял у горна, и огонь кузни горел позади него, и казалось, что он сам из огня.

Осенью решили сыграть свадьбу. Назначили день — на праздник Святого Саввы, когда и солнце ещё не холодное, и виноград собран, и бочки полны. Поп Дамьян благословил. Матери пекли хлеб. Старики готовили тосты. Вся деревня готовилась веселиться, ибо свадьба в Кладане была не просто свадьба, а дело общее, как урожай или пожар.

И только старый Николай не радовался.

Он сидел на лавке у кабака, смотрел на гору Сурчу — тёмную, с обрывистым боком, над которой вечно висело облако, — и качал головой.

— Ты что, дед? — спросил его кузнец Божидар, отец Родиона, проходя мимо с бочкой вина.

Николай сплюнул в пыль и сказал:

— Свадьба на Саввы — это хорошо. Но чёрт-то с горы тоже зовёт гостей. И его гости всегда приходят первые.

Божидар рассмеялся и пошёл дальше. В Кладане привыкли к речам Николая. Он говорил загадками, как все, кто пережил свою пору.

Но вот что было странно.

За неделю до свадьбы пропал колокол с церковной колокольни. Просто исчез — и башня осталась с пустой дырой, как рот беззубый. Поп Дамьян поднял на ноги всех, искали по оврагам, по руслу Журки — нет нигде. Колокол был старинный, литой, с надписью по-славянски: «Даннумилупозванныхсберегаю». Кто «данну милу» — никто не помнил, но колокол берегли, и не было в Кладане ни одной свадьбы без его голоса.

Родион, узнав, разозлился.

— Я выкую новый, — сказал он.

— Не смей, — остановил его Николай. — Колокол с чужого металла звенит чужим голосом. А чужой голос в Кладане — это голос с горы.

Родион не послушал. Он растопил горн, выбрал лучшее железо и начал ковать колокол. Три дня стучал молот, три ночи не гас огонь. На четвёртый день колокол был готов — грубый, тёмный, тяжёлый. Подняли его на колокольню. Поп Дамьян, хоть и недоволен был, благословил — деваться некуда, свадьба завтра.

Когда ударили первый раз, звук был такой, будто кто-то охнул из-под земли. Не звон — стон. Козы на склоне попадали на колени. Собаки завыли. Из-за горы Сурчи сполз туман, хотя день был ясный и безоблачный.

Бояна стояла у своего окна, расчёсывала косу, и вдруг рука её застыла. Она смотрела на гору и видела: туман ползёт вниз по склону, медленно и тяжело, как тесто из квашни, и в тумане мелькают тени — то ли ветки, то ли руки, то ли рога.

— Матушка, — позвала она. — Иди сюда. Посмотри.

Мать подошла, глянула — отшатнулась.

— Это туман. Обычный туман, — сказала она, но голос дрожал.

Туман дошёл до Журки, лёг на воду и двинулся по руслу — прямо к деревне. И замер на границе дворов, словно ждал.

Вечером, накануне свадьбы, в Кладан пришёл незнакомец.

Высокий, в долгополом кафтане тёмного сукна, с лицом узким и бледным, с бородой, расчёсанной на две острые косицы. Глаза у него были жёлтые, как у кошки в темноте, и когда он шёл по улице, пыль под ногами не поднималась — будто и не касался он земли.

Он вошёл в кабак, сел за стол и заказал ракию. Хозяин, дядя Жарко, налил. Незнакомец выпил, не поморщившись, и попросил ещё. И ещё. И ещё. Семь чарок — и ни в одном глазу.

— Ты кто будешь? — спросил дядя Жарко, протирая стойку и стараясь не смотреть гостю в лицо.

— Гость, — ответил тот. — Завтра свадьба? Я слышал колокол. Зовёт.

— Колокол не тебе звал, — буркнул из угла Николай, который сидел один и не пил.

Незнакомец медленно повернулся к нему. Улыбка у него была тонкая и прямая, как разрез на тыкве.

— Колокол звенит тому, кто слушает, дед. А ты-то зачем не слушаешь?

