Kitobni o'qish: «Сталин. Том 1. Парадоксы власти. 1878–1928. Книги 1 и 2»

Посвящается Джону Бирклунду —

бизнесмену, благодетелю, коллеге-историку

…те, которые понимали его, пересмеивались и покачивали головой, однако для меня это было греческой тарабарщиной.

Шекспир. Юлий Цезарь

Перевод М. Зенкевича

STALIN: PARADOXES OF POWER

Copyright © 2014, Stephen Kotkin

All rights reserved

© Издательство Института Гайдара, 2025

Предисловие и благодарности

Главная тема трехтомной работы «Сталин» – место России в мире и место Сталина в России, принявшей обличье Советского Союза. В некоторых отношениях эта книга приближается к чему-то вроде всемирной истории, какой она виделась из окна сталинского кабинета (по крайней мере я писал ее примерно с таким чувством). Ранее из-под моего пера вышла работа, в которой сталинская эпоха рассматривалась на конкретном примере, поданном с точки зрения повседневной жизни простого человека – в форме всеобщей истории одного промышленного города ¹. Взгляд из окна кабинета по самой своей природе имеет меньшее разрешение при изучении широкого общества – маленьких тактик выживания, – но, с другой стороны, политический режим сам представляет собой своего рода общество. Более того, темой этой моей книги, как и предыдущей, служит власть: откуда она исходит, в чем выражается и какие последствия влечет за собой. Для изложения данного сюжета выбрана точка зрения, открывающаяся из окна сталинского кабинета, – но не точка зрения самого Сталина. Наблюдая за тем, как он стремился завладеть рычагами власти над Евразией и остальным миром, мы должны помнить, что он не был первым человеком, кто стоял у штурвала российского государства, и что Советский Союз имел такое же сложное географическое положение и был окружен теми же великими державами, что и Российская империя. Однако в геополитическом плане Советскому Союзу было еще тяжелее, поскольку некоторые бывшие территории, подвластные царю, превратились в независимые враждебные государства. В то же время советское государство имело более современное и идеологизированное авторитарное политическое устройство, чем царская Россия, и обладало вождем в лице Сталина, выделявшегося сверхъестественным сочетанием твердых марксистских убеждений и великодержавных устремлений, социопатических тенденций и исключительной трудоспособности и решительностью. Выявление момента, когда возник этот персонаж, вполне различимый к 1928 году, и причин, по которым это произошло, составляет одну из наших задач. Вторая сводится к изучению роли индивидуума – пусть и такого, как Сталин, – на грандиозном историческом повороте.

В то время как исследования, посвященные большой стратегии, зачастую выстроены на уровне крупномасштабных структур и в недостаточной мере учитывают случайности или отдельные события, авторы биографических работ склонны ставить в центр внимания личную волю и порой упускают из виду действие более могущественных сил. Разумеется, брак биографического и исторического подходов может пойти на пользу им обоим. Цель настоящей книги – показать в деталях, какие возможности и препятствия, встающие перед великими и незначительными личностями, проистекают из положения их государства по отношению к другим государствам, природы отечественных институтов, идейной атмосферы, исторической конъюнктуры (война, мир, депрессия, рост) и действий либо бездействия других игроков. Даже перед такими диктаторами, как Сталин, открывался лишь ограниченный набор возможностей. История изобилует случайностями; непреднамеренные последствия и неожиданные результаты являются в ней правилом. За перестройку исторического пейзажа обычно берутся не те, кому ненадолго или надолго удается подчинить его себе, а те фигуры, которые выходят на передний план именно благодаря умению использовать возможности. Фельдмаршал граф Гельмут фон Мольтке-старший (1800–1891), на протяжении тридцати одного года возглавлявший сперва прусский, а затем и германский генеральный штаб, справедливо считал стратегию «системой уловок» или импровизацией, то есть способностью обратить себе на пользу неожиданные обстоятельства, созданные чужими усилиями или волей случая. Мы увидим, что Сталин, демонстрируя хитроумие и изобретательность, вновь и вновь извлекал из встававших перед ним ситуаций больше, чем они обещали на первый взгляд. Но в то же время правление Сталина показывает, что в исключительно редких случаях решения, принятые отдельным лицом, способны радикально преобразовать политические и социоэкономические структуры целой страны, порождая глобальные последствия.

