Kitobni o'qish: «Пронзенные сердца. Хирург о самых безнадежных пациентах и попытках их спасти»

Благодарности

Травмы безжалостно разрушают жизни молодых людей. Я посвящаю эту книгу фельдшерам скорой помощи, медсестрам, врачам и хирургам, спасающим людей со смертельно опасными травмами изо дня в день. В большинстве случаев этот процесс инициируют наши доблестные полиция и пожарная служба. Это напряженная работа, требующая психологической устойчивости.

Большинство из нас придерживаются принципов социализированной медицины, но Национальная служба здравоохранения не священная корова. Ее необходимо совершенствовать, и именно об этом идет речь в данной книге. Некоторые мнения, выраженные здесь, могут показаться спорными, а заявления – жесткими, но критика относится не столько к людям, сколько к обстоятельствам, которые я постоянно стремлюсь улучшать.

Пользуясь случаем, хочу выразить свое восхищение одной медсестрой, работающей в отделении неотложной помощи. Однажды сестра Сара Макдугалл с сочувствием отнеслась к вредному хирургу-практиканту, получившему травму во время игры в регби. Через несколько лет мы поженились, а позднее Сара спасла меня от самого себя. Я благодарен ей за свою насыщенную событиями карьеру. Наконец, для меня нет никого важнее моих детей, Джеммы и Марка, и внучек, Элис и Хлое. Я постоянно жалею, что не провожу с ними больше времени, и подозреваю, что большинство хирургов чувствуют то же самое.

Некоторые имена врачей и пациентов, а также названия больниц были изменены, чтобы сохранить анонимность.

Предисловие

Разум, расширенный новым опытом, уже никогда не вернется к прежним параметрам.

Оливер Уэнделл Холмс

Хотя другим это может показаться странным, я упивался травматологической хирургией. Мне просто нравилась ее непредсказуемость и срочность, работа наперегонки со временем, когда жизнь ежесекундно угасает. Я против Мрачного Жнеца. Первый разрез раздавленной грудной клетки или раздутого живота ощущался как распаковка рождественского подарка. Правда, потом приходилось отмывать ботинки от крови.

Представьте, какие чувства вызывают травмы. Раздробленные кости и деформированные конечности, ужасный вид кишок и кровавого месива, звуки, которые издает жертва, когда жизнь покидает ее тело, едкий запах антисептиков и телесных жидкостей. Какие личностные качества необходимы, чтобы изо дня в день оказывать помощь людям с опасными для жизни травмами? Где взять уверенность, чтобы вскрыть чей-то череп, грудную клетку или живот, когда необходимых специалистов нет на месте? Как игнорировать нормальные человеческие инстинкты, чтобы действовать импульсивно и не руководствоваться страхом, запретами и сочувствием? На это способны только психопаты.

В тяжелых ситуациях и напряженной обстановке, например в хирургии или на поле боя, способность принимать решения определяется местом действия. В книге «Мудрость психопатов» выдающийся оксфордский психолог Кевин Даттон цитирует полковника морской пехоты: «Должен ли я дважды подумать, нажимая на курок, если через секунду мне могут выстрелить в голову?» Подзаголовок книги Даттона сформулирован так: «Что об успехе могут рассказать святые, шпионы и серийные убийцы». Я, похоже, отношусь к последней категории. Несмотря на все усилия, за свою долгую карьеру я упустил на операционном столе множество пациентов. Тем не менее я никого не отпускал без боя. Это всегда были отчаянные попытки спасти больных или тяжелораненых, и я всей душой ненавидел страдания, связанные со смертью, и ее необратимость.

Я впервые встретил Кевина Даттона, когда он организовывал мое выступление на Челтнемском литературном фестивале осенью 2019 года. Обсуждение на тему «Что нужно, чтобы стать кардиохирургом?» было связано с публикацией моей книги «Острие скальпеля». Будучи консультантом формирований специального назначения, Кевин оценил американского президента Дональда Трампа по Оценочному листу психопатии Хаэра, и показатели оказались выше, чем у Гитлера. Вот как он представил меня в Челтнеме, а затем и описал в своей книге «Черно-белое мышление»:

«Стивен Уэстаби – один из величайших кардиохирургов в мире. А также один из самых закаленных. Он 30 лет возглавлял кардиоторакальное отделение в Оксфорде и брался за операции, от которых другие хирурги мочились в штаны. Его преданность делу настолько велика, что он помочился в свой ботинок через катетер, чтобы не терять время за операционным столом [это история из моей первой книги „Хрупкие жизни“]. В менее влиятельных бюрократических кругах он приобрел репутацию лихого хвастуна, орудующего скальпелем под песни Pink Floyd. Этот человек с диагностированной психопатией бродил по темным больничным коридорам в предрассветные часы, как безжалостный антисерийный убийца, преследующий Мрачного Жнеца и придумывающий предлоги для схватки с ним. Если ему все же удавалось вступить в схватку, он обычно выходил из нее победителем».

«Спасибо, Кевин», – пробормотал я тогда себе под нос. Очевидно, что яркое введение пробудило у аудитории интерес к тому, что будет дальше. Я начал речь с объяснения, что люди, которые хотят добиться успехов в хирургии, должны быть решительными и не бояться действовать в опасных обстоятельствах, а затем проиллюстрировал свои слова фотографиями трансфиксации раздавленной грудной клетки. Это привело к вздохам и волнению в рядах ранее спокойных слушателей, и один чувствительный человек даже потерял сознание, шумно упав со стула и развалившись на полу.

Позднее в «Зеленой комнате» я рассказал своему другу-психологу о своих учебниках на тему тяжелых травм, и он предложил мне написать книгу для широкой публики. «Многие люди захотели бы прочитать такую книгу, – сказал он. – Вокруг больше психов, чем кажется. Мои приятели из спецназа точно оценили бы ее».

Что интересно, я объясняю свой талант к хирургии полученной мной травмой головы. Все случилось в сексистские 60-е, когда мне было всего 19 лет. Концепции политкорректности в то время еще не существовало. Поскольку я был застенчивым пареньком из Сканторпа, работавшим на сталелитейном заводе, было очевидно, что если я действительно хочу поступить в лондонскую медицинскую школу, то мне необходимо играть в регби. У меня неплохо получалось, но однажды зимой во время матча в Корнуолле ботинок противника в одно мгновение лишил меня сознания. Я лежал лицом в грязной луже, пока моя великолепная команда гонялась по полю за мячом. Что было для них важнее: победа над местными громилами или спасение товарища? Конечно, первое, но удар по голове с последующим кислородным голоданием – это особо опасное сочетание.

Нас – меня и мой отекший мозг – перевели из местной больницы в Труро в старую больницу Чаринг-Кросс на Стрэнде. Там стало очевидно, что у скромного молодого студента произошли изменения в личности, причем настолько сильные, что при выписке в моей карте написали: «Был агрессивен по отношению к врачам, приставал к ночным медсестрам, не имел тормозов и отвратительно себя вел». По мнению Кевина, у меня случился феномен Финеаса Гейджа, описываемый в классических учебниках по психологии. В случае этого инженера-железнодорожника взрыв динамита привел к тому, что металлический лом вошел в череп и пронзил его лобные доли. Финеаса, расторможенного и агрессивного, в итоге поместили в лечебницу для душевнобольных. Что касается меня, то уже через несколько недель меня выбрали социальным секретарем медицинской школы и организатором рождественских мероприятий. Избавившись от застенчивости и неуверенности в себе, я выпустился из медицинской школы с наградой «Студент, который наверняка преуспеет».

Отсутствие тормозов и смелость – это характеристики, важные для успешной карьеры в хирургии, однако в других отношениях феномен Финеаса Гейджа стал для меня катастрофой. Мои личные отношения от этого заметно пострадали. Став врачом, я женился на своей школьной возлюбленной. Джейн была жизнерадостной девушкой, получившей педагогическое образование в Кембридже, и ее интерес к жизни был неиссякаем. К несчастью для нас обоих, студент-интроверт из Сканторпа превратился в яркого амбициозного хирурга, полного тестостерона. Все будни и выходные я проводил в больнице. На том этапе этот беспринципный человек, лишенный сна, делал именно то, что сказал о нем Даттон, – бродил по ночным коридорам. Вот только не больницы, а общежития для медсестер. Я искал развлечений и хотел найти пристань в своем андрогенном шторме. Джейн не заслуживала такого отношения.

Казалось, в то время неверность была типичным для хирургов качеством, поскольку браки нескольких моих коллег резко распались по той же причине. Никто из нас этим не гордился, скорее наоборот, но я, по крайней мере, мог винить во всем черепно-мозговую травму. У большинства молодых врачей изначально был другой образ мышления: они не играли в регби, а были интеллектуалами с более высокой самооценкой и менее выраженной бравадой. Так было всегда. В XVIII веке Колледж врачей не принимал неотесанных брадобреев. Группе неудачников, ампутировавших ноги без анестезии, пришлось даже создать свою организацию на Линкольнс-Инн-Филдс более чем в километре от Сити – там они хотя бы были рядом с юристами, которые могли уберечь их от неприятностей.

Я хорошо помню, как мне отказали в членстве в Королевском колледже хирургов. Имена нескольких успешных кандидатов тогда громко назвали в вестибюле рядом со статуей анатома Джона Хантера, только что аккредитованных хирургов пригласили войти в священные залы, чтобы забрать роскошные сертификаты, а неудачники, или «похитители тел», как я нас называл, пошли на Флит-стрит, чтобы утешиться парой кружек пива.

Прошло 10 лет, и настал 1978 год. Пытаясь соответствовать оптимистичной награде из медицинской школы, я стал подающим надежды учеником знаменитого хирурга-трансплантолога сэра Роя Кална в Кембридже. Калн был прекрасным теннисистом, и ему нравились спортивные ординаторы. Он призвал меня продолжить играть в регби, и я последовал его рекомендации, из-за чего часто попадал в отделение неотложной помощи Адденбрукской больницы. Одним пасмурным зимним днем я оказался на посту медсестер в грязной регбийной форме – ждал, когда хирург-ортодонт изучит рентгеновские снимки моего черепа. Прямо перед Рождеством я получил неприятный перелом челюсти, в результате которого пострадали корни моляра, и медсестры-практикантки прониклись ко мне сочувствием. Вдруг вошла старшая медсестра Сара Макдугалл и сказала мне немедленно следовать за ней в отделение неотложной помощи. Хотя я с радостью отправился бы за этой прекрасной женщиной на край света, я оказался в эпицентре одной из самых сложных ситуаций за всю свою карьеру.

Молодой человек получил тяжелую травму в результате мотоциклетной аварии, произошедшей на большой скорости. Он был без сознания, и у него произошло кровотечение в левой половине грудной клетки. Дежурный анестезиолог подключил его к аппарату искусственной вентиляции легких и установил капельницы с раствором, но артериальное давление пациента продолжало падать. В Адденбрукской больнице не было торакального хирурга, но сестра Макдугалл знала, что я работал кардиохирургом в Бромптонской больнице. Следовало ли мне помочь, несмотря на испачканные колени? Конечно.

Натянув хирургический халат поверх регбийной формы, я сделал разрез между ребрами и сплюнул собственную кровь в раковину позади меня. К сожалению, у пациента была повреждена аорта, крупнейший кровеносный сосуд тела, и зажатия ее кулаком было недостаточно. Он умер от неконтролируемого кровотечения, но я хотя бы попытался сделать все возможное в тех обстоятельствах. Когда хирург-ортодонт наконец пришел, ему сказали: «Уэстаби в отделении неотложной помощи со вскрытой грудной клеткой». Шокированный хирург решил, что он пришел слишком поздно – подумал, что я вдохнул сломанный зуб и теперь меня пытаются реанимировать.

У сломанной челюсти было одно преимущество: она помешала мне сболтнуть лишнего на последнем этапе приема в Королевский колледж хирургов. Получив обширный опыт операций на органах брюшной полости, я решил остановиться на кардиохирургии. Ни одна минута в Кембридже не была потеряна зря, что бы я ни оперировал: кишечник, желчный пузырь или половые органы. Деликатные манипуляции инструментами, бережное обращение с тканями и здравое хирургическое мышление приходят только с опытом, с многочисленными часами разрезов и наложения швов. Хирургия – это ремесло, такое же как столярное или отделочное дело. Проведение операций на движущейся цели требует навыков. Поверьте мне, ловкость рук и уверенность, необходимые для операций на сердце ребенка, невозможно развить благодаря учебникам, подкастам и компьютерным симуляциям, даже если вас пытаются убедить в обратном. Значение имеет лишь время, проведенное за операционным столом.

Любовь к травматологической хирургии никогда не отвлекала меня от кардиологии. Однако на протяжении всей своей карьеры я с энтузиазмом стремился спасти раненых, особенно когда Оксфорд стал одним из лучших крупных травматологических центров в стране. Более того, посещая травматологические отделения в США, Южной Африке и Азии, я узнал множество полезных хирургических методов. Я хорошо помню, как в одной из токийских больниц я наблюдал за тем, как хирург-травматолог вскрывает левую половину грудной клетки пациента, чтобы пережать аорту выше диафрагмы. Его коллеги пытались остановить неконтролируемое кровотечение из разорванной печени строителя, упавшего с высокого здания, но только этот простой маневр позволил перекрыть кровоснабжение нижней половины тела и мгновенно выключить кран. К сожалению, от печени почти ничего не осталось, и пациент умер, несмотря на героические усилия хирургов. Позднее я успешно использовал этот метод на своих пациентах в Оксфорде.

После успеха книг «Хрупкие жизни» и «Острие скальпеля» мне потребовалась поддержка, чтобы написать третью биографию. Благодаря великолепному психологу, который с энтузиазмом отнесся к моей задумке, я решил, что во время локдауна из-за COVID-19 я не смогу найти себе лучшего занятия. Тема этой книги – совершенствование медицины. В 1970-х, когда моя карьера только начиналась, тяжелораненых просто доставляли в отделение неотложной помощи ближайшей больницы общего профиля. Доврачебная помощь, как правило, не оказывалась, и пациенты часто попадали в руки молодых неопытных врачей, которые не умели справляться с многочисленными травмами. На дежурстве были хирурги, специализирующиеся на абдоминальных и ортопедических операциях, но в большинстве случаев они были рядом со своими начальниками в операционной или амбулаторной клинике. Тем временем жертва истекала кровью. Что самое ужасное, нейрохирурги и торакальные хирурги работали в отдельных больницах, попасть в которые напрямую было нельзя. Однако для меня это оказалось полезно. Как расторможенный и агрессивный хирург, я был готов разрезать любую часть тела в попытке спасти пациента. Именно это я и делал. Я ненавидел терять пациентов и затем разговаривать со скорбящей семьей. Мне было очевидно, что положение дел должно измениться, и я считал честью сыграть в этом хотя бы небольшую роль. В этой книге рассказывается о моем пути к своей цели.

