Kitobni o'qish: «Опоссум Шрёдингера. Смерть в мире животных»

Susana Monsó

La zarigüeya de Schrödinger

Cómo viven y entienden la muerte los animales

Plaza y Valdés Editores

© Susana Monsó, 2022

Published by arrangements with Plaza y Valdés. All rights reserved. Translated by arrangement with Meucci Agency – Milan

© Дмитрий Лупич, перевод, 2023

© Дмитрий Кавка, обложка, 2023

© ООО «Индивидуум Принт», 2023

Я посвящаю эту книгу Тоте. Тебе я обязана тем, кем являюсь.

Смерть прозаична. И если мы чувствуем потребность теоретизировать о ней, нужно делать это более прозаично.

Боб Плант

Предисловие

Ворон в одноименном стихотворении Эдгара Аллана По повторял: «Больше никогда»¹. Можно предположить, что для осознания чьей-то смерти необходимо понимать идею, что этот человек больше никогда не вернется. Вы больше никогда не увидите его лицо. Больше никогда не услышите его голос. Вы больше никогда не будете вместе. По крайней мере в этой реальности.

Это сложная концепция. Фраза «больше никогда» подразумевает вечность. Умерший уже никогда, ни в какой момент времени к нам не вернется. «Больше никогда» значит «навсегда», а «навсегда» – это лишь один из способов обозначения вечности. Однако действительно ли для осмысления смерти необходимо понимание вечности? Кто из нас на самом деле понимает вечность? Это бесконечный промежуток времени, отделяющий покойного от его родных и друзей. Но кто из нас действительно понимает, что такое бесконечность? Вероятно, никто. Даже математики спорят о том, существует ли она вообще.

Значит ли это, что никто из нас, кроме, возможно, самых интеллектуально одаренных, не понимает, что такое смерть? Подобный вывод прозвучал бы странно. Все мы знаем, что такое смерть. Пожалуй, нам не нравится о ней размышлять. Некоторые философы утверждают, что с экзистенциальной точки зрения мы от нее бежим. Отказываемся ее принять. Пытаемся о ней не задумываться. Мы осознаем собственную смерть лишь как отдаленное во времени событие, которое случится в некий момент еще не определенного будущего. Однако если мы бежим от нее, то лишь потому, что в действительности на интуитивном уровне понимаем, что такое смерть, даже слишком хорошо, – утверждают те же философы.

Мы, люди, – сложные создания. Можно даже сказать, слишком сложные. И, конечно, мы склонны все усложнять. В этом философы идут дальше других. В руках некоторых из них философия становится искусством чрезмерного усложнения. Даже самой простой вещи они способны придать невообразимую, ненужную и в итоге неубедительную сложность. Философам следовало бы поучиться некоторой интеллектуальной скромности. За уроком можно обратиться, например, к тем, кто не страдает склонностью к таким грехам, а именно к животным.

В этой книге Сусана Монсó предлагает нам своевременный антидот от пресловутого стремления философов объяснять все максимально сложным образом. Способны ли животные осознать, что такое смерть? Трудно представить, как может быть иначе. В условиях дарвиновской борьбы за выживание существо, не понимающее, что такое смерть, оказалось бы в крайне невыгодном положении. Но, вероятно, животные способны понимать вечность или бесконечность не лучше, чем мы. Итак, что же они осознают, когда сталкиваются с феноменом смерти? Может ли ответ на этот вопрос пролить свет на то, что осознаем мы, люди, – тоже животные, – когда размышляем о смерти?

В книге представлена убедительная теория о том, как мы наряду с остальными животными воспринимаем смерть. К кому же обращаться, чтобы понять самих себя, – к философам или животным? Сусана Монсо, философ, и, безусловно, очень талантливый, предлагает аргументированный ответ: и к тем и к другим.

Марк Роулендс

Введение

В ноябре 2009 года в National Geographic опубликовали снимок, который привлек внимание как обычных читателей, так и ученых. На нем была запечатлена Дороти – самка шимпанзе возрастом более сорока лет, лежащая на тележке, которую везут двое людей. На заднем плане за оградой сгрудились шестнадцать шимпанзе, каждый из которых пристально смотрит на подругу (см. илл. 1). Фотография многих удивила: Дороти на ней мертва, а сородичи, с которыми она провела последние восемь лет своей жизни в Центре спасения шимпанзе «Санага-Йонг» в Камеруне, будто бы собрались, чтобы проститься с ней.

Фотограф Моника Шупайдер, которая запечатлела этот момент, описывала его так: «Вообще шимпанзе не тихони. Они – существа коллективные, крикливые, шумные, и обычно у них относительно короткие периоды внимания. Однако они не могли оторвать от Дороти глаз, а их молчание говорило само за себя»². Но о чем именно оно говорило? Возможно ли, что шимпанзе чувствовали нечто сродни горя, которое мы испытываем из-за смерти близкого нам человека? Могли ли они понять, что произошло с Дороти? Может быть, они знали, что рано или поздно это случится и с ними?

Фотография вызвала такой интерес, что многие ученые решили рассказать о похожих случаях, которые они наблюдали много лет, но ранее не описывали в публикациях. Другие стали обращать более пристальное внимание на поведение изучаемых ими животных, столкнувшихся со смертью сородича. Возникла новая дисциплина – сравнительная танатология, которая исследует, как животные реагируют на смерть других особей или на приближение их смерти, какие физиологические процессы лежат в основе этих реакций и что такое поведение может поведать нам о сознании животных. Сначала в центре внимания были приматы, однако в последние годы появилось огромное количество новых публикаций, и все больше статей по танатологии посвящается видам, весьма далеким от обезьян, например слонам, китам, лошадям, воронам и даже некоторым видам насекомых.

Илл. 1. Фотография «Скорбящие шимпанзе» («The grieving chimps»), автор Моника Шупайдер

Сравнительная танатология – это дисциплина, находящаяся на стыке этологии и сравнительной психологии. Этология – раздел биологии о поведении животных, в котором, как и в сравнительной танатологии, отдается предпочтение полевым исследованиям в естественной среде или в условиях, к ней приближенных. Сравнительная психология, в свою очередь, нацелена на изучение психики животных посредством экспериментов: она сравнивает, как представители различных видов решают похожие задачи и какие когнитивные механизмы они при этом используют. Сравнительную танатологию и сравнительную психологию роднит интерес к психологии животных, причем первая дисциплина опирается на исследования второй, чтобы понять, как животные переживают и понимают смертность.

И все же эта книга написана не этологом и не психологом, а философом. Может быть, это вас удивит, если вы представляете себе философа этаким бородачом преклонного возраста, который курит трубку и, сидя в кресле, размышляет о смысле жизни. Не стану отрицать, что некоторым из нас такой портрет вполне соответствует. Но правда в том, что философия – очень неоднородная дисциплина, и можно найти философов, которые занимаются изучением таких разных предметов, как изменение климата, терроризм, видеоигры, медицина и порнография.

Дело в том, что философия обладает определенными свойствами, которых нет у других дисциплин. В отличие от прочих направлений естественных и гуманитарных наук, у философии нет заранее определенного предмета изучения. Философия применима к чему угодно: это не исследование того или иного конкретного явления, а метод, способ смотреть на мир и размышлять о нем. Это позволяет философам поддерживать постоянный диалог с другими областями знания, легко перемещаться между дисциплинами, ничего не принимать на веру, сомневаться в любом допущении и предлагать новаторские и свежие точки зрения, способные оживить любую дискуссию.

Эта книга вписывается в рамки относительно молодого направления философии, известного как философия сознания животных. Философия сознания восходит как минимум к временам Древней Греции, однако на протяжении всей истории этой дисциплины в ней в основном изучалось человеческое сознание. Философия сознания животных утверждает интерес к изучению разума братьев наших меньших, и не только для того, чтобы мы лучше понимали самих себя, но и как самоцель, поскольку психология других биологических видов интересна вне зависимости от того, что она может поведать нам о нашей. В свою очередь, эта дисциплина находится в диалоге с естественными науками, ведь в ней рассматриваются методы изучения поведения и когнитивных процессов других видов, определяются возможные ошибки и делается попытка внести бóльшую понятийную ясность в наши знания о живом мире.

Как дисциплина, которой едва исполнилось десять лет, сравнительная танатология остро нуждается в философском подходе, который поможет выявить скрытые предубеждения и методологические ошибки, способные искажать результаты исследований, а также уточнить значение ключевых понятий. Цель этой книги – в частности, отыскать и устранить антропоцентрические искажения, которые лежат в основе исследований о том, как животные воспринимают смерть. Ключевым понятием, на котором я сосредоточена и которое служит основой моих рассуждений в целом, является понятие смерти. Что вообще означает понимать смерть? Является ли представление о смерти бинарным, то есть подразумевающим «всё или ничего», или это скорее спектр, допускающий бóльшую или меньшую сложность? Можно ли говорить о разных концепциях смерти, в которых отражена точка зрения животных разных видов?

Значительную часть книги занимает понятийный анализ. Однако это не просто попытка уточнения формулировок: с помощью такого анализа можно узнать кое-что новое и об окружающем мире. Например, чтобы определить, доказывают ли эксперименты, в которых животные ведут себя альтруистично, что у этих животных есть мораль, нужно начать с четкого определения того, что значит обладать моралью. То же справедливо и в нашем случае. Если мы проанализируем, что значит иметь понятие смерти, то сможем взглянуть на имеющиеся у нас свидетельства по-новому. Более того, такой анализ позволит нам очень четко очертить когнитивные требования, необходимые для понимания смерти; а также психологическую архитектуру, которой необходимо обладать животному, чтобы оно могло понимать, что такое смерть. Зная все это, можно выйти за пределы сравнительной танатологии и рассмотреть, чтó нам могут рассказать другие области знания – например эволюционная биология – о том, насколько широко распространена в природе способность размышлять о смерти.