В основу настоящей книги наряду с синтезом известных материалов положены оригинальные исследования, проводившиеся на протяжении многих лет в многочисленных российских исторических архивах и библиотеках, а также в важнейших хранилищах документов по данной теме в США. Исследования в России дают богатые плоды, но в то же время могут иметь в себе нечто гоголевское: некоторые архивы полностью «закрыты» для исследователей, хотя их материалы все равно находятся в обращении; неожиданно оказываются недоступными материалы, уже просмотренные или существующие в виде отсканированных файлов, которыми делятся друг с другом исследователи. С архивными материалами нередко оказывается удобнее работать вне архивов. Кроме того, при работе над книгой я тщательно изучал сканы, микрофильмы архивных материалов и опубликованные первичные источники по сталинской эпохе, которые имеются в таком изобилии, что их полное изучение – задача, почти непосильная для одиночки. Наконец, в своих трудах я опирался на обширную международную научную литературу. Например, трудно себе представить, каким стал бы облик части I настоящего тома, если бы в моем распоряжении не было доскональной работы Александра Островского о молодом Сталине, и что я мог бы написать в части III, если бы Валентин Сахаров не бросил решительного вызова традиционным представлениям о так называемом завещании Ленина. В главе 8 я заостряю внимание на том, что политическая слабость Троцкого проявилась уже во время Гражданской войны в России: этот момент проницательно показал Франческо Бенвенути; в главе 11 читатель наряду с моими открытиями найдет увязанные с ними плоды исследований Джереми Смита, которому в конце концов удалось разобраться в запутанных узлах грузинских событий начала 1920-х годов, в которых участвовали Сталин и Ленин. Признательности заслуживают многие другие исследователи; все они, как и вышеперечисленные, упоминаются в примечаниях. (Большинство исследователей, на которых я ссылаюсь, выстраивают аргументацию на основе архивных или иных первичных документов, которые я нередко изучал лично, либо до, либо после ознакомления с работами этих авторов.) Что касается нашего главного персонажа, то он мало чем помог в попытках проникнуть в глубины его характера или в мотивы, стоявшие за его решениями.

У истоков книги «Сталин» стоял мой литературный агент Эндрю Уайли, по праву славящийся своим легендарным предвидением. Мой редактор из издательства Penguin Press Скотт Мойерс кропотливо проработал всю рукопись, пройдясь по ней рукой мастера, и научил меня многому в том, что касается книг. Мой британский редактор Саймон Уиндер задавал проницательные вопросы и выдвигал блестящие предложения. Коллеги – слишком многочисленные для того, чтобы благодарить каждого по отдельности, – не стеснялись делать острые критические замечания, неимоверно повысившие качество моего текста. Кроме того, мои исследования и работа над книгой проходили при поддержке множества замечательных организаций – от Принстонского университета, в котором я имею честь преподавать с 1989 года и который предоставлял мне бесчисленные годовые отпуска, до Нью-Йоркской публичной библиотеки, в сокровищах которой я рылся на протяжении многих десятилетий и где я провел исключительно плодотворный год в Каллменовском центре для исследователей и авторов под руководством Джин Строуз. Мне очень повезло с получением грантов от различных фондов, включая Американский совет научных обществ, Национальный фонд гуманитарных наук и Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма. Пожалуй, наибольшую поддержку мне оказал Гуверовский институт при Стэнфордском университете, где я когда-то начинал в качестве аспиранта из Калифорнийского университета в Беркли, со временем стал участником ежегодного семинара Пола Грегори по советским архивам, затем сотрудником по Национальной программе и, наконец, аффилированным научным сотрудником. С обширными архивами Гуверовского института и его библиотекой редких книг, которой сейчас умело руководит Эрик Уокин, до сих пор не сравнится ни одно другое место за пределами Москвы в плане изучения русского и советского XX века.

Предисловие к русскому изданию

Много лет назад, задавшись целью нарисовать картину ранней сталинской эпохи с освещением всех ее аспектов – политики, экономики, общественной жизни, культуры, – я написал книгу с доскональным изложением истории одного из советских городов. Подобный жанр «тотальной истории» (histoire totale), основанный на углубленном изучении какого-либо конкретного примера и известный по трудам французской Школы анналов, практически не существовал в Советском Союзе. Впоследствии, используя тот же доскональный подход (или взгляд изнутри), я предпринял попытку написать такую же тотальную историю, но уже не одного города, а всего сталинского режима и его воздействия на Евразию и на остальной мир. Вы держите в руках первый из трех томов этого труда.

