Kitobni o'qish: «Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица»

Если б это было так просто! – что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?..

Александр Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ»¹

Susan J. Eischeid

Mistress of Life and Death: The Dark Journey of Maria Mandl, Head Overseer of the Women’s Camp at Auschwitz-Birkenau

Copyright © 2024 Susan J. Eischeid

Перевод с английского С. А. Горина

© Горин С.А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Увлекательная и беспощадная, книга Сьюзен Эйшейд основана на ценных источниках и уникальных исследованиях сложной судьбы печально известной нацистской преступницы. Важное дополнение к растущему числу работ о женщинах-преступницах в Третьем рейхе.

ЛЮСИ ЭДЛИНГТОН, автор книги «Портнихи Аушвица:

Правдивая история женщин, которые шили, чтобы выжить»

Основываясь на рассказах выживших, Эйшейд подробно описывает в своем исследовании жестокую действительность лагерей и бесчеловечность их охранников. Книга исследовательницы – это яркое и горькое свидетельство ужасов Холокоста.

KIRKUS REVIEW

Эти ошеломляющие страницы, ставшие кульминацией более чем двух десятилетий работы, основаны на глубоких исследованиях, выходящих за рамки стандартных ожиданий. Это не только книга для изучающих Холокост и его уроки, но и та книга, которую должен прочитать каждый отрицатель Холокоста.

АЛИСОН ОУИНГС, автор книги

«Frauen: German Women Recall the Third Reich»

Эйшейд с впечатляющей широтой и подробностью раскрывает историю одной из самых ужасных женщин-надзирательниц СС, существовавших в нацистскую эпоху. В основу книги легли блестящие и точные исследования. Нужно ли нам знать все это? Да, нужно, потому что мы никогда не должны забывать о том, что произошло.

ШТЕФАН ХОЙКЕ, композитор оперы

«Женский оркестр Аушвица» (Das Frauenorchester von Auschwitz)

Примечание автора

Ее звали Мария Мандель. Ее лицо, которое через некоторое время будет знакомо мне так же, как и мое собственное, мало кому было известно. Ее история тогда и сейчас была насквозь пронизана всевозможными клише и собственными предположениями о том, что есть добро и зло.

Позже, когда я узнала о ней практически все, попытка рассказать ее историю стала пугать меня еще больше. Как вообще можно рассказать историю убийцы? Разве не правильно пытаться эмпатично понять ее действия? И как вообще можно рассказать историю Марии, не обесценивая муки тех, кто пострадал от ее руки?

В этой книге я поставила задачу соткать воедино жизнь Марии на основе десятков интервью с выжившими в ее лагерях, злоумышленниками, свидетелями и членами семьи с кульминацией истории в день ее казни через повешение.

По своему образованию и квалификации я классическая гобоистка и всегда питала большой интерес к музыке и музыкантам периода Холокоста. Когда я впервые стала исполнять эти композиции, я была потрясена их силой и благодарна за то, что могу вернуть голос тем, чей голос был так жестоко и преждевременно заглушен. Я заинтересовалась историей Мандель, когда открыла для себя ее связь с женским оркестром Аушвиц-Биркенау. Для меня было большим удовольствием и честью пообщаться с несколькими музыкантами из этого оркестра, многие из которых превратились в очень близких друзей. Хотя большинства из них уже не стало, моя жизнь безгранично обогатилась благодаря знакомству с ними. Для меня большая честь, что они доверили мне свои воспоминания.

Что же заставило Марию Мандель встать на путь зла? Этот вопрос вскоре вышел на первый план и стал самым сильным стимулом для создания этой книги. Мария не была злой по своей сути, но для нее – и для многих других – путь к злу был скользкой дорожкой, по которой пугающе легко было идти.

Благодаря работам таких авторов, как Джеймс Уоллер и Кристофер Браунинг, мы теперь понимаем многие факторы, которые могут привести к разрушению морали и ответственности. Тем не менее всегда находились люди, которые, несмотря на внешнее негативное влияние общества, правительства и семьи, поступали этично. Почему одни обращаются ко злу, а другие нет? Сосредоточившись на одной жизни и полностью изучив трансформацию Мандель, я попыталась помочь лучше понять то, что, возможно, является неразрешимой загадкой.

В конечном итоге жизненный путь Марии затрагивает вечные вопросы о том, что правильно и неправильно, о добре и зле, а также иллюстрирует парадокс о том, как жестокость и сострадание могут существовать в одном и том же человеке. Ее история показывает, как легко любой человек может быть склонным к злу в атмосфере ненависти и страха.

Эта книга – результат совместного путешествия к открытиям, ее и моего. Я верю и надеюсь, что моя работа сполна ответит на поднятые вопросы.

Мария

Сентябрь 1946 года

«Нацистские шлюхи! Убийцы! На виселицу их!» – толпа на железнодорожной станции ревела как ополоумевший зверь, бесчувственный, бешеный. По вагону, где в страхе сгрудились заключенные, стучали кулаки. Охранники из американских военных смеялись над взволнованными заключенными, подначивая толпу снаружи. Несколько людей угрожали отдать женщин-надзирательниц на растерзание волкам, ведь они наверняка бросали женщин-узниц в печи крематориев: кто-то своими руками, кто-то по приказу сверху.

Страх, смешанный с запахом едкого пота, стоявший в воздухе, можно было черпать ложкой. Вагон раскачивался от попыток толпы, подпитанной ободрительными криками охранников, ворваться внутрь. Внезапно в окне показалось лицо, искаженное дикой, звериной, нечеловеческой гримасой. С пронзительным воем оно появилось и исчезло, когда человек упал обратно на землю.

Одна из заключенных, Мария Мандель, начала задыхаться от страха и внезапно опрометью бросилась в пристроенную туалетную кабинку. Быстро, пока охранники не успели вмешаться, она проглотила горсть спрятанных таблеток.

Дрожащая, покрытая холодным потом и истекающая кровью изо рта, Мария начала биться в конвульсиях. Охранники и другие женщины спровоцировали у нее рвоту, чтобы помочь вывести таблетки из организма.

Когда скрюченную в позе эмбриона Марию пинали разъяренные охранники, у нее потемнело в глазах, и она пробормотала: «Боже, защити меня».

Часть первая

Глава 1
Родной город

Женщина, попытавшаяся покончить с собой в экстрадиционном поезде в 1946 году, была виновна во многом: в массовых убийствах, зверствах, пытках и бессердечности перед лицом страданий. Она также любила музыку, детей и семью и основала оркестр в самом неприглядном месте – лагере смерти Аушвиц-Биркенау.

В юности Марию Мандель часто описывали как милую девушку из хорошей семьи. В конце концов, как и многих других ее современников, ее сбила с пути жажда власти и славы, и она в полной мере воспользовалась новыми возможностями, которые появились даже для женщин в Третьем рейхе. Если бы Адольф Гитлер не создал нацистское государство, Мария наверняка прожила бы свою жизнь как непримечательная и неизвестная девушка из маленького городка. Однако вместо этого сегодня она – одна из самых страшных палачей Холокоста.

История Марии началась скромно, когда она родилась в январе 1912 года в красивой австрийской деревне Мюнцкирхен. В то время она была простой деревенской девушкой из хорошей семьи¹, и мало кто мог предположить, что однажды она станет самым бесславным выходцем из своей среды.

Сегодня Мюнцкирхен – это оживленный региональный центр. Основанный в Средние века, город всегда был процветающим местом для малого бизнеса. Во многом Мюнцкирхен сейчас выглядит точно так же, как и при жизни Марии. Общину окружают зеленеющие холмы, перемежающиеся с густыми темно-зелеными соснами, пронзающими пейзаж. Золотые поля кукурузы и пшеницы переливаются на солнце; местные дороги усеяны сельскохозяйственной техникой.

Верная своему католическому наследию община может похвастаться двумя церквями: церковью Святого Себастьяна, небольшим приходом, расположенным на окраине города, и приходской церковью в центре города. Кладбище, прилегающее к церкви Святого Себастьяна, во многом является духовным центром Мюнцкирхена². Красивые, тщательно ухоженные могилы рассказывают историю деревни. Рядом с памятниками людям, умершим от чумы в Средние века, находится общий памятник погибшим в различных вооруженных конфликтах. Отдельные камни с неприметными железными крестами знаменуют солдат, сражавшихся и погибших во Второй мировой войне. Легко найти имена и даты жизни жителей деревни, которые были одноклассниками Марии. Многих девушек тоже зовут Мария, и часто встречаются фамилии семей, до сих пор играющих важную роль в общине. Вокруг тихо и спокойно, в небе звучит мелодичное пение птиц. Нежно жужжат пчелы, мягкий ветерок шелестит листьями на деревьях, в воздухе витает аромат жимолости. Здесь похоронены родители Марии, а также ее брат и его жена. Памятник на их могиле кажется теплым на ощупь, словно он живой.

В последующие годы Мария описывала свое раннее детство и юность в Мюнцкирхене как «самое прекрасное [время] в моей жизни»³. Мария, будучи сокровищем своих родителей и часто балованным младшим ребенком в семье, состоящей из четырех братьев и сестер, процветала в замкнутом сообществе. Ее отец, Франц Мандель, был важным человеком, сапожных дел мастером.

На фотографии Франца в заявлении на паспорт, сделанной в 1930-х годах, изображен суровый мужчина, с вызовом смотрящий в камеру, со слегка нахмуренными бровями и худощавым телом, загорелым и подтянутым от тяжелой работы. Его волосы аккуратно подстрижены, усы маленькие и деловитые, уши правильной формы и плотно прилегают к голове. Его темные глаза проницательны. На других снимках Франц часто изображен в рабочем фартуке, повязанном вокруг талии, с руками, обтянутыми веревкой мышц, и трубкой во рту. Семья Мандель сама выращивала табак для этой трубки, который впоследствии внук описывал как не очень качественный, но с gute Duft, приятным ароматом⁴. В качестве отдыха по вечерам Франц играл на цитре. Он, несомненно, оказывал сильнейшее влияние на Марию до самой ее смерти. Позже, в тюрьме, Мария больше всего беспокоилась о том, как ее поступки и судьба отразились на ее отце.

Мать Марии, Анна Штрайбль, была дочерью деревенского кузнеца из соседней деревушки Фройндорф⁵. Будучи на два года старше своего мужа, Анна на протяжении всей жизни страдала от депрессии.

На своей фотографии в паспорте Анна выглядит невыразимо печальной. Ее лицо измождено, глаза затравленные, влажные и подавленные грузом обстоятельств. Волосы Анны аккуратно зачесаны назад, а поза тела надломленная, покорная. В семье Мандель Анна занимала неприметное место. Мучимая болезнями, она не могла справиться с реалиями и обязанностями своей жизни⁶.

После начала менопаузы у Анны случился нервный срыв. Ее депрессия обострилась, она стала нервной, вспыльчивой и чрезмерно чувствительной к раздражителям. Диагноз Vervensach (нервное расстройство)⁷ и другие проблемы привели к тому, что нервный срыв Анны длился семь лет. К сожалению, в то время и в том месте было мало способов лечения того, что называлось «эволюционной меланхолией», и она очень страдала.

Несмотря на это, дети очень любили Анну. Мария однажды заявила: «[Хотя] моя добрая матушка редко подходила к нам, детям, доктор не мог с этим ничего поделать. Все должно было наладиться само собой. После этого моя мама была для нас самой лучшей на земле»⁸.

На протяжении всей своей жизни Анна оставалась благочестивой католичкой. В более поздние годы, после того как Мария начала работать в Аушвице и изменилась в характере, Анна ежедневно ходила на святую мессу, молясь за вечную душу своей дочери. Она умерла до конца войны, в 1944 году.

Первым ребенком Анны и Франца был сын Георг, родившийся в 1905 году. Будучи на семь лет старше Марии, он оставался единственным мальчиком в семье. Георг вырос светловолосым, мускулистым и суровым мужчиной, несколько ниже своего отца. В феврале 1908 года родилась дочь Анна, за ней в 1909 году появилась еще одна дочь, Алоизия, по прозвищу Лоизи. Затем, в 1912 году, появилась Мария. Она была красивым ребенком, светловолосым и хорошо сложенным, с потрясающими светло-карими глазами, и унаследовала высокие скулы и черты лица своего отца.

На улице Штигль стоял большой и крепкий дом семьи Мандель с пристроенным сараем, окруженный полями и с прекрасным видом на город. Франц Мандель считался очень хорошим человеком, который никогда не ссорился с соседями⁹.

Внутри дома были просторные комнаты с низкими потолками. Мастерская Франца и обувной магазин располагались в передней, выходящей на улицу. В небольшой комнате у прихожей хранилась кожа, из которой делали обувь. Фермеры приносили частично выделанные шкуры с умерших или забитых животных, и в доме всегда стоял «специфический запах свежих и просоленных шкур»¹⁰. Спустя десятилетия, в Биркенау, запах плоти на разных стадиях разложения возвращал Марию к этому запаху.

Франц был искусным мастером и дальновидным бизнесменом. Люди нанимались в подмастерья, чтобы помогать с магазином и изготовлением обуви. Кроме того, они выполняли разную работу по дому, жили и питались вместе с семьей. Один из его работников, работавший в Мюнцкирхене во времена детства Марии, описывал Франца Манделя как человека строгого, открытого и справедливого. «Человека, который относился ко всем одинаково и был восприимчив к новым идеям. Благородного человека»¹¹.

Дом семьи Мандель также был и рабочей фермой. Большинство жителей общины, включая Манделей, выращивали продовольственные культуры, которые можно было хранить всю зиму: картофель, петрушку, красную свеклу, капусту и морковь. Чтобы сохранить урожай свежим, использовались сырые холодные погреба, а корнеплоды для сохранения укладывали во влажный песок. Во дворе у Манделей росло грушевое дерево, из плодов которого делали сидр. В обязанности Марии входило доить коров, делать масло, ухаживать за домашней птицей и приносить свежую воду из колонки.

Фотография 1933 года наглядно показывает, каким тяжелым трудом выращивали и собирали эти культуры. На открытом поле перед линией деревьев стоит большая деревянная повозка, нагруженная сеном, которую тянет белый вол. Франц и Георг Мандели стоят по бокам повозки, опираясь на вилы и одетые в пропитанные потом хлопчатобумажные рубашки с закатанными рукавами, так как день явно был жарким. Оба мужчины загорелые и подтянутые, Георг держит одну руку на поясе, глядя прямо на фотографа, его светлые волосы и мускулистый торс указывают на физическую силу. Два подмастерья Франца стоят посередине, чтобы помочь, и тоже с вилами в руках. На вершине большого стога заготовленного сена сидит Анна Мандель, сестра Марии, и придерживает груз.

Они вели здоровый и активный образ жизни. Зимой дети катались на лыжах по холмам Мюнцкирхена, а по вечерам можно было услышать репетицию городского оркестра¹². Прекрасное место, чтобы жить и взрослеть.

Мария, как и все остальные, знала об экономической депрессии, охватившей Австрию и Германию, но это очень мало влияло на ее жизнь. Ферма кормила семью, бизнес отца одевал их, сестры защищали и любили ее. Они были хорошей семьей, а она была хорошей девушкой. Хорошая девушка из хорошей семьи.

Глава 2
Детство

В каждом маленьком городке есть свои особые мелодии и обычаи. Во время разговора со многими нынешними жителями Мюнцкирхена лица озаряются воспоминаниями, в памяти всплывают старые разговоры, рассказываются истории, которые передавались из поколения в поколение.

Для взрослых, которые достигли совершеннолетия в неспокойные годы аншлюса Австрии и Второй мировой войны, которые дружили с Марией и ходили с ней в одну школу, жизнь была нелегкой. Этот период и его тяготы сформировали то, кем они стали. Их поступки, в свою очередь, оставили глубокий след в общине.

Подробности, которыми делятся на кухнях, в местных Gasthof (гостиницах), на террасах и – однажды – даже выкрикивают из окна второго этажа, оживляют наши разговоры. Работающий фермер робко делится своими воспоминаниями: грязь на руках, огрубевших за годы труда, солома на рубашке и ботинках. Нам предлагают ягодный торт и тосты, газированную воду и грушевый сидр. Воспоминания родителей, бабушек и дедушек в изобилии рассказывают о повседневной жизни в замкнутой общине. Семьи Мюнцкирхена выросли на этих историях и по праву гордятся ими. Эти воспоминания – подарок, который дает ценные сведения о ранней жизни Марии¹.

Многие пожилые люди говорят о местной начальной школе, которую вспоминают с нежностью и трепетом. На фотографии 1917 года, сделанной незадолго до поступления Марии в школу, запечатлен строгий класс и серьезные, воспитанные ученики со скрещенными руками на простых деревянных скамьях: девочки по одну сторону, мальчики – по другую. Девочки носят платья и сарафаны, на голове у них косы, а мальчики одеты в пиджаки и шорты или брюки. Учитель, Адольф Ильг, сурово стоит сзади, сложив руки за спиной. Все пристально смотрят на фотографа.

Ильг был одним из учителей в школе в годы детства Марии. Всем было известно, что Ильгу, казалось, было более интересно заниматься небольшим частным бизнесом, который он вел из своего дома, этакий сельский магазинчик, чем преподаванием². Он наставлял учеников сообщать родителям о поступлении новых товаров и призывал их делать покупки в его магазине.