Спасение жизни – прекрасное дело, но, как я позднее объясню, стереотипного образа мужественного и дерзкого хирурга ХХ века больше не существует, поэтому мои истории относятся к уже ушедшей эпохе. Во времена равенства и разнообразия хирурги, как и представители любой другой профессии, имеют фиксированные рабочие часы. Их обучение стало более коротким и узкоспециализированным на конкретной части тела. Не ждите, что хирург, специализирующийся на кишечнике, станет вскрывать грудную клетку или что кардиохирург возьмется сверлить череп. Хирург, работающий с почками, не будет оперировать желудок. Те времена прошли, и это, возможно, хорошо.

Итак, старайтесь найти подходящего специалиста и, пожалуйста, всегда пристегивайте ремень безопасности, когда садитесь в автомобиль.

Введение

Жизнь несправедлива. Привыкайте!

Билл Гейтс

Весна 1980 года, субботнее утро в Хэрфилдской больнице. Я сидел на табурете в операционной, извлекая арахис из бронхов младенца. Я ловко маневрировал жестким латунным бронхоскопом, пропустив его через трахею, и узкая, тускло освещенная апертура инструмента оказалась глубоко внутри крошечной грудной клетки. Это чем-то напоминало глотание меча. Как только я обнаружил инородное тело, операционная сестра приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Ощущая ее присутствие, я приложил все усилия, чтобы не отклониться от цели, проталкивая пинцет вниз по темному тоннелю. Однако парфюм медсестры был сильнее ингаляционных анестетиков.

Отличавшаяся настойчивостью медсестра намеренно кашлянула, а затем постучала в дверь, в которую уже вошла. «Прости, что отвлекаю, Стив, но нам только что позвонили, – сказала она. – Говорят, что тебе нужно как можно скорее приехать в операционную в Уикоме. Врач сказал не терять времени и не перезванивать, а просто приехать как можно быстрее». На последних словах я полностью утратил концентрацию – слишком сильно сжал арахис пинцетом, и он развалился. Маслянистые фрагменты попали в крошечные дыхательные пути, где они были вне досягаемости. Хотя в моей голове прозвучала фраза «вот дерьмо», я взял себя в руки и сказал: «То, до чего я не доберусь отсасывателем, ребенку придется выкашлять. Похоже, мне пора ехать».

В 32 года я был неугомонным и безгранично амбициозным адреналиновым наркоманом, мечтающим стать кардиохирургом. Мой первый брак разбился вдребезги из-за моего поведения, после чего я приехал в Хэрфилд с чемоданом, заполненным одеждой и книгами – больше у меня ничего не было. Ни дома, ни машины. Жилье мне предоставила больница, благодаря чему я всегда был доступен. И в этом была необходимость. Больница обслуживала значительную часть Северного Лондона и другие территории, и именно мы оказывали помощь пациентам, которым требовалась торакальная хирургия. Мы оперировали пациентов из больниц Центрального Мидлсекса и Нортуик-Парка на периферии города, а также из Хай-Уикома, Хемел-Хемпстеда и Сент-Олбанса. Мы обслуживали территорию от Слау и Виндзора на западе до Уотфорда и Барнета на востоке. Хэрфилд работал со многими больницами скорой помощи с травматологическим отделением. В некоторых из них 1–2 раза в месяц проводили амбулаторный прием, поэтому я даже имел представление об их местоположении. Тем не менее я никогда не работал за пределами роскошной учебной больницы, поэтому проведение операций в других местах обернулось для меня культурным шоком.

В то время хирурги-специалисты должны были сначала пройти обучение общей хирургии, что я с радостью сделал в Кембридже. Честно говоря, это было непросто, но я все же сдал экзамены. После этого начинающие кардиохирурги должны были научиться оперировать легкие и пищевод, преимущественно удаляя опухоли при раке. Для меня эти структуры были гораздо менее привлекательными, чем сердце – удивительный орган, находящийся в непрерывном движении. Наблюдение за ним и проведение операций на нем меня завораживали.

Чтобы стать кардиохирургом, сначала нужно пройти обучение общей хирургии, затем научиться оперировать легкие и пищевод, удалять раковые опухоли.

Губчатые легкие просто раздувались и сдувались, как интимные части моего тела, но, полагаю, все же немного чаще. Как бы то ни было, со скальпелем в руках я чувствовал себя счастливым.

В операционной я прятался от своей сложной личной жизни, что уж тут скрывать. Обучение хирургии казалось мне бесконечным, и извлечение арахиса из бронхов по выходным виделось таким же интересным, как выкалывание глаз заостренной палкой.

Моими непосредственными начальниками в Хэрфилде были два выдающихся эксцентричных торакальных хирурга, которые приближались к выходу на пенсию. Джон Джексон, старший торакальный хирург, был добродушным ирландцем и сыном каноника собора Святого Патрика в Дублине. Когда его своенравный ученик приехал на автобусе с вещами в чемодане, он сразу настоял на том, что мне необходим автомобиль, а затем отвез к одному из своих благодарных пациентов, который излечился от рака и работал автомобильным дилером на севере Лондона. Я приобрел подержанный спортивный автомобиль синего цвета по удивительно низкой цене, что было благотворительным взносом на гуманитарную миссию, которую я должен был исполнять.

Второй моей начальницей была Мэри Шеперд, представительница необычайно редкой для того времени породы женщин – кардиоторакальных хирургов. Эта интересная дама никогда не была замужем, водила белый седан «Ягуар» и постоянно курила. Во время приема пациентов с раком легких она кашляла и улыбалась, словно Чеширский кот, пока я рассказывал людям о необходимости отказа от сигарет. Мэри с радостью позволяла мне делать всю работу, пока она была занята в тюрьме Уормвуд-Скрабс, и часто намекала, что мое место именно в этом учреждении, а не в знаменитой Хаммерсмитской больнице, где я проходил обучение.

Я хорошо ладил с ними обоими, поэтому их одинокому старшему ученику с удовольствием предоставили полную свободу действий в травматологической хирургии. Это была редкая ситуация во времена, когда тяжелые травмы были для государственных больниц скорее неудобством, нежели приоритетом. Тогда скоординированных систем лечения травм не существовало. Хирурги-ортопеды восстанавливали сломанные кости, а хирурги общего профиля лечили травмы брюшной полости. Иногда пациенты с мозговым кровотечением, конечно, попадали в отделение нейрохирургии, но в большинстве случаев этого не происходило. То же самое касалось травм грудной клетки. Однако в то время в Хэрфилде только появилась программа по пересадке сердца, и реципиентов с подавленным иммунитетом изолировали от остальных в маленьком отделении интенсивной терапии. Прием пациентов с травмами грудной клетки из других больниц в этих условиях не был допустимым вариантом, поэтому я проводил операции там, где это было необходимо.

Хэрфилдская больница находится в неожиданном для регионального кардиоторакального центра месте, особенно для претендующего на звание лучшего в мире по пересадке сердца.

Проехав вниз по узкой извилистой дороге на севере Мидлсекса, вы наткнетесь на непримечательную деревню и то, что когда-то было великолепным поместьем Хэрфилд-Парк с видом на долину Колн и канал Гранд-Юнион. В начале ХХ века владельцем этих земель был австралийский овцевод по имени Чарльз Бильярд-Лик, живший в красивом особняке XVII века в окружении озера, конюшен и каретных сараев. Спустя много лет я поселился в его роскошной спальне на третьем этаже с видом на строящуюся автомагистраль М25.

После начала Первой мировой войны филантроп Лик предложил свой большой загородный дом австралийскому правительству в качестве убежища для раненых солдат, эвакуированных из Франции и Бельгии. Имущество вскоре было переписано, и дом оказался окружен временными деревянными хижинами и брезентовыми палатками, которые образовали Первый австралийский военный госпиталь. В итоге в нем разместились 2000 раненых солдат, находившихся вдали от дома. После войны здания были переданы совету графства Мидлсекс, который превратил их в туберкулезную больницу. Поскольку больница находилась на головокружительной высоте 88 метров над уровнем моря, пациенты наслаждались там свежим воздухом и солнечным светом, полезными для восстановления инфицированных легких. Позднее там были построены трехэтажные кирпичные здания с плоскими крышами и коридорами со стеклянными стенами и балконами, где пациенты могли сидеть, греясь на солнце. План этажа напоминал чайку с расправленными крыльями. Главный вход находился на месте клюва, а напротив него был концертный зал. Операционные расположились в задней части здания, где торакальные хирурги должны были устранять тяжелые последствия туберкулеза.

Во время Второй мировой войны Хэрфилдская больница использовалась как станция скорой помощи для жертв Блица, как и Госпиталь святой Марии в Паддингтоне. Таким образом, она превратилась в больницу общего профиля и стала собственностью Национальной службы здравоохранения сразу после ее создания в 1948 году. Именно после удаления осколков и пуль из сердечных камер в Военно-полевом госпитале США в Котсволдсе кардиохирургия стала отдельной специальностью. Прогресс хирургии легких в Хэрфилдской больнице привел к новаторским процедурам на сердце, проведенным сэром Томасом Холмсом Селлорсом.

Когда я только начал обучение в Кембридже, Хэрфилдская и Папвортская больницы имели много общего. Во время Второй мировой войны поселение Папворт-Виллидж также служило санаторием для солдат с туберкулезом. Расположенное в 25 километрах от Адденбрукской больницы, оно также стало центром сначала торакальной медицины, затем кардиологии, а позднее кардиоторакальной хирургии и, наконец, пересадки сердца. После работы в Папворте я стал учеником профессора сэра Роя Кална в Кембридже – вскоре после того, как он начал новаторскую программу по трансплантации печени и почек в Адденбрукской больнице, чему способствовало университетское исследование иммунодепрессанта циклоспорина.

Я помню оживленные дискуссии в Кембридже о возобновлении пересадок сердца в Великобритании после того, как Дональду Россу запретили проводить их в Лондоне. Хотя основным центром кардиохирургии был Папворт, Калн хотел, чтобы все трансплантации проводились в одном установленном месте. Он задавался вопросом о том, что важнее: «сантехнические работы», занимавшие пару часов, или проблема отторжения органов, которая забрала множество жизней и положила конец первым попыткам пересадки? Но все сложилось не так, как мы хотели.

В Великобритании операции по пересадке сердца, впервые проведенные в Национальной кардиологической больнице в Лондоне, были разрешены в 2 изолированных туберкулезных санаториях в сельской местности. Причина заключалась в личностях определенных людей, а не стратегическом планировании. Стратегии Национальной службы здравоохранения там не было. Хирурги просто заявили: «Мы будем пересаживать сердца» – и сделали это. Я поступил так же, когда начал разрабатывать альтернативные механические сердца в Оксфорде. Это были насосы для крови, которые можно просто взять с полки, и благодаря им возможность проведения операции не зависела от наличия доноров с тяжелыми черепно-мозговыми травмами.

Нравилось ли мне оперировать пациентов с раком легких или пищевода? Честно говоря, нет. В 1980 году не было ни компьютерной, ни магнитно-резонансной томографии – только обычная рентгенография грудной клетки. По этой причине, если на черно-белом снимке не наблюдалось очевидного распространения опухоли, мы удаляли только то, что было видно. Рак часто был более серьезным, чем мы предполагали.

Раньше было сложно определить, в каком состоянии находится опухоль, – это выяснялось уже во время операции. Поэтому рак часто оказывался запущенным, а операции были бесполезными.

Несчастные пациенты были обречены с самого начала. Они получали только болезненный разрез между ребрами – и никакой пользы. К счастью, сегодня все иначе, но в то время это удручало. Я был неугомонной душой, которой все быстро надоедало, и после нескольких месяцев удаления раковых опухолей я направился в Гонконг в качестве хирурга общей практики, чтобы проверить все то, чему научился в Кембридже. Затем администрация Коулунской больницы спросила меня, не готов ли я проводить у них торакальные операции на безвозмездной основе. Я обрадовался такой возможности, и передо мной встало множество увлекательных задач, о которых я не мог и мечтать на Западе.

Я не только стал увереннее в своих силах, но и привез в Хэрфилдскую больницу интересную, хоть и спорную, технику. Профессор Гуан Би Онг из Гонконгской университетской больницы научил меня, казалось бы, возмутительной, но относительно безопасной технике доступа к пищеводу с помощью пальцевой диссекции без вскрытия грудной клетки. Никаких болезненных разрезов между ребрами, только один небольшой разрез на шее и второй – в верхней части живота для мобилизации желудка. Затем я скручивал желудок в трубку и соединял с остатками пищевода на шее. Магия! Мистер Джексон, один из моих начальников, попросил меня продемонстрировать эту, менее инвазивную по сравнению с привычной, процедуру лондонским торакальным хирургам, но, как и следовало ожидать, никто из них не принял эту устрашающую технику. Большинство были слишком напуганы, чтобы даже попробовать ее освоить, из-за чего я приобрел репутацию безрассудного молодого человека. Так и было. И на это была причина, которая стала очевидна гораздо позднее.

Искренне обеспокоенный моим будущим, мистер Джексон любезно пригласил меня к себе на разговор. «Уэстаби, в тебе есть нечто особенное, и я пытаюсь понять что, – сказал он. – В этой сфере нам приходится выполнять приказы и вписываться в рамки. У тебя все получается естественно. Ты отлично работаешь, но не располагаешь к себе людей. Но если они не захотят видеть тебя в качестве коллеги, ты не получишь работу, которую заслуживаешь».

Тогда я рассказал ему о черепно-мозговой травме, полученной во время учебы в медицинской школе. О судьбоносном ударе по голове на регбийном поле, изменившем мою личность. О резком переходе от застенчивости и замкнутости к отсутствию тормозов и бесстрашию. Я был уверен, что эти качества помогут мне в хирургической карьере, ведь я смогу перестать пресмыкаться перед начальством, но, конечно, не стал это озвучивать. Я просто улыбнулся и сказал: «Моей вины в том, что я другой, нет. Во всем виноват корнуоллский фермер, который ударил меня по голове!» Джексон улыбнулся, и в тот момент мы дошли до сути нашего разговора. «Разумеется, здесь тебе рады, – сказал он. – Мы с Мэри собираемся выйти на пенсию через пару лет. К тому моменту ты как раз закончишь обучение».

«Это очень любезно с вашей стороны», – ответил я, хотя и не собирался оставаться в торакальной хирургии. Я хотел вернуться к работе с сердцем. Тем не менее этот теплый разговор помог мне немного успокоиться после приключений на Востоке.

Хотя я предпочел бы работать в Хаммерсмите или в больнице на Грейт-Ормонд-стрит, у Хэрфилда было свое очарование. Я жил в роскошном доме с баром, и у меня было два благосклонных начальника, которые с радостью передавали мне своих пациентов. Как это часто бывает в небольших больницах, персонал в основном состоял из дружелюбных местных жителей. Неподалеку находились уютные деревенские пабы, посетителей которых легко было впечатлить историями о кровавом месиве. По пути в больницу ночью я неизменно встречал лису, барсука или оленя, и вокруг меня всегда летали совы. На том этапе карьеры у меня в травматологической хирургии была полная свобода действий, потому что больше никто не хотел ей заниматься.

Кровавая баня

Верь в себя. Ты смелее, чем ты думаешь, талантливее, чем тебе кажется, и способнее, чем ты можешь себе представить.

Рой Т. Беннетт

Операционная сестра неплохо передала отчаяние, царившее в Уикоме. Я понял посыл. Так торопился, что даже не переоделся и не взял куртку – запрыгнул в свой синий автомобиль прямо в синем хирургическом костюме и поехал. Опрометчиво решив, что бензина мне хватит как раз на 25 километров, я отправился в путь, наслаждаясь солнцем.

Было субботнее утро, и люди бродили по главной улице этой сонной лощины, когда я выехал за ворота больницы и повернул направо. В отличие от полицейских автомобилей и карет скорой помощи, моя машина не имела ни проблесковых маячков, ни сирены – я никак не мог показать, что тороплюсь. По ноте отчаяния в голосе медсестры я понял, что у пациента мало времени. Если бы ему не требовалась экстренная операция, к нам бы не обратились, и поэтому я почти не обращал внимания на других участников дорожного движения, что было обычным делом в Гонконге, но не здесь. Каждый раз, когда я нажимал на писклявый клаксон, уверен, окружающие считали меня полным идиотом. Выехав из деревни, я ощутил свободу и ускорился, направляясь в сторону Оксфорд-роуд.

У входа в отделение неотложной помощи стояло несколько полицейских автомобилей, и это дало подсказку о том, что меня ждало. Я попросил медсестру в тихой приемной сказать мне, как пройти в операционную. Медсестра спросила: «Вы торакальный хирург из Хэрфилда?» После утвердительного ответа она сказала: «Поднимитесь на лифте на второй этаж. Операционные подписаны. Надеюсь, вы не опоздали. Хоть бы бедняжка выжила!»

В одной из кабинок приемного покоя штора была приоткрыта, но там было пусто. На полу виднелись множество грязных тампонов и луж засохшей крови.

Кровавые следы вели к лифтам, на одном из которых висела табличка «Не работает».

Лифт не работал. Я предположил, что его моют, а значит, я зря торопился. В этот момент меня обогнал санитар с пакетами крови, который решил побежать вверх по лестнице. Я последовал за ним. На втором этаже полицейский в униформе молча стоял у входа в коридор, ведущий к операционным. Помахав мне рукой, он вежливо сказал: «Они во второй операционной, сэр». Возможно, пациентка была еще жива.

Автоматические двери распахнулись, словно движимые силой мысли, и в свете операционных светильников я увидел анестезиолога, выдавливающего холодную кровь прямо в капельницу. Я знал, что кровь охлажденная, ведь только что видел энергичного санитара с пакетами. Холодная кровь не лучший вариант, но в таких обстоятельствах выбирать не приходится. Я предполагал, что увижу что-то весьма неприятное, но, когда толпа расступилась, пропуская «героя из Хэрфилда», даже я оказался застигнут врасплох. Под операционным столом валялось пропитанное кровью нижнее белье. Его срезали с тела молодой женщины, чтобы получить доступ к многочисленным ранениям. Мой взгляд упал на букву «Т», вырезанную на животе. Торчащий подкожный жир будто поблескивал под ярким светом. На шее и груди женщины виднелись множественные ножевые ранения. Как минимум 2 из них – прямо над сердцем. Очевидно, это была попытка ритуального убийства, но в Хэрфилд позвонили час назад, и я не понимал, как женщина не умерла за это время.

В операционной, где царила атмосфера смерти и мрака, «компьютер» между моими ушами пытался обработать информацию. Артериальное давление 70/50, пульс 136. Я хотел измерить венозное давление, но для этого не нашлось флеботонометра. Пациентка была мертвенно-бледной, несмотря на переливание крови, и ее тело было холодным и потным. У нее наблюдались классические симптомы геморрагического шока, но с некоторыми особенностями. Я был уверен, что нож проник как минимум в правую половину сердца, но кровь, по всей вероятности, скопилась и свернулась внутри перикарда, тем самым купировав кровотечение. Это называется тампонадой сердца, и в таких случаях очень важно устранить сгустки крови из ран. Я это знал, но врачи, не работающие с сердцем, часто об этом не догадываются. Они просто пытаются нормализовать совместимое с жизнью артериальное давление, что невозможно в данных обстоятельствах.

Однако меня очень беспокоило кое-что еще. Анестезиолог не попыталась ввести эндотрахеальную трубку, чтобы обезопасить дыхательные пути. Более того, я слышал шипение газа из раны на горле женщины. Это означало, что нож повредил трахею. Но насколько сильно? Моя коллега-анестезиолог не захотела проталкивать пластиковую трубку из страха, что разорванные концы трахеи разойдутся. В таком случае возможность искусственной вентиляции легких будет потеряна.

Анестезиолог вдувала кислород и ингаляционные анестетики через черную резиновую маску. Какая-то их часть достигала легких пациентки, но оставшееся вдыхали врачи и медсестры. Мой мозговой компьютер подсказывал еще кое-что: у жертвы раздулся живот. Вариантов было 2: либо он заполнен кровью, что казалось мне более вероятным, либо пациентка находилась на большом сроке беременности, что персонал Уикома должен был исключить. Если правильным был второй вариант, то нам требовалось срочно извлечь ребенка. Плацента не справилась бы с геморрагическим шоком.

Размышляя над этим, я практически не разговаривал и изо всех сил старался никого не критиковать. Разве что сказал: «Пока не вливайте ни холодную кровь, ни физраствор. Это только нарушает свертываемость. Дайте мне вскрыть ее и взять кровотечение под контроль. Начнем с самого важного. У вас есть бронхоскоп? И набор пищеводных трубок». Мне нужно было протолкнуть эндотрахеальную трубку по поврежденной трахее, чтобы взять под контроль дыхание и состояние дыхательных путей. «Вы сделали рентген грудной клетки?» – добавил я. Эти вопросы породили бешеную, но целенаправленную активность озадаченных медсестер. Где лежал бронхоскоп? Никто ни разу им не пользовался. Рентгеновский снимок грудной клетки остался внизу в отделении неотложной помощи, что было очень плохо, и я сказал дежурному хирургу срочно принести его.

Где был опытный хирург-консультант? Заинтересовался ли кто-нибудь этим случаем? Ранее кто-то звонил хирургу, пока тот играл в гольф. Он ответил: «Вам нужен кардиоторакальный хирург, а не я. Звоните в Хэрфилд». Такова была жизнь в те времена. Анестезиолог Венди Ву отвечала за реанимацию, и она мудро решила отвезти несчастную жертву сразу в операционную в надежде, что хирург все же приедет. В данной ситуации это было правильным решением. Однако теперь переливание крови нужно было прекратить, пока я не остановлю ее вытекание из сердца и крупных кровеносных сосудов.

Бронхоскоп был готов, и, к счастью, его подсветка заработала, когда санитар догадался подключить его к электросети. Мне было очевидно, что его достали из коробки впервые за много лет. Венди не знала, чего ожидать, поэтому я вежливо сказал ей продолжать гипервентилировать поврежденные легкие с помощью маски, а затем уступить место мне. Игнорируя зияющие раны, я запрокинул голову женщины, выдвинул ее подбородок вперед и направил жесткий бронхоскоп к задней части глотки. Кровь и выделения заполнили конец медной трубки, когда она заскрежетала о зубы, а затем все потемнело.

Избавившись от крови и слизи, я увидел хрящевой надгортанник, указывающий на вход в гортань. Голосовые связки нервно задрожали, стоило к ним приблизиться, и уже через секунду я прошел через них. Темная трубка в форме буквы D была трахеей, забитой свернувшейся кровью. Отсосав ее, я увидел ножевое ранение где-то на трети пути вниз. Разрезано было около 50 % окружности. Я решил, что трахея вряд ли разорвется, если я введу в нее жесткую эндотрахеальную трубку. По сравнению с извлечением арахиса из крошечного бронхиального дерева ребенка это был простой маневр. Оказавшись глубоко в трахее, я попросил Венди надуть воздушный шар на дистальном конце трубки. Это гарантировало, что газ направится в легкие, а не выйдет обратно. Затем Венди должна была закрепить конструкцию, чтобы та не сместилась во время операции.

Повернувшись к Венди, я увидел, что она дрожит. Но разве можно было ее винить? Она хорошо представляла, что я собираюсь сделать дальше, и очень боялась. Я не успокоил ее, спросив, есть ли у них электроды для внутренней дефибрилляции. Затем я задал ей прямой вопрос: «Вы когда-нибудь участвовали в операциях на сердце?» Она впервые позволила себе опустить маску, обнажив лицо. «Нет», – пробормотала она. Находясь под действием адреналина и тестостерона, я решил, что она очень привлекательна. Имело ли это какое-то значение? Имело, хотя не должно было.

Жесткая иерархия встала с ног на голову. Ординатору нужно было взять на себя ответственность, и Венди это понимала. Однако, чтобы предотвратить убийство, нам нужно было установить спокойные и продуктивные рабочие отношения на следующие несколько часов. Если удастся спасти жертву, мы могли бы поехать в Хенли или Марлоу, чтобы выпить. Несмотря на ужасающие обстоятельства, был субботний вечер, и я легко увлекся симпатичной женщиной. Это были времена открытого сексизма в хирургии, но сегодня за такое поведение меня бы незамедлительного отстранили от работы, как непослушного школьника.

Я намазал тело пациентки йодом от подбородка до лобка, вводя губку в многочисленные загрязненные раны, чтобы продезинфицировать их. Пока я фиксировал зеленую хирургическую простыню на ее коже, другой хирург вернулся с рентгеновским снимком грудной клетки и закрепил его на негатоскопе, висящем на стене. С помощью этого снимка можно было узнать большую часть истории. В первую очередь внимание привлекла шарообразная тень – сердце. Мой опытный глаз заметил большое скопление сгустков крови вокруг сердца, что объясняло низкое артериальное давление, несмотря на литры перелитых растворов. В правой стороне грудной клетки были кровь и воздух, попавшие туда из-за второй глубокой раны. Я понимал, что частично затемненную на снимке диафрагму толкает вверх кровь из брюшной полости. Как и ожидалось, в подкожных тканях шеи тоже было скопление воздуха.

Венди Ву спросила, что я планирую делать, учитывая обстоятельства.

Я собирался разрезать несчастную женщину от шеи до лобка.

Мне нужно было сначала привести в порядок сердце, а затем заняться другими ранами, в первую очередь теми, что сильнее всех кровоточили. Нам также нужно было сшить разрезанную трахею, но пока она была под контролем и могла подождать. Вспотевшая операционная сестра была в шоке.

Я не увидел на подносе с хирургическими инструментами пилы для грудины. В кардиологических центрах мы распиливаем грудину осциллирующей пилой, а затем раздвигаем края широким металлическим ретрактором. Операционная сестра приготовила мне все ретракторы, известные человеку, но пилу так и не принесла. «Простите, у нас ее нет, я смогла найти только долото и молоток, – сказала она. – Мы не проводим операции на сердце». Это и так уже было ясно. Мне нужно было оперировать шею, грудную клетку и живот потенциальной жертвы убийства в незнакомой обстановке и с бригадой, которую я ни разу не видел. Без проблем! Если я делал это в Гонконге, в Хай-Уикоме у меня тоже должно было все получиться.

Ранее я не вскрывал грудину долотом и молотком, но жаловаться было некогда. Хорошо, что у них нашлись хоть какие-то инструменты. Венди отметила, что после остановки переливания артериальное давление снова начало снижаться. Я взял скальпель из трясущейся руки своей помощницы и рассек им кожу и жир, сделав разрез длиной около 45 сантиметров. Кровотечения из-за шокового состояния пациентки практически не было: поверхностные кровеносные сосуды сжались, чтобы направить кровь к жизненно важным органам. Это было ожидаемо, и я спросил Венди Ву: «У нее ацидоз?» Уровень кислоты в крови показывает, получают ли мышцы и внутренние органы достаточно крови.

– Да, сильный, – ответила сестра-анестезист, ассистентка Венди. Оказалось, что последний раз рН был 6,9.

– Черт, – выругался я. – Как считаете, ей нужен бикарбонат?

– Я его уже ввела, – ответила Венди. – Теперь снова разбираюсь с газами крови и уровнем гемоглобина.

Во второй раз лезвие вошло гораздо глубже. Я дошел до грудины и мышц живота, но кровотечения все равно не последовало. Двигаясь быстро, я вогнал указательный палец под кость, чтобы обеспечить доступ своему примитивному инструменту. Долото из нержавеющей стали, настоящий музейный экспонат, имело острое выступающее лезвие и тупую гарду на нижнем конце, чтобы защитить нижерасположенные ткани. Цель состояла в том, чтобы не отклоняться от средней линии грудины во время ударов по долоту металлическим молотком. Костный мозг в процессе разлетался во все стороны. Если работа с пилой занимала 5 секунд, то работа с долотом – в 10 раз больше. Большая часть этого времени ушла на то, чтобы не отклоняться от курса.

Когда концы рассеченной кости оказались разведены, волнение усилилось. Перикард действительно был раздут. Он был темно-фиолетовым, как обычно бывает при тампонаде, и сгусток крови походил на печень, видную через отверстие ножевого ранения. Несмотря на максимальную сосредоточенность, я не мог не обращать внимания на шум позади меня. Пока взгляд Венди оставался прикованным к телу пациентки, детектив, который должен был собирать улики, потерял сознание и рухнул на пол.

Что делают нормальные люди в субботу днем? Занимаются спортом или ходят по магазинам? Гуляют по лесу или бродят вдоль канала с детьми? Может, нежатся в постели со своей второй половиной? Ко мне это не относилось. Я бы ни на что не променял эту плохо оборудованную операционную в окружной больнице общего профиля и компанию в виде преданных делу медицинских работников. Правда, некоторые из них уже были на грани панической атаки, когда я приступил к операции. Я был полностью расслаблен, потому что мне нравилось оперировать и передо мной был необычный случай. Наконец произошло что-то интересное, а не скучная рутинная операция. Думал ли я о пациентке как о живом человеке? Какой в этом был смысл? Жертва не нуждалась в беспокойном и чутком хирурге. Ей требовался эффективный техник, механик «Формулы-1», а не добродушный подмастерье из соседнего гаража.

Просунув секционные ножницы в рану, я разрезал перикард сверху вниз. Сгусток крови выскользнул, и с каждым сердечным сокращением кровь вытекала из ножевого ранения в раздутом правом желудочке. Я спокойно отступил назад и позволил крови бить фонтаном. Это явно насторожило Венди Ву и напугало медсестер. Если бы полицейский был в сознании, в этот момент он бы наверняка арестовал меня.

– Зачем вы это делаете? – спросила Венди Ву, избегая слова «психопат».

– Взгляните на сердце, – призвал я. – Как мне зашить эту нежную мышцу, если она вся заполнена кровью? Переливание было избыточным. Давление было низким из-за тампонады. А что теперь?

Показатели давления на мониторе снизились до 130/70, пульса – меньше 100 ударов в минуту. Из краев ран снова стала сочиться кровь. Решив, что я сделал достаточно, чтобы снизить давление, я просто заткнул отверстие пальцем и попросил нейлоновую нить.

Людям, которые никогда не видели прекрасное бьющееся сердце и уж тем более не пытались наложить на него швы, происходящее показалось бы весьма драматичным. Для меня, однако, это было обычным делом. Хотя я до сих пор проходил обучение, я обладал безграничной уверенностью в своих силах, которая стала следствием небольшого опыта и серьезной черепно-мозговой травмы.

Как любила шутить доктор Мэри Шеперд, я ходил по тонкой грани между блестящей хирургической карьерой и тюремным заключением.

Я наложил 3 одинарных шва, оставляя между ними приличное расстояние и стараясь несильно затягивать нить, чтобы избежать избыточного натяжения. Острая игла спровоцировала учащенное сердцебиение, но позднее оно спонтанно нормализовалось. В дефибрилляторе не было необходимости. В правой части грудины виднелась рана правого легкого, поэтому я вскрыл плевральную полость через срединный разрез. Воздух и кровь стали поступать в отсасыватель. У нас не было оборудования для переработки и очищения крови, поэтому ее приходилось выбрасывать. Один из старших анестезиологов Хэрфилдской больницы, кстати, использовал кровь пациентов в качестве удобрения для садовых роз.

Розовое губчатое легкое все еще сочилось кровью и выпускало воздух, но зашивание столь нежной ткани приводит лишь к появлению дополнительных отверстий. Это похоже на попытки зашить желе. По этой причине я использовал электрокоагулятор, чтобы опалить и запечатать края раны. По дренажной трубке, оставленной в полости, должны были выйти остатки крови и воздуха. Я вскрыл левое легкое, чтобы высосать кровь и оттуда. До этого момента я избегал брюшной полости по одной веской причине: если нож повредил кишечник, вся брюшная полость могла быть загрязнена фекалиями, а я не хотел, чтобы они попали куда-нибудь еще. Поэтому я предусмотрительно закрыл разрез на груди пропитанными йодом компрессами.

Там, где была вырезана буква «Т», наблюдались глубокие проникающие ранения. Мне было интересно, почему он это сделал (я предположил, что маньяк-убийца все же был мужчиной, поэтому приношу извинения всем, кто борется за равенство полов). После удара в сердце, который он посчитал смертельным, маньяк начал уродовать тело. Это была работа злонамеренного психопата – не доброжелательного вроде меня.

Сняв крышку с очередной подарочной коробки, я увидел раны в печени, селезенке и кишечнике. Каждая из них сочилась жидкостями, но сильного кровотечения, с которым не справился бы электрокоагулятор, не было. В то время мы просто удаляли поврежденную селезенку, не осознавая последствий этой процедуры для иммунитета. Пережать артерию и вену, сделать разрез, затянуть нить и достать селезенку – все просто. В печени была глубокая дискретная рана, но механизмы свертывания крови закрыли ее. Я внимательно осмотрел отверстие и пришел к выводу, что из нее не текла ни кровь, ни желчь.

Разрезанный кишечник же, из которого сочились фекалии, был серьезной проблемой. Там тоже наблюдалось дискретное ножевое ранение шириной пару сантиметров. Мне еще предстояло восстановление трахеи, а я не хотел все усложнять, поэтому я просто зашил отверстие. Пуристы могут возразить, что я должен был сделать колостому, чтобы вывести фекалии в наружный калоприемник, но я этого не сделал. Решил, что мы просто не будем кормить пациентку несколько дней и что кал, который еще оставался в кишечнике, продвинется сам.

Рана на шее оказалась действительно страшной, и к тому моменту, как я за нее взялся, я уже стал беспокойным и раздражительным. Я не устал физически, но меня раздражали отсутствие знакомой бригады и необходимость просить каждый инструмент. Надоело, что медсестры все достают из шкафа. Надоело объяснять второму хирургу, что я отчаянно нуждаюсь в помощи, хотя он в тот момент явно мечтал быть в другом месте. И меня огорчала неспособность Венди поднять и снизить артериальное давление.

А затем случился действительно неприятный поворот. Оказалось, что нож не только перерезал трахею, но и повредил расположенный рядом пищевод. Содержимое желудка и желудочный сок попали в рану и затекли в дыхательные пути. Удлинив разрез, я увидел масштаб катастрофы. Правая яремная вена тоже была повреждена, но это было не так важно – кровь свернулась под давлением пальцев любезного фельдшера скорой помощи, который, скорее всего, спас женщине жизнь. Я подумал, что мне стоило сообщить ему об этом, однако на том этапе выживание пациентки не было гарантировано. Из-за широко раскрытых полостей процедура напоминала скорее вскрытие, чем деликатную операцию.

К тому моменту я понял, что нужно быть добрее по отношению к окружающим, поскольку это был мрачнейший день для всех, кто не был одержим множественными ножевыми ранениями. Пришел ли в сознание полицейский? Его вывели из операционной, посадили на стул и предложили чашку чая – британское лекарство от всех болезней. Я продолжил заниматься своими делами и перевязал оба конца поврежденной яремной вены. Пациентка в ней больше не нуждалась.

Другие вены должны были взять на себя работу по отведению крови из мозга. Трахея тоже не была проблемой: я наложил на нее простой шов, восстановив ее герметичность. Пищевод – это просто мышечная трубка, но из-за вытекания желудочного сока было важно, чтобы желудок оставался пустым. Для этого у нас есть гибкие пластиковые трубки. Пациентам, перенесшим операции на органах брюшной полости, вводят трубку в нос, что позволяет питаться без глотания. Я надеялся, что если зашить дефект и не давать пациентке есть пару недель, то все заживет. Также я решил оставить кожу и подкожные ткани незашитыми, чтобы предотвратить развитие инфекции. В противном случае возник бы риск образования абсцесса – глубокие зараженные раны обычно заполняются гноем.

Потребовалось еще полчаса, чтобы повторно осмотреть раны и установить дренажные трубки. Теперь, когда Венди взяла под контроль метаболический беспредел в кровотоке, раненое сердце радостно билось. Я спросил медсестру-анестезиста, сколько крови перелили пациентке, и, к моему ужасу, она ответила: «21 единицу». Естественно, значительная часть крови вытекла из ран и в итоге оказалась в отсасываетеле, но общий уровень гемоглобина был приемлемым. Ожидая, что в Уикомской больнице не найдется хирургической проволоки на иглах из нержавеющей стали для сшивания грудины, я заранее связался с операционной Хэрфилдской больницы и попросил привезти мне необходимые материалы. Естественно, их не привезли вовремя, поэтому я сделал перерыв на опорожнение мочевого пузыря. На этот раз – не в ботинок.

Когда я стягивал потные резиновые перчатки и пропитанный кровью хирургический халат, Венди бросила взгляд на темное пятно от пота на моей спине.

– Да вы, оказывается, человек, – сказала она. – Я начала в этом сомневаться. Уже подумала, что вы сделаны изо льда.

Я быстро нашел что ответить:

– Это так, но здесь слишком жарко. Я таю. Вернусь, как только привезут проволоку.

Венди Ву выглядела обеспокоенной.

– Не оставляйте меня слишком надолго, – сказала она. Я не ожидал такой неуверенности от женщины, которая прекрасно справлялась с поддержанием жизни пациентки на протяжении 3 часов.

Два незнакомца объединились, чтобы спасти жизнь молодой женщины, – отличный материал для медицинских мыльных опер. И причина развода многих хирургов.

Я вернулся в отделение неотложной помощи и вышел на парковку, желая подышать свежим воздухом теплого весеннего дня. Лужи крови на полу уже оттерли, и теперь в той кабинке сидел стонущий мотоциклист со сломанной рукой. Казалось, никому не было до него дела. Ранее прошел дождь, но теперь светило солнце, и травмированные люди, способные ходить, направлялись в больницу со спортивных площадок. Грязные окровавленные колени и перебинтованные головы напомнили мне об игре в регби в Кембридже. Миниатюрная хромающая старушка попросила меня отвести ее к стойке регистратора, и я с удовольствием ей помог. Сев на скамейку и начав бесконечное ожидание, она спросила меня, как долго я работаю санитаром.

– Кажется, целую вечность, – ответил я.

В 1980 году мобильных телефонов еще не было, поэтому мне нужно было позвонить в Хэрфилд. Не успел я взять телефонную трубку, как вдруг ко входу подъехало такси с проволокой. Венди была рада моему возвращению.

– Она в стабильном состоянии! – воскликнула Венди, будто все еще не веря в наш успех.

– А что в этом удивительного? – ответил я так, словно меня задели ее слова. – Я остановил кровотечение, а вы, надеюсь, прекратили вливание холодного раствора. Жаль только, что теперь мерзавец, который на нее напал, избежит обвинения в убийстве. Надеюсь, бедная женщина выживет. Пожалуйста, сообщите в отделение интенсивной терапии, что она скоро к ним поступит.

Я не сказал, что беспокоило меня больше всего. Кто будет следить за состоянием пациентки после того, как я уеду? Операция была только началом. Кроме вдумчивой Венди Ву, второго хирурга и пугливого полицейского этим случаем больше никто не заинтересовался.

После заключительного осмотра счастливого сердца и аккуратных швов я протолкнул проволоку из нержавеющей стали с каждой стороны грудины. Завязать проволоку узлами невозможно. Нужно туго скручивать концы до тех пор, пока концы кости не окажутся строго друг напротив друга, а затем отрезать кончики кусачками. К тому моменту я понял, что с меня хватит. Я попросил уставшего второго хирурга поместить кишечник обратно в живот и наложить швы на рану. После этого он должен был сообщить своему боссу, любящему гольф, что мы сделали.

Когда я отходил от операционного стола, Венди Ву сняла маску и улыбнулась мне. Нам удалось провести впечатляющую спасательную операцию без жаркого спора о том, кто здесь главный. Это были командные усилия сговорчивого анестезиолога-консультанта и воинственного кардиохирурга-ординатора. Впервые за несколько часов во второй операционной воцарилась атмосфера спокойствия и удовлетворения.

Далее последовало нечто типичное для операционных 1980-х годов: мой прилив адреналина сменился приливом тестостерона. Сначала я тихо сидел в углу и занимался отчетностью: зарисовывал раны, фиксировал их глубину и описывал повреждения соседних органов. Если нам в итоге удалось бы избежать посмертного патолого-анатомического исследования, мои записи и рисунки стали бы важным юридическим документом. Параллельно я наблюдал, как Венди Ву собирает оборудование и готовится отвезти пациентку в отделение интенсивной терапии. К тому моменту она стала для меня особенно привлекательной. В больнице интерес часто пробуждается при наличии правильной химии, смешении кислоты со щелочью в пробирке под названием «операционная». А если потрясти пробирку, начнется шипение, и содержимое польется через край.

– Вы из Гонконга? – спросил я Венди, чтобы завязать разговор.

– Да, – ответила она. – Как вы поняли?

Я мог бы ответить, что понял это по ее глазам, но я научился избегать излишней интимности с китаянками, поэтому просто сказал:

– Я пару месяцев оперировал в Гонконге. Мне там понравилось.

Это растопило лед. Оказалось, что ее отец работал анестезиологом в Университетской больнице Гонконга. Возможно, мы с ним даже встречались, но это не имело значения. Я уже был готов пригласить ее выпить вечером, но вдруг нам помешала медсестра.

– Мистер Уэстаби, вам звонят, телефон в коридоре. Если я не ошибаюсь, звонок из Хэрфилдской больницы.

«Вот черт!» – подумал я, но вместо этого лишь пробормотал:

– Спасибо.

Снова в пути

Не следуй мирно в даль, где света нет, пусть гневом встретит старость свой конец. Бунтуй, бунтуй, когда слабеет свет.

Дилан Томас (пер. А. Берлиной)

Медсестры называли меня по имени.

«Стив, твой начальник попросил нас тебя разыскать, – сказала медсестра. – У одного из недавно прооперированных пациентов мистера Джексона полчаса назад случилась остановка сердца. Его реанимировали и отвезли в отделение интенсивной терапии, но нужно, чтобы ты приехал и взглянул на него. Возможно, грудная полость заполнилась кровью».

Некоторое время я ничего не отвечал. Слова «вот черт» вертелись на языке. Дело было не только в том, что мне хотелось сходить на свидание с Венди, хотя эта мысль, несомненно, закралась мне в голову. Основная задача состояла в том, чтобы проследить за переводом пациентки в отделение интенсивной терапии до того, как я вернусь в свою больницу. Да, я должен был быть в Хэрфилде тогда, когда это необходимо. Могли ли медсестры связаться с самим мистером Джексоном? В то время это так не работало. Я слышал пиканье портативного монитора, когда Венди и санитар повезли каталку к раздвижным дверям. Венди заметила, что я упал духом.

– Венди, боюсь, что мне нужно уехать и оставить тебя одну. Мне очень жаль.

Я обманывал себя или она действительно огорчилась? Ее слова звенели у меня в ушах все выходные.

– Ледяной человек, ты был великолепен. Возвращайся, когда будет возможность. Я хочу послушать рассказы о твоих приключениях на моем острове. Может быть, в другой раз.

Возможно, неожиданный звонок даже помешал мне выставить себя идиотом. В очередной раз.

Было 18:30, и я направился на ближайшую автозаправку, чтобы заполнить бензобак. Направлялся по А40 в Лондон, по радио Kiss FM играла песня Кристофера Кросса Ride Like the Wind, и я действительно превышал скорость. Этот проступок напомнил мне о том, что полицейский хотел поговорить со мной после операции. Я забыл об этом из-за интереса к Венди, но, как бы то ни было, было уже слишком поздно.

Если я бы действительно понадобился полиции, все знали, где меня искать.

В Хэрфилде деревенские пабы уже были заполнены веселыми местными жителями, и многие из них сидели за столиками у дороги. Среди них я заметил много сотрудников больницы, но, как говорится, покой нам только снится. Хирург, вызвавший меня, пил пиво в баре, когда я приехал, чтобы отвезти его в отделение интенсивной терапии. Позднее в отделении собирались провести пересадку сердца, и никто не был рад неожиданному переводу пациента из общей палаты, учитывая, что в выходные персонала, как всегда, не хватало.

Я был хорошо знаком с пациентом. Это был приветливый мужчина лет 70. Он курил всю жизнь, и ранее на этой неделе ему удалили часть пищевода из-за раковой опухоли. Никто не знал, почему у него произошла внезапная остановка сердца, но, поскольку в анамнезе значилась стенокардия, я предположил, что во время операции у него случился недиагностированный инфаркт. Это могло стать причиной внезапного нарушения сердечного ритма, за которым последовали наружный массаж сердца и электрическая дефибрилляция, проведенные бригадой реаниматологов. Рентген грудной клетки показал скопление как минимум литра жидкости вокруг легкого, которую врачи-ассистенты приняли за кровь. У пациента явно не было геморрагического шока. Он был румяным и теплым на ощупь. Под сердцем, представленным на снимке тенью, я заметил пузырьки воздуха.

– Как вы думаете, что здесь происходит? – поинтересовался я у младшего хирурга.

– Полагаю, мы сломали ребра во время массажа сердца, и у пациента произошло кровотечение.

– Сомневаюсь, – сказал я. – Взгляните на газы вот здесь. Их не было на предыдущем снимке.

Я точно знал, что произошло, но решил оставить своего младшего коллегу в напряжении, пока не вставлю в грудную полость дренажную трубку и не выведу скопившуюся жидкость. Я попытался дать парню подсказку:

– Что сегодня давали пациентам на обед? Обычно вы доедаете остатки на кухне, не так ли?

– Не сегодня! – ответил он возмущенно.

Несчастный пациент явно чувствовал себя очень некомфортно. Он стонал от боли и хватался за левую половину грудной клетки, поэтому нам нужно было срочно ему помочь. Я попросил медсестру принести широкую дренажную трубку и ампулы с анестетиком местного действия. Откровенно говоря, хуже люмбальной пункции, при которой острая игла проникает внутрь в нескольких миллиметрах от спинного мозга, бывает лишь введение дренажной трубки между ребрами в нескольких сантиметрах от сердца. Чтобы избежать мучительной боли, эту процедуру нужно провести хорошо. Сначала ввести большое количество местного анестетика, затем разрезать скальпелем грудную стенку. После этого необходимо ввести пластиковую трубку с острым металлическим наконечником без сопротивления.

Я много раз наблюдал за тем, как новички осторожно делают разрез скальпелем, а затем начинают мучительно пропихивать металлический стилет через чувствительные легкие. Однажды мой младший коллега толкнул стилет с такой силой, что тот вошел в главную камеру сердца, из-за чего, когда врач извлек его, ярко-красная кровь забила фонтаном. Пациента спасли зажим и быстрый разрез грудной клетки. Другие мои коллеги повреждали легкое или проходили через диафрагму в печень или кишечник.

На этот раз драмы не произошло, но мои опасения оправдались – в пластиковую трубку начало поступать содержимое желудка. Днем пациент впервые поел твердую пищу после операции, и швы разошлись либо в тот момент, либо во время наружного массажа сердца.

Агония пациента объяснялась тем, что желудочный сок разъедал чувствительные ткани грудной полости.

Пришло время повторной операции. Нужно было дренировать содержимое грудной полости и внутривенно вводить растворы до тех пор, пока его состояние не улучшилось бы. Возражал ли я против того, чтобы вернуть его в палату, где не хватало персонала из-за предстоящей трансплантации? Я считал это неразумным. Зачем было рисковать одним пациентом, если другого еще даже не доставили в больницу? Я сказал об этом, но знал, что мое мнение не сыграет большой роли. Стоило ли мне пригласить своего начальника, чтобы он поддержал меня в этом в споре, хотя на часах было 9 часов вечера? Нет. В любом случае это ничего бы не изменило. В трансплантологии всегда полагались на мнение того, кто был главным. Так обстояли дела.

Однако у меня все же был повод для радости. «Арахисовый ребенок» пришел в себя после анестезии, прокашлялся и вывел из бронхов оставленные мной кусочки. Ранним вечером он отправился домой вместе с чистой грудной клеткой и благодарными родителями. Я был голоден и хотел пить, но, поскольку не хотел снова ехать в деревню, пиво и чипсы были моим единственным вариантом. Я надеялся, что другие хирурги-резиденты зайдут домой перед тем, как направятся за донорским органом, так что пришел в гостиную и уселся в старинное кожаное кресло, торчащие пружины которого впивались мне в зад. Правда, болел он недолго. Когда телефон зазвонил, я подумал, что парням-трансплантологам собираются сказать, что пора выезжать, но, несмотря на шум, услышал, что к телефону зовут меня.

Мое настроение мгновенно ухудшилось, когда я подумал о возможных неприятностях. Вдруг с пациенткой из Уикома что-то случилось? Или у пациента с протекшим желудком снова произошла остановка сердца? Если меня вызывали ночью, значит, произошло что-то действительно плохое.

Ночной оператор был моим добрым другом. Фрэнк регулярно звонил мне уже несколько месяцев.

– Привет, Фрэнк! Новости плохие или очень плохие?

Он не ответил в привычной для него шутливой манере:

– Я понимаю, ты не хочешь слышать это в субботу вечером, Стив, но у меня на линии Барнетская больница общего профиля. С тобой хотят обсудить пациента.

Я громко вздохнул, и он сразу понял, что я раздражен.

– Извини, я слышал, что у тебя был тяжелый день, но ты хотя бы не участвуешь в трансплантации. Донор из Ноттингема, и ребята поедут туда на машине.

– Согласен, – сказал я. – Соедини меня с ними, Фрэнк. Давай узнаем, что сегодня происходит в Барнетской больнице.

– Здравствуйте, сэр! Вы дежурный торакальный хирург? Я хотел бы попросить вас о помощи.

Мой вежливый собеседник оказался опытным хирургом-ортопедом, который только что осмотрел жертву аварии в отделении неотложной помощи. Пациентом был мотоциклист с многочисленными травмами, полученными в результате столкновения с грузовиком на двухполосной дороге А1. На тот момент у пациента выявили переломы позвоночника и таза со смещением, и мужчина находился в полубессознательном состоянии из-за черепно-мозговой травмы. При прослушивании грудной клетки было замечено ослабление дыхания с левой стороны, а рентгенография показала скопление жидкости, предположительно крови, в пространстве вокруг легкого. Я не понимал, зачем нужна была моя помощь, – можно было просто вставить в грудную полость проклятую дренажную трубку и посмотреть, что выйдет. Я не собирался предоставлять услуги по дренированию грудной полости всему региону.

Вежливый хирург-ортопед наконец дошел до сути:

– Больше всего меня беспокоит то, что рентген показал расширение средостения.

Средостение – это центральная часть грудной клетки между легкими, внутри которой содержатся важные анатомические структуры: сердце, главные кровеносные сосуды, отходящие от сердца, трахея, пищевод и множество лимфатических узлов. Расширение средостения после дорожно-транспортных происшествий может свидетельствовать о том, что аорта, крупнейший кровеносный сосуд организма, разорвалась во время резкого торможения. Мощный столб крови реверберирует, словно язык колокола, и разрыв происходит в задней части грудной клетки, где аорта прикрепляется к позвоночнику. В таких случаях многие пациенты истекают кровью еще до того, как их успевают доставить в больницу. Оставшиеся выживают благодаря тому, что артериальное давление резко снижается и сгусток крови в грудной клетке препятствует смертельной кровопотере. Другими словами, происходит то же, что и с жертвой нападения ранее.

Перелом позвоночника с кровотечением может выглядеть на рентгеновском снимке так же. Я спросил, на каком уровне был перелом позвоночника. Оказалось, что не на грудном – сломан был поясничный позвонок за животом. Нижний отдел позвоночника и таз, вероятно, сломались, когда мотоциклист врезался в ограждение. Расширена была верхняя часть средостения. Если наши подозрения были верны, пациенту требовалась срочная операция по восстановлению главного кровеносного сосуда. Я поставил бутылку пива на пол рядом со стулом и задал последний вопрос:

– Какое артериальное давление сейчас?

– Около 100/60 после пары литров физраствора. Мы ждем кровь первой группы.

– Пожалуйста, не поднимайте его, – ответил я. – Если сделать это, сосуд разорвется. Я уже выезжаю. Скажите, чтобы в операционной подготовили набор для торакотомии.

Я искренне надеялся, что у них найдутся нужные инструменты. Для уставшего ординатора это была очень рискованная операция.

Я подозревал, что в их больнице не найдется одного очень важного приспособления – зажима для сосудов, который лучше всего подходит для таких операций. Ранее я ни разу не оперировал разорванную аорту, но все когда-то бывает в первый раз. До отъезда я зашел в операционную и взял необходимые инструменты. Там все были заняты подготовкой к трансплантации, поскольку донорское сердце должны были доставить ночью. Предпочел бы я перевезти пациента с разорванной аортой в Хэрфилд и оперировать со знакомыми медсестрами и анестезиологом? Разумеется, но такой возможности не было. Ортопедические травмы пациента тоже требовали пристального внимания. Барнетская больница была одним из отдаленных аванпостов Мэри Шеперд, и она обычно оставляла ее для себя. Я ни разу там не был, и, выезжая, кое-что понял: я даже не знал, где находится Барнет, не говоря уже о больнице. В то время у нас не было ни мобильных телефонов, ни спутниковых навигаторов. Я неохотно остановился под деревенским фонарем, чтобы изучить карту Северного Лондона. Похоже, мне нужно было поехать по направлению к Уотфорду, выехать на А41, а затем следовать указателям.

Рентгеновский снимок грудной клетки был словно взят из учебника. Средостение расширено, в левой половине грудной клетки скопилась кровь. Несмотря на кровопотерю, у таких пациентов сохраняется высокое артериальное давление. Искусственно регистрируя низкое давление, эти барорецепторы¹ вызывают рефлекторное сужение мелких кровеносных сосудов с целью повышения давления. Из-за этого поврежденный сосуд разрывается, вызывая смертельную кровопотерю. Каким было артериальное давление пациента на тот момент, 150/90? Плохие новости.

Хирург-ортопед по имени Измаил позвал дежурного анестезиолога и хирургическую бригаду, но, поскольку их ждали две аппендэктомии, защемленная грыжа и абсцесс на заднице, они не хотели терять время.

– Давайте доставим его в операционную и усыпим, – сказал я. – Анестетики снизят давление. Затем его нужно положить на правый бок. Насколько стабилен перелом позвоночника?

Нестабильные переломы могут вызвать смещение костей, поэтому с ними необходимо работать в первую очередь.

Переворачивание пациента на бок грозило смещением фрагментов кости, что могло привести к компрессии и повреждению нервной системы. У меня были веские причины беспокоиться об этом. Эгоистичные причины, честно говоря. При помещении зажимов на поврежденную аорту поступление крови в нижнюю половину тела, включая спинной мозг, полностью прекращается. По этой причине скорость восстановления кровотока имеет решающее значение. Если зажимы будут оставаться на месте более получаса, недостаток кровоснабжения приведет к параличу. Однако пациент мог быть парализован из-за перелома, и я не хотел, чтобы в этом винили меня.

– Вы знаете, двигал ли он ногами? – спросил я Измаила.

– Не знаю, – ответил он. – С того момента, как его привезли, он находился в полубессознательном состоянии и почти не взаимодействовал с нами. У него над левым виском большой синяк от удара головой, но в последний раз, когда мы проверяли, его зрачки были одинакового размера и реагировали на свет.

Другими словами, информацией мы не обладали. В 1980 году не было ни компьютерной, ни магнитно-резонансной томографии, поэтому мнения, основанные на клиническом опыте, имели значение. В то время мы набирались опыта, взваливая на себя огромную ответственность и гордо стоя за операционным столом. Однажды я видел, как мисс Шеперд пыталась восстановить разорванную аорту. Это было действительно страшно, и происходящее напоминало кровавую катастрофу. Ей было некомфортно оперировать аорту, и в итоге она потеряла контроль. Пациент истек кровью, пропитав ею нас обоих. На этот раз пришла моя очередь попробовать.

В хирургии раньше была поговорка: «Увидел, сделал – научи другого». Почему она устарела? Потому что сегодня, когда ведется и публикуется статистика смертности пациентов каждого хирурга, ординаторам не разрешается участвовать ни в чем, что может навредить репутации их начальника. Сегодня ни одному ординатору не позволили бы оперировать поврежденную аорту. По этой причине они, впервые оказавшись в такой ситуации в должности хирурга-консультанта, чувствуют то же, что в свое время чувствовал я. Всего неделей ранее я видел смерть пациента с разорванной аортой, а теперь уже собирался решить эту ужасную проблему самостоятельно в окружении незнакомцев и с бригадой, которая субботним вечером точно предпочла бы оказаться в другом месте. Эти люди, как и персонал Уикомской больницы, ни разу меня не видели. Лучшая новость заключалась в том, что полный энтузиазма Измаил вызвался быть моим первым ассистентом, а его студент держал наготове отсасыватель на случай, если кровь начнет хлестать и забрызгает операционный светильник.

Боялся ли я потерять пациента в море крови? Вовсе нет. Это могло произойти, но это было не то, чего я ожидал. Я уже наслаждался мыслями о том, как расскажу коллегам об успешном восстановлении разорванной аорты. Во время работы я вообще не испытывал страха. Нормально ли это? Нет, ни в коем случае. Просто большинству хирургов не повезло так, как мне, и они не лишились тормозов после удара по голове.

Мы осторожно положили пациента на правый бок, а его левую руку подняли над головой, чтобы я мог вскрыть грудную клетку между четвертым и пятым ребрами. Мне нужно было находиться прямо над повреждением, а не пытаться подобраться к нему снизу. В то же время мы проявляли максимальную осторожность, чтобы не сместить переломы позвоночника и таза.

Пока мы дезинфицировали и обкладывали сломанное тело простынями, анестезиолог рассматривал огромный синяк на голове пострадавшего. Я снова спросил, были ли его зрачки одинакового размера – это было сложно определить из-за мешающих капельниц и простыней, – и анестезиолог неуверенно ответил «да».

Это был 2-й крупный разрез за день. Он шел от грудины к позвоночнику. Пациент был стройным и мускулистым, и при рассечении мышц из электрокоагулятора повалил дым.

– Можете немного убавить? – спросил я. – Это вам не барбекю.

Как только мы вошли в грудную полость, кровь забрызгала мой халат и пол. Я ожидал этого, а потому, не обратив внимания, осторожно расширил отверстие между ребрами. Металлический ретрактор, привезенный мной из Хэрфилда, помог мне вскрыть грудную клетку. Послышался знакомый треск. Обычно во время плановых операций я пробирался к органам через ребра в задней части разреза, но в Барнетской больнице не нашлось реберных кусачек.

Стоя над пациентом, Измаил притянул к себе розовое губчатое легкое. Я увидел пугающее скопление черных сгустков крови, которые распространились под тонкой пленчатой оболочкой грудной полости. Правда, именно эти сгустки спасли пациенту жизнь. Аналогичный тампонадный механизм я видел утром у жертвы нападения с ножом. У природы есть свои способы остановки кровотечения, но часто попытки врачей нормализовать артериальное давление провоцируют потерю крови, которая уносит жизнь пациента еще до того, как хирург успеет приступить к работе.

Парадоксально, но доврачебная помощь значительно снижает шансы пациентов с тяжелыми повреждениями кровеносных сосудов.

Я столкнулся с этим позднее в своей карьере.

Итак, суть была в том, чтобы, не трогая сгусток крови над самим повреждением, найти нормальные участки аорты проксимальнее и дистальнее разрыва, которые можно было бы безопасно пережать. Для этого мне нужно было вслепую рассекать пространство вдоль затемненных трахеи и пищевода, между которыми находятся важные нервы и кровеносные сосуды. Измаил взволнованно переминался с ноги на ногу, пока я соскабливал сгустки крови с тканей. Почувствовав стенку аорты, я осторожно захватил согнутым пальцем пульсирующую трубку – теперь у меня был контроль над сосудом, и я мог пережать его в нужное время. Сначала, однако, мне нужно было сделать то же самое за разрывом, от которого к ребрам и позвоночнику отходили ветви. Невезения или одного неосторожного движения было достаточно, чтобы оторвать их и вызвать дальнейшее кровотечение.

Сосредоточенность побеждает усталость. По крайней мере, в большинстве случаев. В Барнете была полночь, и пабы закрылись. Пока нормальные люди ложились спать, я думал, какого размера трубка понадобится мне для замены участка аорты. Все должно было быть наготове, прежде чем пережимать аорту, – действовать нужно быстро.

Мой план был прост: установить 2 зажима, изолировать и вырезать поврежденный сегмент, а затем вшить дакроновую трубку. В теории это было просто, на практике – гораздо сложнее. В состоянии покоя по аорте ежеминутно проходит 5 литров крови. Шов должен был быть герметичным, и мне требовалось заменить поврежденный участок за очень короткое время, чтобы пациент не остался парализованным ниже пояса и не страдал недержанием. При этом я опасался, что он уже мог быть парализован из-за травмы позвоночника.

Как только я взял в руки инструменты, мне в голову пришла фраза: «На старт, внимание, марш!» Осторожная установка зажимов выше и ниже разрыва – 2 минуты. Удаление сгустка крови с поврежденного сосуда – еще две. Изучение разрыва и окружающей его аорты – еще две. Так продолжалось, пока спинной мозг умолял восстановить кровоток. Я удалил 5 сантиметров поврежденного сосуда и взял дакроновую трубку такой же длины, чтобы заменить удаленный участок. Такие анастомозы обычно требуют времени, 5–10 минут каждый, и концентрации внимания, поэтому права на ошибку не было. Проведение операции в кардиологическом центре с аппаратом искусственного кровообращения, охлаждающим и защищающим нервную систему, дает возможность потратить больше времени… но в Барнетской больнице такой роскоши не было.

К тому моменту, как я наложил последний стежок, прошло 27 минут. Для первой попытки это было очень быстро. Когда я снял зажимы, кровоснабжение нижней части тела восстановилось, и кровь снова поступила к жизненно важным органам. Кровь слегка сочилась через шов и в паре мест даже вытекала струйками, но в зажимах нужды уже не было. Измаил вздохнул с облегчением. Его ординатор вышел в уборную. Я предполагал, что до начала операции он выпил пару стаканов пива.

Мысленно поздравляя себя с успехом, я установил 2 дренажные трубки и приступил к утомительному процессу закрытия грудной клетки. После того как я выровнял ребра и сшил первый слой мышц, Измаил вспомнил о своем положении и любезно предложил закончить работу. Честно говоря, я был так утомлен, что уговаривать меня не пришлось. Было почти 2 часа ночи, и радостная медсестра принесла мне чашку кофе. «Вы это заслужили», – сказала она, и я не собирался с ней спорить. Мне казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я извлекал из дыхательных путей арахис.

Мы осторожно положили пациента на спину, и я попросил анестезиолога снова поднять ему веки и проверить зрачки. Он на секунду замешкался и взял фонарик поярче. Неловкое молчание говорило само за себя. Зрачок правого глаза, расположенный с противоположной стороны от большого синяка, был расширен и не сужался – это свидетельствовало о сдавливании головного мозга под местом удара. Не требовалось быть нейрохирургом, чтобы знать, что это означало. Это была фундаментальная травматологическая проблема, о которой нам рассказывали в медицинской школе. Внутричерепное кровотечение теперь сдавливало мозг и пережимало глазные нервы. Напряжение внутри жесткого черепа приводит к тому, что нижняя часть мозга проталкивается через основание черепа, и после наступают остановка дыхания и смерть.

Можно сказать, что это была классическая картина кровоизлияния в мозг, или субдуральной гематомы. Пациент находился без сознания, когда его забрала скорая помощь, а затем ненадолго пришел в себя и смог рассказать, что произошло. Правда, когда Измаил и его команда пришли в отделение неотложной помощи, пострадавший снова не был в состоянии говорить. От него пахло алкоголем, и его рвало. Когда пациента попросили пошевелить ногами, он не отреагировал. После рентгенографии в центре внимания оказалась аорта, и никто не попросил сделать снимки черепа. Вполне возможно, что перелом черепа тоже был.

Какие у нас были варианты? Отчаяться и сказать, что мы сделали все возможное? В таком случае мои доблестные усилия оказались бы напрасными. Может, нам следовало вызвать нейрохирурга из одного из региональных центров? Он бы сказал транспортировать пациента, но у нас не хватило бы на это времени. На часах было 02:30, и состояние пациента стремительно ухудшалось. Возникла дилемма. Следовало ли мне самому взяться за операцию? Я сказал Измаилу, что мы должны это сделать.

Военные хирурги проводили трепанацию черепа, чтобы выпустить скопившуюся кровь.

Что в этом сложного?

Я спросил операционных сестер, не завалялась ли в каком-нибудь из шкафов дрель. Я надеялся, что у пациента была экстрадуральная гематома, то есть скопление крови между поврежденной костью и ее фиброзной оболочкой, а не внутри самого мозга. Без современных методов визуализации любая попытка определить проблему была похожа на бурение нефтяной скважины. Я понимал, что простой отек мозга и кровотечения глубоко внутри черепа были более распространены, чем проблема, которую я надеялся решить. Однако экстрадуральное кровотечение было единственным диагнозом, с которым мы могли хоть что-то сделать. Если бы мы не вмешались, пациент точно умер бы, и потому у меня не было никаких сомнений в том, что мы должны попробовать.

Положив голову пациента гематомой вверх, я попросил медсестер сбрить спутанные волосы. Под ними был характерный разрыв, который я хирургически расширил, чтобы обнажить кость. Там, к своему облегчению, я увидел перелом черепа. Тот скорее напоминал треснутую яичную скорлупу, чем сломанную кость, но повреждение свидетельствовало о силе удара. К тому моменту хирургический набор времен Второй мировой войны аккуратно выложили на синюю ткань рядом со мной – я видел нечто подобное в музее Королевского колледжа хирургов, но мне все равно потребовалось время, чтобы понять, на что я смотрю.

После того как мы закрепили сверло, я начал сверлить кость – делал коническое отверстие до тех пор, пока кончик сверла не проник во внутренний слой черепа. Крови пока не было. Следующий шаг состоял в том, чтобы использовать тупое сверло, похожее на розу, чтобы создать цилиндрический туннель через всю толщину кости. При этом из костного мозга засочилась кровь, но, к счастью, в Барнетской больнице даже нашелся костный воск, чтобы взять кровотечение под контроль. На тот момент мое осторожное исследование все еще не выявило экстрадурального скопления крови, на которое я так надеялся. Последним шагом был надрез оболочки между костью и мозгом с помощью острого скальпеля. Кровь так и не появилась.

Измаила это не слишком огорчило. Он ежедневно имел дело с травмами и понимал, что нам могло потребоваться несколько попыток в разных местах, чтобы найти сгусток крови. Я сделал второе отверстие в нескольких сантиметрах от первого. Перфоратор, сверло в виде розы, скальпель – безрезультатно. Я чувствовал себя никчемным. Однако снижение частоты сердечных сокращений и спонтанное повышение кровяного давления без переливания крови свидетельствовали о том, что мы должны продолжать. Если у пациента был отек мозга, он был обречен в любом случае. Но если бы мы обнаружили место кровотечения под переломом, у него появился бы шанс.

Я сделал еще одно отверстие, на этот раз выше. Использовав перфоратор и сверло, я понял, что в скальпеле уже нет необходимости. Кровь хлынула прямо на мою обувь. Если бы это произошло во время восстановления аорты, я бы рассердился, но кровь, льющуюся на меня из черепа, я воспринял как хороший знак. Измаил и его ассистент начали ликовать, как будто были на футбольном матче, а не в операционной среди ночи. К счастью, поток крови сначала замедлился, а чуть больше чем через минуту полностью прекратился. После этого и артериальное давление, и частота сердечных сокращений снизились. Уэстаби – 2, Мрачный Жнец – 0. По крайней мере, в тот момент дела обстояли так.

Уже во второй раз мой начальник из Барнетской больницы сказал мне позволить ему и его бригаде завершить операцию. Любезная медсестра принесла мне кофе и шоколадное печенье, пока я заполнял документы. В большинстве государственных больниц комната отдыха для персонала была унылым и пугающим местом с потертыми стульями, лампами дневного света и рваными занавесками. Зелеными занавесками. Посыл был ясен: мы не хотим, чтобы вы сидели и отдыхали, даже ночью, поэтому вставайте и идите к следующему пациенту. Я надеялся, что на этом мой день будет окончен. Шестнадцать часов подпитываемых адреналином концентрации внимания и физических усилий наконец дали о себе знать. Вот почему там был я, а не мистер Джексон или мисс Шеперд. Травматологическая хирургия – это спорт для молодых.

Проницательные умы

Наша самая большая слабость – это желание сдаться. Лучший способ добиться успеха – это попробовать еще раз.

Томас Эдисон

У меня была возлюбленная. По крайней мере, я думал, что она у меня была. Я пренебрегал ей, как и всем, кроме хирургии, и она не заслуживала такого отношения. Естественно, мы познакомились в больнице. Это была сестра Макдугалл из Кембриджа, где я либо работал, либо лечил собственные травмы субботними вечерами после регби. Сара была свободолюбивой душой, которая выросла у кенийского озера Накуру, а затем получила сестринское образование в Мидлсекской больнице в Вест-Энде. Разительный контраст. Ее отец был одним из «избранных». Когда этот пилот, участвовавший в Битве за Британию, узнал обо мне, он настоятельно рекомендовал ей избегать романов в больнице. Именно она продезинфицировала мои раны, зашила мне скальп и ввела антибиотики в день, когда я сломал челюсть.

Мы работали бок о бок, реанимируя пациентов в шоковом состоянии и облегчая боль страждущих. В такие моменты между врачами и медсестрами происходит единение, которого нет в других профессиях. Я был железной стружкой, которую тянуло к ее магниту, но я был не единственным.

Это была великолепная женщина, и все об этом знали. На каблуках ростом не ниже 175 сантиметров, она обладала 53-сантиметровой талией, иссиня-черными волосами и ангельским личиком.

Когда я уехал из Лондона с одним чемоданом, Сара последовала за мной. Я создал хаос в ее жизни.

В отделении неотложной помощи Бесплатной королевской больницы ее называли Сестрой-красавицей. Все восхищались ее умениями, внешним видом и состраданием. Однако она, как и я, вечерами в одиночестве возвращалась в похожую на клетку комнату в общежитии для медсестер. Хэрфилд и Хэмпстед разделяли километры. Гонконг был еще дальше. К тому же Сара знала, что в следующем году я отправляюсь на обучение в Соединенные Штаты.