Моя предыдущая книга, «Магнитная гора: сталинизм как цивилизация», могла бы иметь подзаголовок «Сталинизм как образ жизни» или «Сталинизм как общество». В пору, когда я работал над ней, почти все исследователи утверждали – а многие утверждают и до сих пор, – что сталинский режим разрушил общество, приведя его в состояние так называемой социальной атомизации. Я же в своей книге, напротив, доказывал, что сталинский режим создал свое собственное общество – новое общество без частной собственности, легальных рынков и правового государства, но с неограниченными полномочиями исполнительной власти. Сталинское общество отличалось своими собственными характерными языком, поведением, ценностями, институтами. Это было высокоорганизованное общество с многочисленными массовыми организациями, и наряду с жестким принуждением оно даже способствовало формированию тесных социальных связей. Используя архивные документы Коммунистической партии и советского государства, а также обширную периодику того времени и мемуары, я старался показать, как это общество возникло и как оно функционировало.

Однако Магнитогорск был всего лишь одним и, более того, образцовым городом. Можно ли написать «тотальную историю» Сталина и его загадочного режима, опираясь только на первичные источники? И что случится с нашими представлениями о сталинском правлении и обществе при изучении сталинского режима не снаружи, а изнутри?

На этом пути историка ожидает много препятствий. Одно из них – такая сложная задача, как изучение и усвоение всей массы обширных архивных материалов, ставших доступными лишь в последние двадцать лет. Количество рассекреченных документов поражает воображение. Но за этой проблемой скрывается другая: как понять историю в свете всех этих фактов? В качестве рамок для своей работы я избрал не только жизнь Сталина, но и место российской державы среди других держав. В моей книге читателю то и дело будут попадаться большие куски, в которых имя Сталина даже не упоминается. С тем чтобы понять, кем был Сталин, чего он не сделал и что сделал, как он сделал это и каким образом, необходимо подвергнуть рассмотрению мир, в котором он родился и в становлении которого он впоследствии сыграл такую значительную роль.

Например, сталинской диктатуры не состоялось бы без Первой мировой войны, но Сталин не принимал в ней абсолютно никакого участия, проведя все годы войны в далекой сибирской ссылке. Однако, не уделив войне внимания из-за того, что Сталин не имел к ней никакого отношения, мы бы не смогли понять, откуда взялся и он сам, и его режим. Точно так же для того, чтобы понять отношение Сталина к крестьянству, полезно дать обзор крестьянской политики Столыпина, осуществлявшейся всего парой десятков лет ранее. И вообще, вместо традиционной причинно-следственной связи, проводящейся в книгах о Сталине, мы обратимся к ее противоположности: в первую очередь мы будем рассматривать не то, как личность Сталина повлияла на Россию и всемирную историю, а то, как опыт строительства диктатуры и управления ею способствовал формированию личности Сталина.

* * *

Если бы не Ленин, Сталин не пришел бы к власти. Сталин внимательно следил за всем, что говорил Ленин, а главное – за всем, что он делал, обучаясь на примере свойственного Ленину необычного сочетания решительной идеологической целеустремленности и беспардонной тактической гибкости. Читатель заново откроет для себя процесс становления Сталина как правой руки Ленина – тот не только назначил Сталина генеральным секретарем Коммунистической партии, но и учредил эту должность специально для Сталина. Кроме того, читатель снова ознакомится с мифами, окружавшими Ленина в последние годы его жизни. Нет никаких сомнений в том, что Сталин обладал диктаторской властью уже при жизни Ленина и что попытки низложить Сталина провалились по вполне предсказуемым причинам. Однако главное – то, насколько старательно Сталин выстраивал свою жизнь и поступки по примеру жизни и поступков Ленина. Наряду с тем, что Ленин являлся важнейшим политическим покровителем Сталина, он был также его наставником и учителем. В мире не нашлось бы большего ленинца, чем Сталин.

Власть очень недолго находилась в руках Ленина. Кроме того, именно с его именем связано насильственное учреждение союзного государства, распущенного в 1991 году, в то время как Сталин выступал за унитарное государство, в большей мере напоминавшее Российскую империю. Сталин в гораздо большей степени, чем Ленин, осознавал силу национализма, но в итоге он уступил желанию Ленина создать федерацию советских республик. Вообще говоря, сомнительно, чтобы в 1920-е годы было возможно подобное унитарное государство: вовсе не Ленин, а мировая война породила к жизни зачаточные республики, из которых Сталину удалось выстроить единую структуру, Советский Союз, во главе с Москвой и Коммунистической партией. Как бы то ни было, главная причина, по которой сталинская репутация в наши дни далеко превосходит ленинскую, заключается в том, что именно Сталин находился у власти, когда Советский Союз одержал победу в войне, величайшей в истории человечества.