Дисциплину описывали как «очень, очень суровую – учеников били!»³. Эта дисциплина распространялась и на учебные предметы. Ирмгард Хант, выросшая в маленькой деревушке, похожей на Мюнцкирхен, вспоминала, что «самым большим достижением дня было похвальное слово за ряд безупречных букв, которые строго придерживались границ трех линий, отделяющих нижний, средний и верхний интервалы»⁴. Schönschrift [чистописание, буквально «красивый шрифт»] было требовательным искусством, требующим суровой тренировки. Позже она резюмировала, что «в конце концов, Ordnung muss sein! [ «Должен быть порядок!»]»⁵. Спустя годы, когда Марию попросили написать досудебные показания, эта строгая тренировка в чистописании все еще проглядывала.

Одна из одноклассниц Марии, пожилая женщина по имени Цецилия, с улыбкой рассказывала, что если «тупые мальчишки» не знали ответов, то учитель брал их за шею и заставлял стоять лицом к доске перед классом⁶. Она также побаивалась Адольфа Ильга как строгого воспитателя и помнит, как он задерживал непослушных учеников после уроков. Это также означало, что такие ученики получали наказание дважды: сначала от Ильга, а потом дома от родителей. Ученики не рассчитывали играть после школы: они должны были идти домой и заниматься домашними делами. Если они опаздывали, то весь ритм домашнего хозяйства мог нарушиться.

Цецилия отмечает, что было не так много контактов между ребятами, которые жили в городе, и ребятами, которые жили дальше. Ее дом находился глубоко в сельской местности, в то время как дом Марии был в центре Мюнцкирхена, и ее семья занимала важное место в обществе. Несмотря на это, Цецилия вспоминает, что «у Марии было очень милое лицо с красными щеками, [она была] блондинка с румяным лицом»⁷.

Большинству детей доставалась одна пара обуви, и они носили ее до тех пор, пока она не становилась мала, и тогда ее передавали другим братьям и сестрам. Франц Мандель сам сделал обувь для семьи Цецилии после того, как ее отец принес ему выделанную кожу, когда зарезали очень крупную свинью⁸.

Ученики посещали школу всего полдня, изучая различные предметы⁹. Мальчики занимались спортом, а девочки в основном изучали рукоделие: вязание, шитье, крючок¹⁰. Отчеты об успеваемости присылали домой в Schulnachtrichtenbuch – маленькой книжке с обложкой из блестящей зеленой бумаги¹¹. Цецилия до сих пор с гордостью показывает свою, в которой у нее по всем предметам стоят оценки Sehr Gut – «очень хорошо».

Большинство местных детей помогали работать на ферме, и чем более сельской была семья, тем больше была их ответственность. Цецилия плакала, когда родители забирали ее из школы, чтобы помочь на ферме. Только за один год у нее было шестьдесят шесть пропусков!¹² Распространенной обязанностью ребенка было провести вола через поле во время вспашки. Настоящих игр в мяч не было, в основном они работали и занимались домашними делами¹³. У некоторых детей было несколько стеклянных шариков, которыми они играли.

Как и во многих других сельских общинах, католическая церковь с ее службами и праздниками доминировала в социальной и духовной жизни. С раннего возраста детей Мюнцкирхена обучали основам католицизма. Воскресная месса была важной частью недели – «нельзя пропускать церковь!»¹⁴. Многие люди в общине были рады воскресным утрам: им не нужно было работать, они могли видеться с другими людьми, в этом была своя социальная составляющая.

В 1919 году, когда ей было семь лет, Мария и ее одноклассники приняли свое первое причастие. Цецилия с гордостью улыбается, вспоминая, что на эту церемонию пригласили городской оркестр, который играл, когда они шли к алтарю¹⁵. Затем, когда они перешли в четвертый класс, им устроили миропомазание. Это было еще большим событием, поскольку большинство детей отправлялись в праздничную поездку в соседний город, Шердинг. Цецилия вспоминает, что это было «очень важное событие», так как эти поездки часто были самой первой возможностью для детей выехать за пределы общины, в которой они росли. Обычно в такую поездку отправлялись крестные родители ребенка или кто-то из близких семьи, у кого было немного свободных денег, а большинство путешествовало на лошади и в повозке, которые находились в общем пользовании¹⁶. Когда детям было по двенадцать лет, они начинали прислуживать на полуночной мессе на Рождество.

Подростки общины собирались небольшими группами, пели и разговаривали. Молодые люди сидели на скамьях по периметру большой комнаты, чтобы все желающие могли пообщаться, и им подавали сидр и большой каравай хлеба. Подкрепиться можно было кусочком сухого хлеба. Обычно у кого-то была гитара или цитра, парни боролись на руках, чтобы произвести впечатление на девушек, и все играли в игры. Одним из популярных развлечений была «игра в шлепки»¹⁷, когда кто-то перегибался через колени другого, чтобы тот не видел сзади, затем кто-то другой подкрадывался и шлепал его, а он должен был угадать, кто шлепает. В 2005 году было отрадно видеть, как девяностотрехлетняя Цецилия наклоняется и воспроизводит эту игру в шлепки, хихикая от воспоминаний.

Как и многие местные дети, вдохновленные своим отцом, который состоял в рядах местного спортивного клуба, Мария и ее сестра Лоизи вступили в местный спортивный клуб Turnverein. Там организовывались такие мероприятия, как уроки физкультуры, а лидеры обычно были связаны с политическими партиями. Сначала какой-нибудь мужчина демонстрировал упражнение, а затем все девушки повторяли его. Воспитанницы бегали, прыгали, проходили полосы препятствий, висели на канатах, стояли на голове и многое другое. «Все было направлено на развитие мышц: никаких игр, только упражнения»¹⁸.

Женщинам разрешили надевать брюки на тренировки, и эта политика оказалась неоднозначной: мужчинам запретили ходить туда в дни женских тренировок из-за того, что на женщинах была «нескромная одежда»¹⁹. Во время редких публичных выступлений девушки надевали юбки²⁰. На одной из ранних фотографий клуба Turnverein Мария гордо стоит в первом ряду, одетая в государственную форму с матросским воротником²¹.

Большинство местных детей прекращали обучение после четырнадцати лет, так как им приходилось помогать в домашнем хозяйстве и на фермах. Мария не была исключением, и, несмотря на очевидный ум и перспективы, бросила школу после восьми лет учебы, 20 июля 1924 года, не получив аттестата об окончании²².

Неожиданно в 1927 году Марии представился редкий шанс: Франц Мандель накопил денег, чтобы отправить ее в католическую школу-интернат в немецкой общине Нойхаус-на-Инне. Несмотря на то что сестра Марии Анна тоже была очень смышленой, такую возможность получила только Мария. Вряд ли семья Мандель могла позволить себе отправить их обеих на учебу.

Внушительное строение в Нойхаусе, расположенное напротив австрийской общины Шердинг, изначально было возведено в Средние века в качестве защитного бастиона для наблюдения за переправой через реку Инн. В восемнадцатом веке строение было расширено и превратилось в великолепный замок в стиле рококо. В 1859 году замок приобрел женский монастырь и основал школу для девочек²³.

Вокруг замка простираются живописные лесные угодья, а река Инн имеет свой характер: стремительный, быстротечный, смертоносный. Постоянное движение реки отражало неугомонную натуру Марии. Как и все молодые женщины, она часто гуляла по берегу реки, глядя на серо-зеленую воду и чувствуя одновременно ее силу и заложенную в ней угрозу. Многие люди утонули в Инне, но тех, кто сумел использовать ее силу, ждало почтение.

В 2005 году монастырем по-прежнему управляли сестры из Обители Святой Марии, которые оказали нам теплый прием и провели по красивой территории. У сестры-настоятельницы прекрасное лицо, которое светится глубокой верой. Она показывает нам фотоальбомы того времени, и мы восхищаемся тем, как монахини в строгих одеяниях ведут занятия с девочками в темной униформе, которые сидят на жестких деревянных скамьях за общими столами, служившими партами.

Типичная учебная программа включала в себя шитье, секретарское дело, физкультуру, театр и музыку. Ученицы ежедневно посещали утреннюю мессу, совершали вечерние молитвы и раз в неделю ходили на исповедь к священнику. Монахини были очень строгими, и было известно, что они били учениц линейками по рукам, когда те плохо себя вели. Тем не менее, для молодых женщин это была завидная жизнь²⁴.

Навыки, приобретенные Марией в Нойхаусе, проявлялись на протяжении всей ее жизни. Почти наверняка она научилась играть там на пианино и полюбила музыку. Приносило пользу и умение шить: так, после войны, находясь в тюрьме, Мария идеально пошила для подруги целый женский костюм, имея всего лишь иголку и несколько распутанных ниток.

Мария закончила программу, проучившись три года. Остается неизвестным, благодарила ли она когда-нибудь Франца и Анну и ценила ли очевидную жертву, на которую они пошли, чтобы она могла обучаться в этой школе.

Глава 3
Совершеннолетие

Одноклассница Марии по мюнцкирхенской школе Цецилия сидит, размышляя о своей жизни, в прохладной комнате на длинной скамейке. В этот день в 2005 году она отмечает, что через неделю ей исполнится девяносто три года – ровно столько же, сколько было бы Марии, будь она жива. Волосы у Сесилии короткие и седые, глаза немного блеклые. Она хрипит, когда говорит, но при этом очень разговорчива и находится в здравом уме. Семьдесят лет спустя она и другие пожилые женщины из общины живо вспоминают трудные времена в Австрии, когда они вступали во взрослую жизнь.

«1930-е годы были очень, очень плохими. Вокруг не было никакой работы. Денег не было, всегда была борьба»¹. В восемнадцать лет у Цецилии было всего два платья: одно для церкви, другое – для всего остального. Ее семья жила на диете из капусты и картофеля, а мясо на столе было важным и редким событием. «Мясо нам нравилось, это давало нам силы работать»².

У семьи Марии было больше средств. На фотографии, сделанной вскоре после возвращения из Нойхауса, Мария стоит во дворе, непринужденно держа под мышкой книгу. Она расслаблена, но выглядит собранно. Крепкая и упитанная, но аккуратно сложенная, она смотрит прямо и почти строго в камеру, а на ее лице легкий намек на улыбку. На ней стильный костюм, который выглядит так, будто его купили в магазине. На ногах непрозрачные чулки светлого цвета и стильные туфли с ремешками. Руки у нее широкие и сильные. Туфли, как и платье, явно нерабочие.

Несмотря на свои преимущества и монастырское воспитание, Мария, как и другие женщины, тоже боролась за работу. Хотя она была явно лучше обеспечена, чем девушка из сельской семьи, работы в те времена просто не было. За неимением других возможностей, вспоминает Цецилия, молодые женщины общины всегда стремились выйти замуж ради денег. Женщинам не разрешалось много говорить; если их что-то беспокоило, они должны были держать это в себе. В обязанности матери входило готовить, убирать, стирать, заботиться о мелких животных и детях³.

Одна из лучших подруг Марии позже заметила, что если в «преклонном возрасте» двадцати шести лет ты все еще не замужем, то считаешься «старой девой», так называемым übrig-gelieben. Это был позор.

– Ходила старая баварская поговорка: «Если у тебя умирает лошадь – это трагедия. Если умирает жена – это ерунда»⁴.

Элисон Оуингс, автор книги «Третий рейх в воспоминаниях женщин», отмечает, что экономические трудности после Первой мировой войны означали сокращение даже незначительных образовательных или профессиональных возможностей для немецких (или австрийских) девушек. Во многих деревнях женщины были неграмотными, в то время как в других они обучались работе клерков или продавщиц. Считалось, что «любая работа лучше, чем никакая»⁵.

В 1929 году, когда Марии было семнадцать, она подала заявление на получение паспорта. «Я отправилась в Швейцарию, где в течение тринадцати месяцев работала домработницей и поваром у доктора Клаузена в Бриге»⁶. Ее сестра Лоизи, как и Мария, примерно в это же время уехала из дома, потому что тоже не смогла найти работу в Мюнцкирхене. Лоизи осядет в Швейцарии и останется там до конца своих дней. Брат Марии Георг привел домой новую жену, и в доме Мандель стало тесно. Сестра Марии Анна тоже вышла замуж примерно в это время и переехала в свой собственный дом, хотя и осталась жить поблизости. На протяжении всей своей жизни Мария оставалась очень близка с сестрами, а присутствие Лоизи в Швейцарии помогло Марии ассимилироваться на ее первой профессиональной должности вдали от Мюнцкирхена. Город Бриг в Швейцарии, куда отправилась Мария, – это красивый городок, расположенный в Швейцарских Альпах. Сегодня туристический сайт Брига гордится стратегическим расположением города и величественным замком в итальянском стиле, который возвышается над в остальном простеньким городком⁷. Гости и жители, как тогда, так и сейчас, могут заглянуть во внутренний двор с тройной аркадой, который особенно красив под лучами солнца.

На снимке из Брига Мария позирует на скалистом выступе с видом на горы. Она выглядит счастливой и расслабленной, на ее лице расплывается широкая улыбка. Опять же, платье Марии стильное и подогнанное по фигуре, а обута она в модные и подходящие к нему туфли.

Несмотря на стабильную работу и прекрасное местечко, Мария очень затосковала по дому. Позже она писала: «Через тринадцать месяцев я бросила эту работу и вернулась к родителям, потому что скучала по дому. Я работала в родительском доме до 1934 года»⁸.

За те месяцы, что Мария жила в Швейцарии, ее брат и старшая сестра обзавелись собственными семьями. В 1932 году родилась дочь Георга Франциска, а в 1933 году у Анны появился на свет мальчик, которого назвали Франц Йозеф. Мария теперь стала тетей и очень любила своих новорожденных племянников. Мария всегда очень любила детей, и одним из самых больших огорчений в ее жизни было то, что она не могла иметь своих собственных.

Хотя Мария и была рада вернуться домой, она все еще не могла найти работу. В 1934 году, после короткой передышки, она согласилась на должность горничной (Zimmermädchen) на частной вилле в Инсбруке, Австрия, где проработала до 1936 года⁹. Затем, когда здоровье матери ухудшилось, Мария вернулась в Мюнцкирхен, чтобы помогать по хозяйству и ухаживать за отцом.

В 1936 году семья Мандель пережила большую радость и большое горе. В сентябре у сестры Марии Анны родился второй сын. К сожалению, примерно в это же время первый сын Анны, Франц Йозеф, умер в возрасте трех лет.

Франц Йозеф был красивым круглолицым херувимчиком, который любил с упоением танцевать по хозяйственному двору с целой стаей цыплят¹⁰. Хотя семья точно не знает, что стало причиной смерти малыша, они считают, что это могло быть пищевое отравление. Тело Франца Йозефа стало накапливать воду и разбухать, причем до такой степени, что его одежду пришлось срезать ножницами. Его горло болело и было наполнено желтым гноем. Детская смертность в те времена не была редкостью, и вполне возможно, что Франц Йозеф перенес анафилактическую реакцию на пищевой аллерген. Это объяснило бы его симптомы и смерть от остановки сердца, когда его тело наполнилось жидкостью¹¹.

Мария всегда была особенно близка с Анной, и преждевременная смерть любимого мальчика стала огромным ударом для них обеих.

В 1937 году, когда Марии было двадцать пять лет, ей посчастливилось устроиться на работу в почтовое отделение Мюнцкирхена. Там же Мария завязала свой первый серьезный роман с молодым человеком из общины. Вскоре они обручились, наметив совместную светлую судьбу.

На студийной фотографии Марии, сделанной примерно в это время, изображена красивая молодая женщина, смотрящая прямо в камеру, с тщательно расчесанными волосами и легким макияжем. Она уверена в себе и смотрит оценивающим взглядом.

В обычные времена Мария, скорее всего, осталась бы в Мюнцкирхене, доживая свои дни в безвестности. Однако история вмешалась, и жизнь Марии была перевернута вступлением немецкой армии в Австрию и аншлюсом 1938 года. Так для Марии началось, как она позже описывала, «время страданий». «Я нигде не могла обрести покой, я чувствовала себя ореховой скорлупкой, плывущей по волнам большого океана»¹².

Глава 4
Аншлюс

В марте 1938 года Австрия была официально присоединена к гитлеровскому Третьему рейху. В месяцы, предшествовавшие аншлюсу, в нескольких австрийских городах прошли большие митинги. Все атрибуты нацистского режима были налицо: нарукавные повязки со свастикой, строевые песни, велеречивые лозунги. Фотографии Гитлера пользовались популярностью у покупателей, а в Граце восторженные толпы маршировали по улицам с факелами и флагами¹.

Когда аншлюс начался, по всей стране немецкие войска были охвачены всеобщей радостью, которая значительно превзошла ожидания Гитлера². Звучали колокола, и маниакально ликующие массы во многих городах приветствовали Гитлера и его солдат криками Ein Volk! Ein Reich! Ein Führer! («Один народ! Одно государство! Один вождь!»)³.

В Мюнцкирхене было общеизвестно, что неподалеку собрались немецкие войска, ожидающие вступления в Австрию. Затем, утром 12 марта 1938 года, они начали наступление в Верхнюю Австрию в Нойхаусе, недалеко от того места, где Мария ходила в школу⁴.

Как и во многие другие небольшие города, в Мюнцкирхен были направлены австрийские войска для поддержания правопорядка. Временный командир в Шердинге Франц Егер вел подробный отчет о событиях. Егеру позвонили из управления дивизии и сообщили, что если немецкие войска войдут в город, то его люди не должны оказывать сопротивления, а отступать со всем оружием и снаряжением в восточном направлении⁵. Из его рассказа:

Тем временем уже можно было заметить, что по улице от Санкт-Флориана до Шердинга движутся большие группы людей – пешком, на велосипедах и машинах. С городской площади также слышалась музыка и пение – уже пели Песнь Хорста Весселя! ¹ [Мой] адъютант весело облокотился на ограду гаража и стал подпевать, что я ему запретил⁶.