Она не могла позволить себе уйти с работы и поехать со мной. Могло ли у нас быть совместное будущее? Я действительно на это надеялся, но мои безграничные амбиции значительно усложняли мою личную жизнь. Сидя в одиночестве в унылой комнате отдыха в субботу вечером, я начал думать о Саре. Она бы поняла, что мне удалось сделать в тот день. Она ухаживала за многими пациентами с травмами головного мозга, разорванными аортами и ножевыми ранениями, и не все они выживали. Словно школьнику, забившему первый в жизни гол, мне хотелось рассказать ей о своем дне. Я задумался о том, почему так плохо к ней относился. Это было неразумно по отношению к женщине, известной невероятной привлекательностью и постоянно работающей в окружении мужчин с личностью типа «А». Врачи, студенты, фельдшеры скорой помощи, пациенты – все пускали на нее слюни. Я своими глазами видел это в Кембридже, но, к своему стыду, ни разу не навестил ее в Бесплатной королевской больнице. Мы оба были очень заняты, так что встречались достаточно редко. В последний раз мы виделись за несколько недель до ночи в Барнетской больнице. Она была веселой и разговорчивой, как обычно, и радовалась возвращению в Лондон, где она училась. Мне нравилось слушать ее истории о жизни и смерти. Она одинаково уважительно относилась к бездомным, политикам и наркоманам. За неделю до нашей встречи она пыталась спасти жертву хладнокровного нападения: мужчине выстрелили в голову с близкого расстояния, и все думали, что он не выживет, однако Сара заставила реаниматологов работать усерднее и хотя бы попытаться дать ему шанс. Когда все ушли, Сара обращалась с его телом с уважением.

На следующий день этот случай попал в заголовки лондонских газет, и Сара наконец смогла прервать мой непрекращающийся эгоистичный монолог. Началось расследование убийства, и полицейские ходили по отделению, надеясь поговорить с Сарой. Кто не хотел бы допросить такую женщину? Более того, она призналась, что ей понравился старший детектив. Она поддразнивала меня этим, и с того дня я о ней ничего не слышал. Однако той субботней ночью я впервые задумался об этих словах – они больше не казались мне забавными.

Сидя в отвратительной комнате отдыха, я понял, что от Барнета до Хэмпстеда всего 15 минут езды по пустым ночным дорогам. Ранее Сара дала мне свое расписание, согласно которому в эти выходные она должна была работать в ночь. Я подумал, что в 4 утра в отделении должно быть тихо. Мне хотелось увидеть ее, и я гадал, уместно ли будет приехать без предупреждения. Подумал, что мне удастся заманить ее в машину и заняться с ней любовью. Правда, в субботу ночью в отделении неотложной помощи всегда было много пьяниц и наркоманов. Возможно, я бы съездил туда зря и оказался бы в Центральном Лондоне тогда, когда я должен был дежурить в Хэрфилде. Итак, я решил сначала позвонить. Сняв телефонную трубку в комнате отдыха, я связался с Бесплатной королевской больницей и попросил соединить меня с отделением неотложной помощи.

Ответила женщина.

– Здравствуйте, могу ли я поговорить с дежурной медсестрой? – сказал я.

– Да, но сейчас она занята. Я попробую найти ее.

Она положила трубку, и я услышал непрерывный шум на заднем плане. В отделении явно царило оживление, и я был рад, что решил сначала позвонить. Но ожидание меня волновало. Я чуть не сошел с ума при мысли о том, что снова услышу ее голос. Представил ее в накрахмаленном синем халате, ремне с серебряной пряжкой и белом чепце на кудрявых черных волосах. Вспомнил ее пронзительные голубые глаза и бесконечные ноги в черных чулках. Мисс Мира в купальнике не могла сравниться с ней.

Но затем произошло нечто неожиданное.

– Сестра Дженкинс у телефона. Чем могу помочь?

Это была подруга Сары, которую я пару раз видел. Понимая, что ночью в отделении бывает только одна дежурная медсестра, я растерялся. После неловкой паузы я ответил:

– О, Дженни, это Стив Уэстаби. Не ожидал, что ты подойдешь к телефону. Сара говорила, что она будет работать в эти выходные.

В разгар оживленной смены Дженни машинально ответила:

– Нет, мы с ней поменялись. Она сказала, что у нее сегодня свидание. Я думала, что она с тобой. Извини, но мне нужно вернуться к парню, которого я зашиваю. У него вся голова в осколках.

– Хорошо, – уныло ответил я. – Пожалуйста, не говори, что я звонил среди ночи, ладно? Пока.

Мой длинный день закончился печально. Подозреваю, я выглядел упавшим духом, когда в комнату отдыха вошел улыбающийся Измаил.

– Мы все зашили, и расширенный зрачок сузился. Теперь зрачки практически одинаковые.

Эта похвала теперь почти не имела значения. Из-за огорчения я чувствовал себя особенно усталым, и внезапное недоверие к моей своенравной возлюбленной взяло верх над ощущением триумфа.

Возможно, вы думаете, что уметь спасать жизни – это дар. Вот только собственную жизнь я мог лишь разрушать.

Я во всех подробностях представлял, как моя любимая спокойно спит рядом с другим мужчиной, хоть это и вряд ли было возможно в общежитии для медсестер. Кровати там были слишком маленькими, и я не сомневался, что Саре сделали лучшее предложение. Не было никакого смысла ехать в общежитие и стучать в дверь ее комнаты. Более того, это было бы нечестно. Она точно заслуживала лучшей жизни.

– Похоже, усталость дала о себе знать, – пробормотал мой новый друг.

– Да, наверное, – ответил я. – Кровь в дренажных трубках есть?

– Нет, все хорошо. Он стабилен.

Мы обсудили, стоит ли Измаилу сейчас оперировать сломанные кости пациента. Я считал, что этого делать не стоило. Ему 4 часа оперировали голову и грудь, и температура тела за это время снизилась. Я считал, что период стабильности в отделении интенсивной терапии под теплым одеялом был важнее восстановления скелета. Измаил со мной согласился. Мы прекратили подачу анестетика и переложили пациента на каталку. В работе мозга никогда нельзя быть уверенным. Мы провели декомпрессию, но восстановление все еще не было гарантировано. В дальнейших ортопедических операциях не было смысла до тех пор, пока он не пришел в себя и не доказал свою способность к выживанию.

Разобравшись с Бесплатной королевской больницей, я решил позвонить в Хэрфилд, чтобы узнать, что там произошло за день. Они не знали, где я, и могли подумать, что я уже отдыхаю в ночном клубе в Вест-Энде. Однако я очень быстро пожалел о своем звонке. Мой хороший друг-диспетчер ждал возможности передать мне сообщение. В отделении интенсивной терапии в Центральной мидлсекской больнице был нестабильный пациент, которого они хотели перевезти как можно скорее. Больше информации не было. Несмотря на то что было 04:30, я попросил соединить меня с ординатором, который обязан был оставаться в больнице или хотя бы в баре особняка, где мы жили. Он не ответил. Медсестра сказала, что он в операционной – трансплантация проходила не очень хорошо, и парня позвали на помощь. В итоге я попросил соединить меня с отделением интенсивной терапии и был очень вежлив с ответившей медсестрой.

– Здравствуйте, это Стив! – сказал я. – Меня спросили, можем ли мы принять пациента, которому утром, возможно, потребуется операция.

Утро уже наступило. У меня не было возможности сказать больше, и меня не попросили объяснить, что произошло с пациентом.

– Не получится, – ответила она. – Ваш ординатор хочет, чтобы мы приняли пациента мистера Джексона. Очевидно, у него плохо идут дела в палате, но у нас нет мест. Простите.

Она проявила сочувствие, и я понимал, что мне не следует реагировать на ее слова агрессией.

Тогда я окончательно закрепился в подвешенном состоянии. Я действительно думал, что уже ничем не могу помочь пациенту из Хэрфилда, у которого желудочный сок проник в грудную полость. Ни я, ни мистер Джексон не могли взять его в операционную, даже если в этом правда была нужда. После операции для него даже не нашлось бы койки в отделении интенсивной терапии. Дренажные трубки в грудной полости были его лучшим вариантом, но кто-то должен был проверить, не забились ли они остатками пищи из желудка. Я передал ординатору сообщение с просьбой сделать это, когда он вернется из операционной. Если у него не хватит сил или времени, это придется сделать медсестре из отделения интенсивной терапии. Теперь мне нужно было решить вопрос с Центральной мидлсекской больницей.

Прилив адреналина и тестостерона обычно заставлял меня гореть в такие моменты, но потеря Сары из виду потушила пламя. Я сник. Хуже всего то, что из-за своего бурного воображения я стал беспокойным и рассеянным. Дерзкий и высокомерный хирург слишком часто принимал всеми обожаемую медсестру как должное. Я беспокоился об этом в Гонконге. Мы совсем не виделись, и я наивно полагал, что эта великолепная женщина сначала работает в своей сложной среде, а затем впадает в спячку в общежитии для медсестер, ожидая, когда я снова к ней приеду.

После пары неудачных попыток я наконец дозвонился до Центральной мидлсекской больницы.

– Это торакальный хирург из Хэрфилда, – сказал я довольно резко. – Я знаю, что вы пытались со мной связаться.

Ответ тем не менее был вежливым:

– Я сейчас свяжу вас с отделением интенсивной терапии, сэр.

Обезоруженный теплым приемом, я расслабился по крайней мере на несколько секунд.

– Это отделение интенсивной терапии. Извините, мы очень заняты, можете подождать минуту?

В этот момент разочарование, усталость и ревность хлынули из меня.

– Нет, не могу, черт возьми! Это торакальный хирург из Хэрфилдской больницы. Вы хотите меня видеть или нет?

Я сразу пожалел о своей грубости. В конце концов, они были заняты моим потенциальным пациентом. Бедная медсестра долго извинялась и в итоге пробормотала:

– Простите, я позову врача.

К телефону подошел молодой хирург Фил, с которым я был знаком еще со времен обучения в Хаммерсмитской больнице. Я доверял ему, поэтому коммуникация с ним была хорошим началом. Он тоже явно испытал облегчение, услышав в трубке знакомый голос.

– Стив, я искал тебя. В Хэрфилде сказали, что ты сегодня дежуришь, и мне нужна твоя помощь.

У меня тут же возник соблазн спросить, где его консультант, но я все же воздержался от провокационных реплик. Ответ был дан без вопроса. В то время было принято, что один специалист работал сразу в двух местах, а потому консультант наверняка был занят в другой больнице. Травматология редко была у кого-то в приоритете.

Пациента Фила нашли стонущим на капоте его автомобиля на Северной кольцевой дороге Лондона. Рано утром у него произошло лобовое столкновение с другой машиной, в результате чего он вылетел через лобовое стекло. В 1980 году закона об обязательном использовании ремня безопасности еще не было, и мы с Филом многое знали о травмах, которые получали непристегнутые водители. Грудь и живот всегда ударялись о руль, а лицо или лоб – о приборную панель. Сочетание травм головы, груди и живота было распространено, но в большинстве больниц работали только хирурги общего профиля, которые действовали в пределах своих возможностей. Они вскрывали брюшную полость, чтобы посмотреть на внутренние повреждения. У меня не было иного выбора, кроме как поехать сначала по А1, а затем через Северный Лондон, чтобы увидеть это лично. Пока-пока, Барнетская больница! Пора двигаться дальше.

После нескольких часов вдыхания дезинфицирующих средств и диатермического дыма я испытал облегчение, выйдя на свежий утренний воздух. Даже открыв все окна автомобиля, я с трудом смог избавиться от едкого запаха паленых костей. Пока я ехал на запад в Уэмбли по Северной кольцевой дороге, солнце позади меня поднималось над горизонтом, и фонарные столбы отбрасывали длинные тени. Ранним воскресным утром на дороге было мало машин – всего лишь несколько такси с нетрезвыми пассажирами, направлявшимися домой после вечеринки. Была ли среди них сестра Макдугалл? Она имела на это полное право. Когда в поле зрения показался знаменитый футбольный стадион, я увидел синие проблесковые маячки. Пожарные вдалеке убирали фрагменты машин с дороги. Там произошла авария. Автомобили были сильно повреждены, и я подумал, что в такой аварии могли быть жертвы.

Я из любопытства замедлился и, конечно, увидел машину с разбитым лобовым стеклом и пятнами крови на капоте. Всего пару часов назад фельдшеры скорой помощи забирали оттуда пострадавших, а полицейские оцепляли место происшествия. По состоянию второго автомобиля я понял, что пожарные, вероятно, разрезали его, чтобы извлечь пассажиров. В те времена задача состояла в том, чтобы извлечь пострадавших и как можно скорее доставить их в ближайшее отделение неотложной помощи, независимо от того, были там нужные специалисты или нет. Хотя быстрая транспортировка, безусловно, имеет значение, но в ней нет смысла, если отсутствует конкретный врач, от которого зависит спасение жизни. В таких случаях мы играли в русскую рулетку. Иногда пациентам везло, чаще – нет. Так уж работали государственные больницы.

Я был уже близко. Больница находилась рядом с пивоварней в Актоне, так что, подъезжая, я чувствовал запах пива. Неподалеку я когда-то проходил обучение: в знаменитой Хаммерсмитской больнице и Королевской последипломной медицинской школе. Там в основном проводили операции на сердце. Хаммерсмитская больница была слишком пафосной, чтобы принимать пациентов с травмами грудной клетки.

Направляясь на встречу с Филом в отделение интенсивной терапии, я прошел через отделение неотложной помощи. Из любопытства я спросил молодого врача:

– В аварии на Северной кольцевой дороге кто-нибудь погиб?

– Откуда вы об этом узнали? – удивился он. – Вообще-то погибли двое. У обоих были смертельные черепно-мозговые травмы. Несчастная пожилая пара, у которой была годовщина свадьбы. В их машину врезался пьяный водитель. Он наверху в отделении неотложной помощи, полагаю. Вы тот самый хирург из Хэрфилда, которого они искали?

Я предположил, что он и так знал ответ на свой вопрос, потому что я не менял хирургический костюм с утра субботы. Для предотвращения воровства на кармане рубашки было вышито «Собственность Хэрфилдской больницы», но, учитывая состояние, в котором костюм находился, ни у кого и так не возникло бы желания его позаимствовать.

Блуждая по обшарпанным коридорам убогой больницы, я думал о том, что меня пригласили помочь человеку, который только что убил 2 невинных людей в особенный для них день. Все врачи размышляют о своей работе, когда происходит что-то подобное, но мне нужно было быстро взять свои чувства под контроль.

Я не должен был никого судить. Моя задача заключалась в том, чтобы спасти пациента.

Затем до меня дошло, что я даже не спросил имена тех двоих, которых оперировал ранее тем днем, – просто приступил к делу. Сделав то, что от меня требовалось, я двигался дальше. Этот случай ничем не отличался от остальных.

Мне нужно было нажать на звонок, чтобы меня впустили в отделение интенсивной терапии. Почему? Потому что в то время люди просто заходили в больницу с улицы, чтобы украсть наркотики. Пышная дама из Вест-Индии в отглаженной форме открыла дверь и посмотрела меня так, словно давно испытывала ко мне неприязнь. Полагаю, я в лучшем случае выглядел как потрепанный санитар из операционной, а в отделении интенсивной терапии как раз ждали, когда пациента можно будет отвезти на операцию. Она сказала:

– Вам придется подождать. Он слишком нестабилен, чтобы его можно было перемещать.

– Для этого меня и вызвали из Хэрфилда, – сдержанно ответил я.

Несчастная женщина смутилась, но у нас не было времени на любезности.

Даже в это время суток вокруг пациента возилась целая толпа – явный признак того, что дела шли плохо. Фил испытал облегчение, увидев меня через дверь, и рукой подозвал меня к пациенту. Монитор рассказал всю историю. Артериальное давление 60/40 мм рт. ст., пульс 130 ударов в минуту, что свидетельствовало о сильном шоке. Удивительно, но, несмотря на продолжающуюся кровопотерю, давление в главных венах было довольно высоким. Причина вряд ли заключалась в тампонаде сердца, потому что у пациента не было проникающего ранения грудной клетки.

– Мне жаль, что тебе пришлось приехать в такое время, но, как видишь, мы теряем его и не знаем почему.

Раз уж я был торакальным хирургом, я сразу сказал:

– Покажите мне рентгеновский снимок его грудной клетки.

Мы закрепили снимок на негатоскопе в конце комнаты. Черно-белое изображение всегда рассказывает целую историю – мне, по крайней мере. Методично изучая снимок, я спросил своего встревоженного друга, почему он решил вскрыть брюшную полость и что он там обнаружил.

Фил объяснил, что пациент явно был в шоке и жаловался на боль в верхней части живота. Поскольку в том месте, где нижняя часть грудной клетки ударилась о руль, были синяки и ссадины, Фил предположил, что у мужчины могла разорваться печень или селезенка. Такой подход был прямым и разумным. Пациенту уже перелили несколько литров физраствора и 4 единицы крови, но это не помогло восстановить приемлемое артериальное давление. В мочевом пузыре был катетер, но почки не производили мочу.

Когда брюшную полость вскрыли, из нее вылилось небольшое количество крови, но этого было недостаточно, чтобы объяснить устойчивое шоковое состояние. Из срединного разреза печень и селезенка выглядели нетронутыми, поэтому Фил наложил швы и стал надеяться на лучшее.

Эта проблема всегда была и остается главной в лечении пациентов с травмами. Хирурги общей практики делали все, что было в их силах, однако они не учитывали территории, которые выходили за пределы их компетенции. В случае Фила – все, что выше диафрагмы. Все кардиоторакальные хирурги тем временем проходили многолетнее обучение общей хирургии, прежде чем сосредоточиться на грудной полости, и для пациентов это было бесценно. Работая с профессором Калном в Кембридже, я получил опыт оперирования и пересадки печени, поэтому в данном случае сразу заподозрил неладное.

На рентгеновском снимке грудной клетки было 3 вещи, которые меня насторожили. Во-первых, у пациента произошло кровоизлияние в правую половину грудной клетки, и там скопилось не менее литра крови. Во-вторых, диафрагма с одной стороны была выше, чем нужно, и я предполагал, с чем это было связано. В-третьих, меня беспокоил необычный контур сердца в левой половине грудной полости. Верхушка сердца явно была заострена кверху. Опять же, я получил большой опыт лечения травм грудной клетки в Хэрфилде, поэтому догадался, что происходит. Это объясняло низкое артериальное давление и повышенное давление в главных венах. Проблема была не просто в избыточном переливании растворов, как это часто бывает. Когда мы обсуждали рентгеновский снимок на некотором расстоянии от койки, напуганная женщина-анестезиолог позвала нас обратно.

– Мы его теряем!

И она была права. Поскольку давление упало до 50 мм рт. ст., она сжимала мешок с кровью, чтобы как можно скорее ввести ее в кровоток. Однако это не помогало, и я попросил ее перестать.

– У вас есть хирургический набор для экстренного вскрытия грудной клетки? – спросил я медбрата.

– Да, у нас есть некоторые инструменты, но вы ведь не собираетесь оперировать его прямо здесь? – спросил он.

Я ответил довольно грубо, потому что был усталым и раздраженным:

– Это вам решать. Ну что, все прекратим и позволим ему умереть? Если так, то я пошел. Или вы хотите, чтобы я все же попытался? Если да, то несите чертовы инструменты, халат и перчатки.

Бедный парень побледнел и пошел за тем, о чем я его попросил. Стал бы я так огрызаться на женщину? Вряд ли, но мои слова имели эффект. У нас явно не было времени везти в больницу хирургическую бригаду и поручать ей оперировать совершенно незнакомого пациента. Более того, у нас не было времени даже на то, чтобы отвезти его в операционную.

– У него сердце останавливается! – закричала анестезиолог.

Реакция на остановку сердца определяется протоколом каждой больницы.

Младший врач ритмично давит скрещенными ладонями на грудину, нажимая на сердце – это заменяет отсутствующие сердечные сокращения. Одновременно с этим анестезиолог наполняет кислородом легкие через трубку в трахее. Этот проверенный процесс работает, когда камеры сердца пассивно заполняются в промежутках между компрессиями, но у нас была другая ситуация. Более того, сердечный ритм даже не изменился. Сердцу не хватало кислорода из-за низкого артериального давления, но фибрилляции еще не произошло – мы еще не достигли стадии, столь популярной на телевидении, когда дефибриллятор дает разряд и пациент приподнимается с койки из-за спазма мышцы, выпрямляющей позвоночник. Я сказал прекратить непрямой массаж сердца, потому что в нем не было смысла. Вместо этого требовалось добавить в капельницу адреналин.

Уже через несколько секунд частота сердечных сокращений и артериальное давление выросли достаточно, чтобы мы могли выиграть время. Не желая терять его на тщательное переодевание, я натянул стерильный халат и пару перчаток и сказал Филу сделать то же самое.

– Что мы будем делать? – проблеял он в недоумении.

– Скоро увидишь, – кратко ответил я. – Просто помоги мне, хорошо?

Мне нужно было, чтобы встревоженная анестезиолог была осведомлена о моих намерениях. Она тоже была молода. Более того, мне становилось очевидно, что из-за страха она вот-вот помочится прямо в штаны.

– Вас не может подстраховать консультант? – спросил я.

– Я позвонила ему сразу после того, как привезли пациента. Он просто ответил: «Продолжай делать все, что в твоих силах». В выходные всегда так. Скажите мне о своих намерениях, и я все сделаю.

Медбрат, который теперь старался изо всех сил, ожидал, что я стану вскрывать грудную клетку, и спросил, следует ли положить пациента на бок. Но на какой именно? У меня была стратегия, но я не успел ее озвучить.

Когда томографии еще не было, успех операции зависел от того, насколько хорошо хирург умеет «угадывать» травмы по анамнезу пациента и рентгеновским снимкам.

Определение травмы – чисто детективная работа. В медицине она называется клинической прозорливостью, но опыт все равно гораздо важнее. А я после окончания медицинской школы провел много часов в отделении неотложной помощи Гарлемской больницы в Нью-Йорке, где опыта получил предостаточно.

Поскольку я видел место аварии по пути в Центральную мидлсекскую больницу, мои предположения о том, что произошло с пациентом, имели смысл. Это было столкновение на большой скорости, в котором оба автомобиля получили сильные повреждения. Пациент не был пристегнут, и он сильно ударился о руль грудной клеткой и верхней частью живота. Синяки на коже и прочие повреждения свидетельствовали о правильности моего предположения. Содержимое желудочно-кишечного тракта из-за спазма направилось наверх – в таких случаях печень часто повреждается и частично или полностью выпячивается в грудную полость справа, а также разрывается диафрагма, и пространство вокруг легкого заполняется кровью. Увидев рентгеновский снимок, Фил предположил, что диафрагма продвинулась вверх из-за давления крови снизу. Однако на снимке также были видны множественные переломы ребер. Это крайне болезненно, и нервы под ребрами передают эти ощущения в брюшную стенку. Таким образом, у пациента была отраженная боль в животе, которая могла быть ошибочно принята за повреждение внутренних органов. Однако все оказалось еще сложнее. Я подозревал, что верхняя поверхность печени была разорвана и Фил не увидел этого снизу, поэтому кровь заполнила грудную, а не брюшную полость. Как я и сказал, это была скорее детективная, нежели научная работа.

Если мужчине перелили большое количество крови и растворов, почему его артериальное давление не отреагировало и снова не поднялось? Я подозревал, что ответ на этот вопрос крылся в редкой травме, которая должна была вскоре убить пациента. Я видел нечто подобное только один раз в секционном зале, и если мы все же планировали хирургическое вмешательство, то его нужно было провести быстро. Мне предстояло вскрыть обе стороны грудной клетки на койке отделения интенсивной терапии без операционных светильников и хирургической бригады. Мы были группой усталых и голодных молокососов, которые всеми силами пытались спасти маньяка-убийцу в условиях, не подходивших даже для ветеринарных операций.

Я сказал медбрату обработать инструменты и подать их нам. Дрожащую женщину-анестезиолога я попросил взять паническую атаку под контроль и вручную вентилировать легкие пациента, а затем передал кому-то, чтобы к нам пригласили бригаду из операционной. Если бы пациент выжил, то для закрытия разрезов нам потребовалось бы множество вещей, которых не было в имеющемся у нас наборе инструментов.

Умственная и физическая усталость – совершенно разные вещи. Разумеется, я утомился после суток работы в поте лица, но в то время усталость никогда не была оправданием. Будущие кардиохирурги не могли позволить себе проявить слабость. Мы были медицинским спецназом, и прилив адреналина в экстренных ситуациях компенсировал недостаток сна. У нас практически не было времени подготовить кожу и разложить хирургическую простыню. Как раз когда Фил прикреплял сложенные края ткани к коже пациента, мы услышали слова: «У него снова останавливается сердце».

Мне нужно было получить доступ к сердцу в левой половине грудной клетки и выровнять разрез так, чтобы я мог продолжить его через среднюю линию. Такой разрез называется «ручка ковша», и его использовали на заре кардиохирургии, когда пилы для грудины еще не существовало.

Прежде чем начать разрезать жир и мышцы, я должен был предупредить наблюдателей, что это будет неприятный процесс. В происходящем был лишь один плюс: у пациента наблюдалось кровотечение, а у мертвых его не бывает.

– Мне сейчас понадобится ретрактор, а потом вы увидите, в чем проблема, – сказал я уверенно, подразумевая свое уникальное понимание причины его тяжелого состояния. Затем я прошептал Филу: – Ты уже догадался?

Сделав еще больше разрезов между четвертым и пятым ребрами, я наконец проник в грудную полость. Небольшое количество крови вытекло на белую простыню, и, «открыв окно», мы увидели левое легкое. Сдвинув легкое, я понял, что мои подозрения подтвердились. Вместо серого волокнистого перикарда, окружающего сердце, мы увидели дрожащие мышечные насосные камеры, левый и правый желудочки, которые практически ничего не делали. При ударе грудины о руль смещенное сердце внезапно оказалось зажатым между предсердиями и желудочками. Это объясняло, почему давление в закупоренных венах, впадающих в сердце, было высоким, а артериальное давление – низким. Более того, на поврежденной мышце правого желудочка виднелся кровоподтек, оставшийся после катастрофического удара. По этой причине переливание даже большого количества растворов оказалось бесполезным. Только хирургическое вмешательство могло решить проблему.

У меня был порыв схватить рукой желудочки и сделать прямой массаж сердца. Правда, в этом не было смысла до тех пор, пока я не устранил бы зажатие. Мой вытаращивший глаза помощник, казалось, был загипнотизирован, поэтому я сказал ему:

– Продолжай отодвигать легкое, пока я увеличиваю разрыв.

Фил явно увлекся процессом, и это было хорошо, но он не проявлял никакой полезной инициативы. Я знал, что предсердия будут расширенными и уязвимыми, поэтому я решил вскрыть перикард подальше от места разрыва, чтобы аккуратно к нему подобраться. У меня совсем не было времени, поскольку кровь не поступала к мозгу, несмотря на нормальный сердечный ритм. Найдутся ли в больнице электроды для внутренней дефибрилляции, если сердце перестанет биться? Задав этот вопрос, я увидел пустые лица, которые как бы говорили: «Мы не знаем».

Я не мог заглянуть внутрь перикарда и случайно проткнул кончиками ножниц напряженное правое предсердие. Кровь хлынула в грудную полость.

В этот момент я почувствовал, как мое собственное сердце трепещет от волнения. За этим последовала серия ругательств и торопливая попытка завершить маневр, который я изначально намеревался сделать. К счастью, у меня получилось. Я словно снял петлю с шеи сердца. Опустошенные желудочки заполнились кровью, и давление в предсердиях резко упало. В результате кровотечение из отверстия превратилось в тонкую красную струйку. У меня был соблазн сразу приступить к внутреннему массажу сердца, но я испугался, что физическое вмешательство вызовет фибрилляцию, а потому попросил снова ввести адреналин внутривенно. Ток крови был достаточным, чтобы гормон попал в коронарные артерии, и, как только он достиг слабой мышцы, сердце помчалось, словно поезд.

Впервые после аварии у этого пьяного водителя было беспрепятственное кровообращение и адекватное артериальное давление, но нам нужно было удостовериться, что так будет и дальше. Требовалось вернуть сердце на место с помощью пары далеко расположенных друг от друга швов и не дать ему снова сместиться. На поиск подходящей нити ушло больше времени, чем на наложение швов, но от скуки ночной смены не осталось и следа. Теперь, когда состояние пациента стабилизировалось, у меня появился выбор. Раздраженная хирургическая бригада пришла в отделение интенсивной терапии, чтобы посмотреть, кому хватило смелости ее позвать. Стоило ли продолжать исследовать правую половину грудной клетки, неловко склонившись над койкой без операционных светильников? Или теперь, когда мы устранили катастрофу, следовало закрыть левую половину грудной клетки и перевезти пациента в операционную, где условия были лучше? Это было легкое решение, и Фил, к счастью, согласился со мной.