Понимают ли животные, что такое смерть? В книге я использовала понятийные и аргументационные инструменты, которые предлагает философия, чтобы проанализировать эмпирические свидетельства, собранные сравнительной танатологией за последнее десятилетие, и таким образом дать ответ на этот вопрос. Как мы убедимся, с самого своего появления сравнительная танатология страдает определенными антропоцентрическими искажениями; из-за этого танатологи чрезмерно интеллектуализируют понятие смерти и слишком сильно фиксируются на горе как эмоциональной реакции на утрату. Выявление и устранение этих искажений позволяет прийти к выводу, что понятие смерти не требует развитых когнитивных способностей и что животные могут эмоционально реагировать на смерть и познавать ее множеством способов. Если мои аргументы верны, понятие смерти выработать гораздо проще, чем принято считать, и оно, вероятно, очень широко распространено в царстве животных.

Возможно, все, что вы сейчас прочитали, кажется вам странным, если вы не привыкли рассуждать о понятиях или эмоциях у животных. Если это ваш случай, то прошу вас довериться мне, поскольку книга рассчитана на неспециалистов и не требует от читателя специальных познаний в психологии животных. С другой стороны, возможно, вы относитесь к людям, которые сомневаются, что животные обладают сознанием. В таком случае вам повезло! Я не только буду рассуждать о том, как животные относятся к смерти, но и рассмотрю философские аргументы и множество эмпирических свидетельств, которые подтверждают, что человек – далеко не единственное существо, обладающее ментальной жизнью. Поэтому, если вы настроены скептически, в этой книге вы наверняка как минимум найдете пищу для размышлений.

На страницах этой книги мы будем порой будем отвлекаться от философии и углубляться в сравнительную танатологию и другие смежные эмпирические науки. Я задумывала книгу для широкой аудитории и поэтому стремилась свести технические подробности к минимуму, а там, где без них никак не обойтись, постаралась тщательно и доступно все объяснить. А еще, чтобы читатель не заскучал, я везде, где могла, вставила шутки (порой, возможно, не самые удачные). Библиографические ссылки вынесены в конец книги, чтобы не мешать чтению. Читателей, которые с трудом воспринимают философию, я прошу набраться терпения. Тем, кому хочется рассказов о животных, обещаю: они обязательно будут. Итак, дорогой читатель, без дальнейших рассуждений благодарю вас за то, что вы выбрали эту книгу. Искренне надеюсь, что она вам понравится.

Глава 1
Муравей, который наблюдал собственное погребение

Когда мне было восемь лет, Санта-Клаус подарил мне микроскоп. Я мечтала о нем с тех пор, как увидела по телевизору рекламу, в которой дети в очках и белых халатах рассматривали в этот прибор всевозможные обычные предметы: под увеличением они становились гораздо интереснее. От такого подарка я должна была прийти в восторг; по крайней мере так предполагалось.

Начав играть с подарком, я скоро поняла, что он куда скучнее, чем в рекламе. К микроскопу прилагались образцы для изучения, но их было слишком мало, и они были далеко не такими интересными, как мне обещали. А те предметы, которые можно было найти дома, не годились для рассматривания под микроскопом: они были слишком темными, или слишком большими, или бесцветными. Нет, мне нужно было что-то более занимательное.

Тогда-то мне и пришла в голову гениальная идея – увеличить муравья. Кого не изумлял инопланетный облик этих насекомых – эти их огромные глаза, свирепые челюсти, шевелящиеся антенны? Казалось, что здесь-то меня и ждет увлекательное приключение, которого я так ждала.

В моем плане была лишь одна загвоздка: мне нужен был мертвый муравей. Ведь рассмотреть во всех подробностях шевелящееся насекомое было бы невозможно. Однако единственный известный мне способ убить муравья – раздавить его. Этот способ идеально подошел бы, если бы я решила поразглядывать пюре из членистоногих, но меня интересовал целый муравей.

Итак, однажды утром я взяла одну из пробирок, которые прилагались к микроскопу, и поймала в нее муравья. Я решила оставить его там, пока у него не кончится кислород. Мне стыдно в этом признаваться, но я целый день проходила с закрытой пробиркой в кармане штанов, время от времени доставая ее, чтобы посмотреть, не согласился ли уже муравей сотрудничать со мной в деле развития науки и не соизволил ли он наконец протянуть лапки. Но нет. Он был жив. Живехонек. В конце концов это-то неуместное стремление к жизни его и спасло.

Поздно вечером, допивая какао, я окончательно осознала, что делаю. Я почему-то вдруг поставила себя на место муравья, и меня охватила невыносимая печаль (я была любопытной, но все же не бессердечной). Как я могла пожелать ему смерти? Кто я такая, чтобы отнять жизнь у невинного существа? Это вдруг показалось мне недопустимой жестокостью.

Я помню, что пошла к красивому розовому кусту, который рос недалеко от дома, осторожно открыла пробирку, и муравей, наконец свободный, убежал по одному из листиков. Бедняга вышел из пробирки медленно и растерянно, как бы удивляясь, зачем его похищали. Скорее всего, вскоре после этого он умер, но в тот момент я почувствовала, что спасла его. Что поступила правильно. Что я эдакая Капитан Марвел ростом метр двадцать.

Тот момент сострадания к муравью, взаимосвязи с ним ясно отпечатался у меня в памяти – и, наверное, повлиял на то, кем я стала. Тогда, в детстве, я была уверена, что буду художником, однако в итоге я посвятила себя изучению этики животных.

Этика будет фоном последующих рассуждений, но это не единственная причина, по которой я рассказала эту историю. Мы будем говорить о том, как животные воспринимают смерть. Естественно, люди – тоже животные, и поэтому на протяжении всей книги мы будем возвращаться к нашему представлению о смерти. Оно послужит контрапунктом и проводником в моих размышлениях.

История о муравье показывает, как я воспринимала смерть в тот момент. Я знала, что муравей относится к классу вещей, которые могут умереть (в отличие от, например, камня, который ни жив ни мертв). Я могла предсказать, что когда муравей умрет, он перестанет двигаться и поэтому я смогу рассмотреть его под микроскопом. Я также ясно осознавала, что сама могу стать причиной смерти муравья (хотя, судя по вопиюще неэффективному способу, который я выбрала, приходится признать, что осознание это было не слишком глубоким и изощренным). Кроме того, я была способна определить, что муравей еще жив, и понять, что он умер, если бы это случилось. И, наконец, я смогла проявить сочувствие к муравью и отнестись к его смерти как к трагедии, к чему-то отрицательному, чего нужно избежать. Все это свидетельствует о том, что у меня было достаточно сложное представление о смерти.

Мы можем увидеть некоторое сходство между этой историей и тем, как сами муравьи отреагировали бы на смерть своего собрата. Во-первых, муравьи тоже готовы приложить усилия, чтобы не допустить смерти одного из своих. В рамках недавнего эксперимента³ исследователи сымитировали ситуацию, которая часто возникает в природе, когда муравьи попадаются в паутину. Для этого одного из насекомых поймали сетью из нейлоновых нитей. Как обнаружили исследователи, другие муравьи поспешили ему на помощь. Сначала они копали песок и тянули муравья за конечности, пытаясь его высвободить. Это не сработало, и тогда они сосредоточились на самой ловушке: стали обкусывать нейлоновую нить, пока не разорвали ее и не освободили жертву.

Во-вторых, муравьи также способны понять, когда один из них умирает. Если это происходит, муравьи могут отличить его от живых собратьев и вынести труп из гнезда. Этот процесс называется некрофорез.

Несмотря на описанные сходства, можно с достаточной уверенностью утверждать, что у муравьев нет представления о смерти. Муравей, который выручает своего запутавшегося сородича, на самом деле не опасается, что тот умрет, и не старается его спасти, а реагирует на химический сигнал, который посылает муравей, оказавшийся в опасности. Если бы мы применили к пойманному муравью анестезию, остальные не стали бы ему помогать. Чтобы вызвать у них такую поведенческую реакцию, необходима химическая команда.

Похожим образом происходит и некрофорез. Дело не в том, что муравьи осознают, что другой муравей скончался. Они просто выдают запрограммированную реакцию на химический стимул. Некрофорез запускает олеиновая кислота, которую выделяют трупы этих насекомых. При ее обнаружении другие муравьи незамедлительно реагируют на мертвого сородича как на мусор, который нужно выкинуть из гнезда. Из-за жесткости этого механизма их можно очень легко обмануть. Если бы мы поймали живого муравья и капнули ему на брюшко олеиновой кислоты, другие муравьи посчитали бы его мертвым. То есть они бы подхватили его и вынесли прочь из муравейника⁴. Как бы «труп» ни двигался и ни пытался освободиться, они бы не признали его живым.

Однако тот факт, что такое поведение контролируется обменом химическими веществами, не значит, что оно не допускает и некоторой гибкости. Муравьи, занимающиеся спасением товарища, пойманного в ловушку, демонстрируют определенное понимание ситуации. Если одна линия поведения не срабатывает, они могут сменить тактику и в итоге понять, что проблема – в самой ловушке, хотя в природе они и не сталкиваются с такими объектами.

Нечто похожее происходит и в случае некрофореза. Хотя речь идет о поведении, которое продиктовано механизмом «стимул – реакция», на него могут влиять и другие факторы. Прежде всего, олеиновая кислота – не единственный стимул, способный запустить процесс некрофореза. Свою роль могут сыграть и другие химические вещества, вырабатывающиеся в процессе разложения организма. Некоторые виды муравьев даже могут почуять что-то неладное еще до начала разложения: для них достаточно заметить отсутствие химического сигнала, свидетельствующего о жизни (например определенных феромонов, которые вырабатывают насекомые). Есть виды, представители которых различают свежие и старые трупы, причем первые они закапывают, а вторые выносят из гнезда⁵. Важную роль играет и контекст: разлагающийся труп муравья, обнаруженный во время поисков пищи, не вызывает процесс некрофореза, если только труп не находится слишком близко к муравейнику. А если труп нельзя вынести из колонии из-за каких-то условий окружающей среды, например из-за мороза или наводнения, муравьи могут выбрать другие способы его утилизации, например погребение и даже каннибализм⁶.

Учитывая такую гибкость в поведении муравьев, можем ли мы быть уверенными в том, что они не обладают понятием смерти? Прежде чем ответить на этот вопрос, нужно сделать небольшой философский экскурс и выяснить, что вообще такое понятие⁷.

Понятия – это базовые компоненты многих наших мыслей. К примеру, мысль «стол качается» состоит из понятий «стол» и «качание». Как мы убедимся, не все формы мышления требуют понятий, однако существо, не способное мыслить, понятий точно иметь не будет. Поэтому, прежде чем подобраться к конкретному вопросу о том, обладают ли животные понятиями, необходимо попытаться ответить на более общий вопрос: есть ли у животных разум?

В знаменитой статье 1982 года философ Дональд Дэвидсон доказывал, что ответить на этот вопрос следует отрицательно⁸. Дэвидсон предлагает представить собаку, которая гонится за соседской кошкой в саду. Кошка бежит к дубу, но в последний момент сворачивает и забирается на другое дерево, в данном случае – на клен. Собака этого маневра не замечает и упрямо бежит к дубу. Она останавливается у дерева, упирается передними лапами в ствол и начинает лаять в сторону кроны. Увидев такую сцену, мы бы, скорее всего, решили: «Собака думает, что кошка на дубе!»⁹ То есть мы объяснили бы поведение собаки, приписав ей определенное убеждение, – а это один из видов мышления. Но Дэвидсон обнаруживает здесь две большие проблемы.

С одной стороны, есть загвоздка, связанная с границами нашего знания. Мы не можем «примерить» на себя точку зрения собаки, что не позволяет нам получить прямой доступ к ее способу понимания мира. Но чтобы приписывать другому существу какие-либо убеждения, необходимо обладать доступом к его способу понимания мира. К примеру, мы можем приписать журналистке Лоис Лейн убеждение, что она работает с Кларком Кентом, а не с Суперменом, хотя Кларк Кент и Супермен – один и тот же человек. Дело в том, что Лоис Лейн не знает, что Кларк Кент и Супермен – один и тот же человек, и поэтому, говоря о том, как она воспринимает своего коллегу, нужно использовать имя «Кларк Кент». В случае же с собакой проблема заключается в том, что мы не можем знать, какую именно форму примет убеждение собаки. Мы не можем знать, например, считает ли собака, что кошка забралась на «самое старое дерево в саду», на «самое вкусно пахнущее дерево» или на «дерево, на которое она забиралась в прошлый раз». Приписывая собаке конкретные убеждения, мы сталкиваемся с этим непреодолимым препятствием.

С другой стороны, согласно Дэвидсону, убеждения никогда не существуют сами по себе, и чтобы всякое убеждение имело смысл, ему необходимы другие связанные с ним убеждения. Собака не может считать, что некий объект является деревом, не имея целой серии общих убеждений, связанных с деревьями: что они растут, что у них есть листья, ветви и корни, что им нужна вода, свет и т. д. То же самое касается кошки: чтобы считать, что перед нами действительно кошка, нужно считать, что это млекопитающее с четырьмя лапами, которое мяукает, и т. д. Нет конкретного списка общих убеждений, которые позволяют считать некий объект деревом или кошкой, однако если мы не можем приписать собаке хотя бы некоторые из этих общих убеждений, то, согласно Дэвидсону, не можем и приписывать ей убеждение, что кошка находится на дереве. При этом, опять же, мы не можем знать, какими из общих убеждений обладает собака, – если вообще ими обладает.

Аргументы Дэвидсона убедили лишь немногих философов¹⁰. С одной стороны, отмечалось, что те же проблемы, хотя и не так явно, возникают и в тех случаях, когда мы приписываем убеждения другим людям. Мы никогда не можем ни точно знать, что именно происходит в голове у других людей, ни заранее определить во всех подробностях, как они воспринимают мир. Однако это не мешает нам приблизительно это понимать, основываясь, например, на сведениях о личности или биографии другого человека. Возможно, Лоис Лейн воспринимает своего коллегу как «очкарика», а не как «Кларка Кента», но все же использовать эту характеристику целесообразнее, чем прозвище «Супермен», учитывая, что она еще не раскрыла его тайну.

В то же время существует мнение, что Дэвидсон впадает в чрезмерный пессимизм, когда описывает границы наших знаний о животных. Если изучать их поведение в контролируемых условиях, можно достаточно хорошо разобраться в том, как они понимают мир, и это позволяет нам гораздо успешнее определять их убеждения, чем полагает Дэвидсон.

Также утверждается, что убеждения животных необязательно должны состоять из понятий, как предполагает Дэвидсон. Например, может быть так, что собака не думает о кошке как о мяукающем млекопитающем с четырьмя лапами, а воспринимает ее с точки зрения действий, которые по отношению к ней можно предпринять: например, как предмет, за которым можно гоняться или который можно съесть.

Наконец, ученые говорят, что аргумент Дэвидсона, даже будь он не таким спорным, позволил бы нам лишь сделать вывод, что мы не знаем, какие убеждения есть у животных, но он не дает нам оснований считать, что у них совсем нет убеждений. Вопрос о том, что именно происходит в голове животного, отличается от вопроса о том, есть ли у него разум.

Согласно Дэвидсону, однако, дело не просто в том, что у нас нет возможности выяснить, какие убеждения есть у животных, а в том, что проблематична сама идея, что животные обладают разумом. Он выдвигает следующий довод. Человек, обладающий убеждениями, должен уметь удивляться, поскольку удивление возникает в тот момент, когда человек фиксирует, что реальность отличается от его представления о ней. К примеру, если я увижу, что у меня отрицательный баланс на банковском счете, я удивлюсь, поскольку осознаю несоответствие между суммой, которая, как я думала, лежит у меня на счете, и той, которая на нем есть в действительности. По Дэвидсону, для того, чтобы кто-то мог удивляться и, следовательно, иметь убеждения, он должен обладать понятием убеждения, то есть должен быть способен понимать: его представления о мире – это одно, а то, каким является мир на самом деле, – другое. Удивившись балансу моего банковского счета, я демонстрирую, что понимаю разницу между фантазией, возникшей у меня в голове, и суровой действительностью.

При этом, чтобы сформировать понятие убеждения, как считает Дэвидсон, необходим язык. Язык позволяет нам сопоставлять наши убеждения с убеждениями других людей и таким образом выстраивать представление об объективной реальности, не зависящей от всех наших субъективных убеждений. Поскольку язык – или по крайней мере язык, достаточно сложный для решения этой задачи, – присущ только людям, только люди могут обладать понятием убеждения и, следовательно, самими убеждениями. А учитывая, что, по Дэвидсону, убеждения являются базой, основой для любого мышления вообще, разумом обладают только люди.

Опять же – это убедило лишь немногих философов. Например, Дэвидсона упрекали в том, что он поставил телегу впереди лошади. Хотя между способностью обладать убеждениями, понятием убеждения и языком есть некоторая связь, более вероятно, что связь эта обратная. То есть способность иметь убеждения необходима для того, чтобы сформировались язык и понятие убеждения, а не наоборот. Кроме того, идея, что для обладания убеждениями требуются как язык, так и понятие убеждения, предполагает, что дети, еще не владеющие языком, убеждений не имеют. А если так, непонятно, как они вообще могут овладеть языком. Очень сложно объяснить, как мы все усвоили названия вещей и научились выражать идеи, не имея убеждений и абсолютно никаких мыслей в голове.

Итак, тезисы Дэвидсона выглядят не слишком убедительными. Однако мы лишь показали, что этот конкретный философ ошибался. Какие же аргументы в пользу разумности животных мы можем предложить? Обычно приводятся три основных; они построены на принципах аналогии, вывода к наилучшему объяснению и эволюционной парсимонии¹¹.

В рамках принципа аналогии исходят из того, что некоторое свойство X связано с умственными способностями людей, а затем по аналогии заключают, что животные, демонстрирующие это свойство X, также должны обладать разумом. К примеру, способности решать задачи или менять поведение являются свойствами, которые у людей зависят от их интеллекта. Руководствуясь принципом аналогии, мы можем сделать вывод, что животные, решающие задачи или демонстрирующие гибкость поведения, также разумны. На самом деле в сравнительной психологии существует огромное количество исследований (и их число продолжает расти), которые свидетельствуют, что многие виды помимо человека способны делать выводы из опыта, запоминать прошлое, прогнозировать будущее, планировать, изобретать, адаптироваться к изменяющимся условиям, а также обладают многими другими навыками, которые требуют от человека некоторых мыслительных способностей.

Принцип вывода к наилучшему объяснению сводится к следующему: гипотеза о наличии у животных разума – это лучший способ интерпретации некоторых форм поведения, которые мы у них наблюдаем, например таких, которые очевидно ошибочны либо не согласуются с реальностью. Учитывая, что кошка на самом деле залезла не на дуб, а на клен, лучшее объяснение поведения собаки будет состоять в том, что она считает, что кошка находится на дубе. Принцип вывода к наилучшему объяснению также включает идею, что мы можем не только лучше объяснить определенные виды поведения через атрибуцию ментальных состояний, но и строить предсказания, основываясь на этих ментальных состояниях. Например, мы предположим, что у собаки есть желание гоняться за кошкой и убеждение, что кошка залезла на дуб. Тогда мы можем спрогнозировать, что, когда собака поймет, что кошка на самом деле залезла на клен, то сначала она удивится, а затем побежит туда, где, как она только что поняла, находится кошка. Если наш прогноз сбудется, лучшая интерпретация вновь сведется к тому, что животные разумны.

Наконец, принцип эволюционной парсимонии основан на наших знаниях о биологической эволюции и естественном отборе. Все виды родственны друг другу. Мы можем выбрать два совершенно любых вида, и у них обязательно найдется общий предок. Чем ближе родство, тем больше они похожи друг на друга. Это относится и к интеллектуальным способностям. Те виды, которые находятся близко друг к другу на древе жизни, с большой вероятностью будут иметь аналогичные умственные способности. Когда мы замечаем у представителей видов, близких к нашему, поведение, которое, как мы знаем, требует развитых интеллектуальных навыков, мы можем предположить, что представители этих видов также обладают разумом, – и это наиболее простое объяснение. Принцип парсимонии подразумевает, что чем ближе родство других видов с нашим либо с теми видами, которые демонстрируют развитую психологию, тем выше вероятность, что у особей этих видов есть разум¹².

Теперь предположим, что по крайней мере некоторые животные способны мыслить, несмотря на отсутствие языка. Это необязательно значит, что они обладают понятиями, поскольку некоторые формы мышления могут быть принципиально не понятийными. Представим, например, белку, планирующую перебраться с ветки, на которой она сидит, на ветку дерева напротив. Для этого в принципе ей не нужны понятия ветки и дерева. Ей хватит, например, способности мыслить образами: составить мысленную карту дерева, а на ней мысленно опробовать возможные маршруты. Это не значит, что у белок нет понятий, но для этой конкретной формы мышления они просто не нужны. Чтобы о животном можно было сказать, что оно обладает понятиями, оно должно продемонстрировать не только способность мыслить вообще, но и некоторые специфические мыслительные механизмы.

Во-первых, животное, обладающее каким-либо понятием, сможет с известной степенью достоверности различать сущности, к которым применимо это понятие. Например, если у Карлы есть понятие собаки, Карла должна быть способна отличить собаку от других сущностей, таких как ботинок или зонтик, а также от других живых существ, например лягушки или летучей мыши. Но представим себе, что Карла не сможет безошибочно идентифицировать разные породы собак. Если все собаки, которых она видела в жизни, – пиренейские мастифы, то, впервые встретив чихуахуа, Карла, возможно, подумает, что перед ней другое животное, но это еще не значит, что она утратит понятие собаки. Поэтому обладание неким понятием не защищает от возможных ошибок при классификации; необходима также способность учиться и совершенствовать наши понятия. Если объяснить Карле, что чихуахуа – тоже собака, Карла сможет убрать ее из раздела «вероятно, грызуны» и перенести в раздел «собаки», и в следующий раз, встретившись с одной из них, она классифицирует ее правильно.

Во-вторых, обладание понятием предполагает не только умение отличать сущности, к которым применимо данное понятие, но и определенное понимание семантики этого понятия, его значения. Что касается Карлы, она не только может отличать собак от других объектов, но и обладает некоторыми знаниями о том, что собой представляет собака. К примеру, она знает, что собаки – млекопитающие, имеют четыре лапы, лают, покрыты шерстью или что они с ума сходят от беготни за мячом. Это значит, как и предполагал Дэвидсон, что все понятия связаны друг с другом в определенную семантическую сеть. Понятие собаки связано с такими понятиями, как «млекопитающее» и «лай».

В то же время содержание каждого понятия не является статичным и постоянным. Напротив, оно меняется в зависимости от времени, культуры и конкретного человека. Так, понятие собаки, которым мы обладаем сегодня, очень отличается от понятия, которое было в ходу две тысячи лет назад, когда научное знание было гораздо менее развитым. Понятие собаки, которое используется в Европе, где собаки главным образом являются домашними животными, будет отличаться от понятия, принятого в других обществах, где собаки могут считаться, например, изысканным деликатесом. Наконец, мое нынешнее понятие собаки – а я прожила со своей шестнадцать лет – наверняка отличается от понятия, которое было у меня в детстве, когда я ужасно боялась собак. Кроме того, мое понятие также будет отличаться от понятия, которым оперирует моя двоюродная сестра Альмудена, поскольку она ветеринар и обладает огромными знаниями в области собачьей анатомии и физиологии, я же в этом мало что смыслю.

В-третьих, понимание семантического содержания понятия также позволяет делать выводы с помощью этого понятия. Например, представим, что мы хотим обмануть Карлу, сделать так, чтобы она поверила, будто наша кошка Матильда – это фокстерьер, и для этого мы ее нарядим и придадим ей как можно более собакоподобный вид. Может быть, Карла поначалу обманется (если мы мастера переодевания, а она не слишком сообразительна), однако чем точнее ее понятие, тем скорее она поймет, что то, как Матильда двигается и размахивает хвостом, не очень-то соответствует движениям, которые можно ожидать от собаки. В тот момент, когда Матильда замяукает или неожиданно выпустит острые когти, обман окончательно раскроется и Карла поймет, что Матильда на самом деле никакая не собака. И, может быть, что мы – не очень-то хорошие люди, раз попытались так жестоко над ней пошутить.

В-четвертых, понятия не связаны с конкретным сенсорным стимулом. Понятие собаки, которым оперирует Карла, применимо не только к собакам конкретной породы или к собакам с шерстью того или иного цвета; с помощью этого понятия собаками можно признать животных с очень разной внешностью. Понятие собаки, которым обладает Карла, также необязательно связано с визуальными стимулами, ведь она может распознавать собаку с помощью других органов чувств. Например, если она услышит лай или скулеж, то поймет, что где-то рядом собака. Если она зайдет в дом и учует определенный запах, то сделает вывод, что у хозяев дома есть питомец. Если ночью она почувствует, как в руку тычется мокрый нос, то поймет, что ее собака пришла ее разбудить. В целом Карле даже не нужен сенсорный стимул, чтобы подумать о собаке. У нее могут возникнуть, например, такие мысли: «Я бы хотела приютить еще одну собаку» или: «Что сейчас делает пес моей бабушки?» – и для этого ей необязательно иметь перед глазами реальную собаку. Поэтому ее понятие достаточно независимо от сенсорных стимулов.

Наконец, понятия не вызывают фиксированной поведенческой реакции. Реакция Карлы на собаку будет зависеть от сложности понятия, которым Карла обладает, от ее настроения, личных качеств, вкусов, жизненного опыта и целого ряда убеждений и желаний, которые она испытывает в данный момент. Возможно, если она встретит собаку в парке, то подойдет к ней, чтобы погладить, поскольку знает из своего опыта, что собаки обычно открыты для такого взаимодействия. Но если собака в ответ покажет клыки, возможно, в следующий раз Карла дважды подумает, прежде чем приближаться, или попробует сделать это как можно более миролюбиво. Реакции Карлы, в свою очередь, будут отличаться от реакций других людей, у которых есть понятие собаки. Возможно, Лидия, у которой в детстве был травмирующий опыт общения c немецкой овчаркой, не отважится приблизиться ни к одной собаке этой породы, а Беа, страдающая от ужасной аллергии на собачью шерсть, будет всеми силами избегать собак вообще.

Итак, понятия обладают пятью основными характеристиками – они: 1) позволяют с определенной степенью надежности отличать сущности, к которым они применяются; 2) подразумевают определенное семантическое содержание, которое может варьироваться от человека к человеку и изменяться со временем; 3) позволяют делать выводы; 4) не связаны с конкретным сенсорным стимулом; и 5) не вызывают фиксированной поведенческой реакции. Учитывая все это, теперь можно вернуться к примеру с муравьями и разобраться, почему мы можем быть достаточно уверены в том, что эти насекомые не оперируют понятием смерти. Для этого давайте сосредоточимся на некрофорезе – склонности муравьев выносить своих мертвых сородичей из гнезда, поскольку именно такое поведение наиболее явно указывает, что у этих насекомых, возможно, есть понятие смерти.

Для того чтобы говорить о присутствии понятия смерти у муравьев, мы должны быть уверены, что муравьи умеют различать сущности, которые охватывает это понятие. То есть они должны уметь отличать мертвых муравьев от живых. Как мы уже увидели, они и в самом деле умеют это делать благодаря химическим маркерам смерти, таким как олеиновая кислота. Однако процесс распознавания мертвых муравьев неразрывно связан с этими химическими маркерами. Поэтому их так просто обмануть и заставить принять живого муравья за мертвого. Насколько нам известно, они не могут понять, что совершили ошибку в процессе распознавания. Муравей, который в изумлении наблюдает за собственным погребением, не может сообщить другим, что они ошиблись и на самом деле он жив.

У нас также нет индикаторов, которые указывали бы, что эти насекомые могут понимать, что значит быть мертвым. Они просто по умолчанию обладают рядом поведенческих реакций, которые запускаются сенсорными стимулами, связанными со смертью. Они не могут сделать вывод о том, что муравей жив, когда получают противоречивые сигналы, и не могут совершенствовать свое представление о смерти. Также нет причин считать, что они способны думать о мертвых, и тем более делать это без конкретного сенсорного стимула.

Пример с муравьями и история, с которой я начала эту главу, позволяют нам выделить два типа отношения к смерти, наблюдаемых в животном царстве: стереотипное и когнитивное (таблица 1).

Таблица 1. Основные различия между стереотипными и когнитивными реакциями

Муравьи демонстрируют реакции, относящиеся к группе стереотипных: это те поведенческие реакции, которые активируются автоматически в результате сенсорного обнаружения некоего стимула, связанного со смертью. Эти поведенческие реакции наследуются генетически и не требуют никакого обучения – животное уже рождается с предрасположенностью к ним. Наиболее частые стереотипные реакции на смерть – это некрофорез и некрофобия – чувство отвращения к трупам и стремление их избегать. Обе реакции обычно начинаются с выявления маркеров смерти и позволяют организмам снизить риск заболевания, вызываемого контактом с умершим. У этих реакций, таким образом, есть четкая функция, которая обычно связана с предотвращением заражения.

Стереотипные поведенческие реакции развились столь сильно потому, что в среде обитания данного вида эта защитная функция дает явное эволюционное преимущество. Поэтому тот факт, что в них мало осознанности, обычно не является проблемой. В среде обитания муравьев редко встречаются зловредные люди, опрыскивающие живых муравьев олеиновой кислотой. Обычно олеиновая кислота служит очень достоверным маркером смерти. Поэтому стереотипные реакции могут выполнять свою функцию, и при этом муравьям необязательно размышлять о смерти. Однако в этом кроется и недостаток, который состоит в том, что в редких случаях, когда рядом оказывается человек с недобрыми намерениями и большим количеством свободного времени, эти насекомые не могут догадаться, что муравей, который пахнет как мертвый, но двигается, на самом деле жив.

История о девочке, которая хотела рассмотреть муравья под микроскопом, иллюстрирует второй класс реакций на смерть, которые можно назвать когнитивными. В отличие от стереотипных, когнитивные реакции не наследуются генетически, а вырабатываются в результате обучения каждой особи и приобретения жизненного опыта. Люди не рождаются со склонностью ловить муравьев в пробирки и рассматривать их под микроскопом. Хотя мое поведение отчасти определяется моими генами, на него также повлияли среда, в которой я росла, и мой личный опыт. Если бы я выросла в другом окружении, мне бы, возможно, и в голову не пришла такая невероятная мысль и я бы предпочла потратить время на другие свои любимые занятия, например, играла бы в видеоигры или изводила младшего брата.

Заметим также, что когнитивные реакции не связаны с конкретными чувственными стимулами. На самом деле для когнитивной реакции на смерть не нужно, чтобы рядом был кто-то мертвый. В моей истории муравей остался жив, и поэтому не было никакого трупа, который мог бы повлиять на мое поведение. И все-таки я смогла мысленно предвосхитить смерть муравья, когда подумала сначала о том, как ее спровоцировать, а затем – как ее предотвратить.

Когнитивные реакции на смерть не формируются через естественный отбор, а потому не имеют четкой функции и необязательно дают эволюционное преимущество. При этом они могут приводить к адаптациям вида, выполняющим важную функцию. Например, мое решение освободить муравья было следствием врожденной склонности человека к эмпатии, которая способствует кооперации и жизни в коллективе. Хотя не все люди проявляют эмпатию к муравьям, большинство из нас приходят в мир со способностью сопереживать другим.

Когнитивные реакции на смерть не связаны с конкретными стимулами и не имеют прочной генетической основы, а потому отличаются высокой межличностной изменчивостью. Сусана в детстве восприняла бы мертвого муравья как возможность испытать свой новый микроскоп, а другой человек посчитал бы муравья мусором или чем-то не заслуживающим большого внимания. Даже у одного и того же индивида можно наблюдать очень разные когнитивные реакции на одно и то же событие в зависимости от времени и ситуации. То, что Сусане в то утро показалось блестящей идеей, тем же вечером вызвало у нее ужас. А ведь это была все та же девочка!

Различия между когнитивными и стереотипными реакциями очень значимы, но не следует интерпретировать их как строгую дихотомию. У некоторых животных, например муравьев, преобладает стереотипная реакция на смерть, а у других можно обнаружить комбинацию обеих. Скажем, крыса, наткнувшись на разлагающийся труп другой крысы, станет его закапывать. Это стереотипное поведение, вызванное обнаружением запаха кадаверина и путресцина – веществ, которые выделяются в процессе разложения. Мы знаем, что такое поведение обусловлено узнаванием этих маркеров смерти, потому что крысы склонны закапывать и кусочки дерева, спрыснутые кадаверином и путресцином, а крысы, лишенные обоняния, так себя не ведут¹³. При этом их поведение не столь ригидно, как у муравьев. Чтобы крыса заживо закопала другую крысу, видимо, недостаточно пометить последнюю этими химическими веществами; вдобавок жертва должна быть подвергнута анестезии. Это говорит о том, что реакция, которую вызывает трупный запах, недостаточно сильна, чтобы компенсировать очевидные признаки того, что крыса, пахнущая смертью, на самом деле жива-здорова и машет хвостиком¹⁴.

Вероятно, у большинства видов реакции на смерть стереотипны, по крайней мере до определенной степени. Действительно, мы знаем, что некрофобия в природе очень распространена, поскольку разлагающиеся трупы служат пристанищем болезнетворных микроорганизмов¹⁵. Поэтому запах разложившегося трупа многим животным кажется неприятным, вызывает у них отвращение и желание держаться от него как можно дальше.

У представителей нашего вида такая некрофобия тоже присутствует. Отважных читателей я призываю загуглить слово «разложение» и постараться не поддаться сразу же чувству брезгливости к изображениям на экране. Отвращение – очень важный механизм защиты от возможных заболеваний. Этот механизм так надежен, что даже фотографии достаточно, чтобы спровоцировать гадливое чувство, хотя оно и не будет связано с реальным риском. В данном случае мы имеем дело с реакцией, вызванной зрительным стимулом, но у нас также есть стереотипные реакции, связанные с обонятельными маркерами смерти. В ходе недавно проведенной серии экспериментов было установлено, что запах путресцина не просто отталкивает человека. Он также сокращает время ответной реакции, заставляет нас двигаться быстрее и повышает вероятность возникновения ощущения опасности или угрозы и чувства враждебности к тем, кто не относится к нашей социальной группе¹⁶. Запах путресцина, таким образом, играет роль сигнала тревоги и автоматически активирует механизм «бей или беги». Это происходит не только потому, что трупы – источник патогенов, но и потому, что близкое присутствие мертвеца указывает на наличие возможной физической опасности.

Если столь стереотипные реакции могут проявляться у нас, чемпионов в области когнитивного осмысления смерти, то ясно, что мы имеем дело не со строгой дихотомией. Важно об этом помнить. Тот факт, что животное демонстрирует определенную стереотипную реакцию на труп, необязательно говорит о том, что оно не способно выработать понятие смерти. Однако мы подробнее рассмотрим когнитивные реакции, поскольку именно они могут указывать, что животное способно осознавать конечность жизни и обладает понятием смерти. Мы сосредоточимся на тех видах животных, которые демонстрируют высокую вариативность и гибкость в своих взаимодействиях с особями, которым грозит смерть, либо с уже мертвыми. Это может свидетельствовать о том, что их поведением не управляют жесткие механизмы «стимул – ответ», лежащие в основе стереотипных реакций.

В последние десятилетия ученые задокументировали реакции множества животных на смерть своих сородичей, и у нас есть обширные свидетельства вариативности и гибкости в поведении многих видов. В одном из наиболее известных случаев ученые наблюдали за реакцией группы шимпанзе на труп одного из молодых членов коллектива¹⁷. Реакции были самые разные (см. илл. 2). Некоторые шимпанзе с явным интересом принялись изучать труп. Другие просто сидели вокруг тела и молча смотрели на него. Одни подавали сигналы тревоги, другие реагировали агрессивно, демонстрируя доминирование и даже нападая на остальных. Когда члены группы наконец устали и ушли, рядом с трупом остались две самки – мать и дочь. Мать, чья связь с умершим была особенно близкой, внимательно рассматривала его морду, затем взяла веточку и начала тщательно чистить ему зубы. Она занималась этим несколько минут, а ее дочь внимательно за ней следила.

В этом примере шимпанзе явно проявляли когнитивные реакции на смерть, то есть реакции, обусловленные мыслительными и эмоциональными механизмами, а также свойствами их личностей или их прошлым опытом. Поэтому мы видим такие разные способы поведения у представителей одного вида. Впрочем, когнитивную реакцию на смерть и наличие у животного понятия смерти не следует путать. Шимпанзе могли посчитать, что труп – это спящая особь или, может быть, нечто такое, что вызвало у них замешательство или любопытство. Отсюда возникают вопросы: знали ли шимпанзе, что случилось с их товарищем? Есть ли у них понятие смерти? В книге я постараюсь убедить вас, что на эти вопросы следует ответить положительно. Я утверждаю, что в поиске понятия смерти у животных нам даже необязательно обращаться к видам с такими развитыми когнитивными способностями, как у шимпанзе.

Илл. 2. Шимпанзе по-разному реагируют на труп члена своей группы

В этой главе я установила две опоры для аргументации, которую буду строить далее. Прежде всего я обрисовала различие между стереотипным и когнитивным поведением. Хотя стереотипные реакции проявляют многие животные (например муравьи), в следующих главах мы сосредоточимся на когнитивных реакциях. Говоря конкретнее, я рассмотрю вопрос о том, способны ли животные проявлять когнитивные реакции определенного типа, а именно реакции, обусловленные понятием смерти. Кроме того, учитывая, что меня интересует понятие смерти, в этой главе я решила еще одну основополагающую задачу – определила, что такое понятия. Далее я тщательно обрисую, какими мыслительными способностями должно обладать животное, чтобы мы могли утверждать, что у него есть не только понятийное мышление, но и понятие смерти. Но для начала необходимо выявить некоторые предубеждения, которые могут затруднить наше понимание. Этому будет посвящена следующая глава.

Глава 2
Косатка, которая пронесла своего мертвого детеныша через полмира

Летом 2018 года СМИ всего мира облетела история косатки Талекуа, ставшей главной героиней настоящей трагедии. Талекуа потеряла детеныша – он умер вскоре после рождения – и, очевидно, не смогла с этим смириться. Весь мир следил за тем, как она передвигала труп, подталкивая его мордой, чтобы он не утонул. По всем признакам это можно было истолковать как проявление скорби. История продолжалась ни много ни мало семнадцать дней, и за это время Талекуа проплыла за своей семьей больше тысячи миль, унося с собой мертвое дитя. Ученые, наблюдавшие за ней, начали опасаться за ее здоровье, так как Талекуа, слишком занятая телом своего детеныша, мало ела: потребляемой пищи едва хватало, чтобы восстановиться после родов.

История Талекуа всех глубоко тронула. Ей посвящались стихи и эссе, ее сотни раз обсуждали в социальных сетях. Печальную одиссею Талекуа освещали такие СМИ, как The Washington Post, CNN и The Guardian¹⁸. На этом дело не кончилось, и через пару лет, когда Талекуа родила здорового детеныша, об этой прекрасной новости писали так, будто речь шла о рождении ребенка какой-нибудь знаменитости¹⁹.

Почему же этот случай так всех увлек? Если оставить в стороне очарование китообразных в целом, история Талекуа зацепила нас не просто потому, что она удивительна, но потому, что она нашла в нас отклик. Мы считали, что прекрасно понимаем чувства косатки, и видели в поведении матери отражение нашего собственного опыта переживания горя от утраты близкого человека. Эта возможность проявить эмпатию позволила нам на некоторое время почувствовать более тесную связь с миром животных.

Впрочем, некоторые обозреватели выражали обеспокоенность: возможно, мы лишь антропоморфизируем поведение Талекуа²⁰. Можем ли мы быть уверены, что косатка понимала: ее детеныш умер? Возможно, она несла его как раз потому, что считала его живым и просто помогала ему не отстать? Откуда нам знать, действительно ли чувства, переживаемые косаткой, были сродни тому, что мы называем скорбью? Вполне вероятно, что мы всего лишь проецировали на нее наш собственный опыт, наш человеческий способ видения мира. Описывая Талекуа человеческими категориями, мы, быть может, не уважаем ее «косатскость».

Соблазн антропоморфизации при толковании поведения животных является одним из серьезных факторов, вызывающих озабоченность специалистов по сравнительной психологии и этологии, которые, как правило, стараются не приписывать животным свойств сверх тех, что необходимы для объяснения их поведения. И ни в коем случае ничего не подкрепленного эмпирическими данными. Поэтому вместо нравственности животных говорят об их просоциальности, вместо языка – о коммуникации, а вместо дружбы – об аффилиативных взаимоотношениях. Таким образом ученые защищают свои дисциплины от нашей глубоко укоренившейся склонности толковать любое поведение животных в человеческих категориях.

Сравнительной танатологии как разделу этологии и сравнительной психологии также свойственны опасения по поводу антропоморфизма. Здесь эта опасность еще очевиднее по причинам, связанным с предметом изучения этой дисциплины. В других науках против антропоморфизма можно применить методологические меры ограничения, однако сравнительная танатология, поскольку в ней изучаются реакции животных на смерть, сталкивается с ограничениями этического характера, которые осложняют применение таких мер.

Чтобы лучше с этим разобраться, необходимо вновь сделать небольшое отступление и рассмотреть методы исследования поведения и разума животных. В самом общем смысле существует три метода, которые позволяют изучать, как себя ведут представители определенного вида и какие когнитивные и эмоциональные механизмы лежат в основе их поведения. Это экспериментальный метод, метод наблюдения и анекдотический метод.

В рамках экспериментального метода животное помещают в заданные условия, обычно лабораторные, в которых можно проверить его реакцию на различные ситуации. Преимущество этого метода состоит в том, что он обеспечивает нам достаточный контроль над различными факторами, способными повлиять на поведение животного, и потому позволяет проверить различные гипотезы о том, как функционирует его разум.

Например, в девяностых годах ученые Дэниел Повинелли и Тимоти Эдди провели серию экспериментов, чтобы проверить, обладают ли шимпанзе моделью психического состояния, то есть могут ли они понимать, что другие индивиды обладают разумом с убеждениями, желаниями, восприятием, ощущениями и т. д. Говоря конкретнее, Повинелли и Эдди изучали, могут ли эти приматы понять, когда на них смотрят, а когда нет. Проверялась, таким образом, их способность приписывать другим индивидам восприятие²¹. Для этого одного шимпанзе помещали перед двумя исследователями, чтобы выяснить, у кого из них обезьяна попросит еды соответствующим жестом, очень похожим на человеческий жест, который мы используем, когда чего-то «просим», – протянув руку ладонью вверх. Важной деталью эксперимента было то, что один человек стоял спиной к шимпанзе и только второй мог видеть обезьяну и, соответственно, распознать ее жест. Ученые обнаружили, что шимпанзе просят еду только у того субъекта, который их видит.

Однако результат мог быть связан не с тем, что шимпанзе понимал, что его видит только повернувшийся к нему человек, а с тем, что животное просто выучило правило: «мой жест лучше работает с тем, кто стоит ко мне лицом». Чтобы провести различие между первой гипотезой – гипотезой «разума» и второй – «поведенческой», перед шимпанзе разыграли ситуации, в которых оба человека стояли к ним лицом, но только один мог их видеть, а второй смотрел наверх, носил повязку на глазах или даже ведро на голове (см. илл. 3). В этом случае Повинелли и Эдди обнаружили, что шимпанзе, не разбирая, просят еду у обоих. Так, меняя условия эксперимента, ученые смогли отделить гипотезу «разума» от «поведенческой» гипотезы и пришли к выводу, что поведение шимпанзе подчиняется поведенческому правилу, а не пониманию, когда на них смотрят, а когда нет.

Хотя экспериментальный метод позволяет контролировать переменные и проверять гипотезы, у него есть ряд недостатков, связанных с экологической валидностью. Речь идет о том, что условия экспериментов обычно являются слишком искусственными и имеют мало общего с естественной средой обитания животного. Так, в описанном примере не учитывается, что шимпанзе эволюционировали и росли в среде, где не встречаются маски и пластиковые ведра. Вполне вероятно, что это влияет на их способность распознавать эффект, который эти предметы оказывают на зрение. Эксперимент Повинелли и Эдди также сильно критиковали, поскольку при естественном взаимодействии шимпанзе редко делятся едой друг с другом, а потому предложенные условия могут не соответствовать социальному интеллекту, характерному для этих приматов²².

Илл. 3. Некоторые из условий в рамках эксперимента Повинелли и Эдди

В последующих экспериментах вместо кооперативных моделей поведения были выбраны конкурентные, более соответствующие экологии и социальности шимпанзе. В одном из наиболее известных экспериментов²³ двух шимпанзе разного социального ранга с противоположных сторон запускали в комнату, в которой лежал банан. В одних случаях зрительный доступ к местоположению банана имели оба примата, в других место, где находится фрукт, видел только нижестоящий шимпанзе. Исследователи обнаружили, что шимпанзе более низкого ранга прекрасно использовал в свою пользу информацию о том, что видит или не видит конкурент, и направлялся к банану только в тех случаях, когда был вне поля зрения доминирующего шимпанзе (избегая тем самым хорошей взбучки).

Хотя психологи всегда стараются скорректировать условия экспериментов в соответствии с экологией и способностями рассматриваемого вида, какое-нибудь животное может не пройти тест по причинам, не связанным с тем, умное оно или глупое. Возможно, условия были неподходящими для того, чтобы животное проявило способность, которую ученые пытаются изучить (как в исследовании Повинелли и Эдди). Или субъект просто может не понять, что от него требуется в эксперименте. В конце концов, для прохождения тестов животным не дают руководства с инструкциями, и сообщить им, что от них в точности требуется, никак нельзя. Бывает и так, что условия эксперимента не вызывают у животного достаточного интереса. Ведь животное не догадывается, что делает вклад в развитие науки (а даже если бы и знало, то вряд ли заинтересовалось бы такой высокой целью).

Альтернативой здесь служит метод наблюдения. Это систематический и продолжительный мониторинг популяции животных, ведущих обычную жизнь в дикой природе. С помощью таких наблюдений можно собрать данные о том, присутствуют ли в данной популяции определенные формы поведения, а также о том, как часто и каким образом эти формы используются. Исследования методом наблюдения близки к описанию естественного поведения животных и часто приводят к неожиданным открытиям. Например, раньше считалось, что использование орудий в естественной среде свойственно только человеку, однако Джейн Гудолл, изучавшая шимпанзе национального парка Гомбе, обнаружила, что в своих сообществах эти животные тоже используют орудия²⁴. С тех пор благодаря наблюдениям эта способность была зафиксирована среди представителей огромного множества видов – от приматов до насекомых, включая дельфинов, рыб и осьминогов²⁵.

Исследования-наблюдения обычно имеют высокую экологическую валидность, поскольку в них за животными, как правило, следят в естественной среде или во время спонтанного взаимодействия с другими представителями своего вида. Такие исследования могут многое рассказать о поведении животных. Однако они плохо подходят для определения способностей, лежащих в основе поведения, поскольку при недостаточном контроле над средой повышается вероятность вмешательства неизвестных факторов.

Поэтому метод наблюдений часто дополняется экспериментами, проводимыми в дикой природе. Один из наиболее известных подобных экспериментов провели Роберт Сейфарт и Дороти Чейни. Они хотели изучить сигналы тревоги, которые ранее наблюдали у обезьян-верветок. Ученые подозревали, что эти сигналы различаются в зависимости от того, о каком хищнике они предупреждают – леопарде, орле или змее. Вместе с Питером Марлером они провели эксперимент, во время которого использовали громкоговоритель, спрятанный в месте обитания этих обезьян. Исследователи собирались систематически изучить реакции приматов на различные звуки, издаваемые хищниками, и для этого использовали аудиозаписи²⁶. В результате гипотеза ученых подтвердилась: каждый сигнал провоцировал разные формы поведения, соответствующие стратегиям защиты от того или иного хищника. Когда воспроизводились звуки, издаваемые леопардами, обезьяны забирались на ближайшие деревья; при воспроизведении криков орлов верветки смотрели вверх и искали кусты, в которых можно спрятаться; звуки змей заставляли приматов рассматривать землю в поисках источника опасности. Эксперимент подтвердил, что сигналы этих обезьян обладают конкретным семантическим содержанием: они соотнесены с отдельной частью внешнего мира и не служат лишь выражением эмоционального состояния животного.

Исследования-наблюдения тем полезнее и надежнее, чем шире объем выборки, то есть чем больше число изучаемых особей, разнообразие зафиксированных форм поведения и общая продолжительность изучения популяции. При этом этологи иногда могут стать свидетелями отдельных случаев особенно выделяющегося, странного или необычного поведения и решают задокументировать их и опубликовать об этом статью. Тогда мы говорим, что этолог использует третий метод исследования разума животных – анекдотический.

Анекдотический метод – это ситуативное описание спонтанно наблюдаемого поведения одного животного или группы. Этот метод схож с методом наблюдения, так как основан не на манипуляциях с внешней средой, а на простом мониторинге. Однако анекдотический подход не диктуется намерением изучить конкретное явление в некой популяции, а состоит в фиксации поведения, наблюдаемого случайно.

Как вы можете догадаться, при изучении разума животных этот метод менее надежен, поскольку не обеспечивает никакого контроля над факторами, способными повлиять на изучаемые повадки, а также допускает возможность серьезных ошибок в их интерпретации, особенно если они не наблюдались ранее. И все же это тоже важный метод, поскольку он может открыть новые направления исследования или поставить под сомнение то, что нам было известно о конкретном виде до сих пор.

Психологи Люси Бейтс и Ричард Бирн перечислили ряд критериев, которые обеспечили бы этому виду исследований бóльшую надежность. Во-первых, важно, чтобы наблюдение и описание поведения осуществлял специалист. Это как никогда очевидно в эпоху интернета, когда множество вирусных роликов с животными, делающими странные вещи, то и дело неверно трактуются широкой аудиторией.

Пример тому – видеоролик, записанный в океанариуме, где белуха взаимодействует с детьми, смотрящими на нее через стекло. Белуха то и дело подплывает к ним с открытой пастью, будто дразня их, а дети реагируют на каждое ее приближение, давясь от смеха²⁷. Большинство людей, посмотревших видео, поняли поведение белухи так же, как и дети, и решили, что белуха с ними играла. Однако, как отметила специалист по китообразным Лори Морино, белуха вела себя агрессивно, а то, что могло показаться игрой, на самом деле было формой угрозы, вероятно, вызванной желанием остановить нескончаемые детские крики и удары по стеклу²⁸. Поэтому очевидно, что гораздо лучше, если такие случаи будут интерпретировать эксперты, специализирующиеся на отдельных видах животных, а не одноклассники из общего чата в вотсапе.

Во-вторых, отмечают Бейтс и Бирн, важно, чтобы поведение животного было записано на видео или сфотографировано. Если это невозможно, сразу после столкновения с необычными повадками нужно сделать записи, стараясь придерживаться как можно более объективных формулировок и не добавляя ничего сверх того, что реально наблюдалось. В публикации же об увиденном случае нельзя добавлять ничего, что не было упомянуто в изначальных записях. Дело в том, что человеческая память небезупречна и склонна к фантазии (верите вы или нет, но бóльшая часть того, что вы помните, в реальности происходило не так, как вам кажется). Соблюдать это требование важно еще и потому, что истории о таких случаях обычно описывают совершенно неожиданные формы поведения, и поэтому исследователь должен быть осторожен и не полагаться на свою память.

Наконец, для оценки отслеживаемого поведения необходимо, чтобы его подтвердили разные исследователи в разных ситуациях. Наблюдение одного этолога ненадежно, и его трудно интерпретировать. То же самое наблюдение, сделанное несколькими людьми в разные моменты, гораздо более валидно, а также дает больше информации, которая поможет в интерпретации собранных данных. Поэтому анекдотические исследования часто публикуются в виде сборника наблюдений, сделанных несколькими людьми.

В числе наиболее известных – сборник, опубликованный Эндрю Уайтеном и Ричардом Бирном, в котором описаны случаи, собранные различными исследователями и указывающие на то, что приматы способны намеренно обманывать других²⁹. Среди прочих там изображен случай с шимпанзе, ухаживавшим за самкой, который при внезапном появлении доминантного самца скрыл руками свою эрекцию. Рассказывается о случае, когда горилла, увидев на дереве вкусный фрукт, остановилась и притворилась, что умывается, пока члены ее семейства не прошли мимо и она не осталась с фруктом наедине. Есть в сборнике и такой случай: бабуин, убегавший от других обезьян, которые хотели его поколотить, вдруг выпрямился и сделал вид, что с интересом смотрит вдаль, будто заметил какую-то опасность – хотя на самом деле ее там не было, – и таким образом отвлек своих преследователей.

Этот бабуин, безусловно, заслуживает громких аплодисментов.

В другом коллективном исследовании Люси Бейтс с коллегами провели анализ и категоризацию всех случаев, указывающих на способность африканских слонов сопереживать другим и проявлять альтруизм³⁰. Среди всех примеров, собранных в течение нескольких лет, они обнаружили 17, в которых две или более особи объединялись в коалиции против другой; также были зафиксированы 29 случаев защиты детенышей, в том числе когда слоны отпугивали хищника, вмешивались, чтобы остановить драку между детенышами, или не давали им оказаться в опасном месте; 129 случаев, когда слоны утешали расстроенную особь; 21 случай проявления заботы о слоненке, разлученном с матерью; 22 случая с детенышами, которых сопровождали до воссоединения с семьей; 28 случаев оказания помощи малышам, испытывающим трудности с передвижением. Еще в трех случаях особи помогали избавиться от посторонних предметов: в первом из них один самец вытащил из тела другого дротик с транквилизатором, во втором подросток рассматривал копье, воткнувшееся в поясницу другому слону, а в третьем слониха вытащила мусор изо рта своего слоненка. Последние наблюдения особенно удивительны, поскольку слоны часто переносят растительность, приставшую к их телу, и никогда не снимают ее друг с друга.

Такие сборники делают идею, что обман и альтруизм свойственны не только человеку, более правдоподобной. Они заставили ученых более серьезно отнестись к случаям, когда животные проявляют такое поведение, и послужили поводом для более систематических лабораторных исследований.

После этого краткого обзора методов изучения разума и повадок животных мы лучше понимаем, почему сравнительная танатология особенно уязвима для антропоморфизма.

Поскольку в центре внимания сравнительной танатологии находятся реакции животных на смерть, эта дисциплина по определению полагается на случайности. Дело в том, что смерть животных в природе, как правило, невозможно предсказать, и существуют очевидные этические и экологические основания, не позволяющие исследователям намеренно провоцировать такие случаи, чтобы посмотреть, как отреагируют другие особи в группе. Поэтому большинство опубликованных статей в этой области представляют собой хронику ситуаций, зафиксированных случайно: описаны, например, смерть животного после падения с дерева, мать, несущая на себе мертвого детеныша, случай инфантицида и т. д.

В этой сфере все-таки было проведено несколько экспериментальных исследований и предложено несколько других, но в целом они вызывают серьезные вопросы этического характера. Например, Колин Аллен и Марк Хаузер, отталкиваясь от знания о том, что самки приматов эмоционально связаны со своими детенышами, а также способны узнавать других особей по голосам, предложили использовать скрытые громкоговорители для воспроизведения криков умерших малышей обезьян, чтобы изучить реакцию матерей³¹. Достаточно вообразить подобный эксперимент с людьми, чтобы понять степень жестокости такого предложения. Андре Гонсалвес и Дора Биро также предлагали провести серию экспериментов, в рамках которых животным показывали бы чучела, подающие двусмысленные сигналы жизни и смерти. К примеру, предлагалось демонстрировать особей, которые двигаются, но при этом пахнут путресцином или обезглавлены. Помимо того что это просто жутко звучит, очень сложно предсказать, какое влияние такие эксперименты могут оказать на испытуемых животных³².