Позже солдаты вышли из Мюнцкирхена и вернулись в Шердинг, в то время как по улице начали двигаться целые колонны немецких войск. Перед казармами был поднят немецкий флаг, пока некоторые офицеры принимали присягу и поднимали руку перед фюрером, Адольфом Гитлером. Вскоре после этого по радио прозвучало обращение канцлера Шушнигга, в котором объявлялось о капитуляции Австрии⁷.

Еще до прихода Гитлера к власти община Мюнцкирхена становилась все более политизированной. Здесь господствовали две крупные политические партии: Христианско-социальная партия (ÖVP), известная также как «черные», и социал-демократы, или «коричневые», а также другие более мелкие партии, включая «красных» и несколько коммунистов⁸.

Уже в 1934 году спортивный клуб Turnverein разделился на две части: сторонников нацизма и остальных. Даже городской оркестр разделился на две группы – одна за Гитлера, другая против. Члены сообщества позже назвали это Himmlische Musik und Hörliche Musik («Райская музыка и адская музыка»)⁹.

Семья Мандель принадлежала к черным, ÖVP¹⁰. Семьдесят лет спустя соседи и друзья продолжают горячо утверждать, что «семья Мандель НЕ была нацистами!»¹¹. После войны Франц даже служил в окружном совете (Gemeinderat) ÖVP¹². Поскольку семья Мандель пользовалась уважением в обществе, вела хороший бизнес и считалась очень благородной, мысли и убеждения Франца Манделя имели большой вес среди его друзей и соседей.

До аншлюса отец Марии открыто критиковал нацистов. «Он был в списке десяти человек, которых бы повесили, приди нацисты к власти! Он был против того, чтобы нацисты пришли в Австрию!»¹³ Эта антипатия, несомненно, уходила корнями в проблемы, возникшие у Франца Манделя с одним из местных чиновников.

Мэром Мюнцкирхена во время Nazi Zeit – «нацистского времени» 1939–1945 годов – был человек по имени Антон Шиллер. Шиллер был трубочистом и членом нацистской партии. Франц Мандель, член оппозиционной партии, в целом считался более рациональным и умным, чем Шиллер. Благодаря уважению, которым он пользовался в обществе, отец Марии имел возможность убедить других членов ÖVP голосовать против платформы Шиллера и его идей о том, как нужно управлять городом¹⁴. Эти вещи, несомненно, расшатывали позиции Шиллера.

Когда позже Мария Мандель стала «важной персоной» в нацистской иерархии, ее ненависть к Шиллеру стала вполне ощутимой. Вернувшись из Аушвица, чтобы посетить Мюнцкирхен во время войны, Мария выглядела блестяще в своей черной униформе в большой черной машине с шофером СС. На самом деле ее целью было «утереть им нос, и особенно нос Шиллеру» своим успехом¹⁵.

После войны Шиллер покончил жизнь самоубийством, убив сначала жену, а потом собаку. Люди в округе говорили, что он испытывал чувство вины за поступки, совершенные во время войны.

Аншлюс Австрии имел огромные последствия для жизни Марии. Она писала: «В 1937 году я считала, что мне повезло, я могла работать на почте и хотела стать почтмейстером. Трагедия заключалась в том, что меня не считали политически безупречной, то есть я не была национал-социалисткой, поэтому меня выгнали»¹⁶.

После 1938 года многие государственные служащие были уволены, в том числе и почтовые работники Мюнцкирхена, и для местных нацистов было обычным делом занимать такие должности¹⁷. Вполне возможно, что сама Мария в это время не проявляла политических симпатий, а просто повторяла убеждения своего отца и своей семьи.

Это один из самых больших и ироничных поворотов в жизни Марии. Не будучи еще членом нацистской партии, она потеряла работу и всякий шанс на нормальное будущее.

Или, возможно, как позже предположили многие члены сообщества, ее уволили не потому, что она не была нацисткой, а «потому что ее семья была из черных и принадлежала к ÖVP»¹⁸.

Что же до Марии, то помимо эмоциональных потрясений, связанных с потерей работы и огромными потрясениями того периода, она также потеряла своего жениха.

Мой друг [жених], который хотел сделать карьеру на государственной службе после службы в армии, написал мне после того, как я поведала ему о своих злоключениях, и сказал, что ему как солдату Третьего рейха было бы невозможно поддерживать связь с девушкой, которая вынуждена отказаться от должности по <…> причинам. Это навредит его будущему¹⁹.

Личность жениха Марии канула в Лету. Семь десятилетий спустя слухи все еще ходят по округе: у Марии была Verschmähter Liebe. Она «любила того, кто ушел». «Ее любовь была безответной…»²⁰. «Ее жених был полицейским»²¹.

В последние годы появился достоверный свидетель, который утверждает, что один из близких друзей Марии опознал в женихе Марии до аншлюса Антона Шиллера, того самого мэра города во времена нацизма²². Если это правда, то это объясняет сохранявшуюся антипатию и напряженность между семьей Мандель и Шиллером.

Что бы там ни было, травма, нанесенная душе Марии, оказалась серьезной. Мало того что она пережила потерю любимого человека, Мария также лишилась положения в обществе и независимости, которую мог бы обеспечить брак. Не говоря уже о детях, которых она так хотела.

Очевидно, опустошенная и ищущая новое направление для своего теперь уже неопределенного будущего, Мария приняла решение отправиться в Мюнхен и искать работу там. «Когда в 1938 году немецкая армия вошла в Австрию, я отправилась в Мюнхен, и неприятности продолжились»²³.

Часть вторая

Глава 5
Надзирательница

Я был молод. Я хватался за любые возможности. И как только я присоединился к нацистам, назад пути уже не было.

Унтерштурмфюрер СС Ганс Мюнх¹

В сентябре, опустошенная отказом своего жениха и потерей работы, Мария отправилась в Мюнхен. У семьи Мандель были родственники в этом городе, и Мария надеялась найти новую работу. Позже она описала этот момент в своей жизни такими словами:

В том же [1938] году я поехала к своему дяде в Мюнхен, где он был начальником полиции, и попросила его найти мне работу в немецкой полиции. Я хотела попасть в криминальную полицию – я знала о работе полицейского управления по рассказам дяди и слышала, что сотрудники криминальной полиции хорошо зарабатывают. Вакансий не было, поэтому по совету дяди я согласилась работать Aufseherin (надзирательницей) в КЛ Лихтенбург (концентрационный лагерь). Я выбрала эту работу, потому что слышала, что охранники в КЛ хорошо зарабатывают, и предполагала, что смогу зарабатывать больше, чем медсестра. Если бы я не получила работу в КЛ, то пошла бы учиться на медсестру².

Лихтенбург являлся недавно созданным концентрационным лагерем для женщин-заключенных, расположенным в небольшом городке Преттин, к юго-западу от Берлина. Расположенная в разрушающемся старом замке с внушительными каменными стенами и угловатым и суровым внутренним двором, новая тюрьма испытывала хроническую нехватку надзирателей. Вместо квалифицированных кандидатов-мужчин на эти должности теперь рассматривались женщины³, и нацистская иерархия начала искать новые способы активного набора и обучения надзирателей.

Была запущена гениальная кампания в прессе. В газетах появились объявления о том, что в Лихтенбург, лагерь для асоциальных и трудных женщин⁴, ищут надзирательниц. Позже работа рекламировалась как легкий физический труд с хорошей оплатой, а на собеседованиях соискателям говорили, что они должны будут только присматривать за заключенными⁵. Если соискательница спрашивала об этих заключенных, ей отвечали, что эти женщины совершили преступления против арийской расы и теперь, дабы предотвратить дальнейший вред, они должны быть изолированы от общества. Одно из описаний вакансии просто гласило: «Требуется женский надзорный персонал в лагерь, который будет построен для содержания проституток»⁶.

Некоторые из вновь нанятых охранников не захотели работать или были ошарашены, когда поняли, что некоторые из женщин-заключенных были арестованы только из-за их политических взглядов, а не за проституцию или «антисоциальное поведение»⁷. Несколько человек покинули должность после этого откровения, но большинство, в том числе и Мандель, остались. У большинства новобранцев не было других вариантов трудоустройства, и со временем, из-за рутины и давления коллектива, поступки, которые раньше виделись немыслимыми, стали для них обычным делом.

От кандидатов требовалось крепкое здоровье, отсутствие судимостей⁸ и возраст от двадцати одного до сорока пяти лет ⁹. Мандель, которой на момент начала службы в лагере было двадцать шесть лет, ничем не выделялась – средний возраст надсмотрщика составлял двадцать пять лет ¹⁰.

Большинство женщин, поступивших на службу, не были искушенными или опытными¹¹. Многие из них имели начальное и среднее образование, некоторые были помощницами по дому или помогали в ресторанах, но лишь немногие до этого работали в тюрьмах или социальных службах.

Одна из заключенных позже сказала, что была ужасно разочарована, узнав, что «гитлеровские твари» были не прирожденными садистами или профессиональными преступниками, а скорее выходцами из среднего класса¹².

В конце концов Генрих Гиммлер взял на себя инициативу по созданию группы поддержки женщин для СС, которая стала известна как SS Helferinnen («Помощницы СС»). Гиммлер распорядился, чтобы женщины, отбираемые в эту группу, соответствовали тем же расовым критериям, что и мужчины, и получали зарплату и полное военное обмундирование из ресурсов СС¹³. Они имели право носить оружие и находиться в сопровождении собак СС, но по сравнению с мужчинами из СС возможности женщин были ограниченны. Наивысшее звание, которого могла достичь женщина в концлагере, – Oberaufseherin (обер-ауфзерин, старшая надзирательница), которая затем руководила надсмотрщицами более низкого звания¹⁴.

В конце концов кандидатки подписывали контракт на профессиональную службу, после чего женщины считались сотрудницами СС, хотя официально в СС не состояли. И, несмотря на женоненавистничество того времени, эти женщины выполняли функции не только подчиненных. Их обязанности были обширны, и новые надзирательницы обладали негласной властью над заключенными¹⁵.

Мария позже рассказывала:

Перед тем как приступить к работе, я поклялась хранить в тайне все, что узнаю за время службы в лагере. Нас проинструктировали, что с женщинами-заключенными нужно обращаться сурово, но справедливо [streng aber gerecht]¹⁶.

Женщин-охранниц, работавших в лагерях, привлекали хорошие зарплаты, оплачиваемое жилье, гарантия занятости, а также возможность улучшить свою жизнь и статус. Для такой амбициозной девушки, как Мария, вознаграждение было колоссальным.

Глава 6
Концентрационный лагерь Лихтенбург

Жизнь в Преттине показалась Марии Мандель комфортной и знакомой. Он был ненамного больше Мюнцкирхена, но мог похвастаться уютным центром города и множеством мест для отдыха и развлечений. Бригитта Либехеншель, чей отец служил в Лихтенбурге, вспоминала Преттин как симпатичный городок с дружелюбным лудильщиком, который приезжал на маленьком шатком грузовичке и обменивал старые газеты или фольгу на мелкие сувениры¹.

Оскар Грёнинг, офицер СС, служивший в небольшом городке, похожем на Преттин, наслаждался основным способом развлечения вне службы: походом в кино.

– Поскольку телевидения не было, кинотеатр был единственным источником информации через пропагандистские фильмы и, прежде всего, «кинохронику», которую показывали перед основным показом. Эти киноленты были либо развлекательными, с эстрадными обозрениями, либо модными фильмами².

Замок на окраине Преттина, ставший концлагерем Лихтенбург, был совсем другим миром. Прибыв сюда, вновь нанятые женщины-надзирательницы обнаружили стареющую, но прекрасно спроектированную тюрьму, «идеальный концлагерь»³. Замку было сотни лет, он имел башни, мощные стены, подземелья и большой внутренний двор, известный как Appellplatz («площадь переклички»). Замок был вымощен крупными булыжниками цвета красной охры, неровного размера, перемежающимися пешеходными дорожками.

Также в замке была тюрьма внутри тюрьмы, так называемый Бункер, в котором даже в солнечные дни было сыро и холодно: высокие сводчатые потолки, напоминавшие склеп, серая напольная плитка, скользкая от сырости. Воздух в помещении описывали как гниющий и затхлый от разложения и гниения⁴.

К концу 1938 года Освальд Поль, административный глава СС, зарегистрировал восемьсот заключенных⁵, содержавшихся в Лихтенбурге, среди которых были как политические, так и социально-общественные заключенные, свидетели Иеговы и евреи.

Мария и другие женщины-новобранцы проходили программу обучения, которая только-только становилась унифицированной. Каждая из них проходила курсы по нацистской философии и правильному отношению к рейху, после чего сдавала экзамен из двадцати вопросов, проверяющий знание истории и географии, важных для НСДАП дат, таких как день рождения Гитлера; тест выяснял также расу и мировоззрение⁶. Затем новая охранница проходила аттестацию на рабочем месте⁷. После того как все это было успешно пройдено, женщину признавали подходящей для того, чтобы стать надзирательницей, т. е. Aufseherin.

После принесения нацистской присяги и официального приема на работу новобранцу выдавали официальную серую форму, пару длинных сапог и различные аксессуары, включая перчатки и фуражки. В течение трехмесячного испытательного срока новая Aufseherin училась на рабочем месте, полностью погружаясь в новую обстановку⁸. Новые охранники перенимали опыт более опытных сотрудников и быстро адаптировались. Эта процедура нормализовала любые смущающие аспекты лагерной жизни, и большинство женщин быстро перестали испытывать какие-либо сомнения⁹.

Мария заявила, что до того, как она начала службу в лагере в Лихтенбурге, она ничего не знала о том, что такое концентрационные лагеря. «Сначала я работала там в течение испытательного срока в три месяца, и в то время у меня не было никакой самостоятельной функции. Я всегда сопровождала одного из своих сослуживцев и знакомилась с ходом работ в лагере»¹⁰.

Одна заключенная, которая находилась там с момента основания лагеря, помнит Марию Мандель с первых дней ее работы на новом месте. Ее сразу же поразила красота Мандель и ее молодость. Она напрямую обратилась к Марии и сказала ей, чтобы та шла домой, что она слишком красива, чтобы «играть здесь в начальницу». Мария ответила: «Нет, я присягала фюреру, я никуда не уйду»¹¹.

Глава 7
Обычная жизнь со своим распорядком

Позже Мария так описала свои первые впечатления от Лихтенбурга:

[Заключенными были] еврейские женщины и профессиональные преступницы, в основном проститутки. У них были хорошие условия проживания, они получали ту же еду, что и мы, могли делать покупки в столовой, где были изделия ручной работы всех видов: еда, туалетные принадлежности, выкройки и прочие всевозможные вещи. Кофе в зернах и выпечка – сколько угодно.

[В то время] было только две рабочих бригады: фермерство (только изредка) и садоводство. В них было 12–20 заключенных. Остальные что-то мастерили или сидели целыми днями без дела. Газеты и книги также можно было заказать и почитать. Жизнь в Лихтенбурге протекала в обычном режиме. В то время об избиении заключенных не могло быть и речи. В Лихтенбурге заключенных еще не били.

Смертность была низкой, некоторые умирали, но это происходило по естественным причинам, чаще всего от старости. С заключенными обращались строго, но справедливо. Это была обычная жизнь со своим распорядком¹.

Несмотря на радужную картину, которую рисовала Мария, реальность Лихтенбурга была гораздо суровее. Заключенные жили в больших, плохо отапливаемых и пронизываемых сквозняками спальных комнатах с многоярусными кроватями; помещение нельзя было покидать без разрешения. Ежедневные переклички происходили утром и вечером, а санитарные условия были просто чудовищными: в каждом зале было по два туалета на сто двадцать женщин. В некоторых залах были только чаны для экскрементов².

Заключенные рассказывали о значительном трении между собой из-за разного происхождения. Еда была неполноценной и неаппетитной. Единственным овощем была капуста; и однажды, после обеда с рыбой, у заключенных начался понос и боли в животе, продолжавшиеся долгое время³. Посетители не допускались, а приходящая почта подвергалась цензуре. Медицинская помощь была минимальной, оказывалась нерадивыми и бесчувственными врачами, которые присоединялись к издевательствам и по минимуму и нехотя обрабатывали раны от побоев.

Большинство женщин работали внутри замка – на кухне, в прачечной, шили, убирали комнаты надсмотрщиков, чистили туалеты. Одна из самых тяжелых работ была возить тележки с углем, который требовался для отопления больших помещений лагеря. Другие женщины работали в садах, на улице в сельском хозяйстве или на оросительных канавах⁴.

Поначалу система наказаний в Лихтенбурге включала в себя, помимо прочего, лишение пищи, заключение в одиночной камере без света и пребывание в бункере. После июня 1938 года по приказу Гиммлера в качестве дополнительного и строгого наказания была добавлена порка на дыбе.

Комендант лагеря считал, что невозможно поддерживать порядок в лагере, если не удастся сломить неповиновение «истеричных баб»⁵ с помощью строгого заключения: никакие другие «деликатные наказания» в женских лагерях применять не разрешалось. Его также расстраивало, что одно только лишение пищи не приводило к желаемому результату.

Историк Вернер Дитрих резюмирует, что невежество и высокомерие властей в противовес психическому и физическому террору заключенных символизировали повседневную жизнь в лагере⁶.

Глава 8
Rein kommt Ihr alle, aber niemals wieder lebend raus!

Много вас приходит, но никто из вас не уйдет отсюда живым!

Фраза, произнесенная в лагере Лихтенбург¹

На протяжении большей части службы Марии в Лихтенбурге ее командиром был человек по имени Макс Кёгль.

С самого начала Кёгль внушал страх. Одетый в коричневую форму «штурмовиков» (СА), которая обтягивала его пузо, и часто орудующий жокейским хлыстом, Кёгль всегда был в сопровождении двух женщин-охранников и их собак².