Николай не ответил. Допил воду и вышел, но у двери обернулся и сказал — негромко, так что только Жарко услышал:

— Запри дверь. Перекрести окна. И не пускай его на свадьбу. Что бы он ни принёс.

Ночью в Кладане не спали.

Из домов слышно было, как туман шуршит по стенам — будто мыши или пальцы. Собаки молчали, и это было хуже лая. Куры неслись в темноте, и яйца были без желтка — один белок, прозрачный и холодный.

Бояна лежала без сна и слушала. Где-то за окном кто-то тихонько напевал — без слов, мелодию, что свадебную, да перевёрнутую, задом наперёд. Она знала все свадебные песни Кладана, и эта была одна из них, но спетая так, будто певец стоял на голове.

Она встала, подошла к окну. Туман стоял стеной в трёх шагах от дома. И в тумане — она видела — двигались силуэты. Люди? Нет. Не люди. Формы, похожие на людей, но неестественно вытянутые, с длинными руками и головами, закинутыми назад.

Один силуэт остановился. Повернулся к окну. У него не было лица — только провал, как у маски, вывернутой наизнанку.

Бояна отшатнулась, отдёрнула занавеску и села на кровать, стиснув руки. Сердце колотилось, но страх был не обычный, не человеческий — а какой-то древний, вязкий, как будто не она боялась, а боялась за неё сама земля под домом.

Она решила утром поговорить с Родионом. Сказать ему: отложи свадьбу. Подожди. Есть в этом что-то.

Но утром Родион был не тот.

Он вышел из кузницы ещё до рассвета — встал у горна и смотрел, как догорает уголь. Лицо у него было серое, а в глазах — муть, как будто не выспался, или кто-то долго смотрел ему в зрачки и оставил там тень.

— Роди, — позвала Бояна, подойдя. — Посмотри на меня.

Он посмотрел. И не узнал. Моргнул, тряхнул головой — и узнал, и улыбнулся, но улыбка вышла кривая, односторонняя, будто одна половина лица забыла, как это делается.

— Что с тобой? — спросила Бояна.

— Сон дурной, — сказал он. — Будто кто-то звал меня по имени. Из пещеры. Из-за водопада. Звал и звал, и я шёл, и не мог не идти.

— И дошёл?

Родион посмотрел на свои руки. На ладонях, у самых пальцев, кожа была ободрана — не сильно, но свежо, как будто он хватался за камень.

— Не помню, — сказал он.

Утро свадебного дня было золотым и тихим — слишком тихим для Кладана, где всегда что-то стучит, мычит, скрипит. Ни ветерка, ни птицы. Только Журка шептала, как всегда, и, может быть, чуть громче обычного.

Дома украсили ветками лавра и кусками красной ткани. У церкви накрыли столы — длинные, на всю улицу. Вина — три бочки. Барашек на вертеле. Хлеб с маком. Музыканты — два цигана с скрипками и старый Бранко с барабаном — уже сидели под навесом и настраивали.

Поп Дамьян в ризе вышел на крыльцо и оглядел деревню. Народ собирался — в вышитых рубахах, с серьгами и бусами, с детьми на руках. Бояна стояла у дома, в белом платье, которое шила ей мать всю осень, с венком из сухих васильков на голове — так было принято в Кладане, невеста носила мёртвые цветы, чтобы жизнь казалась сладче.

И вот, когда поп открыл рот, чтобы сказать первое слово, — на дороге, что вела от горы, появился он.

Незнакомец. В том же тёмном кафтане, с той же тонкой улыбкой. И в руках у него был мешок.

Народ замер. Музыканты опустили скрипки. Поп Дамьян стиснул крест.

Незнакомец подошёл к столу, остановился и сказал:

— Я пришёл на свадьбу. Принёс подарок.

И развязал мешок, и вынул оттуда — колокол. Тот самый, пропавший. Старинный, литой, с надписью: «Данну милу позванных сберегаю». Поставил его на стол, среди хлеба и вина, и колокол звякнул — негромко, но от этого звона все, кто был, почувствовали, как холодная вода стекает по спине от затылка до пят.

— Бери, — сказал незнакомец Родиону. — Твой кованый — пустой. Этот — настоящий. Этот берег.

Родион шагнул к столу. Бояна схватила его за руку: