Kitobni o'qish: «Забудь меня. Китайская версия «Списка Шиндлера»»

Name: Забудь меня. Китайская версия «Списка Шиндлера»
Author: Сю Фэнг
ISBN: 978-5-04-216175-9

Shrift:

«Забудьте меня».
Как можно забыть историю?
Вечерний барабан и утренний колокол
до сих пор эхом отдаются у меня в ушах.

Xu Feng

忘记我 (FORGET ME)

Пролог
Телефонный звонок через бездну времен

2002 год, поздняя осень, 16:00 по времени Пекина; 10:00 по времени Брюсселя

Телефон зазвонил ровно в договоренный момент. Мягкий старческий голос произнес в трубке с явственным акцентом провинции Цзянсу:

– Здравствуйте! Это Цянь Сюлин.

– Бабушка Цянь! Как вы? Я работаю на местном телеканале. И мне удалось договориться с вашей семьей, чтобы они устроили этот звонок. Может быть, вы хотите что-нибудь сказать своим односельчанам?

– Односельчанам?

– Ну да, бабушка Цянь. Что угодно, что сами захотите. Все очень скучают по вам и хотят услышать ваш голос и узнать ваши мысли.

– О… Но я всю жизнь провела в разъездах по миру. Больше всего я боялась вновь услышать это слово: «односельчане». И мысли свои я лучше оставлю при себе.

– Вам совсем нечем поделиться с ними?

– Я скучаю по родному городку. И мне хотелось бы вернуться. Но я слишком стара и ездить мне нелегко. Теперь я уже точно не вернусь. Тем не менее я им желаю всего наилучшего.

– Хорошо, бабушка Цянь. И вам всего наилучшего. Если у нас появится возможность, мы приедем повидаться с вами в Бельгии.

– Любопытно. Вы действительно могли бы приехать ко мне?

– Ну конечно, могли бы!

– Ладно. Значит, жду вас в Брюсселе! – сухо усмехнулась она.

Однако нам не удалось договориться о встрече. Всегда находилась тысяча причин, препятствовавших ей. А потом пожилая дама умерла.

И неисполненное желание пришлось отложить на шестнадцать лет.

Глава 1
Жером и истории из бабушкиного родного городка

Есть множество вариантов развития истории, которая едва началась. Мне нравится пословица: если повезет со случаем, ты получишь, чего хочешь.

Однако, если честно, я не осмеливался начать с таких нереалистичных ожиданий.

Была ранняя осень прошлого года, когда я встретился с Жеромом. До того момента я получил немало скрытых предупреждений: когда молишься за того, кто мог бы тебе помочь, помощь порой приходит из мира духов.

«Бездна» – как много смыслов в этом слове! Есть старая поговорка, гласящая, что люди на разных берегах реки мыслят разными способами. И только небесам известно, как это получается.

Тем не менее Жером привез с собой настоящий ключ. Несмотря на то, что тогда он не поделился им со мной, он, по крайней мере, позволил мне сделать маленький шажок вперед. Он позволил мне увидеть первую дверь, которую я мечтал открыть.

Если подумать, судьбы всех людей тесно переплетены. Предположите на мгновение, что всемирно известный фотограф не пригласил бы Жерома поснимать виды древнего города на берегах Желтой реки – тогда я никогда не познакомился бы с ним, а наша встреча отодвинулась бы куда-то в далекое будущее. И мечта, теплящаяся у меня внутри, никогда бы не созрела.

Однако Жером – человек, который все делает по-своему.

Каждый раз, приезжая в Шанхай, он не посылал ни сообщений по мессенджеру, ни электронных писем, чтобы уведомить друзей. По сути, он вообще не пользовался мобильным телефоном.

Время от времени он мог послать открытку. Это не имело ничего общего с любовью к рукописным текстам. Его близкие нетерпеливо ждали у экранов компьютеров, надеясь получить что-нибудь вроде: «Я приехал. Если есть время, можем повидаться». Его их ожидание нисколько не беспокоило. Люди, подобные ему, обладают чем-то вроде интуитивной мудрости. Они следуют за судьбой – куда бы она их ни вела. Возможно, по их мнению, судьба подобна магии? Она может выдернуть двух ничем не связанных людей из человеческого моря и соединить для того, чтобы они вместе прошли какой-то отрезок сурового пути и завязали новый узел отношений.

Кто такой, собственно, Жером? Он – старший сын Цянь Сюлин. Кто такая Цянь Сюлин, спросите вы? Загляните в «Гугл»! Там ей посвящены тысячи страниц.

В тот день мы решили встретиться в городе, на Нанкин-роуд, близ отеля «Хайлун». Жером с женой явились точно вовремя. Поначалу я думал, что старший внук Цянь Сюлин должен выглядеть как китаец. Однако, сидя напротив него, я понял, что он – стопроцентный европеец средних лет.

Очень сложно было по его лицу отследить его происхождение. Обычно для этого достаточно вернуться назад, к истокам, но в случае Жерома приходилось напоминать себе, что кровь – не водица. Так что я представил себе его бабушку – старую седую женщину и один из корней его генеалогического древа.

Сто лет назад, ясноглазой девушкой с жемчужными зубками, она уехала из поместья семьи Цянь под названием Ванг По Паньцяо в уезде Исинь провинции Цзянсу, и долго толкалась в огромной толпе на причале в Шанхае, чтобы сесть на круизный лайнер «Сфинкс», направлявшийся в Европу.

Ее происхождение не было выдающимся. Тот факт, что она получила докторскую степень по химии и физике в возрасте двадцати двух лет, никого не касался за пределами ее ближайшего круга.

Однако, когда ей было около семидесяти, люди из ее родного городка внезапно получили о ней удивительные вести: в тысячах километров от них, в Бельгии, она спасла более ста заложников, став национальной героиней чужой страны.

Событие было слишком значительным, чтобы им пренебречь. Теперь односельчанам было неудобно называть ее дядей Си (люди в Цзянсу обычно заменяют «тетю» на «дядю»). Они всегда считали, что дядя Си – некто вроде знаменитой ученой мадам Кюри. В конце концов, когда дядя Си была молодой, она только о ней и говорила.

Однако Жером сказал мне о ее тогдашних представлениях так: «Возможно, бабушка даже не догадывалась, кем ей суждено стать. Обычно так и бывает, когда события развиваются независимо от наших приземленных планов. В пору нужды происходит божественное вмешательство – оно поставило перед ней препятствия и решительно помешало стать мадам Кюри, несмотря на докторские степени по химии и физике, превратив в управляющую тремя китайскими ресторанами.

Жером много раз приезжал в Китай. Судя по всему, он был любимым внуком бабушки. Его первая «Лейка» была ее подарком. Она хотела, чтобы он взял камеру в Китай и сфотографировал жизнь местного населения и его обычаи. Иногда она громко смеялась над снимками, которые он ей привозил. А бывало, молча уходила на кухню, чтобы не показать слез, струившихся по лицу.

Дедушка Грегори Перлинги был доктором. И очень заботливым человеком. Бабушка всегда говорила, что это его слабость. Однако в нем бушевали греческие гены. Дух противоречия был в нем настолько силен, что выражался даже в отказе менять привычную одежду или пищу и питье. Никто, однако, не сказал бы, что это объясняется его культурной принадлежностью.

За обеденным ли столом, в своей гостиной или на кухне, бабушкина сфера деятельности была крайне ограничена. Никому не нравились ее китайские спринг-роллы или вонтоны. Вафли, печенье, гамбургеры, жареная рыба и стейки – вот что предпочитали ее новые соотечественники. И говорить на родном китайском ей тоже было негде. Ее французский и фламандский были достаточно хороши, но думала она по-прежнему на китайском – с выраженным акцентом провинции Цзянсу. Дома, однако, каждое ее слово имело громадный вес. Детей она воспитывала с истинно китайской строгостью. Если описывать ее методику воспитания одним словом, этим словом будет «сурово».

Жером часто слушал бабушкины сказки – традиционные китайские истории о богине Нуве, починившей небеса, о Чанджи и полете на луну, похищении колокола, пока все закрыли уши, захвате корабля, где находился волшебный меч, о взгляде на небо со дна колодца, об услуге, оказанной отшельником, и много о чем еще. От ее сказок у него словно вырастали крылья, а сердце рвалось вверх, к голубым небесам, перелетало континенты и океаны, следуя за ее мудрыми древними пословицами. Сказать, что с детства Жером проникся китайской культурой будет, конечно, преувеличением. Однако в первый раз, когда он приехал в Шанхай, бабушка велела ему прежде всего купить карту города. Она сказала, что это город, где она выросла. Она обожала его. Бабушка хотела, чтобы Жером прошел по каждой линии на карте собственными ногами – а не проехал на автомобиле. Каждый раз, когда улица заканчивалась, Жером помечал ее на карте красным. Спустя три месяца у него накопилась целая груда мятых, исчерканных красным карт, а еще тысяча фотографий, которые он собирался ей показать.

«К сожалению, ты не добрался до места моего рождения. Это маленькая деревенька на берегах Тайху». Ей не удалось скрыть разочарования, сквозившего в голосе. «Ну ничего. Может, глядя на другие фото, я и сумею не заснуть».

Слова бабушки ледышкой легли на самое дно его сердца. А потом однажды он понял, что ее родина, та деревня на берегах Тайху, где она появилась на свет, является живой частью ее. Это место составляло значительную часть бабушкиной истории, ускользавшую от него, – ее детство и раннюю юность. И теперь он вернулся в Китай, чтобы побольше узнать о ее родных местах.

Пока мы разговаривали, он казался таким мечтательно-сосредоточенным, что можно было подумать, будто Жером слышит, как волны Тайху бьются о берег близ крошечной деревеньки. Сквозь их шум до него доносился смех детей, игравших на пляже. Он слышал звуки бабушкиного детства.

Во время нашего обеда в отеле слово «родина» превратилось в подобие закуски – нет, не закуски, а главного блюда, и даже не одного, а целой их череды.

Глава 2
Древний мост судьбы

Если посмотреть на этот мост издалека, в свете заходящего солнца, он похож на скелет динозавра. Некоторые называют его горбом Ванг По.

Название, «Ванг По», восходит к одной старой женщине – правда, отнюдь не к свахе из истории о Золотом Лотосе. В китайском народном эпосе есть тысячи персонажей, подобных ей. Они семенят повсюду на крошечных ножках-лотосах, перемещаясь между рисовыми полями и огородами, где растут овощи. Вообще, жизнь у них самая обычная – они просто ведут домашнее хозяйство да исполняют повседневные обязанности. А потом вдруг совершают поступок, который производит переворот в их деревенской общине, и их имена становятся легендой на веки веков.

Ванг По была благочестивой, добродетельной женщиной, и при рождении носила имя Янши. Она славилась своими изысканными вышивками. Еще ее называли Королевой Ян. Муж ее умер молодым, и она блюла свое вдовство, в одиночку растя их единственного сына. Однажды мальчик свалился в реку и утонул. Она столько плакала, что едва не ослепла. Однако, по истечении траура, она решила сделать так, чтобы над рекой, шедшей вдоль главной улицы деревни, появился мост. Возможно, причина заключалась в том, что часто, проходя по берегу реки, она видела детей, которые ехали в школу – им надо было пересечь реку на пароме. Наверное, ей казалось, что и ее сын где-то среди них, а может, она боялась, что и эти дети, подобно ему, исчезнут в набегающих волнах.

Паром был ненадежным – люди боялись переправляться на нем, когда шел дождь или дул ветер, когда капитан болел или днище протекало. Дожидаясь своих детей, люди мучились тревогой.

Многие видели, как Ванг По перебирала своими крошечными ножками по берегам реки, уходя далеко в поле, пока ее силуэт не растворялся на горизонте. Куда она ходит, гадали они. Никто не знал этого наверняка. Иногда она пропадала на долгое время, а потом, непогожим вечером, возвращалась с тяжелым заплечным мешком по темной улочке в родную деревню. Кто-то рассказывал, что ее видели в соседних деревнях, где она просила подаяния. Вдова, конечно же, отрицала эти предположения. На самом деле она уходила в деревни, где у нее не было знакомых, и там рассказывала людям, как ее сына поглотили речные воды. Чем дальше, тем больше история обрастала подробностями, и вот, в самом конце, она сообщала, что задумала строительство нового моста, и по лицу у нее струились слезы. А потом вдова заявляла, что собирает пожертвования на это самое строительство.

Никто никогда не узнал, сколько пожертвований она собрала, прося милостыню за пределами деревни. Однако спустя всего несколько лет арочный мост из белого известняка дугой перекинулся над бурным потоком, окруженный шелковичными деревьями и полями цветущего рапса. В древних архивах не осталось записей о взносе Ванг По на строительство моста, однако по всей округе о ней ходили легенды.

Практически в любом поколении в любой далекой деревушке ходит какая-нибудь история, служащая людям вдохновением и утешением. Поднимались и падали династии, шли столетия, но Ванг По не канула в бездну времен. Память о ней увековечена в самом камне моста. В Древнем Китае то был способ выражения общественной признательности. Постройка может быть уничтожена, однако она навсегда останется в человеческой памяти. Кто может заткнуть людям рты? Да, их можно лишить пищи, но истории, которые вылетают из этих ртов, не поддаются ничьему контролю.

Однако присвоение мосту имени Ванг По не стало кульминацией ее истории. Впоследствии она сформировала характер всего региона.

Будущие поколения скептически относились к легенде о вдове. Постройку моста приписывали семье Ян – какое отношение имела к нему Ванг По? Исследователи предложили кое-какие объяснения. В период Небесного царства Тайпин (1851–1864) повстанцы и армия поймали и казнили правителя востока Яна Сюцина. Потом они перебили всех представителей семейства Ян – резали, резали и резали! Естественно, Ян По решила сменить имя на Ванг По.

Они говорили, что Ванг По так и не дожила до окончания строительства моста. Ходили слухи, что она вознеслась на небо в ту самую ночь, когда две половины моста сомкнулись. Местные жители утверждали, что ее останков так и не нашли – только лужу крови у постели в ее полуразвалившейся хижине и кровавые пятна на одеяле. Кто-то видел пару старых матерчатых туфель на берегу реки. Все сразу поняли, что это означает: она отправилась на поиски своего сына.

Даже более века спустя Ванг По, семеня ножками-лотосами, продолжала жить в местных сказках. К сожалению, мост ее оставили разрушаться под воздействием стихий. Бесконечные войны приносили в некогда процветающий Цзяннань одно бедствие за другим. Голодающему народу оставалось лишь надеяться, что Ванг По восстанет из старинных легенд и починит мост своего имени.

В родной деревне Ванг По жила семья Цянь. Главу семейства звали Цянь Шэнсян, и некогда он приложил немало усилий к тому, чтобы поступить в университет – сдать императорские экзамены. В ходе этих экзаменов требовалось написать сочинение, и он написал про то, как Ванг По построила мост. А еще поклялся, что первое, что сделает, добившись успеха, – станет выделять большую часть своей ежегодной зарплаты на восстановление и поддержание моста в надлежащем состоянии. Школьником Цянь Шэнсян каждый день проходил по этому мосту, направляясь в город. Мост был свидетелем его тяги к учению. Однако Шэнсян не рвался, как остальные его однокашники, получить должность в суде. Нет, он вернулся к себе в деревню, где унаследовал от деда поместье, чтобы поставить сельское хозяйство там на научные основания. Он любил землю, любил сельские пейзажи, знал тяготы фермерской жизни и заботы крестьян. Он хотел не только вспахивать поля, но также взращивать души и разум людей. Изучая старинные книги, он познал тайные махинации, лежащие в основе государственного управления. Тогда-то в нем и зародилось острое отвращение к политике с ее подводными течениями. Вскоре его любимым чтением стали сборники поэта Тао Юаньмина, которые он неизменно держал возле своей постели.

Чтобы проследить корни семьи Цянь, придется пройти долгий, очень долгий путь. В родовом замке Цянь есть часовня Цянь Лю – с его портретом и мемориальной табличкой. В период Пяти Династий и Десяти Царств (900–960 н. э.) Цянь Лю владел большим имением в уезде Лин близ Ханчжоу – прародине Южного Китая. Раньше, в конце династии Тан, Цянь Лю последовал за Дун Чангом – вместе они боролись с повстанцами и защищали свой дом. В результате Цянь Лю дослужился до поста военного губернатора. Когда же Дун Чанг обратился против императора Тан, Цянь Лю призвали, чтобы он усмирил Чанга, от которого некогда получил губернаторский титул. Своим натиском он оккупировал тринадцать префектур из двух восточных провинций, составлявших на тот момент центр Ханчжоу. Одна за другой правящие династии этих провинций (Тан, поздняя Лян, поздняя Тан) награждали его титулами короля Ю, короля Ву и короля Ву Ю. Он правил 41 год, построил свой величественный родовой замок, посмертно получил титул Великого короля-воина и был похоронен в усыпальнице короля Цянь.

Его род продолжался, разрастаясь в разных направлениях, и одним из его потомков был Цянь Шэнсян, переехавший в северный Чжэцзян и обустроившийся в старинном поместье Ян Сиань. Это налагало на него определенные обязанности. В роду велись генеалогические книги, и поддержание их считалось долгом следующих поколений. Славу своего великого родоначальника, Цянь Лю, семья Цянь Шэнсяна старалась скрывать. И не только из опасений показаться тщеславными, но и чтобы самим не испытывать разочарования при виде царящей вокруг разрухи.

Цянь Шэнсян выбрал погожий, ясный весенний день, чтобы устроить первый фейерверк в честь постройки моста Ванг По. В деревне существовал давно укоренившийся обычай: каждое благое деяние называлось в честь его вершителя, чтобы имя это не было забыто. Кто-то предлагал переименовать мост Ванг По в мост Шэнсяна, но Цянь Шэнсян категорически отверг это предложение. Он не собирался и уничтожать каменную табличку на опоре моста. Не то чтобы ему не хотелось увековечить свое имя, просто он считал, что это будет бесчестно по отношению к человеку, которого он так превозносил в своем сердце: к Ванг По.

Цянь Шэнсян во многом отличался от других людей. Например, он не имел множества любовниц, как было принято в те времена, не курил одну папиросу за другой и не злоупотреблял алкоголем. К сожалению, здоровый и почтенный образ жизни не подарил ему долголетия. Он скончался в 43 года – в том самом возрасте, когда мужчина только подходит к главным своим свершениям. Новая могила на семейном кладбище Цянь стала последним прибежищем ученого студента Цянь Шэнсяна, безвременно ушедшего из жизни. Она же была свидетельством того, что не существует прямой связи между добрыми делами и удачей или долголетием.

Цянь Сэнсун был вторым сыном Цянь Шэнсяна. Из всех членов семьи Цянь Сэнсун был самым эрудированным, мудрым и трудолюбивым, не говоря уже о ценной способности поддерживать человеческие отношения и блюсти карму, одновременно придерживаясь принципов разумного управления, внушенных ему отцом. От последнего он отличался, однако, куда большим вниманием к роли культуры в личном развитии.

Они с женой произвели на свет трех сыновей и двух дочерей. Всех детей в семье очень любили, но больше остальных Сэнсун выделял младшую дочь, Сюлин. Она была не только самой сообразительной, но обладала и множеством талантов. В три года она наизусть рассказывала стихи Тана и блестяще владела каллиграфией. В сезон цветения Цянь Сэнсун частенько брал ее крошечную ручку в свою ладонь, и вместе они шли по дорожкам между зелеными полями и любовались бегом воды, стоя на мосту Ванг По.

Почему Ванг По уходила из деревни, чтобы собирать деньги в чужих краях? Почему люди в собственной деревне не помогали ей? Сюлин так занимал этот вопрос, что она лишалась аппетита, представляя себе, что Ванг По до сих пор бродит где-то, прося подаяния.

Сюлин указывала пальчиком на большую кучу риса у них в сарае: «Почему мы просто не отдадим это все Ванг По?!»

Глава 3
Родовое имение семейства Цянь

Почему же они не поделили рис между Ванг По и бедняками вроде Ванг По? В определенном смысле это была проблема.

В китайских деревнях, на севере или на юге, на каждого богатого человека приходилось по меньшей мере несколько сот бедняков. Вечный голод делает лицо бледным, а глаза прозрачными. Считается, что бедняки работают за богачей – богачи наживаются за их счет. Позднее мы узнали, что это называется эксплуатацией. В действительности отношения между богачами и бедняками никогда не были столь холодными, особенно в Чжэцзяне. Со времен южной династии Сон (1127–1279) и до сих пор там действовала система долгосрочной аренды. По ней арендатор получал право возделывать хозяйские земли на постоянной основе. В этом заключалась суть их отношений. Однако, если уж говорить честно, пока фермер возделывал земли хозяина, тому невыгодно было этого фермера разорять. И даже если арендатор не выплачивал аренду, хозяин ничего не мог с ним поделать. В общественном устройстве деревни власть землевладельца была ограничена многочисленными традициями, в частности из-за того, что его арендаторами являлись преимущественно родственники. На Новый год землевладелец приглашал арендаторов к себе и вручал подарки, а повседневная их жизнь мало чем отличалась, вне зависимости от статуса. Разница, если и была, заключалась в образовании. Если изучить их быт пристальнее, станет ясно, что богачи жили отнюдь не в роскоши, а бедняки тоже не были лишены определенного комфорта.

Из-за громкой славы, которую Цянь Шэнсян заслужил, починив мост Ванг По, заслуги его сына Цянь Сэнсуна не казались особенно серьезными. По сравнению с отцом, он гораздо больше времени просиживал за книгами. У него определенно имелась склонность к наукам. В их провинциальной деревне это делало его белой вороной. Он часто наезжал в город, чтобы участвовать в каких-то собраниях, суть которых ускользала от его односельчан, и дружил с людьми, головы которых были набиты совершенно новой терминологией. Если вспомнить, какие тогда были времена – 1919 год, по окончании националистской эры, – станет ясно, что из города он привозил в деревню отнюдь не только модные товары. Именно тогда зародилось культурное движение 4 мая. Цянь Сэнсун ходил в город через поля, и его худая фигура вырисовывалась на фоне садящегося солнца. Иногда он добирался туда на моторной лодке. Осенью ему нравилось стоять на корме и глядеть, как удаляется и бледнеет берег под гигантским куполом небес. При себе у него всегда были книги. Никто не знал, как эти книги и фермерство соотносятся с образом жизни, который он вел дома.

Цянь Сэнсун участвовал в благотворительной организации – был президентом местного Общества хранителей каллиграфии. Как ясно из названия, в организацию входили поклонники рукописных текстов. Свою задачу они понимали так: ни один листок бумаги с надписью на нем и никакие инструменты для письма нельзя выбрасывать. Будь то старая газета или просто крошечная записка, ее необходимо тщательно хранить. Он самолично ходил по деревне, собирая в каждой хижине образцы, и затем отправлял их в местный архив на хранение.

Даже безграмотные крестьяне, неспособные прочесть ни иероглифа, питали почтение к родному языку. Такая неявная система ценностей веками влияла на повседневную жизнь людей в мирном Чжэцзяне.

Приближаясь к среднему возрасту, Цянь Сэнсун внезапно решил открыть в деревне школу. Естественно, бесплатную. Каждый ребенок в деревне, богатый или бедный, должен был посещать ее и учить иероглифы. При воплощении своей несколько утопической идеи Сэнсун столкнулся с кое-какими трудностями – его безграмотные односельчане считали образование роскошью и не стремились к нему. Хотя все помнили о благодеяниях многих поколений семьи Цянь, им казалось, что школа в деревне – что-то вроде лестницы в небо. Некоторые боялись, что другие станут над ними смеяться, если у них возникнут проблемы при чтении вслух. К тому же это отсрочит время, когда ребенка можно отправить работать в поле. Однажды Цянь Сэнсун заглянул к своему старинному арендатору, чтобы узнать, почему его одиннадцатилетний сын не посещает уроков. Фермер ответил: «Ему уже одиннадцать. Я не могу больше кормить его бесплатно. Пора ему выходить в поле и трудиться, как трудится скотина». Цянь Сэнсун вышел из себя. Он поставил фермеру ультиматум: либо тот немедленно выплачивает долг по арендной плате, либо отправляет сына в школу.

Школа разместилась в родовом замке семьи Цянь. Обычно это место тщательно охраняли – двери замка открывались только на Новый год, когда фермеры приходили за подарками, или в другие большие праздники. Теперь же дверь стояла широко открытая, а за ней, в просторном холле, разместился класс с двадцатью учениками из всех социальных слоев. Цянь Сэнсун считал это главным своим достижением. Члены семьи замечали, что нимб над его головой сиял теперь еще ярче, когда он стоял посреди своего пшеничного поля во время осенней жатвы.

Господин Гао был учителем, которого Цянь Сэнсун пригласил преподавать в его школе за плату в виде шести чашек риса в месяц. Несмотря на миниатюрное сложение, он отличался звучным голосом. Рядом с ним люди ощущали прилив вдохновения. Когда он читал вслух, его раскатистый голос прорывался даже сквозь толстые стены родового замка семьи Цянь. Он летел над бескрайними полями. Цянь Сэнсун высоко ценил господина Гао, поскольку тут умел преподавать разные предметы ученикам разного уровня подготовки одновременно. Иными словами, он мог в одном классе, с помощью своих методик, заниматься несколькими предметами, да еще с детьми разного возраста и способностей. Все это происходило в обстановке старинного особняка, в деревушке провинции Чжэцзян, далекой от науки. Господин Гао начинал уроки с рассветом и работал в поте лица, поскольку питал огромное уважение к своему ремеслу. Без сомнения, то был результат высоких ожиданий, которые возлагал на него Цянь Сэнсун. А возможно, влиял на него и красный конверт, который Цянь Сэнсун вручал ему в приватной обстановке – всегда плотно набитый. Слушая, как дети декламируют стихи, Цянь Сэнсун духом возносился на небеса.

Если бы нам удалось попасть на один из уроков в родовом замке и оглядеться, мы наверняка заметили бы маленькую девочку, сидящую в первом ряду. Это была любимая дочь Цянь Сэнсуна, Сюлин. Временами она сидела тихонько, временами оживлялась. Господин Гао с самого начала был к ней расположен больше, чем к остальным. Девочка была подвижная, разговорчивая и довольно дерзкая. Однако он быстро привык относиться к ней по-особому из-за ее выдающегося ума. Она с легкостью могла вскочить на ноги и ответить на любой вопрос, который господин Гао ей задавал. Если сравнить его метод обучения с лестницей, то в случае Сюлин можно сказать, что она перепрыгивала с этажа на этаж, отталкиваясь бамбуковым шестом.

Это казалось господину Гао поразительным. Цянь Сэнсун привозил из города книги, содержавшие куда более углубленные сведения по сравнению с теми, что он давал детям в школе, и Сюлин тайком от отца читала их, таская у него с ночного столика или из-под подушки. Правда, семья об этом знала. Цянь Сэнсун был довольно строгим отцом, но что касается чтения, он никогда не ограничивал детей. Естественно, он старался хранить «Золотой лотос», «Историю о камне» и «Роман Западной комнаты», а также другие подобные вещи, вне досягаемости дочки.

Попробуем нарисовать картину детства и юности этой девочки-вундеркинда из китайской деревеньки, Цянь Сюлин. Она была храброй, острой на язык, открытой, жизнерадостной, необыкновенно умной и всегда готовой прийти на помощь другим. Вне всякого сомнения, нельзя недооценивать влияние, которое оказала на нее учеба в многолюдном классе домашней школы в родовом замке Цянь. Школа, однако, не могла удовлетворить аппетита Цянь Сюлин к знаниям. Очень быстро она устала от уроков господина Гао. Хотя она никогда не позволяла себе задремать или еще как-нибудь помешать другим, господин Гао не раз замечал, что она потихоньку читает популярные романы, пока он страстно толкует очередную главу изучаемого текста. Однажды он велел ей встать и наизусть прочесть «Древние мудрости» Чжуге Ляна. Цянь Сюлин прочла их на одном дыхании, не пропустив ни слова, а потом застенчиво спросила господина Гао: «Рассказать мне еще «Новые мудрости»? Господин Гао был поражен: «Мы же их еще не проходили! Ты правда можешь их рассказать»? Мгновение спустя Цянь Сюлин уже декламировала:

Император понял, что Шу Хан и Цао Чжи не могут существовать бок о бок. Монархии невозможно процветать без того, и он приказал своим военачальникам пойти и покорить Цао Чжи силой. Из-за положения императора и способностей его офицеров с самого начала было ясно, что они выступают против врага, превосходящего их. Но если не выступить, это приведет к падению императорского царствования. Оставалось либо сидеть и ждать смерти, либо идти и сражаться. В результате монарх отправил войска, которые также не колебались.
Военачальники получили приказ, потом погрузились в сон и поели без воодушевления. Чтобы добраться до севера, надо было сначала устроить кампанию против юга. Поэтому на пятый месяц они перешли Люшу и вступили на голые равнины. Пищи не хватало, и солдат кормили раз в два дня. Военачальники и о себе забыли тоже, думая лишь о том, как защитить монарха, власть которого была под угрозой, пока он находился в Шу. И так они преодолели множество препятствий, чтобы исполнить его желание. Возникали, однако, и споры насчет его плана. По совпадению враг испытывал трудности, поскольку недавно подавил восстание на западной границе и боролся также с вторжением Су Ву на востоке. Искусство войны гласит, что нужно пользоваться слабостью врага и пускаться в атаку. Наступил подходящий момент, чтобы совершить нападение. О том, что произошло далее, я сейчас же торжественно сообщу.
Мудрость древнего императора сравнима с солнцем и луной. Опыт монаршего стратега был обширен, а его планы – всеобъемлющи, однако и с ними армии пришлось преодолеть немало преград. Много было убито и ранено, прежде чем удалось добиться мира. Теперь его величество нельзя сравнить с великим предшественником, и его стратеги – не ровня Чжугэ или Шэньпину. Думал он измотать противника в войне, чтобы одержать победу над ним, а потом установить мир во всей стране. Этого-то и не понял его советник…

Шок постиг господина Гао в середине 1920-х годов, погожим солнечным утром. Самым суровым голосом, какой себе может позволить деревенский учитель, он сообщил Цянь Сэнсу, что если он хочет, чтобы его маленькая принцесса раскрыла свой потенциал, ее надо как можно скорее отослать из родового поместья Цянь. Ей надо ехать в город – и не в маленький городок, вроде Исиня. Как минимум, ей следует отправиться в Сучжоу, да-да, в Сучжоу, где она продолжит учебу и у нее откроются бескрайние возможности для будущего.

В этот момент на сцене появляется новый персонаж. Это человек, с которым Цянь Сэнсу подружился в старом городе, некий Ву Сичжэн. Семья Ву была самой уважаемой в старом городе, а Ву Сичжэн – ученым с высочайшей репутацией в конце периода Цинь. Они с Цянь Сэнсу сразу же сошлись – рыбак рыбака видит издалека, как они сами говорили. И это оказалось не просто случайное знакомство, продлившееся год или два. Семья Ву владела более чем половиной всех магазинов на улице Гинко в старом городе. А вокруг него ей принадлежало около тысячи му плодородных земель. Ву приглянулись деликатные, хоть и провинциальные манеры его друга Цянь Сэнсу и то, что он не напускал на себя ученого вида. У Ву Сичжэна был сын, Ву Чонгхи, того же возраста, что любимица Сэнсу. Однажды, выпивая, они договорились поженить детей, когда те подрастут. То, что дети не были знакомы между собой и между ними могло не возникнуть любви, нисколько их не беспокоило. Оба считали: воля родителей и слово свахи с древних времен являлись основой крепкого брака.

Школьные успехи юной Сюлин стали частой темой разговоров Цянь Сэнсу и его друга, Ву Сичжэна. По мнению Сичжэна, Сюлин была еще слишком юной, и ее следовало отправить сначала в среднюю школу для девочек, и только потом в Сучжоу. Цянь Сэнсу считал, что тут отчасти проявляется личный интерес Сичжэна. Он знал, что Ву Сичжэн уделяет большое внимание будущей невестке, а если она приедет учиться в город, то окажется в непосредственной близости от его дома. С точки зрения Ву Сичжэна, ей следовало и дальше потихоньку учиться, заниматься логикой, усваивать хорошие манеры – это будет очень кстати. Но если она сразу уедет в Сучжоу, то окажется вне сферы влияния семьи. Случись что, и трудно будет вновь взять власть над ней. Примерно так думал и Цянь Сэнсу. Честно говоря, он тоже не хотел отпускать Сюлин слишком далеко. В конце концов, она его дочь. Хотя их дружба с Сичжэном основывалась отнюдь не только на брачных планах в отношении детей, слово джентльмена обязывало. Он не хотел упустить такой шанс из-за собственного нечаянного просчета.

Ву Сичжэн был попечителем уездной средней школы для девочек. По правилам на нем лежала ответственность за отбор учениц, проходивших в школу без экзаменов. Однако Цянь Сэнсу настоял на том, чтобы Сюлин приняла участие в довольно большом конкурсе и сдала экзамены перед поступлением. В результате его возлюбленная дочь успешно поступила в школу, став по результатам конкурса первой.

Документов, относящихся к периоду обучения Цянь Сюлин в школе, найти не удалось. Однако есть кое-какая информация в генеалогической книге семьи Цянь. Там упоминаются влиятельные люди, с которыми она встречалась. В том числе – ее старший двоюродный брат, Цянь Чжолунь. Чжолунь был гораздо старше Сюлин – ему уже исполнилось двадцать три года. Хотя технически они принадлежали к одному поколению, разница в возрасте заставляла Сюлин смотреть на него скорее как на отца. Чжолунь, конечно, не был столь же строг, как ее отец, однако он очень заботился о своей любимой младшей сестренке. В то время семья Цянь Чжолуня переехала из их старого дома в деревне Ванг По на улицу Академии у северных ворот уездного городка. По выходным Цянь Сюлин часто убегала из общежития для девочек при школе, чтобы поужинать в доме у «старшего брата» Чжолуня. Чжолунь учился в Военном университете, и Сюлин нравилось слушать его рассказы и анекдоты про военную школу. Ее кумиром на тот момент была не легендарная строительница моста Ванг По, а ученая с другого конца света по имени мадам Кюри. Чжолунь некогда увлекался историей древнего борца со злом Чжоу Чу, но теперь был без ума от французского генерала Наполеона. Из Военного университета ему нелегко было вырываться домой, однако, как только появлялась возможность, он стремился насладиться их редкими совместными ужинами и мелодичным голоском Сюлин, всегда присутствовавшей на семейных собраниях. Они, например, по очереди тянули соломинку и рассказывали стихи Тана – наградой служила первая ложка жареного сладкого картофеля или дольки плодов гинко. Сюлин радостно восклицала: «О, я переела, больше не могу!» Был у нее и еще один кузен, Чжулу. Он славился своими розыгрышами. Тогда Чжулу учился в местной школе. На каждом ужине он устраивал какую-нибудь шутку или представление с переодеванием, от которых гости сгибались пополам от смеха.

Однажды Чжолунь купил в старом квартале Нанкина журнал со статьей про мадам Кюри. Он обернул его в подарочную бумагу и преподнес Сюлин. Он не догадывался, что журнал не только порадует сестру, но и изменит ход ее будущего. Однажды она обратилась к Чжолуню, желая обсудить серьезный вопрос: она хочет поехать в Сучжоу учиться. Она слышала, что средняя школа для девочек в Сучжоу находится среди новеньких мостов и древних улиц старого города. Само здание выстроено в классическом стиле, характерном для Сучжоу. Говорят, там прекрасная атмосфера, а школьная форма очень красивая.

Завершила она все это решительной фразой: «И я нисколько не боюсь!»

Чжолунь засмеялся. Таковы были все в их семье Цянь. Он согласился лично пойти и переговорить с дядей Сэнсуном от ее лица. У него было одно характерное движение – пальцем он указывал на кончик своего языка. Когда Чжолунь был ребенком, у него на языке появились язвы, и деревенский врач заявил, что язык придется отрезать. Многие его поддержали – да этот лекарь гений! Однако без языка что за будущее ждет ребенка? Удивительно, но Господь обратил свой взор на мальчишку с язвами на языке, и доктор Янг, врач из Шанхая, преподававший в университетском госпитале, спас ребенку язык. После выздоровления Чжолунь обрел потрясающую дикцию и стал выражаться изысканно и красноречиво. Однажды он пошутил в присутствии брата и сестер, что единственным разочарованием в его жизни будет не раскрыть в полной мере потенциал собственного языка.

Никто не знал, как Чжолуню удалось убедить дядю Сэнсуна, однако после того визита Цянь Сэнсун дал свое согласие. Отец Сюлин не стал противиться ее внезапному порыву. Единственное, что он ставил ей в вину, – то, что она не пришла поговорить с ним сама. Возможно, Цянь Сэнсуна покорил юношеский задор племянника, Чжолуня. А может, дело было в том, что и сын Ву уезжал учиться. Цянь Сэнсун не хотел, чтобы его дочь уступала в учености будущему жениху.

Позднее Сюлин обнаружила у отца на рабочем столе свиток, только что написанный Чжолунем:

Века почестей завоевываются достижениями в науках.

Ее отец высоко оценил каллиграфические способности Чжолуня. Хотя его племянник пошел по военной стезе, у него осталась душа ученого, и он ежедневно упражнялся в рисовании иероглифов, никогда не порывая связи с каллиграфией. В его писаниях прослеживалось сходство с манерой Ванг Юхуна, а по мастерству и тщательности исполнения они никак не выдавали его возраст, хотя и отличались юношеской свежестью.

Отец написал Сюлин письмо. Он хотел отвезти дочь в город, с визитом к Ву, на улицу Гинко. Просто свозить в гости. Честно говоря, он хотел заранее дать Сюлин понять, что она станет членом семьи Ву. Однако она резко отклонила его предложение, объяснив это тем, что юноше и девушке не стоит знакомиться преждевременно. К тому же она еще не вступила в брачный возраст, и ей нечего делать в чужом доме.

Прежде чем отправиться в Сучжоу, Цянь Сюлин в последний раз вернулась в поместье Цянь. Она вышла из восточных ворот старого города, миновала деревянный мостик, прошла через крошечную рыбацкую деревню на озере Санлидун, потом мимо храма Вули направилась на восток, и через несколько километров добралась наконец до расшатанного моста Ванг По. Мы не знаем, о чем она думала, стоя там и наблюдая за тем, как воды реки медленно катятся к востоку.

Возможно, она размышляла о своем будущем. Старое поместье Цян вырисовывалось на фоне неба, и в душе ее царила безмятежность. Что бы ни ждало ее, она не верила, что полностью оторвется от родных краев. Туманные романтические фантазии проносились в ее голове. Торопливые шаги не могли угнаться за юными мечтами. Несмотря на приподнятое настроение, она вдруг испытала укол неописуемой грусти.

Она явилась официально попрощаться с господином Гао, всячески поддерживавшим свою ученицу. Внезапно Сюлин расчувствовалась. Господин Гао стал очень худым, а беспрестанный кашель и выступающие скулы заставляли беспокоиться о его здоровье. Пока он говорил, на лбу у него выступили капли пота. Господин Гао по-прежнему вел уроки в бесплатной школе при поместье, которая теперь носила название Всеобщей Академии. Ее отец молчал – но не так, как раньше. Сюлин думала, что дело не только в грядущем расставании: похоже, он чем-то обеспокоен. Что будет с ней, когда она вылетит из родительского гнезда? Никто не мог этого знать. Помолвка с сыном семейства Ву была грандиозным событием в ее жизни. Однако она стремилась к независимости, и блестящий ум уже начинал давать свои плоды. Добросердечная и скромная мать Сюлин редко высказывала свое мнение в их большом доме. Она походила на гусеницу шелкопряда, которая только и знает, что трудиться над бесконечной нитью. Мать переговорила с ней наедине, сказав, что ее отец уже несколько дней не может спокойно спать. Что-то говорит ему, что его дочь ждет необыкновенная судьба – не как у других людей. Если она хочет лететь, никто не станет мешать ей.

– Лин, ты правда хочешь лететь? – Мать обняла ее со слезами на глазах.

– Я вернусь, мама, в знак уважения к тебе и к отцу.

Однако десятилетия спустя, вспоминая о том дне, она сказала: «В конце концов, я написала эссе о том, как в юности уехала из Исиня. Я чувствовала себя как птичка, взлетающая в небеса. Рассчитывая когда-нибудь вернуться, я уже мечтала о том, чтобы изменился весь мир, и я вместе с ним».

Глава 4
Река Хуанпу, одна ты меня понимаешь

В документальном фильме, снятом Татьяной, сестрой Жерома, мелькает старое фото. Это групповой снимок женской баскетбольной команды университета Датун, сделанный в республиканский период, в шестой месяц восемнадцатого года. На снимке – хорошенькие девушки в спортивной форме по моде того времени. Они стоят ровно в линию. Их нежные личики застыли на пленке полвека назад. Фотография уже желтеет, но все девушки узнаваемы. Третья слева, с круглым лицом, улыбающаяся, не разжимая губ, это Цянь Сюлин.

Но почему она не поехала в Сучжоу? Что она до сих пор делает в Шанхае?

Если считать по календарю, восемнадцатый год республиканского периода – это 1929-й. Цянь Сюлин на этом снимке должно быть семнадцать лет. Она уже закончила обучение в школе для девочек в старом Сучжоу, на что у нее ушло всего два года вместо трех. Перескакивать через классы было для Цянь Сюлин не в новинку. Просто сказать, что она отличалась тягой к науке, значит пренебречь ее редкостным трудолюбием.

Бледно-голубая футболка с длинными рукавами, темно-синие шорты, короткая стрижка-каре, спортивные туфли и название школы белыми буквами на груди – таковы были модные стандарты для девушек-студенток после периода 4 мая. Надевая длинные юбки, Цянь Сюлин прятала за ними стройную фигуру, но мысли свои она сдерживать не собиралась. Позднее она подарит фотографию своей внучке Татьяне. И это будет единственный ее снимок, имеющий отношение к Сучжоу.

На заднем плане видна высокая труба и фабрика рядом с ней. Фабрика стоит на берегу реки. Река чиста. Так выражаются мощь и противоречия индустриальной цивилизации и старого Сучжоу. Не совсем понятно, что это за фабрика. Для новых женщин периода 4 мая, таких как Цянь Сюлин, поднимающиеся в небо заводские трубы символизировали одновременно науку и цивилизацию. По сравнению с пагодой Хуку, садом Скромного Правителя или горой Небесная Лестница и другими историческими достопримечательностями такой фон лучше передает дух времени. Девушка на фотографии выглядит спокойной; лоб до бровей закрывает челка. На ней свободный кожаный жакет и трикотажная юбка. На ногах лаковые туфли на высоких каблуках. Если сравнить это фото с теми, где она младше и еще живет в маленькой деревушке в Чжэцзяне, становится ясно, насколько Цянь Сюлин оторвалась от своих деревенских корней. Все ее существо пронизано духом современности.

Фотография предсказывает то, что должно было произойти с ней в будущем. Она была образцом прилежания и добродетели. Получала наивысшие баллы по математике. На экзаменах в средней школе для девочек провинции Сучжоу никто не мог соперничать с ней. Но самое главное – Сучжоу и Шанхай находились близко друг к другу. А международная азиатская столица открывала перед людьми огромные возможности. Настоящий рай для мечтателей и искателей приключений.