Непосредственной начальницей Марии была главный надзиратель Йоханна Лангефельд³. Коллеги в низших звеньях отличались по качеству. Одна из них, Эмма Циммер, была алкоголичкой, которую часто отчитывали за то, что она напивалась на работе. Другая женщина по имени Гертруда Рабенштайн получила дурную славу за то, что напускала свою собаку на заключенных и творила «прочие ужасные вещи»⁴.

Когда в Лихтенбург привозили новых заключенных, надсмотрщики сразу же устанавливали свое господство. Зачитывались правила и положения лагеря, женщины-надзирательницы вставали в позу с дрессированными собаками, комендант представлялся – в целях устрашения. Любимым напутствием было: «Много вас приходит, но никто из вас не уйдет отсюда живым!»⁵.

В Лихтенбурге содержалось много свидетелей Иеговы. Как и другим заключенным, этим женщинам предлагали шанс на освобождение, если они соглашались подписать документ об отказе от своей веры. Очень немногие этим воспользовались. Из-за этого все иеговисты подвергались более суровому тюремному режиму, включая пытки и чудовищные допросы. Когда Гиммлер посетил лагерь Лихтенбург в 1937 году, он пригрозил им, что их будут гнобить и унижать до тех пор, пока они не уступят и сдадутся⁶.

После войны, когда Мандель сидела в тюрьме, она сказала подруге: «Знаешь, было тяжело [в Лихтенбурге]. Там были хорошие люди, исследователи Библии [свидетели Иеговы]. Они были такими хорошими и ничего больше не хотели, никакого зла, и ни слова не говорили. А вот те, что приехали из Гамбурга, с Рипербана, были просто ужасны. При них мы только и делали, что раздавали наказания»⁷.

Вся жизнь в Лихтенбурге была направлена на унижение и обезличивание заключенных. Рабочие наряды делались неоправданно тяжелыми, а различные нарушения лагерных правил могли привести к заключению в Бункер. Многих заключенных подвергали «спорту», а точнее, карательным упражнениям, а воскресные избиения и порки стали проводиться регулярно. Повседневные психологические пытки создавали огромный стресс, постоянно присутствовал страх преследований, доносов, наказаний, допросов в гестапо и смерти. Измазанные кровью трупы стали обычным явлением по утрам после того, как Бункер собирал свой ночной урожай⁸.

Когда Лихтенбург посещали видные нацисты, заключенным запрещалось демонстрировать любые следы жестокого обращения⁹. Бункер в маршруте не фигурировал. За несколько дней до начала таких экскурсий заключенных заставляли драить бараки, причем наказания назначались даже за самый незначительный проступок. Гости должны были посетить бараки, где женщин представляли здоровыми и счастливыми, живущими в привлекательных жилых помещениях¹⁰. Все знали, что если сказать правду, то тебя потом изобьют или сделают что-то еще похуже. Бывшая заключенная Лина Хааг вспоминала:

– Мы стояли и слушали безучастно или с улыбкой; никто не выступил вперед, чтобы сказать: «Нет, это неправда». Правда в том, что за малейший донос пороли; для порки нас привязывали голыми к деревянному столбу, и надзирательница Мандель била нас собачьей плетью, пока не выбивалась из сил¹¹. Невозможно забыть то, что ты был не более чем горсткой пыли…¹².

Глава 9
Превращение

Что необходимо для того, чтобы убить другого человека?

Или, если по-другому, что не дает нам убивать?

Карл Уве Кнаусгор «Необъяснимое: в голове массового убийцы»¹

Именно в Лихтенбурге Мария впервые встала на дорожку морального разложения.

По всем признакам, ее семейная жизнь до этого времени была теплой и любящей, без каких-либо проявлений физического насилия. Мария, как и большинство других молодых женщин, нанятых на должности охранниц, не проходила формальной подготовки в полиции или тюрьме. В Лихтенбурге, как и в других лагерях, молодых женщин-новобранцев постепенно приобщали к культуре жестокости, где суровость и отсутствие сострадания вознаграждались². Новых надзирательниц обучали Lagerordnung – правилам и нормам, которые обеспечивали «лагерный порядок». Строгая и жестокая физическая дисциплина стала частью этого обучения³.

В некоторых важных моментах вхождение Марии в лагерную жизнь было нетипичным. В отличие от многих женщин, которые лишь постепенно усваивали жестокие модели поведения, Мандель быстро скатилась в состояние полной жестокости. Между разрывом с возлюбленным и началом работы в Лихтенбурге в личности Марии произошел какой-то серьезный и необъяснимый переход. Налицо был резкий моральный надлом, распад этичного поведения.

Одна из бывших заключенных, Эмилия Ной, поступила в Лихтенбург незадолго до Марии. Привыкшая к тяжелой работе, Ной делала то, что от нее требовали, и старалась извлечь лучшее из своего положения. Несмотря на это, вульгарность надсмотрщиц пугала ее. Затем, в один прекрасный день, пришла Мандель, и Ной сразу же она приглянулась. «Она была такой молодой, такой белокурой и такой милой девушкой». Ной с ужасом осознала, как изменилась личность Мандель, и от ужаса лишилась дара речи. «Вначале она была очень милой, и я не могла осознать, что впоследствии она зашла так далеко и совершала такие ужасные поступки. В Лихтенбурге она начала избивать людей»⁴.

Вскоре после этого Мария стала известна как одна из самых агрессивных и грозных охранниц, в которой не было ничего, кроме жестокости и безжалостности. Ее жестокость, в свою очередь, приглянулась начальству и позволила Марии быстро подняться по служебной лестнице и занять руководящую должность.

Одна заключенная отметила, что Мария сразу же повела себя грубо и жестоко по отношению к узникам. Она рассказывает о раннем инциденте, когда Мандель била одну заключенную ключом до тех пор, пока женщина не упала в бессознательном состоянии. «Затем она схватила ее за коленки и потащила через весь двор к тому месту, где находились камеры»⁵. Несомненно, Мария наслаждалась новообретенным ощущением власти.

Всякий раз, когда надзирательница входила в комнату, все заключенные должны были вскочить и стоять до тех пор, пока им не разрешат сесть⁶. Для Марии, привыкшей к подчиненному положению женщины в маленькой деревне, где доминировали мужчины, это был поистине захватывающий опыт.

По мере того как Мария осваивалась со своими обязанностями в Лихтенбурге, ее власть росла. Когда комендант Кёгль ввел публичные избиения по воскресеньям на глазах у всех женщин, именно Мандель стала часто орудовать палкой. Став главной, Мария приказывала раздеть жертв догола и привязать к деревянному блоку, после чего тщательно выпороть их. Мандель также ставила перед другими охранниками условие, что заключенных всегда нужно «пороть насквозь» (Durchgepeitscht)⁷.

Мария хорошо приспособилась к новой жизни, которую выбрала. Будучи умнее многих своих коллег, она с легкостью выплевывала нужную риторику, а с телом, закаленным в Turnverein, соответствовать физическим требованиям не представляло труда. В отличие от других новобранцев, Марию, похоже, не посещало сострадание к заключенным – любое человеческое тепло, которое она могла когда-то почувствовать, было вытеснено предательством ее отца. Мария стала твердой, жесткой и полностью посвятила себя тому, чтобы проявить себя в новой обстановке. После всех травм, пережитых до и во время аншлюса, национал-социализм оказался благом, предоставив ей новый жизненный путь в то, что ей казалось светлым будущим.

Возможно, окончательный перелом в личности Марии совершил момент ее первого убийства, когда она лишила жизни человека. Человек – заложник своих привычек, и даже убийство может превратиться в повседневную рутину. Но тот первый раз… Что заставляет человека переступить черту и нанести этот первый удар или нажать на спусковой крючок?

Когда Оскара Грёнинга спросили, был ли он свидетелем первых убийств среди своих коллег по СС в Аушвице, он ответил: «Запреты, чтобы предотвратить что-то подобное, исчезают в тот момент, когда они остаются безнаказанными. Опасность в том, что человек поддается этому желанию, и оно возрастает, если он обретает власть и его потребность в признании выделяет его из массы остальных»⁸.

Грёнинга, как и всех остальных эсэсовцев, учили, что убийство – это лишь часть борьбы за существование немецкого народа.

Евреи (и другие неугодные) представлялись врагом, которого, как и тех, кто находился на фронте, нужно было уничтожить во имя достижения окончательной победы. «Это было оправданием Холокоста. Именно так его нам и преподнесли»⁹.

Джеймс Уоллер в своем эпохальном исследовании «Стать злом» отмечает, что на человека в такой ситуации огромное влияние оказывает характер коллектива – личная идентичность подчинена группе, что радикально влияет на индивидуальное поведение. Функционирование в составе группы может распределять вину и виновность, усиливать лучшие и худшие наклонности человека¹⁰.

Создавая «культуру жестокости»¹¹, Уоллер описывает крайнюю степень обесчувствования, которая часто приводит к тому, что преступник получает извращенное удовольствие и садистское наслаждение от своих действий¹². Эти действия превращаются в зависимость и способствуют формированию более широкой социальной среды, в которой зло поощряется и вознаграждается.

Убивать становится легче, когда увеличивается дистанция – физическая ли, моральная ли, психологическая – между преступниками и жертвами. Жертвы становятся козлами отпущения, обесчеловечиваются и обвиняются во всех смертных грехах. В нацистской Германии этот процесс начался с прихода Гитлера к власти и продолжал нарастать, достигнув кульминации в Холокосте. Каждый человек должен был сделать моральный выбор: сопротивляться этой политике или принять положение дел.

Где, когда и как Мария впервые убила другого человека? Было ли это вследствие избиения? Или во время дежурства в Бункере? Она застрелила этого человека? Было ли это случайностью? Это невозможно узнать.

Убийцы, опрошенные после геноцида в Руанде, вспоминали «тот самый первый раз»: «В принципе, в тот первый раз я был весьма удивлен, как быстро наступает смерть, а также мягкостью удара, если можно так выразиться. Я поставил двух детей бок о бок на расстоянии двадцати метров, стоял неподвижно и дважды выстрелил в их спины» ¹³. «Для меня было странно видеть, как дети падают без единого звука. Это было так просто, что приятно»¹⁴. «Мы больше не видели людей, когда заводили тутси в болота. Охота была дикой, охотники были дикими, добыча была дикой – дикость завладела разумом»¹⁵.

Или же – что, возможно, еще более пугающе – Марию не потрясло ее первое убийство?

Один американский ветеран войны в Ираке заметил: «По правде говоря, это было не так, как я думал. Ну то есть я думал, что убийство человека станет таким судьбоносным опытом. А потом я убил и подумал: «Ладно, пофиг». Позже он сказал, что убивать людей – это как раздавить муравья¹⁶.

Так или иначе, Мария стала убийцей и встала на эту тропу до конца ее оставшейся жизни. С этого момента пути назад уже не будет.

По Лихтенбургу стали гулять слухи о новом концентрационном лагере для женщин, который строился к северу от Берлина. Скоро туда должны были перевести женщин-надзирательниц. Когда их спросили, как называется новый лагерь, они ответили, что он называется Равенсбрюк (Ravensbrück – «Мост ворона»).

Словно хищная птица, ухватившаяся за возможность, Мария была наготове.

Часть третья

Глава 10
Концентрационный лагерь Равенсбрюк

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный…

Эдгар Аллан По, «Ворон»¹

Перед глазами проносились живописные пейзажи, пока надсмотрщики из Лихтенбурга ехали к новому лагерю Равенсбрюк. Майские цветы распускались в изобилии, выделяясь на фоне темной зелени Мекленбургского леса². После долгой зимы, проведенной в промозглом замке на сквозняке, люди были рады теплой погоде, и женщины сидели, встревоженные и воодушевленные. Марии было двадцать семь лет, она недавно прониклась уверенностью в своих силах и жаждала проявить себя в новых условиях.

Надсмотрщицы с любопытством вертели головами, пытаясь взглянуть на этот недавно построенный лагерь, предназначенный исключительно для женщин. Равенсбрюк был построен недалеко от небольшого городка Фюрстенберг и был выбран из-за близости к хорошему шоссе и железнодорожному узлу. Также недалеко находился Ораниенбург – один из главных штабов войск СС.

Изначально эта местность была курортной, и ее главной достопримечательностью было красивое континентальное озеро Шведтзее, которое мирно поблескивало на солнце. Поскольку оно было частью системы озер, соединенных каналами, баржи могли перевозить тяжелые грузы, например, уголь, в лагерь и обратно. В воздухе все еще стоял резкий запах опилок; и грузовики, и люди увязали в сыром песке у берегов озера. По берегу были разбросаны старые лодочные станции, оставшиеся с более счастливых времен³.

Выйдя на железнодорожной станции, женщины попали в живописную деревню Фюрстенберг, где в изобилии росли цветы. Продолжая идти по дороге, изгибавшейся вокруг озера, смотрительницы встретили нескольких местных жителей. Здоровые дети с розовыми щечками с любопытством разглядывали новоприбывших, а взрослые смотрели, а затем быстро отводили взгляд, продолжая заниматься своими делами⁴. Через километр или около того стал виден лагерь. Вдали показались красные черепичные крыши и церковный шпиль Фюрстенберга, сверкающие в лучах солнечного дня. Инженеры и архитекторы СС были заняты работой. В новом лагере уже имелся электрифицированный забор, уродливые низкие серые бараки для заключенных и высокая бетонная стена, которая контрастировала с естественной красотой этого места⁵.

Соответствуя названию лагеря, первыми живыми существами, с которыми столкнулись женщины, были большие черные вороны, которые с пронзительным карканьем слетались вниз. Их карканье смешивалось с далеким лаем сторожевых собак, уже размещенных в своих конурах⁶.

Когда надсмотрщики начали исследовать свое новое место работы, они обнаружили еще один большой Appellplatz, где можно было собрать весь тюремный контингент в одном месте. Лагерь был симметрично выстроен в форме сетки по обе стороны от Lagerstrasse (лагерной улицы)⁷. Благодаря такой конструкции охранники могли постоянно видеть поднадзорных женщин. Слева от входных ворот находилась столовая СС, а также прачечная, склад одежды, баня, больница (известная как Reviere) и вольер для разведения домашней птицы и кроликов⁸. Площадки перед некоторыми бараками были засажены красным шалфеем, а по всему лагерю на одинаковом расстоянии друг от друга были посажены саженцы липы⁹.

Женщин разместили в тюрьме, и по прошествии трех месяцев газоны уже хорошо прижились, а покрытые песком дорожки у входных ворот заключенные украсили сложными конструкциями, напоминающими извращенный и жуткий сад камней. В вольер запустили экзотических птиц, в том числе павлинов и крикливого попугая¹⁰.

Постоянный шум озера Шведтзее, которое плескалось о берег, добавлял еще один сюрреалистический штрих к общей картине.

В своих более поздних показаниях Мария упоминает о том, как красив был Равенсбрюк в те первые дни. Пытаясь смягчить последующие ужасы лагеря, Мария отметила, что заключенные «работали только по будням; воскресенье был выходным, они могли целый день находиться на природе». Лагерь был очень живописным: луга, цветы и кусты вокруг каждого лагерного блока, тополя по обеим сторонам главной лагерной улицы. «Там был даже зоопарк, в котором жили обезьяны, утки и разные птицы»¹¹.

Расположение нового лагеря также позволило получить достаточно места для строительства большого жилого комплекса для эсэсовцев. «Для проживания имелось двенадцать бараков, один из них служил кухней с хорошей ванной для заключенных. Мы, служащие, поначалу жили в первом бараке [хибаре], где также находился полицейский участок. Позже нас поселили рядом с баней для заключенных, пока наши жилые помещения не были готовы»¹².

К концу 1940 года эти помещения были достроены и готовы к заселению. Намеренно расположенные в отдалении от мужских корпусов¹³, они могли вместить сто двенадцать надзирательниц¹⁴. На каждую квартиру приходилось по пять женщин, и у каждой была спальная и жилая зона с гардеробом и раковиной, а также доступ к общей ванной и компактной кухне. Верхние этажи были самыми желанными, так как выходили на озеро, а в подвале располагалась прачечная¹⁵. Чаще всего вечера после работы проходили в общих комнатах, расположенных в каждом жилом доме. В каждом доме также была швейная комната, где женщины в свободное время могли шить или вязать. Старшие надсмотрщицы жили одни или с детьми¹⁶.

Многие женщины, выходцы из скромных семей, считали, что это лучше, чем то, что у них было дома: удобно, независимо, современно, а для некоторых – и вовсе роскошно. Они упивались тем, что заключенные сами стирали, гладили и штопали их белье¹⁷. Для большинства из надсмотрщиц стирка была утомительной рутиной в семье, и поэтому Равенсбрюк оказался очень приятным местом работы. Мало кто из молодых женщин, искавших работу в сложной экономической обстановке того времени, мог похвастаться отдельной комнатой, регулярным досугом и привлекательной зарплатой.

Хотя трудно представить, что кто-то мог считать работу охранником в концлагере «нормальной», было очевидно, что многие из женщин именно так и считали. Равенсбрюк и окрестности в итоге стали тем, что Жаннет Туссен описывает как совершенно нормальное место для жизни и работы¹⁸.

Глава 11
Повседневная жизнь

Конечно, иногда меня охватывали сомнения и тревога, но дружба и единство в нашем сообществе всегда сметали эти сомнения, словно туман, рассеивающийся под лучами солнца.

Унтершарфюрер Оскар Грёнинг, после своего первого поста в концлагере¹

Повседневная жизнь быстро вошла в рабочий ритм и рутину. Женщинам-надсмотрщицам в Равенсбрюке выдали практичную и прочную униформу, а также трости, пистолеты и хлысты². Поскольку территория лагеря была покрыта твердой грязью, лужами, тиной и множеством острых предметов, каждой выдали по паре высоких кожаных сапог. Это позволяло надсмотрщицам выглядеть уверенно и властно, шагая по лагерю. Кроме того, в сапогах можно было пинать узников ногами³.

Большая часть изначального личного состава лагеря была просто переведена из Лихтенбурга. Макс Кёгль продолжал исполнять роль коменданта, а Йоханна Лангефельд – роль обер-ауфзерин (главной надзирательницы). Мария была одной из тридцати женщин-надзирательниц и двенадцати эсэсовцев в первоначальном распределении⁴. Кёгль продолжал укреплять свою репутацию жестокого садиста⁵ и вновь разжег свою ненависть к заключенным свидетелям Иеговы. Их «особенно сильно истязали»⁶.

Сильная личность Кёгля и его личная жестокость оказали большое влияние на Марию в дни ее индоктринации в Лихтенбурге. Теперь Мария считалась одной из самых опытных охранниц и приобретала все большую роль в управлении новым лагерем.

По Равенсбрюку ходили слухи, что у Мандель был роман с Кёглем⁷, но более вероятно, что у нее была связь с другим офицером, Эдмундом Браунингом. Александра Штайер утверждает, что всем было известно, что Браунинг был любовником Мандель – она сопровождала его всегда и везде и никогда не позволяла оставаться один на один с каким-либо заключенным. Поначалу Браунинг всегда подчинялся Мандель, но к концу ее пребывания в Равенсбрюке их роли поменялись местами. Штайер делает вывод: «Браунинг нашел себе другую любовницу. Эта перемена оказала огромное влияние на заключенных, ставших жертвами ярости Мандель. В то время возросло количество и расстрелов, и наказаний»⁸.

Хотя главная женщина-надзирательница СС, Йоханна Лангефельд, отвечала за повседневную организацию работы лагеря, ей не разрешалось отдавать приказы эсэсовцам. Это зачастую порождало недовольство и конфликты⁹.

Лангефельд была настоящим парадоксом. Те, кто пережил ее лагеря, описывали ее как «не стопроцентную эсэсовку»¹⁰, и Лангефельд больше, чем другие высокопоставленные женщины-охранницы, казалось, была озабочена этическими последствиями своих действий. Маргарита Бубер-Нойман, которая тесно сотрудничала с Лангефельд, вспоминает: «Каждое утро она приходила в лагерь, молилась и умоляла Бога дать ей сил, чтобы остановить зло. Что за катастрофическое смятение»¹¹.

Несмотря на эти внутренние (и внешние) сомнения, Лангефельд с радостью принимала плюсы своей должности. Она наслаждалась отдельной квартирой с прекрасным видом на Шведтзее, где поселила своего четырнадцатилетнего сына, учившегося в местной школе¹².

Сильные и слабые стороны Лангефельд окажутся решающими для карьеры Марии Мандель. В конце концов, когда способности Лангефельд к жестокости и организации, необходимые в системе нацистских лагерей, оказались недостаточными, на сцену вышла Мандель.

Прочие коллеги Марии в Равенсбрюке были самыми разными: от молодых и неопытных девушек до закаленных ветеранов.

Среди надзирательниц были Марго Дрексель (также известная как Дрекслер), которая «хорошо ладила с Мандель»¹³ и была печально известна тем, что била женщин по ушам, и Эмма Циммер, тоже из Лихтенбурга, прославившаяся тем, что била заключенных своим кожаным портфелем¹⁴.

Другая надзирательница, Доротея Бинц, была известна среди эсэсовцев тем, что нежно любила маленькую собачку, которую постоянно гладила. Бывшая заключенная Зофия Цишек язвительно замечает:

– Бинц любила эту собаку, но ей нравилось бить людей; собака была собакой – она их любила. Но заключенный? Им такой любви не полагалось¹⁵.

Как и в Лихтенбурге, вновь нанятые женщины-надзирательницы постепенно вживались в должность в течение трехмесячного испытательного срока¹⁶. В конце концов Равенсбрюк стал местом, где молодая женщина могла пройти обучение на Aufseherin (надзирательницу). К концу войны почти четыре тысячи женщин или прошли обучение в Равенсбрюке, или работали там¹⁷, и Мария Мандель взяла на себя большую часть работы по обучению новобранцев в первые годы существования лагеря.

Гермина Браунштайнер, позже известная как «Ведьма Майданека», была в числе тех, кто проходил обучение летом 1939 года. В обязанности Мандель входило объяснять Браунштайнер, как следить за тем, чтобы заключенные выполняли свои трудовые обязанности, и вообще как выполнять функции надсмотрщицы.

– Мария Мандель была очень строгой, – говорит она. – Мое обучение у нее было не очень хорошим, и то, что я видела, тоже было неприятным. Я хочу сказать, что она часто била заключенных¹⁸.

К 1 сентября 1939 года, когда Третий рейх вторгся в Польшу и началась Вторая мировая война, распорядок работы и процедуры в Равенсбрюке уже были хорошо отлажены.

Глава 12
Визит Гиммлера

4 января 1940 года стал знаменательным днем для женщин-надзирательниц в Равенсбрюке.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер должен был приехать с инспекцией в новый лагерь. Это было лютое холодное зимнее утро: накануне прошел сильный снегопад, и температура упала до двадцати градусов ниже нуля по Цельсию¹.

Заключенные уже усердно трудились, расчищая снег с тропинок или вырубая лед из замерзшего озера для кладовых. Нередко от таких усилий женщины падали в обморок и замерзали насмерть там, где лежали².

Гиммлер, не обращая внимания на эти происшествия, вошел в лагерь, где его вышел поприветствовать Кёгль. Следуя за Йоханной Лангефельд, они прошли через парадные ворота, чтобы осмотреть шеренгу оживленных женщин-охранниц.

На имеющихся фотографиях, сделанных во время этого посещения, надзирательницы выстроились в ряд у одного из больших зданий лагеря, руки по бокам, все одеты в стандартную лагерную форму – юбку-брюки, куртку, фуражку и ботинки³. День выдался холодным – один из тех дней, когда стоит сухой январский холод и снег лежит плотным слоем под серым небом. Многие из женщин робко смотрят на фотографа и улыбаются, явно волнуясь. Другие вытягивают шеи в надежде увидеть Гиммлера. Кто-то негромко переговаривается с соседями; на лицах всех надзирателей читается предвкушение.

Через несколько кадров, на более качественном снимке, Гиммлер уже появился и начинает осмотр «войск», с перчатками в руках, в своем эсэсовском плаще. Теперь поведение женщин изменилось. Все стоят наготове. Большинство смотрит вперед, хотя некоторые бросают взгляды в сторону Гиммлера. Йоханна Лангефельд следует за небольшой группой мужчин, явно подчиняясь им. Вокруг четко очерчены лагерные постройки, а на крыше соседнего здания виден охранник.

После осмотра женщин-надзирательниц Кёгль и Гиммлер встретились в главном офисе, чтобы обсудить различные проблемы, стоящие перед лагерем, включая непрекращающееся сопротивление свидетелей Иеговы⁴. Кёгль хотел получить от Гиммлера разрешение на введение Prügelstrafe – процесса, при котором заключенную привязывали к деревянной лошади и наносили ей двадцать пять ударов по ягодицам плетью из воловьей кожи. Хотя Йоханна Лангефельд давно высказывалась против этой идеи, ее опасения были отклонены, и Гиммлер принял решение внедрить дисциплинарный план Кёгля для всех заключенных, а не только для свидетелей Иеговы. Еще одной темой для беспокойства была нехватка квалифицированных женщин-надзирательниц и трудности с привлечением новых женщин на эти должности⁵.

На протяжении большей части визита Лангефельд была унизительно оттеснена на второй план, пока Гиммлер (бывший куровод) и Освальд Поль, еще один высокопоставленный офицер СС, вели долгую и бесстрастную дискуссию об управлении птицеводческим хозяйством в соседнем поместье Поля⁶.

В своих послевоенных показаниях Мария утверждает, что во время этого посещения она лично подошла к Гиммлеру и ходатайствовала от имени политической заключенной. «С нами находилась политзаключенная, которая, как предполагалось, участвовала в подрыве моста во время вторжения немцев. Во время посещения рейхсфюрером Гиммлером она была освобождена в течение пяти дней по моей просьбе к нему»⁷. Мария рассказывает, что позже заключенная написала ей письмо с выражением поддержки и благодарности, которое после войны было конфисковано полицией из дома ее сестры.

Возможно, Мандель, которая в то время искала положительные свидетельства, которые могли бы подкрепить ее защиту в суде, просто пускала пыль в глаза.

Есть документы, подтверждающие, что Гиммлер действительно представил форму об освобождении политзаключенной во время этого визита. Однако для того, чтобы помилование появилось в день рождения Гитлера, как это было принято, объявление было отложено на четыре месяца⁸. Было ли это сделано по инициативе Марии Мандель или нет, выяснить не представляется возможным.

Глава 13
«За работу!»

Главный надзиратель СС, Рабенштейн, на работе на свежем воздухе натравил собаку на заключенную, которая съела морковку. Это была мать четверых детей. Заключенная скончалась.

Эрика Бухманн, бывшая узница концлагеря Равенсбрюк¹

По прибытии в Равенсбрюк у Марии была самая разнообразная работа. Она, как и все надзирательницы, должна была проводить переклички по утрам и вечерам. После переклички старший надзиратель распределял женщин по разным рабочим бригадам, которые менялись ежедневно², и отвечал за «бесперебойную организацию лагерных дел»³.

В начале лета 1939 года в Равенсбрюке содержалось около тысячи женщин-заключенных. Поскольку строительство лагеря было еще не завершено, большинство из них были распределены для работы на строительных площадках. Одна заключенная, переведенная из Лихтенбурга, отмечала, что вначале лагерь даже не был полностью построен. «Это были просто бараки в песчаной пустыне»⁴.

В трудовых отрядах в Равенсбрюке обычно был один вооруженный охранник, хотя к большим отрядам иногда приставляли дополнительного надсмотрщика⁵. Заключенные редко знали имена охранников, так как должны были обращаться ко всем надсмотрщикам «фрау ауфзерин» – «госпожа надзирательница». Стали распространены прозвища, обычно навеянные действиями или внешностью охранника, например, «змея», «рыжая» или «ведьма»⁶.

Женщин, занятых на работах, запугивали и контролировали с помощью демонстрации насилия. Надзирателям предписывалось держаться от заключенных на расстоянии шести шагов, но всегда держать их в поле зрения. Во время любых попыток устрашения разрешалось использовать собаку или пистолет. Собаки также использовались во внешних отрядах для предотвращения побегов – эту политику пропагандировал Генрих Гиммлер⁷. Он считал, что клыки особенно полезны для запугивания женщин-заключенных и помогают сократить количество необходимых охранников-людей⁸. В результате большинство женщин-надзирательниц в Равенсбрюке работали с собаками, забирая животных у входа в лагерь по пути на уличные работы и возвращая их ночью в питомники у границы лагеря⁹.

Собаки всегда были на поводке и натренированы бежать за сбежавшим заключенным по команде, прижимать его к земле, рвать на нем одежду. Как правило, собака была обучена кусать три раза: первый раз – за ногу, второй – за плечо, третий – за горло¹⁰. Катарина Цех, политзаключенная в Равенсбрюке, категорически заявила, что «у Мандель всегда была с собой собака» и что многие заключенные возвращались в лагерь ночью покусанные собаками¹¹.

Позже Мария отрицала, что собаки использовались в карательных целях. «В мое время женщины-надзирательницы в Равенсбрюке работали с собаками и были вооружены пистолетами, но только для охраны бригад, занятых на уличных работах, чтобы заключенные не подвергались опасности. В случае если кто-то сбегал, собаки использовались для того, чтобы настичь его. Из пистолетов нужно было сделать три выстрела, но не в сторону заключенного, а в воздух, чтобы сообщить, что что-то произошло»¹².

Мандель руководила многими рабочими бригадами на открытом воздухе. Хотя некоторые надзиратели принимали и терпели службу на открытом воздухе, другие, как Хильдегард Лэхерт, находили долгие часы дежурства утомительными и скучными. «Мы должны были стоять там на дежурстве, будь то дождь, снег, холод или жара. Представь себе, что ты стоишь там, как ишак, по двенадцать часов подряд. В этот момент тебя уже ничего не волнует»¹³.

Некоторые задания стали печально известны своими тяжелыми условиями труда, особенно песчаная яма (Sandgrube). Это часто было одной из обязанностей Мандель. «В начале в Равенсбрюке я курировала работы по копанию песка»¹⁴. Это страшное задание имело ироничный подтекст, так как у многих заключенных песок раньше ассоциировался с пляжем, летом и весельем. Заключенная Ванда Пултавская описывала Sandgrube как чистую пытку, где сотни женщин были вынуждены целый день перекладывать песок из одной кучи в другую. Надсмотрщики с собаками постоянно кричали «Быстрее! Быстрее!», а женщины изо всех сил старались не отставать. «Лопаты натирали нам ладони, а песок, тяжелый и влажный утром, под ветром из Мекленбурга превращался в мелкие, смещающиеся песчинки, которые забивали нам глаза, уши и рот и проникали сквозь одежду. Мы возвращались домой, задушенные песком. Нам казалось, что он погребает нас заживо»¹⁵.

Другие заключенные, запряженные в огромные катки в командах по двенадцать – двадцать четыре человека, строили дороги внутри лагеря из камней, притащенных с берега озера¹⁶. Заключенные также разгружали корабли, полные кокса, стоя в болотистой местности вдоль берега и таская камни по несколько дней подряд. Этим бригадам приходилось работать под открытым небом в любое время года, включая «ужасную зиму» 1939–1940 годов, при температуре в минус один, одетыми лишь в летнее платье и куртку¹⁷. Ханна Бурдувна вспоминала, что темп работы был ужасным. «Мы постоянно стояли в воде, потом в паре, в жаре, а потом снова на улице. Мы постоянно простужались и часто мучились лихорадкой»¹⁸.

Другая заключенная, Луиза Мауэр, передала яркие воспоминания о бригадах, работавших на улице под руководством Мандель. Ей поручили разгружать корабли с углем – жестокая и изнурительная работа. Однажды, после нескольких часов работы лопатой с углем, Луиза попросила перерыв. «Ауфзерин Мандель ответила мне:

– Я разрешаю тебе взять дополнительные лопаты, но не разрешаю бездельничать. Я наблюдала за тобой все это время, и у меня есть кое-что, что тебе поможет. Пинок под зад часто творит чудеса!»¹⁹.

Она продолжала работать, пока Мандель, раздраженная выражением лица пленницы, не набросилась на Луизу с ревом и криком и не стала пинать ее подошвами своих сапог. Кровь хлынула из лица и лба Луизы, а Мандель в припадке ярости продолжала наносить ей удары.

Зофия Цишек, молодая женщина из Польши, с горечью вспоминала подробности своей работы в Равенсбрюке:

– Там всегда были охранники с кнутами и собаками, кричащие «Быстрее! Быстрее!». Труд был очень тяжелым, а я никогда не была сильной. Я всегда была физически слабой женщиной, а тут у меня совершенно не было сил, и она [Мандель] по-настоящему била меня тогда!²⁰

Заключенная по имени Минни Артнер в течение восьми месяцев работала в штрафном отряде на открытом воздухе под надзором Марии Мандель, которая однажды действительно улучшила условия их содержания. Женщинам дали задание разгружать кирпичи с грузовых судов, направлявшихся по каналу из реки Шпрее. Артнер сама разгрузила 120 000 кирпичей. Поскольку у заключенных не было никакой защиты, их руки вскоре покрылись кровью. Когда женщины просили бинты или защиту для рук, им говорили: «Для зверей нет бинтов». «Только при вмешательстве надсмотрщицы Мандель, которая заявила, что корабль должен быть разгружен и, несомненно, имелась квота, которую надо было соблюсти, бинты были выданы тем, у кого были серьезные раны. Через два дня для этой работы стали выдавать старые рукавицы»²¹.

К 1940 году также были сформированы различные закрытые производства, включая принадлежащее СС «Общество по утилизации текстиля и кожи». В специальных бараках были организованы раскройные пункты, портновские мастерские, меховая мастерская, ремонтная мастерская, ткацкая фабрика для производства, помимо прочего, персидских ковров для СС, а также фабрика по производству соломенной обуви²². Особенно жестокими были портновские мастерские. Заключенные работали до изнеможения и даже больше, склоняясь над станками, пока из носа не текла кровь.

Как и все надзиратели, Мандель также контролировала и эти бригады, работавшие в помещении.

Глава 14
Досуг

Для Марии и ее коллег жизнь в Равенсбрюке была вполне приемлемой. Несмотря на близость лагеря, благодаря тщательно рассчитанному расположению надзиратели могли полностью разделить две части своей жизни. После работы они возвращались в уютный и гостеприимный дом. Женщины гордились своей новой работой, униформой, жилыми помещениями, а также вновь приобретенным уважением, которое они получали в обществе и в родном городе¹.

Нацистская иерархия была заинтересована в том, чтобы женская рабочая сила была счастлива, а развитие социальной инфраструктуры в лагере и вокруг него еще больше способствовало их благополучию. Женщины могли иметь поддержку и общение в семье, они могли жить вместе со своими детьми – все это способствовало созданию общей атмосферы тепла и семьи. Жестокость лагеря становилась менее заметной, когда надзирательницы приходили домой.