Трудно проводить и наблюдательные исследования реакций животных на смерть, поскольку, как уже сказано, сам феномен в природе происходит случайно, что осложняет систематическое отслеживание реакций на смерть в рамках конкретной популяции. И все же некоторые подобные исследования проводились в популяциях с высокой смертностью. К примеру, Юкимару Сугияма с коллегами в течение девяти лет систематически изучали реакции самок одного вида японских макак на смерть детенышей; в их популяции уровень младенческой смертности достигал 21,6 %³³. Однако исследования такого рода встречается редко, поскольку наблюдения, как правило, требуют огромного количества времени и ресурсов, и поэтому для изучения обычно выбирают явления, связанные с меньшей неопределенностью.

Можно утверждать, что бóльшая часть опубликованных статей в области сравнительной танатологии выполнена в рамках анекдотического метода. Анекдотический метод, в свою очередь, в наивысшей степени подвержен влиянию антропоморфизма: полагаясь на маленькую выборку и не имея экспериментального контроля, который помог бы правильно интерпретировать результаты, ученые больше склонны толковать наблюдаемое поведение через призму человеческого мировосприятия.

Дело усугубляется тем, что большинство статей в этой области публикуют авторы, не занимающиеся исключительно танатологией: обычно это биологи, изучающие конкретную популяцию в связи с вопросом, не касающимся смерти, и решившие рассказать о случае, который им довелось наблюдать. Так было, например, в истории Талекуа. В сравнительной танатологии работает очень мало специалистов – отчасти из-за того, что это молодая дисциплина, отчасти же из-за очевидных методологических сложностей. Это тоже усиливает опасность антропоморфизма: чем меньше специалистов среди авторов танатологических исследований, тем более они будут склонны к ошибочной интерпретации наблюдаемого поведения.

Вдобавок ко всему риск антропоморфизма усиливается тем, что смерть имеет для нас большое эмоциональное значение. Это явление, к которому нам трудно относиться отстраненно – и потому, что мы ассоциируем его с очень травмирующим жизненным опытом, и потому, что оно связано с нашими самыми глубокими экзистенциальными страхами. Поэтому всегда присутствует вероятность проецирования наших собственных чувств на животных: мы не можем не видеть человеческие эмоции в их поведении, как произошло в случае с Талекуа.

Из-за всех этих рисков о танатологическом поведении животных обычно сообщают как можно более сдержанно и избегают слов, имеющих сугубо человеческую семантику, как, например, горе или понятие смерти. Таким образом пытаются компенсировать любое антропоморфное искажение, которое может исказить интерпретацию повадок животных.

Воздерживаться от антропоморфизма разумно и важно для изучения разума животных, однако существует еще два опасных типа ментальных искажений, которым обычно уделяется гораздо меньше внимания. Это антропектомия и антропоцентризм. Давайте разберемся, что представляет собой антропоморфизм и чем он отличается от этих двух явлений.

Строго говоря, антропоморфизм – это приписывание чему-то или кому-то человеческих качеств. Так, мы можем сказать, что христианский Бог – бог антропоморфный, поскольку имеет облик человека (хотя христианские догматы постулируют ровно обратное и утверждают, что это мы созданы по образу и подобию Господа). Можно также сказать, например, что известные «бельмесские лица»³⁴ являются антропоморфными (или, по крайней мере, нас хотят в этом убедить). В самом буквальном этимологическом смысле антропоморфизм не является ни чем-то хорошим, ни чем-то плохим: это всего лишь склонность приписывать человеческие качества некой конкретной сущности.

Однако в сравнительной психологии и этологии этот термин обычно используется иначе. Когда ученый обвиняет нас в антропоморфизации поведения животного, он имеет в виду, что мы не только интерпретируем поведение этого животного с человеческой точки зрения, но и совершаем при этом ошибку. Антропоморфизация Талекуа – это не просто приписывание ей человеческих качеств: это приписывание ей свойств, которыми она не обладает.

Хотя термин широко используется в указанных дисциплинах, мы имеем дело с проблемным понятием, ведь оно как бы предполагает, что все человеческие качества свойственны исключительно человеку. Но это, конечно, не так, и не только потому, что у нас есть общие с другими животными морфологические и физиологические особенности (например позвоночник, такие органы, как сердце и легкие, гормоны и т. д.), но и потому, что многие психологические способности, которые издавна считались сугубо человеческими (например использование орудий, обман или альтруизм), часто обнаруживаются у представителей других видов.

В прошлом мы много раз ошибались, думая, что определенные способности свойственны только человеку. Поэтому философы Кристин Эндрюс и Брайан Хасс посчитали, что необходим термин для обозначения этой ошибки, который дополнил бы понятие антропоморфизма. Они предложили свой вариант – антропектомия³⁵. Это своего рода антропоморфизм наоборот. Если антропоморфизм – это приписывание животному черт, типичных для человека, то антропектомия – ошибочное отрицание наличия у животного таких черт.

Термин Эндрюс и Хасса важен потому, что предлагает считать антропектомию столь же серьезной ошибкой, что и антропоморфизм. Так, если бы мы приписывали Талекуа обладание понятием смерти или говорили, что она скорбит, и оказались бы неправы, это бы означало, что мы антропоморфизировали косатку. Но если бы мы сказали, что у Талекуа нет понятия смерти или что она не скорбит, потому что эти черты свойственны только человеку, и опять-таки оказались бы неправы, это значило бы, что мы совершили по отношению к Талекуа ошибку антропектомии. Обе ошибки одинаково серьезны, и нет причин бояться одной из них сильнее, чем другой. Они обе предлагают ложное описание реальности. Поэтому, хотя представители сравнительной танатологии резонно опасаются антропоморфизма, им также следует избегать антропектомии.

Антропоморфизм следует отличать и от антропоцентризма, который в общих чертах представляет собой предубеждение, что наш вид – пуп земли. Антропоцентризм – это склонность считать, что поскольку для нас нет ничего важнее нас самих, то, следовательно, нет ничего важнее нас в принципе.

Антропоцентризм может по-разному проявляться в разных сферах. К примеру, большинство наших городов устроены с антропоцентрической точки зрения: мы систематически игнорируем множество животных, с которыми делим пространство. Это не только домашние питомцы (которые, как правило, тоже не особенно учитываются), но и тысячи видов диких животных, которые обитают в городской среде и приспособились к ней: крысы, тараканы, голуби, воробьи, белки, мыши и т. д.

В науке антропоцентризм тоже дает о себе знать разными способами. Распространено представление о том, что наука оперирует только объективными данными о мире, однако правда в том, что, как и всякая человеческая деятельность, она подвержена воздействию наших предрассудков и ценностей. Темы, которые выбираются для изучения, которые получают финансирование и которым с наибольшей вероятностью будут посвящены публикации, не случайны, а обусловлены человеческими интересами. Поэтому и необходимость изучения разума и поведения животных часто обосновывается какой-нибудь ценностью для людей. Например, говорят, что это приближает нас к выяснению эволюции наших психологических способностей или к пониманию того, что именно отличает наш разум от разума представителей других видов.

Сравнительная танатология тоже не защищена от влияния человеческих ценностей. В рамках этой дисциплины изучение поведения и реакций животных на смерть часто обосновывается стремлением открыть эволюционное происхождение наших собственных погребальных практик и взглядов на смерть. Это законный интерес, однако следует отметить, что вопрос необязательно становится более животрепещущим только тогда, когда его можно четко связать с нами и нашими ценностями. Может быть, вам, дорогой читатель, вопрос о том, как переживают и понимают смерть животные, интересен сам по себе, вне зависимости от того, чтó ответ на него может нам рассказать о нас самих? Если это так – добро пожаловать в клуб.

Также важно подчеркнуть, что изучение повадок других животных не обязано давать нам подсказки об эволюции наших собственных способностей, даже если речь идет о видах, очень близких к нашему, таких как большие человекообразные обезьяны. Шимпанзе, бонобо, орангутаны и гориллы не являются «менее эволюционно развитыми» людьми. У нас общий предок, но мы никогда в нашем эволюционном прошлом не были ни шимпанзе, ни бонобо, ни орангутанами, ни гориллами. А значит, исследование их разума, хотя оно и может рассказать нам что-то о нашей эволюции, не является окном в нашу эволюционную историю.

Антропоцентризм – это искажение, из-за которого мы считаем себя альфой и омегой вселенной, но он также может быть уподоблен очкам, через которые мы смотрим на мир и которые в значительной мере определяют нашу точку зрения. Такой антропоцентризм неявно присутствует в значительной части исследований по сравнительной психологии. Они не просто пытаются ответить на научные вопросы с учетом наших интересов, но сами их методологии демонстрируют, как нам трудно отказаться от нашего человеческого способа видения мира.

Давайте рассмотрим в качестве примера знаменитый тест с зеркалом. Этот эксперимент был разработан Гордоном Гэллапом и используется для определения способности животных узнавать самих себя, которая является признаком одной из форм самосознания³⁶. В оригинальном эксперименте в клетку с несколькими шимпанзе помещали зеркало. Сначала обезьяны реагировали на свое отражение как на другого шимпанзе, воспроизводя социальные формы взаимодействия, такие как вокализации или угрозы. Однако по прошествии нескольких дней эти реакции прекратились, и шимпанзе начали вести себя так, будто узнают в зеркале самих себя. Они стали пользоваться им, чтобы рассматривать или чистить части тела, к которым обычно не имеют зрительного доступа, например нос, полость рта или анус.