По мнению некоторых историков, Советский Союз победил несмотря на Сталина, другие же считают, что без него бы этой победы не состоялось. Этот спор рассматривается в третьем томе моей книги. Бесспорно то, что войну, к лучшему или к худшему, вел именно сталинский режим, и когда победа была одержана, лавры победителя наряду с Красной армией и советским народом достались и Сталину. Что бы еще ни случилось в годы правления Сталина, сколько бы людей ни было из-за него убито или умерло голодной смертью, тот факт, что именно он правил страной во время победоносной войны, навсегда останется в памяти человечества. В конечном счете Сталин не только был более значительной фигурой, чем Ленин – более значительным был и тот отрезок истории, который творился при его участии. Уроки этих событий весьма многогранны, хотя они ни в коем случае не являются ни простыми, ни однозначными.

Подзаголовок данного тома – «Парадоксы власти» – относится к известному тезису Сталина о том, что по мере приближения к победе социализма классовая борьба будет только обостряться. Это означало, что каждый новый успех принесет еще больше крови, еще больше невзгод, еще больше врагов. С этим парадоксом был связан еще один: чем больше личной власти получал Сталин, тем больше власти ему требовалось для того, чтобы преодолеть последствия собственного правления. К концу тома 1 и в томе 2 этот парадокс превратится во что-то вроде проклятия всемогущества: ситуация, когда все решения вынужден принимать вождь, приводит к тому, что он изнемогает, вязнет в мелочах, теряет работоспособность и оказывается не в состоянии воспользоваться всей полнотой власти, которой сам так неустанно добивался.

Любим ли мы Сталина, ненавидим ли, или и любим и ненавидим одновременно, он все равно остается уникальной фигурой. Правление Сталина – эталонный образец диктатуры, не в нравственном смысле, а в политическом и в геополитическом. Никто в истории не обладал и не распоряжался большей властью, чем он. Сталину практически нет равных. Сравнить с ним в каком-то смысле можно разве что Гитлера и Мао. Но Гитлер находился у власти гораздо меньше времени и проиграл войну. Мао, как и Сталин, долго пребывал у власти, но он так и не построил военно-промышленного комплекса, сопоставимого с советским, несмотря на то что Китай при Мао все-таки тоже обзавелся ядерным оружием. Мао, чья диктатура была многим обязана Сталину, в итоге во многих отношениях затмил своего идола, чего боялся Сталин при жизни, но это случилось только после его смерти и имело последствия, которые еще не в полной мере раскрылись к настоящему времени.

Надеюсь, что в будущем русскоязычные читатели вслед за данным первым томом также смогут прочитать том 2: «В ожидании Гитлера, 1929–1941», и том 3: «Тоталитарная сверхдержава, 1941–1990-е годы».

Часть I
Двуглавый орел

Во весь свой рост он возвышается над Европой и над Азией, над прошедшим и над будущим. Это – самый знаменитый и в то же время почти самый неизведанный человек в мире.

Анри Барбюс. Сталин (1935)

Российский двуглавый орел властвовал над пространствами, превышавшими территорию любого другого государства, существовавшего доселе или впоследствии. Рубежи державы охватывали не только дворцы Санкт-Петербурга и золотые купола Москвы, но и говорящие по-польски и на идиш Вильно и Варшаву, основанные немцами балтийские порты Ригу и Ревель, персидско- и тюркоязычные оазисы Бухары и Самарканда (в последнем находится гробница Тамерлана) и населенный народом айнов остров Сахалин на краю Тихого океана. В состав «России» входили как пороги и казачьи поселения на чрезвычайно плодородной Украине, так и болота и охотничьи угодья Сибири. Россия раздвинула свои границы до Арктики и Дуная, до Монгольского плато и до Германии. Преодолев и поглотив барьер Кавказа, Россия вышла на Черное и Каспийское моря и приобрела границы с Ираном и с Османской империей. Российская империя с ее изобилием православных церквей, мечетей, синагог, старообрядческих молитвенных домов, католических соборов, армянских апостольских церквей, буддийских храмов и шаманских тотемов напоминала религиозный калейдоскоп. Обширная территория империи являлась купеческим раем, воплощением которого служили степные невольничьи рынки, а впоследствии ярмарки на пересечении торговых путей в Поволжье. В то время как Османской империи были подчинены части трех материков (Европы, Азии и Африки), некоторые авторы в начале XX века объявляли, что раскинувшийся на двух материках российский империум ² не является ни Европой, ни Азией, представляя собой третье, самодостаточное образование: Евразию. Как бы то ни было, определение, которое когда-то дал Османской державе венецианский посол при Высокой порте (Агосто Нани) – «более мир, чем государство», – в неменьшей степени было применимо и к России. И правление Сталина принесет этому миру неизмеримые потрясения, надежду и горе.