Его привлекательности способствовало и географическое положение лагеря. Сверкающее Шведтзее было красивым местом, где можно было проводить бесконечные часы отдыха. В теплую погоду по нему можно было плавать или кататься на лодке, в холодную – кататься на коньках. Женщины прогуливались по живописным окрестным лесам; они могли посещать местные ярмарки².

В Фюрстенберге, расположенном в нескольких минутах ходьбы от лагеря, были рестораны, кофейни и кинотеатры. Когда женщины-надзирательницы прогуливались по улицам города в новой униформе, они ловили восхищенные взгляды местного населения³.

Надзирательницы ходили в парикмахерскую в Фюрстенберге, а позже салон появился и в самом лагере. Бывшая заключенная и парикмахер Эдит Спарманн вспоминала, что большинство охранников записывались на прием каждые две недели. Популярным и модным стилем было то, что называлось «Олимпия Ролл». «Это когда волосы закручивались на один-единственный валик и зачесывались назад от макушки»⁴. Там часто видели Марию Мандель и Доротею Бинц, а также жен офицеров СС. Это было одно из немногих мест, где надсмотрщики вели себя по-человечески.

Также женщины могли посещать кафетерий с казино, пользоваться услугами портнихи и ходить в библиотеку⁵. Когда у надзирательницы был выходной, она могла отправиться на экскурсию в Берлин, чтобы почувствовать вкус городской жизни⁶.

Времени на посторонние дела было предостаточно, и Мария посвящала его прослушиванию музыки. Хотя в лагере Равенсбрюк не было оркестра, на весь лагерь часто транслировались музыкальные записи через громкоговоритель, а музыкальные подборки обычно выбирала Мандель. Ванда Пултавская, пережившая этот концлагерь, вспоминает запись Reverie Роберта Шумана, одной из любимых песен Марии. Однажды это произведение прозвучало сразу после казни, и Пултавская сильно прочувствовала контраст между красотой музыки и ужасом момента⁷.

Мандель часто находила в музыке эмоциональную поддержку, которая позволяла ей отстраняться от своих все более жестоких поступков. Заключенная Мария Белицкая рассказала услышанную ею историю о любви Марии к музыке. У ее подруги была работа по уборке жилых помещений надзирателей, где у старшего охранника стояло пианино. «Однажды моя подруга вошла туда и услышала самую прекрасную музыку. Женщина, которая играла, была потеряна в собственном мире – в экстазе. Это была та самая надзирательница [Мандель], которая несколькими днями ранее убивала еврейских женщин»⁸.

Через несколько лет любовь Марии к музыке приведет к созданию первого и единственного женского оркестра во всей системе концлагерей.

А пока для Марии и ее коллег Равенсбрюк стал и домом, и общиной.

Глава 15
Рождество в Равенсбрюке

Праздничный период был очень тяжелым. Каждый из нас думал о своем доме. Но при этом мы пели праздничные песни.

Зофия Цишек¹

Хотя любой праздник в концлагере давался тяжело, Рождество было особенно тяжелым для заключенных. Охранники, напротив, посещали праздничные вечеринки, что устраивались для всех сотрудников СС, которым разрешалось украшать собственные квартиры. В теории нацистский режим поощрял празднование более общего праздника Йоль, или зимнего солнцестояния². На практике же заключенным часто поручали устанавливать рождественские елки и украшения для эсэсовцев и их семей³.

Ванда Пултавская вспоминает, что однажды жестоко, «возможно, чтобы поиздеваться над нами, немцы поставили елку на улице лагеря; елку с гирляндой, мимо которой мы проходили каждый день, утомленные своими обязанностями»⁴. Декабрь 1941 года, третье Рождество Марии в Равенсбрюке, особенно ярко запечатлелся в воспоминаниях выживших. Это был жутко холодный месяц с завывающими ветрами, которые жестоко пронизывали лагерь⁵. В канун Рождества один из охранников в текстильном сарае сжалился над заключенными и разрешил каждой национальной группе спеть рождественскую песню. Пултавская описывает этот момент: «Немцы пели первыми, хотя «Тихая ночь» звучала странно, как будто не подходила к этой шумной обстановке»⁶. Поляки выбрали свою песню, но, когда дошли до слов «Возьми меня за руку, младенец Христос», захлебнулись слезами и не смогли продолжать петь⁷.

Точно так же многих заключенных охватило чувство одиночества и отчаяния, когда над лагерем зазвучала песня «Тихая ночь» – вероятно, выбранная Марией. Как сказал один из выживших: «Из громкоговорителей звучали рождественские песни, а охранники кричали на нас». Кого-то даже избивали и убивали в тот день⁸.

В дни, предшествующие празднику, сбежала цыганская девочка. Несмотря на то, что ее довольно быстро поймали, в лагере все равно пришлось три дня проводить переклички на лютом холоде. В Рождество на глазах у всех женщин убили юную девушку, избив ее прямо перед рождественской елкой⁹.

Глава 16
Заключенные

Равенсбрюк производил сильное и ужасающее впечатление на заключенных, которые впервые попадали туда. Обычно рано утром поезда прибывали на вокзал Фюрстенберга. Женщины-охранники кричали Raus! Raus! («На выход!»), выходили на платформу, каждая с лающей собакой и кнутом. Заключенных вели вокруг озера к лагерю, приветствовали вездесущим карканьем ворон и загоняли в ворота, после чего насильно раздевали, брили и мыли. В разгар этого ужаса заключенные не могли не заметить, что в самом лагере царил порядок, а перед бараками были нелепо высажены цветы. Как позже заявила одна узница: «Цвел красный шалфей, и с тех пор я просто на дух не переношу эти цветы! А ведь цветок ни в чем не виноват!»¹. К 1940 году для прибывших заключенных не было редкостью увидеть обугленное тело, висящее на электроизгороди, оставленное там для устрашения².

Новую заключенную часто определяли в барак, практически не обращая внимания на ее происхождение, этническую принадлежность или профессию. Какая-нибудь девушка из семьи среднего или высшего класса, выросшая в тепле и комфорте, могла внезапно оказаться в непосредственной близости от проститутки, профессиональной преступницы или просто вместе с женщинами, которые не говорили на ее языке.

Некоторые бараки или блоки становились печально известными, как, например, печально известный «грязный» блок номер два, населенный заключенными категории «асоциальные». Одна молодая женщина заметила, что войти в этот барак было все равно, что «войти голым в клетку с дикими животными»³. Другая ужаснулась оттого, что многие женщины испражнялись в свои миски с едой или в койки, и была поражена агрессивным лесбиянством⁴.

Новых заключенных заставляли быстро осваиваться в лагере. Любой приказ, отданный надзирателем или старейшиной блока, должен был быть незамедлительно выполнен. Все заключенные должны были немедленно вставать по звуку побудочной сирены в четыре утра и оставаться в постели после отбоя⁵. Заключенных часто подвергали дисциплинарным взысканиям за мелкие или мнимые нарушения правил. Мандель в своих более поздних показаниях довольно беззаботно и недостоверно хвастается условиями жизни заключенных. По ее словам, узницам хватало одежды, каждую неделю они ходили в баню и стирали одежду, у них был доступ к оборудованным кухням, а единственными, кого использовали для тяжелого труда, были в основном асоциальные женщины (преступницы). Мандель также обращает внимание на «два свободных часа в середине дня, когда они могли гулять по лагерной дороге и слушать радио», и отмечает, что дважды в месяц они могли получать почту, покупать в столовой что-нибудь поесть или выпить, а заключенные, у которых не было денег, могли получить средства от «благодетельницы». Она с гордостью отмечает, что «воскресенье у всех было полностью свободным – они могли проводить весь день на свежем воздухе»⁶.

Несколько самых первых заключенных согласились с подобной оценкой лагеря. Женщины жили ради выходных, когда, отработав полдня в субботу, они могли отдыхать до утра понедельника. Заключенные могли прогуливаться по улицам лагеря, разговаривать и обмениваться сплетнями⁷.

Большинство заключенных, в частности Ванда Пултавская, совсем по-другому помнили свои воскресенья, после того, как на главной улице поставили репродуктор. Она отметила, что в таком образцово-показательном лагере, как Равенсбрюк, заботились о том, чтобы обеспечить «культурный досуг» для заключенных. «Что за шутка! Репродуктор ревел, не щадя наши барабанные перепонки и рывком вытаскивая нас из сна. Тошнотворный мотив композиции Träumerei изводил нам нервы»⁸.

В первые месяцы существования лагеря все шло относительно гладко. Однако в следующие два года, по мере того как прибывали все новые и новые партии заключенных, появлялись трудности. Надзирательница Джейн Бернигау рассказала о том, какому стрессу это подвергало надзирателей. Она отметила, что поначалу условия жизни были довольно хорошими, и даже заключенные отзывались о них положительно. Однако с началом войны условия жизни изменились к худшему. Ситуация усугубилась, когда в Равенсбрюк стало поступать чрезмерно большое количество новых заключенных. Это, в свою очередь, вызвало недовольство надзирателей, на которых теперь легла гораздо большая нагрузка. Повышение требований и ответственности заставило некоторых надзирателей просить о переводе. «Им всегда отказывали с замечанием, что надлежит нести службу там, где их поставили»⁹.

Как и все надзиратели, Мария боролась с перенаселенностью лагеря. Позже она рассказывала, что на момент ее прибытия в мае 1939 года в лагере содержалось восемьсот заключенных. К моменту ее отъезда в октябре 1942 года их было уже восемь тысяч¹⁰.

Глава 17
Бункер

Я также неоднократно порола плетью приговоренных заключенных – это были асоциальные люди, помещенные в Бункер, которых наказывали за то, что они выкидывали отвратительные номера. Только иногда, когда заключенная вела себя нагло и вызывающе, я могла ударить ее по лицу.

Мария Мандель¹

В начале 1940 года Мандель вместе с Доротеей Бинц была назначена надзирательницей в недавно построенную лагерную тюрьму, известную как Бункер. Позже она описывала ее как помещение для наказаний, куда «помещались элементы, которые не хотели выполнять приказы лагеря»². Теперь у Марии была огромная власть и собственное маленькое королевство, за которым она должна была следить. Поэтому ее стали бояться больше, чем даже более высокопоставленную Йоханну Лангефельд³.

Бункер, по сути, мини-тюрьма, был оснащен всем необходимым для поддержания дисциплины в лагере. Это было прочное прямоугольное здание с отдельными камерами по обе стороны от центрального двухэтажного прохода и коридора. Нижний уровень был специально построен так, чтобы быть в основном под землей. Небольшие двери камер на обоих уровнях открывались в коридоры, а светильники на потолке представляли собой круглые шары на металлических ножках, которые отбрасывали на потолок круглые тени. В обоих концах здания были разделенные окна.

Эсэсовцы называли территорию сразу за Бункером Садом⁴. Цветы были посажены перед входом, отделенным от лагеря внутренней стеной, и в узком коридоре между зданием и главной стеной, обнесенной колючей проволокой. Эти небольшие зеленые зоны в угрюмой атмосфере лагеря служили местом, где надзиратели могли сделать быстрый перерыв на кофе от своих обязанностей внутри.

Позже Мандель положительно описывала Бункер. «Там были камеры, дощатые нары, которые можно было поднимать в течение дня, стол, табурет, проточная вода с умывальником, туалет. Двери были покрашены лаком. Камеры были чистыми и проветриваемыми»⁵.

Конечно, реальные условия были гораздо хуже, и Бункер вскоре стал одним из самых страшных мест в лагере. Женщину могли отправить туда практически по любому поводу: недостаточно быстро отреагировала на приказ, шумела в бараке, принимала участие в «лесбийском свинстве», не сообщила о лесбийских связях между другими заключенными, спланировала побег или даже плохо заправила кровать⁶.

При поступлении у заключенной отбирали одежду и обувь и помещали в темную, промозглую и холодную камеру, лишая нормальной еды и одеял. Заключенных иногда обливали из шлангов высокого давления, отчего они покрывались синяками⁷.

Зимой часто случались обморожения⁸, и охранники регулярно находили тела, примерзшие к дверям камер⁹ или превратившиеся в мумии от голода¹⁰. Была и специально отведенная «ледяная комната». За какой-нибудь незначительный проступок заключенная должна была часами стоять босиком на льду. Чтобы усугубить наказание, женщин раздевали догола¹¹. Если заключенная теряла сознание после избиения, ее укладывали на пол камеры и включали кран с водой. Если она замерзала, значит, так тому и быть. Многие из свидетелей Иеговы умерли именно таким образом¹².

Позже заключенные рассказывали о других формах издевательств, включая наказание стоя с лишением пищи, содержание в темноте или самое жестокое из всех – двадцать пять ударов розгами. Вскоре избиения стали обычным делом.

Перед судом в 1947 году, стремясь ослабить влияние рассказов свидетелей, Мария преуменьшила наказания в Бункере, описав их так, что выжившие посчитали их смехотворными.

Заключенных наказывали на срок от трех до двадцати восьми дней. В течение трех дней они получали кофе и хлеб дважды в день, а на четвертый день – полный пансион. Им выдавали одеяла для сна. Были и такие, кого приходилось держать в одиночных камерах (по приказу коменданта, врача или других). Они получали ту же еду, и с ними обращались так же, как и в лагере¹³.

Из всех зверств, творившихся в Бункере, постоянные избиения произвели наибольшее впечатление на выживших. Мария позже рассказывала: «В 1940–1941 годах, точно не помню, для женщин и рецидивистов были введены избиения тростью. Это наказание приводил в исполнение вышестоящий начальник, определяемый старшим надзирателем и комендантом лагеря; после того как начальство уставало, это делали сами заключенные. Это делалось только после одобрения рейхсфюрера Гиммлера»¹⁴.

В 1942 году Гиммлер действительно инициировал политику, согласно которой исполнение «усиленных телесных наказаний» следовало проводить на обнаженных ягодицах¹⁵.

Обычным наказанием было двадцать – двадцать пять ударов розгами, во время которых заключенная должна отсчитывать удары вслух. Для многих и без того слабых, больных или пожилых, это становилось смертным приговором¹⁶.

Понедельник был «днем побоев» в расписании наказаний в Бункере¹⁷. Поначалу Мандель и Кёгль исполняли наказание сами, нанося удары; позже им стала помогать Доротея Бинц. К концу 1940 года порки стали настолько частыми, что Кёгль организовал «помощниц» из уголовного или карательного блока. За выполнение этой обязанности им давали дополнительную порцию пищи, из-за чего многие женщины выступали добровольцами. Одна заключенная заметила, что «если они били достаточно сильно, то получали дополнительную порцию еды; если недостаточно – их убивали»¹⁸.

Сегодня в музее Равенсбрюка выставлен стол для порки, сконструированный специально для этой цели. Дерево выдержанное, истертое до гладкости от использования. Он прочный, сделан из деревянных планок, с кожаными ремнями, которые предназначены для фиксации человека. В нижней части подставки есть два небольших отверстия для ног, как в старомодных колодках Новой Англии. Они, часто принося боль, зажимались вокруг лодыжек женщины.

Заключенная из общего контингента лагеря, которую приговаривали к избиению, должна была снять нижнее белье перед выходом из барака¹⁹. После того как она входила в комнату для порки, ее заставляли лечь лицом вниз, поднимали юбки и били по оголенной плоти²⁰. Жертв почти всегда били в область почек. Из-за этого заключенные умирали²¹.

Скамья для битья располагалась посередине комнаты, а на правой стене висел бычий кнут с ремешком, который обматывали вокруг руки, чтобы наносить удары с большей силой. С другой стороны стояло ведро, чтобы обливать пленницу водой, если она теряла сознание. Еще одна скамья была застелена несколькими одеялами, чтобы заглушить крики²². Избиения часто проводились в полной темноте²³.

Всем надзирателям, в том числе и Мандель, постоянно внушали необходимость такого насилия. Надсмотрщики также получали указы, призывающие их следовать нацистским идеалам и «бить врага беспристрастно и без исключений»²⁴.

В первую очередь именно благодаря своей деятельности в Бункере Мандель приобрела дурную славу жестокой садистки. Многие женщины отмечали, что после того, как Мария лично приводила наказание в исполнение путем порки, она выходила из Бункера с сияющим и счастливым видом²⁵.

На суде по делу о ее военных преступлениях прозвучало множество свидетельств о службе Мандель в Бункере. Пережившие заключение Александра Штайер и Клара Шнипперинг рассказали, что, когда они находились в Бункере, они слышали ужасные крики заключенных, над которыми издевалась Мандель²⁶. Штайер отметила, что у Мандель была особая техника избиения, при которой она снимала одну перчатку. Она также с удовольствием мучила и издевалась над женщинами, заключенными в карцер, часто отказывая им в еде, пока те не умирали от голода. Когда заключенные жаловались на нехватку еды, Мандель говорила, что под ее началом человек «пухнет от голода!»²⁷.

Нелия Эпкер, заключенная из Голландии, вспоминала: «Надзирательница Мандель 21 июля 1942 года страшно избила меня палкой, и из-за нее [меня отправили] на шесть недель в Бункер, что было равносильно смертному приговору, потому что в то время Бункер был настолько ужасен, что никто до тех пор не жил там долго. Несколько недель я находилась там в жутком холодном подвале и могла поесть лишь раз в четыре дня. Только чудом мне удалось выжить»²⁸.

И Мандель, и Бинц достигли эмоциональной деградации, когда власть и акт избиения другой женщины приносили им огромное удовлетворение – физическое, психическое и сексуальное.

В апреле 1942 года Мандель в последний раз подписала административный отчет Бункера. Благодаря своей деятельности Мария заработала положительное признание и получила повышение. Теперь Мария стала главной надзирательницей, Oberaufseherin, женского концентрационного лагеря Равенсбрюк.