Старший брат Цянь Сюлин Чжулу уже учился на факультете металлургии в шанхайском университете Джао Тонг. Младшая сестра оставалась в его тени, несмотря на то что отлично училась и была первой во всем. К тому же Сюлин знала о дальнейших планах брата: он будет сдавать экзамены, чтобы в десятке лучших поступить в Бельгии в Лёвенский католический университет.

Далекая Европа! В то время в сердце Цянь Сюлин по-прежнему царил ее давний кумир – мадам Кюри. С тех пор как Чжолунь подарил ей журнал со статьей о достижениях мадам Кюри, Сюлин тщательно следила за всеми новостями о ней. Каждый раз, когда ее имя появлялось в прессе, Сюлин брала ножницы, вырезала заметку и вклеивала в свой альбом. Она знала, какие материалы мадам Кюри опубликовала за прошлые годы и в чем состояли ее достижения. В глубине души Сюлин мечтала стать ближе к мадам Кюри… а потом еще ближе, и еще.

Цянь Сэнсуну приходилось оплачивать сразу двоим детям образование в Шанхае. Это было для него нелегко. В Чжэцзяне в 1920-х годах происходили беспорядки, повстанцы сражались между собой, да к тому же год за годом выдавался неурожайным, так что вокруг царила разруха. Тем не менее решимость Цянь Сэнсуна выучить своих детей нисколько не поколебалась. В семье его ближайшего друга и будущего родственника, Ву Сичжэна, имелось трое студентов университета, и все учились за границей. Он наблюдал за тем, как Ву Сичжэн акр за акром продавал свои плодородные земли в окрестностях города, чтобы платить за учебу своего младшего брата Ву Дайю и племянника Ву Чонлена во Франции. Третьим был его сын, Ву Чонгхи, нареченный Сюлин, который недавно сдал экзамены в Лёвенский университет.

Сюлин хотела вместе с братом Чжулу поехать учится в Лёвен. Чжулу первым заговорил об этом с их отцом.

Брат и сестра часто ссорились, но когда доходило до серьезных вопросов, между ними воцарялось полное понимание.

Некоторое время Цянь Сэнсун не мог принять решения. Все упиралось в стоимость обучения. Один подготовительный год в Лёвене стоил тысячу серебряных долларов. Это была по-настоящему крупная сумма. В старом Исинье месячная зарплата офицера полиции равнялась паре серебряных долларов. На эти деньги можно было содержать большую семью. Цянь Сэнсун поддерживал решение сына ехать учиться за границу, отчасти следуя примеру своего друга Ву Сичжэна. Однако, что касается Сюлин, у него имелись некоторые опасения. Дочь – драгоценнейшее сокровище матери и отца, зачем ей уезжать в такую даль от них? Почему она не может остаться и продолжать учебу в Китае? К тому же Сюлин предстояло рано или поздно стать членом семьи Ву. Сэнсун измучился от тревоги и постарался просто изгнать неприятные мысли у себя из головы.

Учась в Китае, Сюлин легко справлялась с любыми препятствиями. Она без усилий сдала экзамены в подготовительный класс университета Джао Тонг. Университет этот был частным и очень известным. О нем ходила пословица: на севере – Нанькай, на юге – Джао Тонг.

Она смотрела, как пассажирские пароходы, пуская из труб дым, медленно причаливают к берегу реки Хуанпу. С них спускались люди всех цветов кожи. Цянь Сюлин представляла, как худая пожилая дама идет по сходням прямо к ней. У дамы седые волосы, высокий лоб, ясный взгляд под светлыми бровями и жесткая линия губ – именно такой она тысячи раз вставала перед мысленным взором Сюлин. Это была мадам Кюри.

Внезапно Сюлин поняла, что стала к ней гораздо, гораздо ближе.

Часто она стояла на берегу реки и просто перебирала мысли у себя в голове. В модных кафе на набережной это почему-то не получалось. Размышлять – таково было ее хобби. Ей казалось, что только волны реки Хуангпу понимают ее. И ведут с ней беседу.

Она всегда пристально следила за деятельностью мадам Кюри. В тот год знаменитой ученой исполнилось шестьдесят два. Осенью одному китайскому студенту, выпускнику факультета физики из университета Цинхуа, по имени Си Сийян, выпала удача стать учеником мадам Кюри. Она пригласила его к себе в исследовательскую лабораторию, заниматься изучением радиационной химии. Вот ведь счастливчик! Его пример вдохновил Сюлин: «Отлично, братец Си! Ты прокладываешь путь для младшей сестры, которая тоже попадет к мадам. Я последую за тобой!»

В тот год еще один китайский студент, Чжен Дачжан, получил от мадам Кюри приглашение в лабораторию. Ее дочь, Ева Кюри, даже приехала в Китай с визитом и написала статью под названием «Интервью из воюющего Китая». Она писала о Чан Кайши и его конфликте с Гуаньси, о захвате Китайско-Восточной железной дороги Чжан Сюэляном, о генерале Cун Чжэюане, о Сун Лянчане и его двадцати семи солдатах, сражавшихся с Чан Кайши, а также о начале войны между Чан Кайши и северными войсками Фэн Букси. А потом о последствиях, которые война имела для китайского народа.

В конце статьи Ева Кюри упоминала о том, что мадам Кюри глубоко уважает своих китайских студентов и очень беспокоится об их судьбе.

Ей было посвящено всего пару строк, однако они пламенными воззваниями запечатлелись в сердце Цянь Сюлин.

Пока поступали хоть какие-то новости о мадам Кюри, Цянь Сюлин ни на минуту не расставалась с ее образом.

Например, Ван Вейки, переводчик с китайского, по возвращении на родину рассказывал о лекции, которую мадам Кюри читала в Парижском университете так:

Когда она говорит, голос ее течет, подобно спокойной реке. В нем есть музыка – он похож на звуки органа, уносимые далеким ветерком. Она выражается очень точно, но без экстравагантности, изысканно, но доступно. Ее слова весомы, но не подавляющи. Она может взять физическую формулу и перенести ее в воображаемый мир, похожий на детскую сказку.

Эти добавления в «Альбом мадам Кюри», который вела Цянь Сюлин, подталкивали ее к новым мечтам о встрече с ученой дамой в далекой Европе. Девочка, предававшаяся им, уже готовилась воплотить свои планы в жизнь.

По сравнению с характером Сюлин в младшей школе, она теперь стала еще более активной и дерзкой. Она любила спорт – в первую очередь баскетбол. Несмотря на невысокий рост, она бегала очень быстро и прыгала очень высоко. Люди называли ее «София на переднем фланге». Она с радостью участвовала в любых соревнованиях. Ее отличало психологическое равновесие; она стабильно получала высшие оценки по математике, а также по английскому языку, письменному и разговорному. И учителя, и одноклассницы восхищались ею.

Однажды Сюлин получила письмо от отца, в котором он просил, чтобы она приехала домой на выходные. Сюлин показала письмо Чжулу. Чжулу состроил гримасу: «Скорее всего, это чтобы встретиться кое с кем! И ты наверняка знаешь, с кем именно». Сюлин призадумалась, и неловкость отразилась на ее лице. «Знаю. Но времена меняются, так ведь? Разве мы не хозяева своей судьбы?»

Эти слова прозвучали из самой глубины ее души. Они напугали Чжулу.

Цянь Сюлин не подчинилась требованию отца вернуться в те выходные в старое поместье Ванг По Цянь, однако она послала ему ответное письмо.

В письме она объясняла, что приближаются выпускные экзамены в школе, и сейчас она не может отлучаться. А еще впервые упоминала о своей мечте стать одной из учениц мадам Кюри. Она хотела поехать в Бельгию вместе с братом, Чжулу, и учиться в университете Лёвена.

Цянь Сэнсун испытал острое разочарование, когда узнал, что дочь не вернется на выходные домой. В те самые выходные Ву Сичжэн собирался приехать в поместье семьи Цянь вместе с сыном, Ву Чонгхи, так что отец действительно подстроил ей ловушку. Ву Чонгхи уже был зачислен в Лёвенский университет в Бельгии и приехал на зимние каникулы повидаться с семьей. Хотя лицом мальчик не вышел – по мнению Цянь Сэнсуна, – у него был вид культурного, образованного человека. Он казался очень закрытым и мало говорил, а если и произносил пару слов, то весьма неловко. Похоже, он обещал стать настоящим ученым, с головой погруженным в науку.

Цянь Сэнсун видел Ву Чонгхи еще ребенком, но и теперь нашел его вполне подходящим кандидатом на роль жениха для дочери. Юноша был честный, разумный, очень вежливый. Единственное, чего ему не хватало, – это отцовского красноречия и остроумия.

За ужином Цянь Сэнсун заговорил о том, что Чжулу и Сюлин оба хотят учиться в Лёвенском университете в Бельгии. Ву Сичжэн одобрил их план. Он вообще поддерживал стремление Сюлин к учебе. Если она сдаст экзамен, они с Чонгхи смогут видеться каждый день. И прекрасно позаботятся друг о друге. Немного выпив, он предложил даже помочь семье Цянь с оплатой образования за рубежом: «Тогда под крышей дома Ву будет четверо заграничных студентов!»

Цянь Сэнсун максимально вежливо отклонил его предложение.

В покровительственных словах Сичжэна вовсе не было злонамеренности. Однако Цянь Сэнсуну с его прямотой сельского жителя и независимостью не годилось принимать подаяние – даже от близкого друга. Пусть Сюлин предстояло войти в семью Ву, пока что она была дочерью семьи Цянь. Если богатые Ву продают свои земли и собственность, чтобы оплатить обучение детей за рубежом, почему Цянь не могут сделать то же самое?

Одно ему было ясно: если они хотят ускорить помолвку между Сюлин и Ву Чонгхи, нет ничего лучше, чем отправить Сюлин учиться в Бельгию вместе с ним.

Придется оставить разногласия в прошлом. Нельзя препятствовать желанию Сюлин ехать в Бельгию, раз это может помешать развитию отношений между детьми. Ву Сичжэн сказал: «Так ты не только не хочешь дать дочери деньги, чтобы учиться за рубежом и находиться рядом с моим сыном, но и мне не позволяешь этого сделать? Чего же ты добиваешься?»

Друзья быстро могут стать врагами. Ситуация грозит опасностью.

Надо продать землю. Вот к какому решению пришел Цянь Сэнсун.

В обычных условиях сохранение каждого сантиметра наследственных земель – главная обязанность добродетельного сына. И оплата образования детей – единственная причина для их продажи, которую общество не только одобрит, но и всячески поддержит, сколь бы печально это ни было. Пожалуй, такой поступок даже послужит примером другим, к вящей славе Цянь Сэнсуна. Он был искренне убежден, что в мире духов его достойные и священные предки одобрят это решение.

С этого момента все пошло по-другому. Цянь Сэнсун не только согласился, но и начал всячески подталкивать Сюлин к тому, чтобы уехать в далекие страны. Ей надо держать экзамены в Лёвенский университет. В письме к дочери он словно невзначай упомянул о Ву Чонгхи, который уже учится там, – юноша, мол, очень умный, и она сможет к нему обращаться, если возникнут проблемы.

Сюлин внимательно, несколько раз перечитала письмо. Наконец, она поняла, что в нем главное: «сын семьи Ву». В последние годы отец все чаще заговаривал о нем. Похоже, он напоминал дочери: не забывай, что он – твой будущий муж. Будучи девушкой современной и образованной, она всегда относилась к этой помолвке с юмором. Однако с течением лет мысль о ней начинала ее раздражать. Она ведь даже никогда не видела этого человека! Кто он такой? Какого он роста? Красив или нет? Да уж… Хотя Сюлин и вступила в возраст, когда девушки мечтают о любви, ее воображаемый избранник разделял с ней художественные и научные увлечения и был далек от образа, описываемого отцом.

Естественно, она не могла знать о том, что дома, в родном городке, отец и Ву Сичжэн уже подняли бокалы с домашним саке в честь будущих ухаживаний сына семьи Ву за ней в университете Лёвена, их свадьбы, прекрасных детей и тому подобного. Пока что ее простая жизнь строилась вокруг учебы, и она понятия не имела, что замыслил отец. Что творится у старика в голове? Она действительно этого не знала.

Перспективу учиться в Шанхае она больше не рассматривала, твердо решив держать экзамены в Лёвенский университет. Теперь все ее усилия были направлены на изучение английского и французского языков. В свободное время Сюлин играла в баскетбол, а еще репетировала маленькую роль в школьном спектакле по «Двенадцатой ночи» Шекспира, но в уме постоянно повторяла французские и английские слова.

И тут ее старший кузен, Цянь Чжолунь, приехал в Шанхай по официальному делу и пригласил Сюлин и Чжулу поужинать с ним в скромной харчевне близ храма Чен Хуан.

Никто в семье не мог себе представить, что Чжолуня ждет такой быстрый взлет. Лучший выпускник военной академии, он быстро поднялся от сержанта до командира батальона, завоевав уважение старших по званию. Во время Северной экспедиции отличился во многих сражениях. Несмотря на молодость, получил назначение в штаб армии и стал заместителем главы департамента, получив погоны контр-адмирала. Ходили слухи, что он был у главнокомандующего в фаворе и стал в штабе одним из главных советников. Благодаря ему штаб командования превратился еще и в разведывательный центр.

Цянь Чжолунь прибыл в Шанхай в командировку. Принимающая сторона придавала большую важность его визиту. Его принимали с почестями, и все было устроено с помпой; Чжолуня поселили в самом роскошном отеле. Контр-адмирал, пускай и молодой, считался фигурой выдающейся. Однако вечером он отказался от всех приглашений, переоделся в гражданское, нанял рикшу и потихоньку сбежал по одной из аллей Сада Июань. Таверна называлась «Желтое вино», и именно им там пахло. Они заказали хрустящие овощи, нежирную тушеную свинину, нежную свежую рыбу-горбыля, пожаренную на сковороде, и маленькие вонтоны в курином бульоне – любимые блюда Сюлин и Чжолуня. Глядя, как его младшие кузены набивают рты, Чжолунь искренне хохотал.

Сидя там, с Чжулу и Сюлин, он отдыхал душой. Ему нравилось слушать, как они рассказывают о разных пустяках; сам он почти не говорил. Ему претило демонстрировать свое превосходство или изрекать избитые афоризмы. Он немного выпил, отчего пришел в благодушное настроение. Они страстно обсуждали разные вопросы – хотя позднее, по прошествии лет, не могли вспомнить, какие именно. Когда настало время расходиться, Чжолунь подарил каждому свои фотографии в военной форме с собственноручной подписью. Фотограф сопровождал его во всех поездках. В лице Чжолуня было спокойствие, свойственное молодости. Он казался довольным, но хранил достоинство. Уходя, Чжолунь напомнил Сюлин, что она может обращаться к нему в любое время, по любому поводу.

В том же году, в туманный ноябрьский день, Цянь Сюлин и ее старший брат Чжулу сели на круизный лайнер «Сфинкс», плывущий в Марсель, во Францию. Франция находилась совсем близко от Бельгии. Вдвоем они выбрали лучший корабль из всех, обслуживавших линию в то время.

Судно отходило от берега, но Цянь Сюлин не ощущала грусти. Она знала, что в ее жизни начинается новая глава. Даже чувства у нее были новыми. Стая крикливых морских чаек носилась по небу, а потом постепенно растворилась в густом осеннем тумане. И тут Сюлин вдруг заплакала. Словно невидимая рука коснулась ее души, заставив запомнить эту картину на всю жизнь.

За день до ее отъезда из дома к отцу приходил незнакомец. Отец не нашел в его визите ничего странного – он даже пригласил незнакомца к себе в кабинет, хотя обычно принимал гостей в салоне. Комната Сюлин была по соседству. Снедаемая любопытством, она подошла к приоткрытой двери кабинета и заглянула внутрь. Мерцающий свет лампы придавал сцене ощущение нереальности. Она немного постояла за дверью и все поняла.

Отец только что продал шесть гектаров земли.

Это был самый плодородный участок из всех, принадлежавших их семье, возле озера. Приливный луг называли так потому, что вечерние приливы на озере Тай орошали землю своими парами. Днем солнце подсушивало влажную, как губка, почву, и этот цикл повторялся ежедневно, так что там родились и хрустящий редис, и липкие сладкие корни лилии, и всякие прочие овощи. Земля была прекрасная и богатая.

Отец любил этот участок больше всего и постоянно о нем говорил.

Каждое слово, которое он произносил теперь, словно молот ударяло Сюлин прямо в сердце. «Если бы не надо было платить за учебу дочки за границей, я не продал бы землю и под страхом смертной казни!»

Шепотом отец с незнакомцем торговались насчет цены. В конце концов незнакомец бросил последнее слово: «На самом деле я покупаю участок не для себя. Я действую от лица другого человека. Цену я и так уже поднял, но если вы, добрый господин, не желаете продавать, мне, наверное, лучше просто уйти».

Сюлин видела, как исказилось у отца лицо. В свете закатного солнца оно на мгновение стало мрачным и суровым.

Она заплакала, и как ни пыталась унять слезы, они все текли и текли. Всю ночь Сюлин не могла заснуть. Ее любимым родителям пришлось заплатить дорогую цену, чтобы отправить ее в заграничный университет.

На следующий день она зашла к отцу в кабинет пожелать ему доброго утра. «Папа, я обещаю всегда почитать тебя».

Отец улыбнулся с нежностью и теплотой. Лучи солнца проникали сквозь резные деревянные ставни цвета бронзы. В этом теплом свете улыбка замерла у него на лице, ласковая и мягкая, словно шелк, и воспоминание о ней Сюлин хранила всю оставшуюся жизнь.

Сначала ей показалось, что сейчас отец заговорит о «сыне семьи Ву», может, даже поставит условие – она поедет учиться в Бельгию, только если согласится выйти за него замуж. Но отец и словом не упомянул о браке. Однако это не рассеяло подозрений Сюлин. Она знала, что отец ценит доверие и честь выше самой жизни. Брак дочери был для него причиной постоянных тревог.

Вполне ожидаемо Чжулу сказал ей, что перед самым отъездом отец наказал ему способствовать общению между Сюлин и сыном семьи Ву, чтобы их отношения развивались.

В день отъезда отец специально ушел в город по делу. Он не дал ей никаких наставлений. Возможно, ему больно было сознавать, что дети уже сами все понимают и что его наставления им не нужны. Конечно, ему не хотелось показывать, насколько он расстроен. Когда отцу, суровому снаружи и мягкому внутри, приходится наблюдать за тем, как его дети покидают родительское гнездо, никто не даст гарантий, что он не расплачется.

Всхлипы матери напоминали скрип вертящейся прялки. Напоследок она сказала Сюлин: «Старайся искренне почитать своих родителей. И прими сына семьи Ву».

Сюлин была потрясена до глубины души. Она не могла в это поверить. Только теперь она поняла, что для поколения ее матери и отца честь, доверие и обещания стоят превыше жизни.

Она ответила матери, что подумает об этом, когда доберется до Бельгии. В конце концов, как можно обсуждать столь серьезный вопрос, когда она даже не встречалась с этим юношей? Однако себе она пообещала приложить все усилия к сближению – так, словно обещала кому-то помочь с трудным делом. Но внутренний голос твердил: «Я не стану подписывать чистый лист бумаги, дорогие мои мама и отец».

Время похоже на приливы и отливы: волны день за днем набегают на берег, превращаются в пар, а тот поднимается к самым высоким горам и спускается в самые глубокие долины.

На палубе было полно народу. Люди махали руками в сторону уходящего берега. Одни утирали слезы, другие жизнерадостно подпрыгивали. Постепенно контуры набережной растворились в дымке, и для Сюлин началось путешествие на запад.

Глава 5
У Мориса амнезия – к счастью, у нас есть Баста

«Пожалуйста, сообщите господину Сю из родного города бабушки, что я нашел единственного дожившего до сих пор заложника из тех, кого бабушка спасла много лет назад. Ему сейчас 103 года. Господину Сю лучше поторопиться. Да убережет его Господь!»

Это было электронное письмо, которое Жером с женой отправили его родственнику, господину Сю, в Шанхай, спустя три дня после возвращения в Бельгию.

За ужином в отеле «Хайлун» у Жерома появились ко мне первые проблески доверия. Изначально они с женой собирались вернуться домой в Чикаго, в США. Слава небесам, он еще находился в Шанхае, когда один из членов семьи сообщил ему новость.

У старшего внука Цянь Сюлин возникли какие-то проблемы в связи с семейным наследием, и ему срочно требовалось узнать мнение Жерома по этому поводу. Ему надо было скорей лететь в Бельгию. Иногда возможность прийти на помощь приносит благо нам самим. Новость свалилась на меня, словно неожиданный подарок. Я изо всех сил уцепился за нее. Сказать, что я ликовал, и то было бы слишком слабо. Тем не менее одновременно у меня внутри поднималась тревога. В ночь после того, как я узнал новость, мне приснилось, что 103-летний спасенный заложник скоропостижно скончался. Когда я проснулся, сердце у меня колотилось, а в ушах эхом отдавалась молитва за здоровье господина Мо.

«Прошу, позвольте мне обратиться к вам хотя бы так, господин Мо. Вы должны дождаться меня. Обещаю, когда-нибудь я уверую по-настоящему». Мне показалось, что в воздухе раздался старческий голос, произнесший обещание. Более того, я ощущал, что рядом, в мире духов, витает и призрак пожилой дамы, которая руководит ходом событий. Она заставила своего внука Жерома ехать и искать того выжившего, Мо, а его самого – терпеливо ждать. Она знала, что найдется представитель младшего поколения из ее городка, который подчинится ее призыву вернуться в Бельгию и провести поиски.

11 октября 2018 года – небо чистое. Китайцы, муж и жена, вошли пешком в Экоссинн, маленький городок в семидесяти километрах от столицы Бельгии, Брюсселя. Мы с женой оба несли видеокамеры, чтобы сделать драгоценную съемку. Мы прошли по тихим улицам и оказались возле вокзала Экоссинна, где договорились встретиться с Жеромом. В девять утра он прибыл туда на поезде. Рядом с нами стоял пожилой джентльмен – высокий, седоволосый, с румяным лицом. Взгляд его был сосредоточен на пассажирах, сходивших с поезда. Жером шагнул из вагона, нагруженный фотографическим оборудованием. Пожилой мужчина подскочил к нему, сияя от радости, и распахнул объятия.

Совпадение стольких судьбоносных моментов было удивительным. Мужчину с румянцем звали Реймонд Мьюэк. Жером представил его нам, и Реймонд приветствовал нас кивком головы. Потом он повез нас на машине в дом престарелых в пригороде. По дороге Жером мне рассказал, что учился с дочерью мистера Реймонда в одном классе в старшей школе. Они не теряли связи все эти годы. Однажды, когда они болтали по интернету, он упомянул, что его бабушка, Цянь Сюлин, помогла когда-то спасти несколько заложников. Та немедленно вспомнила, что ее отец, кажется, упоминал об этом и говорил, что в доме престарелых в Экоссинне до сих пор живет человек, которого его бабушка помогла спасти. Жером тогда пропустил ее слова мимо ушей, решив, что это не может быть правдой. Однако бывшая одноклассница справилась у отца, а потом послала Жерому электронное письмо: «Жером, так и есть. Один человек, которого спасла твоя бабушка, жив до сих пор. В этом году ему исполнилось 103 года. Определенно Господь хранит его».

Только представьте, какие чувства Жером испытал, когда новость подтвердилась. Он сказал мне, что, как фотограф, едва удержался от того, чтобы немедленно помчаться в Экоссинн и заснять 103-летнего старика на пленку.

Любопытно было, однако, откуда мистер Реймонд узнал, что этот человек, едва не ставший жертвой холокоста, до сих пор жив.

Жером объяснил, что мистер Реймонд – местный похоронный агент. В таком маленьком городе, как Экоссинн, он один занимается организацией всех похорон: отвечает за религиозные ритуалы, выбор участка на кладбище, погребение и связанные с ним процедуры.

«Поэтому он знаком со всеми, кто живет в доме престарелых».

Произнося это, Жером невинно улыбнулся. Знакомая подспудная многозначительность внезапно промелькнула в выражении его лица – словно призрак бабушки. Добрая душа, столь заметная на фотографиях Сюлин, явно отражалась в улыбке ее внука. Мне показалось, что мы с Жеромом знакомы куда ближе, чем было на самом деле.

Оказалось, что мистер Реймонд носит куда более высокий титул, однако о нем Жером не сказал.

Сердце у меня отчаянно забилось, стоило нам вступить в холл дома престарелых. Это было на редкость спокойное место – настолько спокойное, что сам воздух в нем, казалось, застыл. Старики сидели на диванах и креслах, и их приглушенные разговоры не нарушали общего ощущения покоя. Время от времени медсестра в белом халате проходила через холл; в туфлях на резиновой подошве она не издавала ни звука, словно плыла по облаку. Один из стариков неподвижно сидел в инвалидной коляске, не шевеля ни мускулом. Он был похож на статую, но, когда я подошел, внезапно поднял руку в приветственном жесте. Это меня поразило.

В дальней, небольшой, но чистенькой квартирке на втором этаже нас встретил старик с блестящей лысиной и оживленным выражением лица.

Ясно было, что мистер Реймонд у него – частый гость. Он подошел ближе и наклонился к старику, ласково поцеловав его. Жером уже устанавливал свое съемочное оборудование. Медсестра средних лет, крепко сложенная, вошла в комнату. Ее звали Баста. Она заговорила внятно и громко, не стесняясь сразу перейти к делу. Через переводчика я узнал, что 103-летнего мужчину на диване зовут Морис. Он был мэром Экоссинна почти двадцать лет. Даже на этой должности он никогда не пользовался автомобилем. И на совещания в Брюссель тоже ходил пешком. Я не мог в это поверить! Судя по всему, то была одна из причин его долголетия. Вероятно, в те времена, когда Цянь Сюлин спасала заложников, он не представлял из себя ничего выдающегося, однако упорство и стремление выжить привели к тому, что он прожил дольше всех остальных из ее длинного списка.

Пришло время ему рассказать свою историю. Жером уже снял крышку с объектива камеры. Сестра Баста выпалила все, что знала о нем, подобно пулемету, и я почувствовал, что она испытывает особое удовлетворение – люди из Китая пролетели почти 5000 километров, чтобы взять у нее интервью. Дальше она склонилась к Морису и прошептала ему на ухо имя Цянь Сюлин. Выражение лица Мориса, против наших ожиданий, не изменилось. На нем не было ни удивления, ни радости. Вместо этого он лишь дружелюбно улыбнулся. Он спокойно принял в подарок фарфоровую шкатулку, которую я ему привез, послушно поставил ее на столик и сел перед камерой Жерома, чтобы тот сделал несколько фотографий. Однако на имя Цянь Сюлин Морис практически не отреагировал. У него слегка дрогнули уголки рта. Ответил он крайне тихо. Баста забеспокоилась. Она еще раз, погромче, повторила имя ему на ухо. Казалось, Морис пытается что-то вспомнить. Возможно, события прошлого были для него слишком далекими – словно воздушный змей, поднявшийся высоко в небо. У старика просто не было сил, чтобы тащить его вниз, на землю. Ему явно было нелегко – усилия не приносили плодов. Туманное предчувствие горького разочарования повисло в тишине комнаты. Секунда проходила за секундой, минута за минутой. Атмосфера начинала сгущаться. Морис извинился передо мной и покачал своей большой головой, а потом уронил ее на грудь.

Сестра Баста решительно измерила ему давление, бормоча слова утешения. Потом она сказала нам, что состояние Мориса сегодня не очень. Он явно забыл те события из прошлого. В его возрасте забывчивость неудивительна. Однако его воля к жизни просто потрясающая. Вполне вероятно, завтра он вспомнит те времена.

На лбу у меня проступил пот. Внимательный собеседник сразу же заметил бы, что за моей холодностью таятся бурные эмоции. Мы зашли в прискорбный тупик. Старый Морис выглядел утомленным. Одно я знал наверняка: сейчас он не ответит ни на один вопрос касательно Цянь Сюлин.

Возможно, звук ее имени, отдавшийся в ушах, заставил его вспомнить эту знакомую незнакомку. Казалось, он понял, о ком идет речь. Однако он не мог представить себе ее лица. Он как будто искал ее образ в накрепко запертом ящике, замок которого покрылся ржавчиной. И сколько бы он ни пытался, замок не поддавался. Жизнь оказалась для него слишком долгим странствием. Некоторые остановки на пути уже стерлись из памяти. Старый изношенный экскаватор изо всех сил старался откопать что-нибудь в ее руинах, но только поднимал пыль, свидетельствующую о бесполезности любых попыток.

Что же, пришло время ему отдохнуть и успокоиться. Обращение к памяти стало для старика чем-то вроде грома на горизонте, повергнув его в пучину усталости.

– Он утомился. Дадим ему немного отдохнуть.

Слова сестры Басты вдохнули в нас надежду: если Морис отдохнет, он еще сможет восстановить в памяти обрывки прошлого. Вот только кто знает, когда произойдет это чудо?

По спине у меня пробежал холодок. Похоже, удача нам изменила.

Однако Жером сохранил лицо. Он сказал, что, по его мнению, Морис уже стоит на пороге вспоминания. Наверняка какая-нибудь сила из мира духов поможет ему переступить через этот порог и рассказать свою историю.

Мистер Реймонд любезно спросил меня, не может ли помочь чем-то еще.

Я поспешно вытащил фотографию из кармана рубашки и спросил его:

– Как мне найти этого Жана Дюжардена?

Мистер Реймонд поглядел на фото и с сожалением вздохнул, показав три пальца:

– Три года назад он умер от инфаркта.

Сердце у меня упало.

Мистер Дюжарден был некогда мэром Экоссинна. Он приезжал в Китай с визитом, посещал провинцию Исинь и там познакомился со многими односельчанами Цянь Сюлин. Каждый раз, когда звучало ее имя, он повторял: «Если бы не матушка Цянь, меня бы здесь не было».

В своей стране он имел некоторое влияние. По его инициативе Экоссинн стал побратимом Исиня. В тот же период делегация из Исиня приезжала с официальным визитом в Экоссинн. Он принимал китайских гостей на банкете в собственном доме.

Мой друг, господин Чу, служивший секретарем в правлении провинции и входивший в состав делегации, сказал мне, что, прежде чем ехать в Бельгию, мне обязательно надо разыскать этого добросердечного Жана Дюжардена.

Однако я начал не с того. Глубокое ощущение потери терзало меня.

В тот вечер мы ужинали вместе с Жеромом. За едой он рассказывал о том, что никакие почести, полученные за долгую карьеру фотографа, не приносили ему больше радости, чем встреча со 103-летним стариком, спасенным его бабушкой. Потом он сказал, что иногда вдохновение вспыхивает от столкновения с чем-либо неожиданным. Китайцы, муж и жена, внезапно появившиеся в поле его зрения – о да, жизнь дала ему подсказку! Для него открылась дверь, которую он давно искал. Значение этого события было куда больше, чем съемки нового фильма. Со вздохом он поведал, что большую часть жизни потратил на ожидание будущих событий. Все мы редко оглядываемся назад. Магия пленки заключается в том, что на ней запечатлена сама жизнь, которая таким образом становится незабываемой. Он спросил меня, чувствую ли я, как писатель, то же самое?

Я полностью с ним согласился. Жером имеет все основания быть довольным. Как фотограф он делает снимки, которые приносят ему удовлетворение. Он использует специальное освещение, помогающее ему, например, воссоздать историческую атмосферу. Тень большой головы Мориса, его морщинистое лицо с отрешенным выражением подчеркивали образ столетнего старика, пожившего слишком долго. От этого и отталкивалось зрительское воображение. С другой стороны, писательство – метод экспрессии, требующий собственных слов Мориса. Ему придется использовать голос, чтобы выразить свои мысли и чувства. Даже если это пустой разговор и бессмысленные слова, они все равно выразительней, чем молчание. Хотя история распорядилась так, что он оказался одним из заложников, спасенных Цянь Сюлин, это лишь один из аспектов его личности. Как персонаж книги, он должен использовать язык, чтобы подвести нас к этому историческому моменту.

Жером отлично умел поддерживать беседу и прекрасно понимал, что я чувствую, хоть я и старался скрыть разочарование. Он утешил меня, сказав, что надо верить в Божью волю – Он не допустит, чтобы столь преданная душа канула в безвестность.

За ужином Жерому позвонили. Это был мистер Реймонд. Жером встал и испустил глубокий вздох, осенив себя крестным знамением. В тот вечер скончался еще один 95-летний житель дома престарелых.

Этот звонок вызвал у меня острую тревогу.

Жером советовал пока съездить в какое-нибудь другое место, а не торчать в Экоссинне – возможно, в Лёвенский католический университет? Университет имел огромное значение для его бабушки.

– Вы знаете там кого-нибудь? – спросил я.

Он пожал плечами, а потом с улыбкой покачал головой.

– Господь нам поможет, – заверил он меня.

Ужинали мы в китайском ресторане. Нам хотелось выказать свою благодарность Жерому, поэтому мы заказали целый стол разных блюд. Жером охотно принял наш символический жест. Однако ел он немного – зато постоянно предлагал нам то одно, то другое. Для иностранца такая демонстрация дружеских чувств была нехарактерна. На середине ужина он поднялся и куда-то вышел. Мы подумали, что ему понадобилось вымыть руки. Однако он использовал обычный китайский прием – заплатил за ужин, прежде чем мы закончили.

Для социального взаимодействия в западном обществе это – редкое проявление. Мы заранее договорились, что я плачу за еду. Вопрос был не в деньгах. Жером примерил на себя роль китайского патриарха. Он явно глубоко усвоил влияние своей бабушки. Он не утаивал его, а, наоборот, гордился. Он сказал, что в пять лет уже умел есть палочками. В четвертом классе пригласил одноклассников на обед в бабушкин ресторан. Она обучала его китайскому этикету и правилам поведения.

Главным результатом этого ужина стал новый маршрут, предложенный нам Жеромом: мы собрались посетить Лёвенский университет и попытать удачи там. Здесь, в Экоссинне, наши изначальные надежды развеялись от известия о смерти Жана Дюжардена. Не имело смысла оставаться в городе и ждать, пока старый Морис что-нибудь вспомнит. Возможно, мы откроем для себя новые возможности, посетив университет и попытавшись отыскать там следы Цянь Сюлин.

Наш переводчик господин Пенг Фей был из Шэньяна. Он поддержал наш план. Лёвенский университет был ему хорошо известен. Он поднял практический вопрос, который меня, однако, поставил в тупик: университет занимает практически весь старый город – это более тридцати колледжей, разбросанных по разным кварталам.

– Мы не знаем, откуда нам начать, так как же мы найдем следы Цянь Сюлин?

Неужели импульсивная поездка в католический университет Лёвена станет еще одной ошибкой на нашем пути через Бельгию? В любом случае я считал, что путь открывается лишь идущему. Вот доберемся до места и решим, что делать дальше. Даже если нам предстоит вкусить поражение, его вкус не будет сильнее всех прочих.

Пора было прощаться с Жеромом. Он собирался улетать назад в Чикаго, в США. Жером сказал мне:

– Поддерживайте связь с медсестрой Мориса, миссис Бастой. Как только он что-нибудь вспомнит, она первым делом позвонит Реймонду.

Потом неизменно внимательный Жером спросил нашего переводчика, господина Пенг Фея, какой у него телефонный номер. Сам он не пользовался мобильным телефоном, поэтому сказал господину Фею, что перешлет его номер Реймонду по электронной почте.

Иными словами, если телефонный номер Реймонда вдруг появится на экране мобильного господина Пенг Фея, это будет означать, что произошло чудо.

Удивительно было, как Жером с легкостью все организовал. Когда настало время расходиться, он протянул ко мне обе руки и крепко обнял, спросив, не может ли еще чем-нибудь помочь.

Глядя, как он уходит, я испытал пронзительное чувство одиночества.

Глава 6
Лёвенский католический университет: Цянь Сюлин ждет в аудитории

Колокол на соборе Святого Петра звонил долго и протяжно, приковывая наш слух и призывая к спокойным размышлениям. С деревьев павловнии, росших вдоль улиц, медленно облетали листья, кружившиеся по воздуху под звуки колокола. Старинная телега медленно проехала по выметенной аллее. Подковы лошади звонко цокали по темным от времени мостовым. Это напоминало какую-то средневековую зарисовку в закатном свете. Стайка толстых голубей цвета пепла взлетела в небо с крыши, крытой красной черепицей, и дугой разошлась за дальним горизонтом. То был традиционный спокойный бельгийский вечер поздней осени. Столики рядами стояли на тротуарах возле кафе. Люди с улыбающимися довольными лицами сидели за вечерним чаем и кофе, явственно наслаждаясь. Пятна солнечного света на их лбах неожиданно резонировали с блеском мощеных улиц. Пускай то не была панорама старого города с высоты птичьего полета, я все равно ощущал пульс его жизни в изгибах аллей.

Однако, быстро шагая по бульварам и улицам старого Лёвена, я чувствовал, как прежняя решимость постепенно растворяется в каком-то незнакомом тревожном чувстве. Каждое более-менее высокое здание на каждом бульваре являлось частью университета. Группки студентов выскакивали из аудиторий на старинные улочки, катились на велосипедах, представлявшихся им инструментом освобождения. Велосипедисты накатывались волнами, и их юношеский задор рассеивал мрачное ощущение от старых, обветшалых особняков, а за собой они оставляли шлейф молодого возбуждения.

Мы свернули в тихий переулок и случайно наткнулись на еще одно старинное, торжественное, высокое здание колледжа. На стенах у него не было табличек, только выбитые в камне арабские цифры привлекали взор: 1425. Значит, какой-то мастер вырубил их 600 лет назад. Глядя на них, я невольно подумал о глубокой связи веков. Китайское название университета довольно длинное: Фламандский Лёвенский католический университет. 1425-й был юбилейным годом католической церкви. Папа Мартин V распорядился основать университет 9 февраля того года. Большинство профессоров было приглашено из Парижского университета, Кельнского университета и Венского университета. Великий мыслитель и ученый XVI века Эразм Роттердамский преподавал в Лёвенском университете. В 1517 году он основал три филологических колледжа, где занимались изучением еврейской, латинской и греческой литературы, отчего университет Лёвена превратился в гуманитарный центр своего времени.

Для китайца атмосфера – это главное. Кто читает лекцию и кем основан колледж – все это добавляет месту атмосферы. Какой пользоваться ручкой, с какой кафедры читать – даже из какой чашки пить чай, все это способствует созданию определенного флера. Он передается от поколения к поколению. Если записать историю Лёвенского университета на пергаменте старинным пером, атмосфера того времени будет передана в ней куда лучше. Даже Адриан, отличавшийся творческим началом, тоже некогда преподавал здесь; философ Липсиус был профессором университета много лет; основатель научной традиции Лёвена, математик Фризиус, воспитал в университете множество будущих ученых, как и картограф Меркатор, изобретатель метода рисования карт, который применяется до сих пор; ботаник Додунс и отец современной анатомии Везалий оба учились и преподавали там. Сейчас люди редко вспоминают о них. Их философские изречения и математические формулы больше не изучаются в аудиториях. Вместо этого Отец Время расставляет холодные каменные статуи среди теплых живых людей. Только в подписях на этих монументах и можно найти сведения о жизни и достижениях покойных. В их лицах, источенных стихиями, мы пытаемся отыскать то, что заставит наше неповоротливое воображение погрузиться в глубины минувшего.

В каком колледже училась Цянь Сюлин? Нам было известно лишь, что она поступила на факультет химии. Где же это здание располагалось тогда? Бродя по университетскому городку, мы чувствовали себя все более и более потерянными, словно погода внезапно ухудшилась. Мы понятия не имели, где искать следы Цянь Сюлин. Время от времени мы забредали в какой-нибудь загадочный и молчаливый особняк с его спокойной, умиротворенной атмосферой, сразу же отпугивавшей посторонних. Наш переводчик, господин Пенг Фей, предложил пойти в секретариат и попытать удачи там.

Естественно, мы не представляли, где этот секретариат находится. На лбу у господина Пенг Фея выступил пот. Он останавливал на улицах людей и просил указать нам путь. Пешком мы пропетляли через несколько кварталов и подошли к относительно небольшому старинному зданию.

«Здесь нет крепостных стен в традиционном смысле этого слова. В любой дом можно свободно заходить – никто ничего у вас не спросит. Это сделано специально, ради ощущения свободы. Однако фото- и видеосъемка у нас запрещены». Это строгое правило сообщила нам, улыбаясь, симпатичная молодая девушка на стойке информации университета. Мы, нагруженные фотографическим оборудованием, почувствовали себя так, будто нас поймали с поличным.

В здании было два длинных коридора с прикрытыми дверями. Иногда кто-то выходил из них, практически беззвучно, и дверь захлопывалась за ним. Опять же, беззвучно. В дальнем конце холла находилась украшенная бронзовой чеканкой спиральная лестница, которая вела на второй этаж. Весь особняк напоминал гигантскую аудиторию; темно-красные кресла были похожи на семечки граната в водах озера. Кафедры выглядели торжественно и чинно. Перед рядами кресел с высокой спинкой, обитой натуральной кожей, возвышалась роскошная полированная трибуна с резными цветами по бокам. Везде царила скрытая, приглушенная элегантность.

Но какое отношение это все имело к Цянь Сюлин?

В тот момент я задумался об историческом значении картины, открывшейся моим глазам. По нашим источникам, вступительная церемония Цянь Сюлин проходила в этой самой аудитории. В тот день она надела голубую кипао с белыми вышитыми цветами и темно-красный кардиган. В руках она держала толстую тетрадь; рядом сидели ее однокурсники. При поступлении на подготовительное отделение Сюлин легко сдала устные и письменные экзамены, поскольку отлично знала французский. Знакомые говорили, что эта сдержанная, но очень веселая азиатская девушка не могла скрыть оживления, когда доходило до опроса. Те, кто оказывался с ней в одном лекционном зале, обязательно замечали ее. Она была не из тех студентов, кто ждет, пока их спросят, а, наоборот, искала возможности высказаться. Нет, она не хвасталась своими знаниями, просто мысли у нее в голове бежали так стремительно, что опережали преподавателя. Обычно она садилась возле окна, и к концу занятия лицо у нее было красное, а с кончика носа стекал пот, будто она только что пробежала гонку на пять километров.

Азиатка неизменно улыбалась всем, с кем сталкивалась на занятиях. Если присмотреться, можно было заметить две крошечные морщинки в уголках ее рта. Она всегда казалась счастливой, будто никакие проблемы ее не касались. В действительности все было совсем не так. Никто не обращал на нее внимания за пределами классов, когда ее одолевала растущая тревога. И дело было всего лишь в китайском юноше, который ей не нравился, – ее суженом, Ву Чонгхи. Такая нелюбовь словно горькое лекарство: даже если от него есть польза, то его почти невозможно проглотить – не говоря уже о том, чтобы глотать всю жизнь! Нет, лучше уж умереть!

Сейчас самое время рассказать о первой встрече Цянь Сюлин и Ву Чонгхи. В день, когда они с братом Чжулу прибыли в Марсель, Ву Чонгхи стоял на причале. Непонятно откуда он узнал, на каком пароходе они прибывают. По пути они попали в шторм, задержавший корабль на несколько дней в Тихом океане. Когда Сюлин спускалась по сходням, то в толпе едва не потеряла брата. Однако она быстро заметила, как какой-то высокий юноша отвел его в сторону. Он держал в руках маленькую деревянную табличку с китайскими иероглифами: «Добро пожаловать, госпожа Цянь Сюлин и господин Цянь Чжулу». Цянь Сюлин ощутила теплоту внутри, когда прочла эту надпись.

Он выглядел куда полней, чем при их случайных встречах давным-давно в деревне. Она пробежала глазами по мрачному лицу юноши, державшего табличку. Внезапно ее сердце пронзила тонкая острая игла – она поняла, кто это такой. Она не питала на его счет надежд, потому не испытала и разочарования. Но когда Сюлин взглянула на него еще раз, инстинктивное чувство отторжения затопило все ее существо. В тот самый момент все и решилось.

Когда юноша заговорил, ей в глаза бросились его крупные белые зубы на темном удлиненном лице. Он выглядел немного смешным – ничего похожего на тощего подростка из Чжэцзяна. Он держался спокойно, но губы у него тряслись, словно ему тяжело было говорить. Возможно, юноша перенервничал. Бесстрастными глазами он не осмеливался взглянуть на нее.

Она сослалась на морскую болезнь, чтобы вежливо отклонить приглашение Ву Чонгхи на ужин. Она понимала, что он проторчал на пристани два дня, чтобы встретить их с братом. Несмотря на все недостатки, он был искренен. Что такого, если они поужинают вместе? Но сколько она ни старалась, сколько ни заставляла себя, каждый раз у нее изо рта вырывались слова отказа. Она видела разочарование у него на лице. Этого она и ожидала. Чжулу не собирался и дальше это терпеть. Он отвел ее в сторону и тихо, но твердо сказал: «Что ты делаешь? В семье Цянь себя так не ведут! Ты должна слушаться меня!»

Ей пришлось сесть с ними вместе в экипаж. Крыша экипажа была старинная, из толстого золотистого бархата, а подлокотники – из бронзы, тщательно натертой и блестящей. Лошадь зацокала по мостовой, и по всей улице разнеслось эхо. Сюлин вспомнился «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

Садясь в экипаж, Чжулу намеренно помедлил, надеясь, что Сюлин и Ву Чонгхи окажутся бок о бок. Он собирался сесть в другую карету и ехать за ними следом. Сюлин подчинилась его приказу. Когда Ву Чонгхи неловко уселся рядом с ней, до нее долетел слабый запах мужского одеколона. Сюлин затошнило. Ее нервы были напряжены, желудок сжимался. Ей с трудом удалось подавить рвотный позыв. Ву Чонгхи просто сидел рядом. Холодное выражение его лица вызывало у Сюлин ощущение, что она играет в какой-то комедии. «Наверняка он добрый человек, но мне не подходит», – думала она. И это не изменится – первая же встреча на чужой земле подтвердила ее убежденность.

У их старого возницы была растрепанная борода в форме звездочки аниса, а на голове – черная шляпа. В перерывах между взмахами кнута он вежливо заговаривал с ней. Французский мешался у него с фламандским, и Сюлин с трудом его понимала. Время от времени она поглядывала на Ву Чонгхи. Сначала он молчал, потом стал переводить для нее и завел с возницей разговор. Французское произношение у него было точным, но немного бездушным. Украдкой он бросил взгляд на Сюлин, но выражение ее лица ничего не выдавало. Старик провез их по центральной площади старого города и мимо главного собора, после чего свернул на аллею, вдоль которой располагались пивные. Сюлин учуяла густой аромат пива. Он заставил ее мысленно вернуться на золотистые поля, простирающиеся до самого моста Ванг По. Запах пшеницы, витавший в воздухе, обладал для нее непередаваемым очарованием – он пьянил всех фермеров, обрабатывавших эти поля. Она представила своих отца и мать в тысячах километров от нее – как они волнуются, возлагая внешне оправданные и справедливые надежды на них с братом. Но… Она не хотела больше об этом думать. По ее мнению, можно было пойти наперекор чему угодно, кроме собственного сердца и искренних чувств.

В приветственном ужине не было ничего особенного. Хоть он и отличался изобилием и тщательно продуманным меню, Цянь Сюлин с трудом могла потом вспомнить тот вечер. Ву Чонгхи изучал экономику. Он был прилежным студентом, однако не умел выражать свои мысли и тем самым не смог завоевать пару очков на свой счет в глазах Сюлин. В то же время он был почтительным сыном. Ожидания родителей обоюдоострым мечом нависали над ним. Честно говоря, с первого раза, как он увидел Сюлин, она понравилась ему. Девушка отличалась изяществом и деликатностью. У нее были все замечательные качества женщины из Цзяннаня, включая идеальный вкус, очевидный несмотря на юные годы. Она выглядела очаровательно. Единственным минусом была ее молчаливость – она почти ничего не говорила, словно холодная далекая луна на горизонте. Он поделился своими впечатлениями с отцом в подробном письме, которое сразу же отправил домой. Отец подтвердил, что Цянь Сюлин – его нареченная, их помолвка давно решена, но ей, словно рису, еще надо приготовиться и созреть. Нельзя стесняться и отступать – наоборот, он должен пользоваться любой возможностью, чтобы продемонстрировать ей свою мужественность.

На деле вышло совсем по-другому. После их первого совместного ужина Ву Чонгхи ни разу больше не выходил на люди с Цянь Сюлин. Они не только учились в разных колледжах, но и жили в разных частях города. Он хорошо понимал, почему так произошло. Она утверждала, что очень занята, и при случайных встречах они держались просто как знакомые. Он чувствовал, что она отталкивает его. Когда Сюлин была не в аудитории и не у себя в общежитии, то сидела за книгами в библиотеке. Он обратился к ее брату, Чжулу, надеясь, что тот поможет наладить между ними связь. Он даже написал ей записку с приглашением на свидание и передал ее через Чжулу. Однако Чжулу в ответ передал ему от сестры извинение: она никак не может прийти. Если бы Чжулу честно сказал, что Ву Чонгхи не нравится его сестре, их помолвке пришел бы конец. Однако Чжулу тянул, надеясь, что Ву Чонгхи продолжит ухаживания, тем самым загоняя юношу в мучительное безнадежное положение.

Мысли Цянь Сюлин днем и ночью занимало лишь одно – как сдать экзамены и войти в число лучших студентов Лёвена. Тем не менее она не могла забыть о проблеме, связанной с женихом. Отец в своих письмах высказывался очень прямо, спрашивая ее, что между ними происходит. Тон его становится серьезным – она понимала, что в Китае на него давит семья Ву Чонгхи. Сюлин приходилось хорошо думать над ответами. Ей совсем не хотелось разочаровать отца. В конце концов она решила быть с ним откровенной и честно рассказать о своих чувствах: помолвка была ошибкой, она ничего не испытывает к Чонгхи. Она надеялась, что отец расторгнет помолвку от ее имени.

Отправив письмо, она в душе продолжала сильно тревожиться. Наверняка отец разгневается, когда его прочтет. Однако лучше короткая боль, чем долгая – нет смысла тянуть и дальше.

С братом, Чжулу, она этого не обсуждала, хотя обычно он выступал посредником между ней и отцом. С этим делом она хотела разобраться сама.

Теперь следует упомянуть неизбежный вопрос оплаты обучения Цянь Сюлин. «Очень дорогое» – понятие довольно расплывчатое. Один год учебы стоил 14 тысяч бельгийских франков – тысяча серебряных долларов в республиканских деньгах. Чжулу уже являлся полноправным студентом факультета металлургии. Его обучение обходилось еще дороже. В конце каждого месяца дети Цянь с нетерпением дожидались денежного перевода, приходившего по почте. Иногда деньги задерживались, и им приходилось выскребать последнюю мелочь, чтобы как-то продержаться. Собственно, так жили практически все китайские студенты за рубежом. Однажды дети Цянь потратили все свое содержание, а перевод никак не приходил. Цянь Чжулу пошел к Ву Чонгхи и занял у него сто франков. Цянь Сюлин узнала, что он сделал, и набросилась на брата. Чжулу отвечал, что Чонгхи – один из них. Тогда Сюлин взорвалась: «Если ты правда так думаешь, то я лучше умру с голоду!»

Наконец перевод пришел, а с ним и письмо от отца. Цянь Сюлин с тяжелой душой распечатала тоненький конверт. Обычно отцовские письма бывали длинными, с пространными наставлениями и рассуждениями, и свои мысли он выражал крайне витиевато. Но на этот раз письмо ограничивалось одной страницей. Она быстро пробежала ее. Каждый иероглиф дышал крайним разочарованием и сожалениями. Она явственно видела, насколько разгневан и расстроен был отец – наверняка он чуть не плакал.

Последние строки письма ее потрясли: «Это смехотворное решение свидетельствует о твоей неблагодарности и непокорности. Ты пренебрегла указаниями отца, предпочтя пойти по собственному пути. Освой ты хоть тысячу свитков со своими науками, какой тебе будет от этого прок? А вот твой отказ навлек позор на твоего отца и всю семью, поэтому смени свое решение и исправь эту ошибку. Либо можешь сразу бросать учебу и ехать домой, потому что отец слагает с себя обязанность платить за твое образование».

Руки у него явно тряслись от гнева, когда он это писал. Последние иероглифы были неровными. Сюлин представила, как дрожали у отца углы рта, когда он заканчивал письмо.

Сразу же после этого Чжулу получил телеграмму из старого города в Цзяннане:

«У вашего отца тяжелый инсульт».

И Чжулу, и Сюлин почувствовали себя так, будто небо обрушилось на них.

Некоторое время эти простые, неискушенные брат с сестрой не знали, что им делать. Сюлин то и делала, что плакала. Если цена ее решения – жизнь отца, то лучше она сама умрет. Но разве смерть – не слишком простой и глупый выход? Ее жизнь на земле только-только началась. Она знала, что это решение обойдется ей недешево. Но по любым человеческим ценностям предать самого себя – самое страшное, что только можно сделать. Люди должны быть верными своим чувствам и держаться за них. Более того, в Европе любви предоставлена свобода, и такие детские помолвки, заключаемые родителями, кажутся просто смешными. И раз уж Сюлин сделала решительный шаг, брат тоже не видел причин не поддержать ее.

В конце концов Чжулу решил попросить освобождение от занятий и поехать в Китай, чтобы поговорить с отцом.

Сначала Сюлин хотела ехать с ним. Она знала, что некоторые вещи, сказанные ею самой, повлияют на отца больше. Однако затем Сюлин передумала. Если вернуться домой, двери в новую жизнь, распахнувшиеся для нее, могут захлопнуться навсегда. Самое страшное в отцовском письме – то, что он грозит не платить больше за ее обучение. Но здесь как раз и сказался упорный характер Сюлин. Она не собиралась сворачивать с избранного пути, и главной причиной тому была близость к мадам Кюри.

Месяц спустя Чжулун вернулся из Китая. Новости, которые он привез, оказались еще хуже, чем Сюлин ожидала. Отец был тяжело болен. Отчасти его состояние было результатом давления со стороны семьи Ву. Собственно, семьи Ву и Цянь полностью рассорились. Многолетняя дружба, казавшаяся столь крепкой, закончилась полным разрывом всех связей из-за отказа от помолвки. Цянь Сюлин показал письмо дочери Ву Сичжэну. Сичжэн, всегда отличавшийся культурным обращением, внезапно как с цепи сорвался, назвав это позором и унижением. Как он будет смотреть в лицо родным и друзьям? На самом деле, положение Цянь Сэнсуна было нисколько не лучше, чем у Ву Сичжэна: он расстался с двумя детьми, отправив их учиться, да еще и поссорился с лучшим другом. Оба они играли важную роль в местной общине, и их дела находились у всех на виду.

Была одна подробность, которую Чжулу не осмелился рассказать сестре. Удар у отца случился во время визита в дом Ву. Они разругались, и отец выбежал из дома, но, спускаясь по каменным ступеням, внезапно пошатнулся и упал прямо на одного из каменных львов, украшавших крыльцо. А потом рухнул почти замертво.

Итак, поступок Сюлин стал причиной скандала между их семьями. Однако не единственной – выяснилось, что покупателем тех семи гектаров плодородной земли был не кто иной, как Ву Сичжэн.

Изначально он собирался подождать до свадьбы Ву Чонгхи с Цянь Сюлин, а потом преподнести контракт на покупку семи гектаров земли в качестве свадебного подарка Сюлин от семьи Ву. Он надеялся, что молва о его славном поступке распространится далеко за пределами города. Но теперь, когда помолвка была расторгнута, Ву Сичжэн решил, что его инвестиция обесценилась, в гневе рассказал об этом всем знакомым и заявил, что любой, кому нужна земля, может ее забирать. Он продаст ее за бесценок. Эта жертва восстанавливала его в глазах людей с моральной точки зрения, но в действительности сильно затрудняла положение Ву Сичжэна. Он лишался последнего пути отхода. Зато его противнику грозило общественное осуждение.

Тем не менее все в деревне понимали, кто действует против Сэнсуна, – наверняка за этим стоит Ву Сичжэн. Драма с продажей за бесценок каких-то спорных земель вызвала многочисленные слухи. Если тут не обошлось без Ву Сичжэна, то это настоящее оскорбление с его стороны! Судя по всему, дочь Цянь нарушила брачное обещание, но сделать это она могла лишь с молчаливого согласия отца. Долгие годы она даже не виделась с женихом. Каждый раз, когда заходил разговор о помолвке, члены семьи Цянь старались перевести его на другую тему. Настроение у Цянь Сэнсуна было чернее ночи, но он не обращал на это внимания. Больше всего его оскорбило то, что дочь разорвала помолвку с сыном Ву, не имея никаких других претендентов на ее руку. Конечно, она сейчас далеко от родины, но вопрос отнюдь не решен. Он должен постараться ее переубедить. Тем не менее новость о тайной покупке земли стала для него тяжелым ударом. Он никак не ожидал от Ву Сичжэна подобного вероломства. Поженятся их дети или нет, Сэнсун хотел остаться чист в глазах соседей. Он постоянно об этом думал, и сердце его холодело.

Сюлин плакала и терзалась чувством вины за болезнь отца, уверенная в том, что ей ничем не искупить совершенного преступления. Однако немного поразмыслив, она поняла, что в любом случае не смогла бы себя заставить смириться с отцовскими требованиями. Даже если это означало бы ее смерть, она не вышла бы замуж за человека, который ей не нравится. Сокурсники замечали, что ее обычно улыбающиеся глаза стали опухшими и красными, а на светлую кожу и веселое личико, словно грозовая туча, легла черная тень. Ей не с кем было поделиться своей историей, и боль терзала ее сердце.

Однако Сюлин быстро собралась и взяла себя в руки. Два факта были для нее очевидны: во‐первых, Сюлин не уступила давлению отца и семьи Ву, и во‐вторых, ей необходимо добиться стипендии по программе репараций.

Так называемые «Боксерские репарации» являлись выплатами западным державам за бойню на китайской земле в 1900 году. Правительство династии Цин годом позднее подписало «Боксерский протокол». Одна-единственная репарация равнялась 450 миллионам серебряных монет. В число Великих держав входила и маленькая Бельгия. Хотя она отправила на войну всего лишь один эскадрон из десятка или около того солдат, завоевания Бельгии были непропорционально огромными. В целом они составляли 8 484 345 серебряных монет.

Деньги эти были спрятаны. Западные страны скрывали их, понимая, что поступили несправедливо. Иногда случается и так.

Однако время шло, и около 1925 года США, Россия, Франция, Англия, Бельгия, Италия и другие державы решили вернуть деньги. Некоторые из этих стран, чтобы спасти лицо, стали приглашать китайских студентов учиться за рубеж, выделяя на это средства из репараций. Тем самым они стремились восстановить ущерб, причиненный молодому поколению китайцев. Учебная программа росла и ширилась.

Бельгийское правительство также постаралось спасти свою репутацию, построив на деньги от репараций самый роскошный в мире железнодорожный вокзал в Антверпене, а оставшиеся средства отправив в фонд стипендий для китайских студентов, учащихся за рубежом. Конечно, сначала студентам надо было выдержать серьезный экзамен. В случае успеха они получали стипендию, которая покрывала стоимость обучения и первоочередные житейские потребности. Внезапная перемена в судьбе Цянь Сюлин заставила ее об этом вспомнить, но может, то была и работа невидимых духов? Она обожала сдавать экзамены. Со времен учебы в родовом замке, а потом в Сучжоу и в Шанхае, экзамены были ее лучшими друзьями. Она училась, не жалея сил, и результаты экзаменов ни разу ее не разочаровали.

Экзамены она сдала. Из всех студентов подготовительного отделения Сюлин была единственной, за кого платило государство. Позднее она говорила, что это было самое сложное испытание, какое она когда-нибудь держала, с самыми суровыми условиями, с какими ей приходилось сталкиваться. Больше двух часов она отвечала на вопросы на бланке, длинном, как зимний шарф. Она писала так яростно, что рука у нее сначала дрожала, а потом ее свело судорогой. Сюлин казалось, что она переходит горное ущелье над стремительным потоком. Выйдя из аудитории, она испытала удивительное облегчение. Сюлин поглядела на голубое небо и внезапно услышала знакомый голос, словно слетевший к ней сверху. Голос добрался до нее, проник прямо в уши: «Умница, девочка!» Слезы ручьями хлынули у нее по лицу – это был голос ее дорогого отца. Сюлин была убеждена, что, несмотря на разрыв помолвки, отец по-прежнему любит ее столь же глубоко, как она всегда любила его. Ничто не могло этого изменить. В пору нужды, в трудный момент своей жизни, она вновь услышала его голос. Ни за что она не поверила бы, что это лишь плод ее воображения.

Она представляла, как ее отец, Цянь Сэнсун, переживает страшнейшую пытку в его жизни. Однако со своим ограниченным опытом она никак не могла понять, почему отец и Ву Сичжэн, связанные десятилетиями дружбы, вдруг разругались из-за обычной свадьбы. Чжулу объяснял ей, что честь семьи зависит не от одного человека, а от репутации всех членов громадного клана. Старейшины семьи Ву ни при каких обстоятельствах не допустят, чтобы позор за разорванную помолвку лег на самое почтенное семейство в старом городе Цзяннане. Общественное мнение поддерживает Ву Сичжэна в его требовании объяснений от семьи Цянь. Сэнсуну остается лишь сложить оружие и просить прощения, а семья Ву имеет полное право называть его человеком без стыда и совести.

Ву Сичжэн оказался нетерпелив. В сгущающейся атмосфере он поторопился продать семь гектаров земли, и не для того, чтобы унизить Цянь Сэнсуна, а чтобы показать людям – он сделал все, пошел даже на жертвы, лишь бы брак состоялся. Однако его поступок глубоко уязвил Цянь Сэнсуна, словно подожженный фитиль бомбы. Взрыв в небе заставил мужественного и уважаемого Цянь Сэнсуна рухнуть на землю. Лучший друг вонзил кинжал ему в спину, когда он был беззащитен. В лавочках возле моста Ванг По говорили, что Цянь Сэнсун совершенно разбит. Просто подняться с постели и сделать пару шагов ему и то тяжело. Господин Гуо, самый знаменитый в округе врач, частенько ездит в поместье Цянь на своей моторной лодке.

Хотя доктор никому ничего не говорил, по его нахмуренному лицу люди понимали, что состояние Цянь Сэнсуна ухудшается. Когда наступила зима, от болезни скончался господин Гао, и школа в родовом поместье Цянь была временно закрыта. Люди считали, что и сам Цянь Сэнсун долго не протянет. Они шептались о том, что он угасает безвременно, раньше положенных лет. От этого вся деревня пала духом. Люди тосковали в пелене холодных туманов и серого света ранней зимы, окрасившей древнее поместье в унылые, безрадостные тона.

Бродя по коридорам Лёвенского университета, мы с женой постепенно начали чувствовать себя запертыми в лабиринте. Слава небесам, моя жена, дойдя до конца коридора, выбралась в просторный двор, где стояло высокое старое дерево, о которое можно было опереться и отдохнуть. Когда жена подняла голову, перед ней на оконном стекле одной из аудиторий материализовалось видение. То было знакомое черно-белое фото, висящее на стене. Она воскликнула:

– Поверить не могу! Это Цянь Сюлин!

Жена оказалась права. Это был тот самый знаменитый снимок молодой Цянь Сюлин. Она выглядела очень хорошенькой, со слегка подвитыми волосами и тонкими бровями. Легкая улыбка в уголках рта придавала ее лицу такое выражение, будто она читает в человеческих душах. Лоб казался чуть более выпуклым, чем обычно у девушек-азиаток. На ней был облегающий жакет в китайском стиле с яркими цветочными узорами, придававший девичьему силуэту плавность.

Она обращалась к нам с портрета, словно говоря: «Ура! Самое время! Я рада, что мои соотечественники наконец-то явились!»

Рядом с ее снимком висели и другие. Наверное, это были фотографии выдающихся студентов университета. Мы не стали разглядывать их, а скорее позвали нашего переводчика, господина Пенг Фея, и вместе пошли к дверям кабинета, где висело фото Цянь Сюлин. Дверь была закрыта. Внутри звучали голоса: кто-то негромко разговаривал. Я попросил Пенг Фея постучать. На мгновение он заколебался. Возможно, прожив долгое время в Бельгии, он стал слишком чувствителен к местным правилам и обычаям. Я повторил мою просьбу, и он наконец набрался смелости постучать в дверь. Она слегка приоткрылась. Мужчина средних лет с вьющимися волосами и в очках высунул голову в щель и спросил господина Пенг Фея, что ему нужно. Господин Пенг Фей произнес несколько предложений, и мужчина покачал головой, отклоняя его просьбу. Господин Пенг Фей добавил еще несколько слов. Мужчина пожал плечами и впустил нас.

Потихоньку господин Пенг Фей объяснил мне, что сначала мужчина отказал ему – шли лекции, и в кабинете все были заняты. Однако господин Пенг Фей не сдался и объяснил: мы – пара из родного города Цянь Сюлин в Исинье, в Китае. Мы хотим всего лишь взглянуть на ее фото, а потом сразу уйдем. Услышав это, мужчина согласился.

Кабинет был относительно небольшим. Там стояло три рабочих стола, за ними сидели мужчина и две женщины. Все они смотрели в экраны компьютеров, занятые работой. Женщины даже не оторвались от экранов. Я вытащил мобильный телефон, включил видеосъемку и начал снимать. Мужчина поцокал языком и тихонько что-то пробормотал. Я спросил господина Пенг Фея, что он сказал. Господин Пенг Фей ответил, что тот пошутил: съемка в университете запрещена, но раз уж сам Господь привел нас сюда, кто он такой, чтобы нам запрещать. К тому же мадам Цянь Сюлин принесла университету Лёвена немалую славу. Почему бы не пойти на уступку ее соотечественникам.

Нам напоминали, что правило, о котором нас уведомили на стойке информации, распространяется на всю территорию университета. Фото- и видеосъемка везде в кампусе запрещены.

Господин Пенг Фей сказал, что этот кабинет и есть офис администрации. Мужчину, который нас впустил, звали Маркус Уайли. Похоже, он был тут главным.

– Прошу извинить мою настойчивость – конечно же, я здесь не просто для того, чтобы сделать несколько фото и снять видео. Сначала я хочу узнать, действительно ли Цянь Сюлин училась в этой аудитории; кроме того, мне интересно, есть ли тут мемориальная комната или какой-либо другой памятник в ее честь.

На первый вопрос Маркус Уайли ответил, что точной информацией не владеет. Однако с определенной долей уверенности может сказать, что она училась здесь. То, как он взвешивал слова, выдавало в нем авторитетного профессора, который не собирается поддаваться натиску слишком настойчивого репортера. Он сказал, что эта аудитория, пожалуй, самая старая в колледже. Более того, некогда она относилась к факультету химии. Когда Цянь Сюлин училась в университете Лёвена, студентов на факультете было совсем немного. Из Азии – всего четыре, а Цянь Сюлин – единственная девушка среди них. Вне всякого сомнения, то была истинная колыбель мировой науки. На стенах висели снимки наиболее выдающихся выпускников химического факультета.

– Конечно, Цянь Сюлин – исключение. Она была потрясающая, удивительная. Никто на всем факультете не мог потягаться с ней на экзаменах. Но ученой она так и не стала. И это большое разочарование.

На второй вопрос Маркус Уайли лишь пожал плечами, развел свои длинные тонкие руки и мягко сказал несколько слов в адрес господина Пенг Фея.

Господин Пенг Фей перевел их нам:

– В Бельгии, будь вы монарх или знаменитый ученый, никто не станет устраивать мемориальную комнату. Наша нация не склонна превозносить отдельную личность. Из Лёвенского университета вышло немало знаменитых выпускников, и наивысшей почестью считается повесить портрет на стене аудитории, где они учились.

Слова Маркуса доказывали, что Цянь Сюлин действительно когда-то училась в этом кабинете.

Меня охватил неописуемый восторг. Если я добрался сюда, то смогу унести с собой частичку ее души.

Каждый камень под нашими ногами, каждая старинная люстра, свешивающаяся со сводчатого потолка коридора, перила лестниц, отполированные до блеска, – все внезапно обрело в моих глазах связь с Цянь Сюлин.

И вдруг по тихому коридору разнеслось эхо шагов. Вот ее модные туфельки винного цвета, вот матерчатый рюкзак с вышивкой, который так нравился однокурсникам, – свисает с ее плеча. Стрижка-боб, густо-черные ресницы, улыбка, похожая на полумесяц, белоснежный жакет, подчеркивающий округлые зрелые бедра. Такой она девяносто лет назад сидела в первом ряду аудитории, с мирным взглядом и сосредоточенным выражением. Стремительно писала в тетради карандашом, и ногти без маникюра порхали над страницей. Ходила повсюду с улыбкой, говорила ласковым тоном, как все в Цзяннане. А если пела, то сразу привлекала внимание – не самой песней, а прочувствованным исполнением.

Вся история ее учебы, с 1929 по 1934 год, была впоследствии сведена к нескольким общим фразам. Причем весьма расплывчатым. Они внушали читателю восхищение, но им недоставало теплоты и индивидуальности. Например, в двадцать два года она получила докторскую степень по химии, а вскоре после этого еще одну, по физике. Это было огромное достижение, однако для университета она осталась одной из студенток, и, казалось, никто особо этому не удивился. Упоминания о ее выдающемся уме и трудолюбии казались банальными. Однако была одна деталь, относящаяся к осени 1931 года, которая свидетельствовала о ее упорстве. Вот только как преодолеть пропасть времен, чтобы до конца оценить этот факт?

Однажды в лаборатории ее наставник мистер Уилсон случайно упомянул о том, что посещал в Париже Институт радия, основанный мадам Кюри. Двадцать тамошних научных сотрудников очень гордились тем, что работают под началом мадам Кюри. Вне всякого сомнения, мистеру Уилсону повезло, что он смог с ней переговорить.

Цянь Сюлин набралась храбрости и спросила, не сможет ли он и ее познакомить с мадам Кюри, пусть хотя бы через письмо. Профессор Уилсон ответил: «Мадам очень занята, и ей уже за шестьдесят, поэтому она не в лучшей форме. Думаю, не стоит ее беспокоить». Цянь Сюлин настаивала: «Я обожаю ее с самого детства. Если вы сможете договориться для меня о встрече с ней, хотя бы на одну минутку, это будет для меня событием всей жизни». Профессору Уилсону нравилась эта студентка из Азии – даже ее настойчивость. Он подумал, что отказать будет неловко, тем более что Цянь Сюлин – выдающаяся студентка. Поэтому он сел и написал рекомендательное письмо. А затем, в одно погожее воскресное утро, Цянь Сюлин с другой студенткой, Ху Геменг, села на поезд до Парижа, Франция. Про Ху Геменг известно лишь то, что она была подругой и однокашницей Цянь Сюлин. По прибытии в Париж они прямо отправились в Институт Кюри. Там их ждало разочарование: один из ее любезных сотрудников сообщил им, что мадам Кюри уехала в Варшаву, в Польшу. Здание Радиевого института было недавно достроено; сейчас ее ждали, чтобы провести церемонию открытия. Однако никто не знал, когда именно она вернется. Мадам Кюри держала свои планы в секрете и сама занималась организацией поездок.

Прочитав рекомендательное письмо профессора Уилсона, сотрудник позволил им заглянуть к ней в кабинет. Впустить их в лабораторию он не мог, потому что ключ от нее был у мадам Кюри. Они сделали совместное фото в кабинете знаменитой ученой. Много лет спустя Цянь Сюлин подарила этот пожелтевший снимок своему внуку в подтверждение той обидной истории.

Она развернулась и вышла из кабинета мадам Кюри, не зная о том, что другой возможности повстречаться с кумиром ее детства ей не представится. Тогда Цянь Сюлин была уверена, что еще вернется и повидается с ней. Опечаленные, они возвращались обратно в Бельгию, и стук колес поезда казался Цянь Сюлин мрачным и тяжелым.

Bepul matn qismi tugad.