Глава 18
Начальница

Место фрау Лангефельд заняла бестия по имени Мандель. В концлагере никогда не бывает так плохо, чтобы хуже быть не могло, а эта Мандель была садистской тварью.

Маргарита Бубер-Нойман¹

Путь Марии Мандель сквозь ряды женщин-надзирательниц был быстрым и уверенным. Когда в апреле 1942 года Йоханна Лангефельд была переведена на другую должность, то логичным решением было выбрать именно Марию, чтобы сменить Лангефельд на посту главного надзирателя.

Ранее в том же году Гиммлер приехал в Равенсбрюк, чтобы набрать охранников для беспорядочного и неорганизованного женского лагеря в Аушвице. Поскольку Лангефельд была самой опытной и высокопоставленной женщиной, Гиммлер договорился о ее переводе в Польшу вместе со многими опытными охранниками².

Марию, недавно вернувшуюся из отпуска, повысили до Oberaufseherin (главной надзирательницы). Хотя позже она заявила, что «я была не очень рада этому и предпочла бы, чтобы меня отправили в офис, не имеющий ничего общего с заключенными»³, повышение, несомненно, принесло ей огромное профессиональное удовлетворение. Она поднялась настолько высоко, насколько это было возможно в лагере.

Дэниел Патрик Браун отмечает, что ранг старшей надзирательницы был примерно равен рангу офицера у мужчин (хотя женщины никогда не могли отдавать мужчине никаких приказов). «Кроме того, главная надзирательница была членом командного состава лагеря. Ее власть над всеми подчиненными ей женщинами-охранницами была близка к абсолютной, и женщины в ее подчинении не должны были делать чего-либо, что могло бы ее разозлить»⁴.

Мандель, как и Лангефельд до нее, боролась с трудностями надзора и управления часто незрелыми и вздорными женщинами, набранными в охранники. Позже она говорила, что, хотя в Аушвице трудности с наймом и содержанием хороших женщин-надзирательниц и охранниц были хуже, в Равенсбрюке это было уже проблемой на тот момент⁵.

Кроме того, по мере расширения системы лагерей многие опытные женщины-охранницы были завербованы или уведены на штатные должности в другие лагеря. Это вызывало сильное недовольство. Мандель жаловалась, что «по мере привлечения надзирательниц они отбирали лучших для себя, а остальных отправляли в Аушвиц, Люблин или прочие лагеря. Из-за этого было много проблем»⁶.

Некоторые надзирательницы подвергались дисциплинарным взысканиям или освобождались из-за «моральной испорченности» или различных проступков. Мария выражала разочарование тем, что ей не удалось добиться увольнения еще большего числа женщин с их должностей, когда мужское высшее командование, по сути, отмахнулось от ее опасений по поводу женщин и просто перевело их в другие лагеря.

В Ораниенбурге мы отстраняли женщин-надзирателей через пять-шесть дней, часто просили об их увольнении, так как их нельзя было [использовать] для этой цели по моральным соображениям. Это не одобрялось, и их переводили в другой лагерь. Это часто приводило меня в отчаяние, и летом 1941 года по этой причине я отправилась в Ораниенбург вместе с комендантом Крамером. Мы описали Глюксу невозможные условия. С этим ничего не было сделано, потому что мужчины не испытывали никаких проблем и их нервы из-за этого не страдали⁷.

Несмотря на эти трудности, Мария с энтузиазмом и усердием подошла к обязанностям своей новой должности. Теперь она была главной, и она была к этому готова.

Глава 19
Хозяйка жизни и смерти

Ich habe Blut geleckt

(«Я попробовал кровь на вкус, и мне понравилось»).

Швабская поговорка¹

Однажды рано утром Мария, хорошо отдохнувшая и готовая начать день, вышла на аппельплац. Ее золотистые волосы, сверкающие и свежеуложенные, были приведены в порядок в лагерном салоне красоты. На ней была прекрасно сшитая униформа, подчеркивающая ее фигуру, настолько обтягивающая, что можно было разглядеть мышцы, пульсирующие под ней, как змеи, работающие в унисон. Ее сияющие глаза светились самодовольством, румяные щеки пылали властью².

По своему обыкновению, Мария надела безупречные белые перчатки и взяла с собой свой любимый кожаный кнут. В прежние времена Мария часто гуляла по лагерю с собакой, но в последнее время, когда ее статус и ранг в лагере повысились, предпочитала ездить на велосипеде. Ее атлетическое тело позволяло ей с большой ловкостью запрыгивать на велосипед и быстро пересекать большую территорию лагеря.

На первый взгляд улица лагеря казалась пустынной, и Мария этому радовалась. Она заметила, что ее неожиданное появление часто заставляло женщин быстро бежать в ближайший свободный барак³. Марии нравилось, что одно ее присутствие может вызвать такой ужас. Она с удовлетворением оглядела теперь уже широкую и пустую улицу лагеря. Пора приниматься за работу и выслеживать этих Sau-Hunden («свинособак»).

Именно в Равенсбрюке Мария достигла апогея своей жестокости. Навыки, приобретенные в Бункере, теперь стали ее визитной карточкой. Любые намеки на мягкость давно исчезли с ее лица и характера. Звериная жестокость была в порядке вещей, и Мария приняла вызов и оправдала возложенные на нее ожидания.

Как новая главная надзирательница, Мария дважды в день проводила переклички, на которых подсчитывалось количество заключенных. Окончательные итоги Мандель представляли надзиратели более низкого ранга, которые затем должны были убедиться, что цифры совпадают⁴.

День заключенного начинался в четыре утра с первой сиреной. С этого начиналась бешеная активность, когда заключенные должны были сходить в туалет, заправить постель и послать кого-нибудь на кухню за пайком – и все это в течение часа. Вторая сирена звучала в пять утра, и это был сигнал собраться на площади переклички для подсчета. Командиры каждого барака заставляли женщин своей группы выстраиваться в ряды по десять человек, чтобы убедиться, что все учтены. Вороны, зловеще каркая, часто толпами летали вокруг заключенных⁵.

Спустя еще час, а иногда и больше, на место выходили надзирательницы и начинали ходить по рядам. Каждая из них получала подсчет от начальника блока и часто надевала наручники или наказывала одну из узниц просто так.

Одна свидетельница, позже допрошенная в Дахау, вспоминала, как молодая и красивая Мандель каталась на велосипеде перед девятью тысячами женщин⁶. Все знали, что такая поездка всегда чревата катастрофами, и когда она проезжала мимо, полячки бормотали молитвы под нос. Если Мандель замечала шевелящиеся губы, она била женщин по лицу, не слезая с велосипеда. В конце концов после подсчета всех цифр снова звучала сирена, и женщины расходились по своим рабочим местам⁷.

После того как Мария получила повышение, переклички стали еще более ужасными и строгими. Раз или два в неделю, если шел дождь или было очень жарко, Мария оставляла целый блок или всю аппельплац стоять часами⁸. Затем она соглашалась принимать отчеты за главным столом, и если погода была особенно плохая, то она саркастически говорила: «Хорошая погода, не так ли? Полезно быть на воздухе». Каждая перекличка заканчивалась избиением нескольких заключенных⁹, и одна женщина с ужасом заметила: «Бить нас в гневе доставляло ей удовольствие. После каждой казни она становилась еще красивее»¹⁰. Мария действительно стала, как описывали ее обитатели лагеря, «хозяйкой жизни и смерти»¹¹.

Заключенные терпели как могли. Многие смотрели на небо и находили утешение в том, что зачастую они видели потрясающие восходы и закаты, пестрящие всей палитрой красок¹². Периодические поздние переклички женщин, назначенных на ночные смены в текстильных цехах, были по-своему зловеще-восхитительными. Ванда Пултавская вспомнила ночь, когда ее рабочий отряд стоял под темно-синим небом, полным звезд, окруженный светом двух фонарей и собственными тенями. Кто-то предположил: «Наш ряд изношенных скелетов вполне подошел бы для фильма ужасов»¹³.

Прозванная Тигрицей за свою привычку преследовать заключенных и красться за колоннами женщин¹⁴, Мария, дочь сапожника, казалось, получала огромное удовольствие оттого, что причиняла мучения женским ногам.

Она часто приказывала проводить переклички без обуви или носков в самые холодные дни зимы, что причиняло огромные страдания¹⁵, а в июне 1942 года инициировала политику, запрещавшую всю деревянную обувь для заключенных. Независимо от своей работы заключенная теперь должна ходить босой. Как результат – массовые травмы ног и постоянное отсутствие должного лечения¹⁶. Если узница осмеливалась подложить под ноги клочок бумаги или картона в качестве скудной защиты от холода, Мандель жестоко избивала ее за наглость. Мария даже, бывало, ложилась на землю и смотрела, не лежит ли под чьими-то ногами бумага¹⁷.

Заключенная Уршула Виньская узнала, что Мандель распорядилась засыпать золой боковые улицы лагеря, по которым они каждый день добирались до мастерских. Уршула рассказала, что проходила через эту пытку четыре раза в день, и отметила, что когда женщины сглаживали ногами острые края золы, то выкладывали новый слой. Однажды заключенная сошла на обочину дороги, чтобы пройти там, где было меньше золы. Неожиданно из боковой улицы появилась Мандель на велосипеде, в белых перчатках и униформе, и быстрым движением ударила заключенную по щеке. «Бедная женщина упала лицом в золу, а Мандель укатила с выражением триумфа на лице»¹⁸. Уршула заключает: «Она была опьянена своей властью!»¹⁹

Уцелевшие узницы отчетливо помнили эту пытку и ее ужасные последствия для физического здоровья. «Босые ноги на грубом гравии лагерных улиц. Если у кого-то на ногах была бумага или бинт, Мандель и Эрих пинали и били, и все удары были направлены на «места с наибольшим нагноением». В ранах скапливалась пыль с улицы, мухи откладывали там яйца, раны смердели все больше и больше, и бедные жертвы не могли ходить»²⁰.

Пораженный ужасными травмами, полученными в результате такой практики, главный лагерный врач дважды вмешивался в ситуацию, умоляя разрешить заключенным носить башмаки. В обоих случаях ему было отказано²¹.

Все заключенные испытали на себе муки политики Мандель в отношении обуви и ужасные условия проводимой ею переклички. Зофия Цишек с ужасом вспоминает эти переклички. «Осенью и зимой они были очень ранними, потому что было еще темно, и бесконечными, потому что номера никогда не совпадали. И было очень холодно. Мучительно холодно – особенно утром, даже летом». Цишек также содрогается, вспоминая, что с ранней весны до поздней осени заключенные ходили босиком. Она заключает: «Утренние переклички были самыми тяжелыми»²².

Глава 20
Охота на «кудрявых»

Нам каждый день говорили, что мы всего лишь цифры, и мы должны забыть, что мы люди, что о нас никто не думает, что мы никогда не вернемся в свою страну, что мы рабы и должны только работать. Нам не разрешалось улыбаться, плакать или молиться. Нам не разрешали защищаться, когда нас били.

Ядвига Дзидо¹

Одна из заключенных по имени Ядвига Дзидо вспоминала, что в 1942 году в лагере царили страшный голод и ужас. «Немцы были на пике своего могущества. На лице каждой эсэсовки можно было увидеть надменность и гордость»². Освоившись на посту главной надзирательницы, Мария с жадностью питалась страхом, который она внушала заключенным, и своей способностью вершить жизнь или смерть. Одна женщина рассказывала, что Мандель нравилось, когда мимо нее проходили с боязнью. Она несла себя с гордостью, презрительно смотря на заключенных. «Она упивалась своей властью. Она всегда была в полном обмундировании, включая перчатки. Мучения и издевательства над заключенными убеждали ее в собственной значимости»³.

Пытки Мандель часто содержали сексуальный компонент. «Однажды во время сильнейшего мороза она раздела догола заключенную прямо на глазах у всей переклички – а это более десяти тысяч женщин, – а потом избивала ее»⁴.

Другие заключенные вспоминают, что при Марии женщинам приказывали «обслуживать» немецких солдат. «Всех, кто отказывался, отправляли в Бункер, а тем, кто соглашался, обещали освобождение через три месяца. Если женщина возвращалась из борделя с венерическим заболеванием, ее убивали посредством инъекции яда»⁵.

Почти любой проступок, мнимый или реальный, мог привести и обычно приводил к наказанию. Заключенные вспоминают, что невозможно было отличить, что запрещено, а что нет, и в результате их постоянно наказывали⁶.

Мария Ливо вспоминала, что одним из первых приказов Мандель после того, как она стала главной надзирательницей, было «отобрать все лифчики и башмаки». Она также отбирала простыни и матрасы, так что заключенным приходилось спать на жестком дереве, и часто назначала наказание в виде «пятидесяти ударов плетью». Самым распространенным наказанием было двадцать пять плетей, четыре недели в Бункере и три месяца в штрафном отряде»⁷. Другая заключенная отметила, что период пребывания Мандель на посту главной надзирательницы был «временем самого большого голода». «Нам подавали переваренную и гнилую картошку. Каждое воскресенье она приказывала поститься или голодать»⁸.

Минни Артнер описывает пребывание Мандель на этом посту как «распорядок ужаса». Главная надзирательница неожиданно появлялась в бараках, осматривала шкафы, конфисковывала все те мелкие сокровища, которые были у женщин, и объявляла выговоры⁹. «На счетной перекличке ни одна колонна не вела себя так, как она хотела [по ее стандарту]. На работах на свежем воздухе она появлялась и, крича, раздавала свои фирменные пощечины»¹⁰.

Особенно враждебно Мандель относилась к польским женщинам, часто бросая в их адрес оскорбления вроде Sau-Hunde («свинособаки»), «польская банда» и «польские свиньи», и нанося им дополнительные побои. Одна из уцелевших узниц вспоминала, что, когда Мандель столкнулась с психически неуравновешенной польской заключенной, она убила ее у всех на глазах. «Она испытывала крайнюю ненависть к полькам, била нас, преследовала»¹¹.

По правилам лагеря заключенные должны были завязывать волосы в пучок. Кудрявые волосы почему-то оскорбляли Марию, поэтому она отбирала для наказания любую несчастную женщину, которая осмеливалась позволить малейшей прядке выбиться из-под косынки¹².

Для Мандель охота на кудрявых узниц часто была особым видом спорта. «Как только Мандель находила нарушительницу, она вытаскивала ее из очереди, срывала с нее косынку, обхватывала ее за уши и голову, пинала и била сапогами». Затем записывался тюремный номер заключенной, ее уводили и брили наголо. После этого несчастную заставляли носить на шее плакат, гласящий, что она нарушила лагерный порядок и отрастила кудрявые локоны¹³.

Также именно во время пребывания Мандель на посту главной надзирательницы, весной 1942 года, начались казни заключенных через расстрел¹⁴. Казни проводились во вторник и пятницу каждой недели¹⁵.

– Они делали это по-злому, например, приносили имена людей, которых должны были казнить на следующий день. И они всегда делали это так, чтобы во время вечерней переклички был слышен звук выстрелов¹⁶.

Казни происходили на пятачке, за лагерной стеной, где жертв ждал расстрельный взвод.

На Ванду Урбанску, работавшую в лагерной канцелярии, была возложена обязанность отыскивать листки с именами приговоренных и нести этот список сначала Кёглю на утверждение, а затем Мандель. Урбанска подтвердила, что Мандель сопровождала этих женщин в Бункер, где их держали до вечерней переклички.

Когда собирались остальные заключенные, приговоренных женщин выводили за ворота.

– Затем, спустя примерно десять минут, слышался залп. Я подчеркиваю, что в ряде случаев женщин-заключенных [лично] сопровождала Мандель. Затем имена казненных вычеркивались из списка¹⁷.

Мандель, казалось, получала удовольствие от этих казней. Одна заключенная вспоминает, что перед тем, как жертв вели на казнь, Мандель била и пинала их без причины.

– Она делала это часто, и била «профессионально», то есть по болезненным частям тела. Она избивала их вплоть до потери сознания: у жертв были избитые, кровоточащие и покрытые синяками лица¹⁸.

Ванда Пултавская отчетливо помнит казни. Помнит, как она и ее подруги не осмеливались плакать, когда в их бараки приносили списки людей, которых должны были убить на следующий день. Как не осмеливались плакать и на перекличке, когда раздавались выстрелы. «Как ужасно молчание толпы женщин!» Позже она подытожит: «Слова могут быть красноречивы, но насколько более красноречиво молчание, особенно молчание многих тысяч людей»¹⁹. Тщательно продуманная жестокость этих убийств и то, как они были исполнены, остались в памяти всех выживших.

Глава 21
Величайшая жестокость

Она была высокой и сильной, ей не составляло труда одним ударом отправить в обморок истощенных заключенных.

Мари Видмаер¹

По моему мнению, удары рукой по лицу не были таким уж и зверством.

Мария Мандель²

Надругательства не прекращались, они шли, казалось, нескончаемым потоком, одно за другим. Мария оказалась в водовороте власти, подпитываемая приступами ярости и головокружительными преимуществами своего положения. Она продолжала ежедневно избивать десятки заключенных, часто по лицу.

«Я помню, как в 1941 году Мандель избила одну женщину-заключенную до такой степени, что она умерла в лагерной больнице через несколько дней. Она держала ее левой рукой за волосы и била кулаком по лицу так, что лицо превратилось в кровавое месиво, а когда женщина упала, то Мандель еще раз десять или около того пнула ее в живот»³.

Мария была известна своей вездесущей плетью, часто в компании резиновой дубинки или деревянной доски⁴. Большинство заключенных по возможности избегали Мандель, так как она была склонна внезапно начинать избивать и пинать женщин практически без причины. Непредсказуемость ее нападений внушала ужас, некоторые женщины даже боялись дышать во время переклички, чтобы она не подкралась к ним сзади бесшумно. «Внезапно, словно ястреб, прежде чем человек успевал понять, что произошло, она наносила удары – била, пинала, рвала волосы». Ее физическое присутствие нагнетало ужас. «Белые глаза сверкали, как фосфор в ночи. Белые зубы стиснуты, ее голос мог исступленно срываться на высокий фальцет»⁶.

Ванда Пултавская вспоминала, что Мария «стояла, расставив ноги, в своих высоких сапогах, и орала на нас… Она била заключенных хлыстом по головам и прочим местам, но меня она никогда не била. В общем, она скорее обрушивала свой гнев на старых женщин, а мы были молодыми»⁷.

Действительно, пожилой возраст женщины, похоже, был своеобразным катализатором жестокости Марии. Возможно, это было сознательное или бессознательное выражение обиды на собственную мать, которая все еще боролась с депрессией и болезнями дома, в Мюнцкирхене.

Уршула Виньская дружила с Нелией Эпкер, которая поделилась историей о пожилой женщине в лагере, которую очень уважали другие заключенные. Однажды на главной улице лагеря Эпкер увидела, как Мандель избивает ее. Она подбежала к Мандель и сказала: «Зачем ты бьешь эту старуху? Она могла бы быть твоей матерью!» Мандель подняла руку, намереваясь ударить Эпкер. Вместо этого Эпкер схватила ее за руку и сказала: «Я женщина, и ты не имеешь права меня бить!»⁸.

В отместку Мандель отправила Эпкер в Бункер на три месяца почти без еды. Каждый день Мандель спешила в Бункер, останавливалась возле ее камеры и била ее по лицу, приговаривая: «Ты женщина, и я могу тебя бить!»⁹.

Время от времени казалось, что Марию что-то возвращало в реальный мир. Ханна Штурм, давняя заключенная, знавшая Мандель еще со времен Лихтенбурга, рассказала о зимней перекличке, которая продолжалась двенадцать часов под снегом и дождем. Было очень холодно, и многие из заключенных уже умерли, а их тела завалили аппельплац. Там была Мария, тепло одетая в кожаное пальто, раздавая удары как ей вздумается. Штурм решила рискнуть и подойти к Мандель, которая стояла и ухмылялась.

– Фрау обер Мандель, вы же австрийка.

– Заткнись! – рявкнула Мандель.

– Пожалуйста, позвольте нам покинуть строй. Взгляните, сколько трупов уже лежит здесь. Среди них могла бы быть и ваша мать!

Мандель пнула Штурм и ушла в свой кабинет. Через пять минут прозвучала сирена, и пленных отпустили обратно в казармы. Штурм сделала вывод: «Как-то надо было прикоснуться к ее нутру, словно они ее знали»¹⁰.

Мандель, похоже, питала особую неприязнь к свидетелям Иеговы – наследие, оставшееся после ее пребывания в Лихтенбурге. «Заключенные, которые носили кресты, выводили ее из себя (полное безумие). Они делали кресты из пуговиц, зубных щеток и тому подобного. Она относилась к этому как к саботажу и жестоко наказывала их»¹¹. Одна из уцелевших заключенных помнит, как Мария так злобно сорвала крест с ее шеи, что та начала истекать кровью, еще больше разъярив «Фрау обер», которая повалила ее на землю, нанеся неизгладимые повреждения почкам¹².

После войны заключенные описывали Мандель как «самого жестокого человека»¹³. Позже, когда Марию ждал суд с возможным смертным приговором, она заявила, что пока заключенные вели себя прилично, она никогда не была «злой или скверной»¹⁴.

Я была мила с ними и всегда была рада помочь им. Порой, когда ситуация выходила из-под контроля и несла в себе неприятности, я могла отвесить оплеуху. [Но] я никогда не причиняла ни одной женщине [серьезных] физических травм, так как за это пришлось бы отвечать. Я бы никогда не набрасывалась на порядочного человека и не причиняла ему вреда.

Согласно лагерным правилам, с которыми я была знакома, нам запрещалось бить заключенных, но я понимала это так, что их нельзя было бить специальными инструментами, например, тростью или дубинкой. Поэтому, в моем представлении, удары рукой по лицу не были таким уж и зверством¹⁵.

Глава 22
«Подопытные кролики»

Наши собственные ноги смердели хуже разлагавшихся трупов.

Зофия Цишек-Кавинская, бывший «подопытный кролик»¹

1942 год принес в жизнь Марии много новых событий.

В результате масштабного расширения Равенсбрюка было построено двенадцать новых бараков, а на периферии лагеря открылся лагерь смерти Уккермарк. Брат Марии Георг ушел на войну.

Именно в это время Мария предприняла необходимый шаг, чтобы обеспечить себе будущее в нацистской иерархии. «В 1941 году я вступила в партийную организацию Deutsche Frauenschaft, а летом 1942 года вступила в NSDAP. В это время эсэсовцы в лагере разослали опросник, в котором подчеркивалось, что все охранники должны состоять в партии»².

Только теперь, спустя пять лет после аншлюса и после того, как Марию уволили с почты в Мюнцкирхене за то, что она не была членом национал-социалистической партии, а также после того, как она потеряла своего жениха по той же причине, Мария официально стала членом нацистской партии.

Другие события войны также повлияли на жизнь Марии. В мае 1942 года СС-обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих был убит членами чешской группы сопротивления. В отместку Гитлер приказал полностью уничтожить чешскую деревню под названием Лидице. Жители Лидице были убиты во время массовой казни. Значительное число женщин и детей из района Лидице были доставлены в Равенсбрюк, где сразу же превратились в жестоко преследуемое меньшинство, на которое возложили вину за смерть Гейдриха и подвергли ужасающе жестокому обращению³.

Хотя Гейдрих выжил после первоначальных ранений, спустя несколько дней после нападения он умер от инфекции и сепсиса. Нацистские врачи, лечившие Гейдриха, подвергались критике за то, что не смогли спасти ему жизнь. Один из них, Карл Гебхардт, получил от Гиммлера приказ провести в Равенсбрюке эксперименты с использованием новых сульфаниламидных препаратов. Цель заключалась в том, чтобы сначала нанести, а затем вылечить травмы, которые имитировали бы катастрофические раны, полученные людьми в бою⁴, а также раны, полученные Гейдрихом. Так началась так называемая программа «Подопытный кролик», которая длилась с июля 1942 года по сентябрь 1943-го⁵.

Женщины, отобранные для этих экспериментов, были взяты в основном из числа недавно перевезенных молодых и здоровых политических заключенных из Люблина в Польше. Каждой из них были намеренно нанесены раны на ногах или руках, которые затем заражались такими бактериями, как стрептококк, анаэробная гангрена и столбняк⁶. Многим были нанесены настоящие огнестрельные ранения. Кровеносные сосуды перевязывались с обоих концов раны, чтобы перекрыть кровообращение и сымитировать боевую травму.

Помимо бактерий, в раны заталкивали инородные предметы, например, толченое стекло или древесные опилки, которые затем обрабатывали препаратами сульфоксида и другими лекарствами, чтобы изучить результаты. Женщины также подвергались невероятно болезненным экспериментам по регенерации тканей, в ходе которых из конечностей удалялись кости, мышцы и нервы, что приводило к постоянной инвалидности.

Послевоенные фотографии этих ран вызывают абсолютное ошеломление и ужас, мысли наблюдателя мечутся, как мыши в капкане, разум отказывается воспринимать то, что видят глаза. Молодые, здоровые ноги, рассеченные огромными ранами, разделенные фасции, увечья ярко выражены и их невозможно скрыть. Из множества ужасающих изображений, появившихся после Холокоста, эти – одни из самых страшных.

Начало программы было положено в июле, когда семьдесят пять женщин из Люблина были вызваны на аппельплац⁷ и подвергнуты осмотру ног и проверке документов⁸. Вскоре после этого женщин разделили на небольшие группы и провели первые операции.

Ванда Пултавская, одна из «подопытных кроликов», описывает тот этап операций и девушек, которые лежали, мучаясь болью, плакали, стонали, кричали и ругались.

– Только нашей группе, самым первым «подопытным кроликам», повезло, что дежурила ночная сестра. Наших преемников просто запирали на ночь, совершенно без присмотра⁹.

Вторая серия операций была начата, чтобы «узнать больше о регенерации». Людям отрезали мышцы и ломали кости, иногда с помощью молотков, что приводило к постоянной инвалидности¹⁰. Остальных забирали в другие места для проведения экспериментальных операций по ампутации и пересадке костей. Предполагалось, что их можно будет использовать в качестве «запчастей» для раненых немецких солдат¹¹. Эти несчастные женщины были причислены к категории психически больных и убиты с помощью инъекций¹².

Позже Мария Мандель заявила, что ничего не знала об этих экспериментальных операциях. «В конце моего пребывания в Равенсбрюке ходили разговоры о том, что проводятся экспериментальные операции, но в чем они заключались, я не знаю, потому что эти вопросы решались непосредственно врачами совместно с комендантами. Даже я, старшая надзирательница, не имела об этом никакого представления»¹³.

Однако из показаний выживших на Краковском и Нюрнбергском процессах стало известно, что Мандель лично отобрала не менее восьмидесяти заключенных для медицинских экспериментов, проводившихся в Равенсбрюке¹⁴.

Одна из уцелевших узниц, Владислава Каролевская, рассказала в Нюрнберге, что отчетливо помнит первый отбор возле лагерного пункта, на котором присутствовали Кёгль, Мандель и доктор Фриц Фишер [штабной врач Равенсбрюка]. Тогда Владиславе было тридцать семь лет, ее шесть раз оперировали, ставили на ней опыты с сульфаниламидом, исследовали кости, мышцы и нервы. Двадцать пятого июля Мандель снова вызвала всех женщин, привезенных из Люблина, и сказала им, что им запрещено работать за пределами лагеря. На следующий день их вызвали снова¹⁵.

Другие свидетельства сходятся в том, что Мандель активно участвовала в процессе отбора. Два врача из числа заключенных лагеря подтвердили, что Мандель лично выбирала женщин для этих операций¹⁶. «Мандель и Лангефельд вывесили список имен из офиса. Они знали об экспериментах»¹⁷.

На суде над Марией доктор Зофия Мачка прямо заявила, что все приготовления к проведению экспериментов были сделаны при Мандель и начаты именно тогда. «Она контролировала перемещения транспортов с заключенными, из которых отбирали женщин для экспериментов, и наверняка знала о тех нечеловеческих страданиях, которые причиняли эти операции. Женщины были полностью лишены трудоспособности, некоторые были в гипсе, тек гной, некоторые женщины не могли ходить»¹⁸.

Зофия Кавиньская была одним из «подопытных кроликов». Летом 1942 года она была подростком, недавно приехавшим из Люблина и все еще приспосабливающимся к лагерной жизни. Шестьдесят лет спустя она – миниатюрная женщина с внимательными карими глазами, хрупкая, но неуязвимая, с огромной силой духа, которая чувствуется в ее теле. Внятная и лаконичная в своих ответах, Зофия носит короткие седые волосы, зачесанные набок. Ее спутница, голубая канарейка с челкой из перьев, ведет себя очень живо и вносит свой вклад в разговор.

Во время нашего интервью Зофия предложила нам великолепный ассортимент колбас, хлеб и домашний чизкейк. По комнате витает приятный запах салями, который сильно контрастирует с ее описаниями жестокого голода в лагере. Даже сейчас, спустя десятилетия, находясь в безопасности в своем доме, она содрогается от того, что делали с ней и ее подругами. «Они разрезали нам ноги, засовывали в них разную грязь, вроде железных обрезков и подобных вещей, а потом зашивали их и накладывали гипс. Это был ужасный опыт, и боль… Нет слов, чтобы описать боль»¹⁹. Зофия помнит, как лежала в полубессознательном состоянии, как ее запирали на ночь и как она звала на помощь. Она вспоминает, как ее подруги плакали и падали с кроватей, но никто так и не пришел.

Зофия пережила Равенсбрюк, после войны выучилась на стоматолога и начала работать в клинике под Люблином. Как и у многих выживших «подопытных кроликов», операции, которым она подверглась, изменили ход ее жизни и ее будущее. Зофия описывала послевоенные условия в Польше как очень убогие, где даже в лучших стоматологических клиниках не было должного оборудования. Ей с трудом удавалось стоять на ногах по шесть часов в день. Сначала в ее кабинете была электрическая бормашина, но она быстро сломалась, и Зофие пришлось двигать ее ногой, используя что-то вроде конвейерной ленты. «До сих пор у меня проблемы с правой ногой и бедром [после операций в Равенсбрюке]. Поэтому я проработала недолго, может быть, лет десять, – я уволилась, потому что просто не могла продолжать»²⁰.

Зофия – типичная представительница всех «подопытных кроликов»: ужасно изуродованные молодые женщины, чьи жизни безвозвратно изменились из-за политики, проводимой Марией Мандель по инициативе безразличного правителя и режима. Как заявила много лет спустя такой же «кролик» Вацлава Гнатовская: «Тот период оставил на моем теле и душе необратимый след»²¹.

Глава 23
Перевод

Надзирательница Мандель была выбрана для лагеря смерти Аушвиц, поскольку была лучшим образцом человека для работы с газовыми печами; развращенная, жестокая, подобная животному.

Мари Видмаер¹

Спустя всего четыре месяца работы в должности главной надзирательницы время Марии в Равенсбрюке подошло к концу. Йоханна Лангефельд испытывала трудности в Аушвице и вступила в разногласия с комендантом, Рудольфом Хёссом. В результате ее перевели обратно в Равенсбрюк, а Мандель приказали занять ее место в Аушвице. Мандель была недовольна. «Я была расстроена, поскольку начальники Глюкс и Поль втравили меня в катастрофу, и не было никакой возможности быстро из нее выбраться»².

В Равенсбрюке заключенные передавали новости: Мандель уезжает из лагеря, а Лангефельд возвращается! Это вызвало «жаркое оживление и радость во всем лагере», так как Лангефельд была широко известна своим более гуманным обращением с заключенными³.

Йоханна Лангефельд явно неэффективно справлялась со своими обязанностями в Аушвице, и Хёсс часто заявлял о своем презрении и отсутствии уважения к женщинам, находящимся в его подчинении. «Избалованные», как говорил Хёсс, лучшими условиями в Равенсбрюке, женщины-надзирательницы, переведенные в Аушвиц, восстали против первобытных условий и не справлялись со своими обязанностями⁴. Пребывание Лангефельд в лагере ничего не изменило в его мнении.

Хёсс критиковал способность Лангефельд контролировать своих охранников, говоря, что они «бегают туда-сюда во всей этой неразберихе, как стадо куриц»⁵. Лангефельд не согласилась с такой оценкой и была вынуждена признать, что, когда многие молодые женщины начали вступать в сексуальные связи с эсэсовцами, мораль пришла в серьезный упадок. Столовая для персонала Аушвица стала славиться «пьяным развратом», а одна надзирательница даже завела роман с заключенным-мужчиной⁶. По мере того как условия ухудшались, уровень разврата женщин-охранниц рос в геометрической прогрессии⁷.

Лангефельд также боролась с муками совести, когда ей стало известно о систематическом истреблении людей в газовых камерах Аушвица. Позже она утверждала, что до этого назначения не знала «конечную цель этих лагерей». В Аушвице она впервые осознала, что же происходило на самом деле. «Общее впечатление, – заявила она, – настолько угнетало меня, что я не могла сомкнуть глаз по ночам и часто едва осмеливалась дышать»⁸.

Через три с половиной месяца Лангефельд наконец-то получила желанный перевод обратно в Равенсбрюк после того, как недобросовестное управление филиалом трудового лагеря Буды ² и последовавшие за этим бунт и резня заключенных вызвали скандал в иерархии СС⁹.

Первоначально комендант Равенсбрюка Макс Кёгль планировал перевести Марию Мандель в Майданек, поскольку в женском лагере не хватало руководства. «Кёгль просил отправить меня в Люблин, но я отказалась ехать на Восток»¹⁰. Затем, когда Лангефельд не справилась с решением задач в Аушвице, Марии сказали, что отправят ее туда на замену.

Мой перевод в Аушвиц состоялся в результате увольнения Лангефельд, которая, по мнению начальства, не подходила для этой должности. Я также слышала, что против Лангефельд велось расследование за «упорядочение» еврейского имущества. Следствие велось и тогда, когда ее перевели из Аушвица в Равенсбрюк, где по итогам расследования она была арестована.

Решение о моем переводе в Аушвиц принял [группенфюрер СС] Глюкс, который вызвал меня в свой офис в Ораниенбурге и сообщил, что, согласно приказу Поля, я обязана отправиться в Аушвиц. Я ответила, что не хочу ехать в Аушвиц и прошу об увольнении. Я вернулась в Равенсбрюк, где через некоторое время Зюрен сообщил мне, что мой перевод в Аушвиц – это свершившийся факт. Я снова отправилась к Глюксу. Он сказал, что Поль решил, что меня нужно перевести в Аушвиц и что мне грозят более серьезные последствия, если я не выполню этот приказ. Я снова отказалась и вернулась в Равенсбрюк. Наконец, после продолжительных уговоров со стороны Зюрена, который сказал мне, что Поль непредсказуем и что он может упрятать меня в КЛ в случае моего отказа, я решила отправиться в Аушвиц.

Я боролась против этого перевода, поскольку Аушвиц в то время имел репутацию инкубатора тифа и вшей, и санитарно-гигиенические условия там были ужасными¹¹.

Несмотря на протесты, Мария получила приказ немедленно отправиться в Аушвиц и вскоре была на пути в Польшу.