Сталин, родившийся в кавказском рыночном и ремесленном городке Гори, имел чрезвычайно скромное происхождение (его отец был сапожником, мать – прачкой и швеей), но в 1894 году его приняли в православную семинарию в Тифлисе, величайшем городе Кавказа, с тем чтобы выучить его на священника. Если бы подданный Российской империи в том году заснул и проснулся тридцать лет спустя, то его ожидало бы множество потрясений. В 1924 году с помощью устройства под названием телефон люди могли говорить друг с другом, невзирая на разделяющие их огромные расстояния. По улицам ездили безлошадные экипажи. Люди летали по небу. Рентгеновские лучи позволяли заглянуть внутрь человеческого тела. Новая физика выдумала невидимые электроны внутри атомов, а также распад атомов с выделением радиации; более того, согласно одной теории, время и пространство были искривлены и связаны друг с другом. Женщины, среди которых тоже появились ученые, щеголяли невиданными прежде модными прическами и платьями. Читатели романов погружались в причудливый поток сознания, а на многих прославленных картинах зритель не видел ничего, кроме геометрических фигур и чистых цветов ³. В итоге войны 1914–1918 годов, получившей название Великой, всемогущий германский кайзер лишился власти, а два больших соседа-соперника России, Османская и Австро-Венгерская империи, и вовсе исчезли с карты мира. Сама Россия в основном уцелела, но ее правителем был человек подчеркнуто скромного происхождения, уроженец имперской окраины ⁴. Возможно, что это обстоятельство – то, что мантия царей досталась плебею и грузину – стало бы в 1924 году самым большим потрясением для нашего воображаемого Рип ван Винкля, очнувшегося от тридцатилетнего сна.

Восхождение Сталина с имперской периферии к вершинам власти было необычным, но не уникальным. Наполеоне ди Буонапарте родился в 1769 году вторым из восьми детей на Корсике – средиземноморском острове, всего годом ранее отторгнутым Францией от Генуэзской республики; благодаря этой аннексии юный Наполеоне получил скромную привилегию обучаться во французских военных школах. Наполеон (как его называли во Франции) так и не избавился от корсиканского акцента, однако он стал генералом, а затем – к 35 годам – наследственным императором Франции. Плебей Адольф Гитлер и вовсе появился на свет за пределами страны, которую он подчинит своей воле: он был уроженцем приграничных габсбургских земель, в 1871 году не затронутых объединением Германии. В 1913 году, в 24-летнем возрасте, он перебрался из Австро-Венгрии в Мюнхен – как оказалось, как раз вовремя для того, чтобы попасть на Первую мировую войну солдатом имперской германской армии. В 1923 году за так называемый Мюнхенский пивной путч Гитлер был осужден за измену, однако немецкий судья-националист, проигнорировав соответствующий закон, воздержался от депортации подсудимого, не являвшегося гражданином Германии. Два года спустя Гитлер отказался от австрийского подданства и стал человеком без гражданства. Он приобрел его лишь в 1932 году, когда натурализовался под фиктивным предлогом (формально он был назначен «землеустроителем» в Брауншвейге, электоральной вотчине нацистской партии). В следующем году Гитлер был назначен канцлером Германии, после чего стал диктатором страны. В отличие от Гитлера или Наполеона Сталин рос бесспорным подданным своей будущей державы – Российской империи, включившей в свой состав большую часть Грузии еще за 75 лет до его рождения. И все же он совершил невероятный скачок из низов на периферии государства.

Диктатура Сталина ставит перед нами много непростых вопросов. Его власть над жизнью и смертью каждого человека на пространстве 11 часовых зон – где перед войной был достигнут пик численности населения, превышавшей 200 миллионов человек, – далеко превосходила все, чем могли похвастаться величайшие самодержцы в царской России. Истоки такой власти невозможно найти в биографии юного Сосо Джугашвили. Как мы увидим, диктатура Сталина представляла собой порождение мощных структурных сил – таких, как эволюция автократической политической системы в России, покорение Кавказа Российской империей, использование царским режимом тайной полиции, причастной к терроризму, воздушные замки европейского социалистического проекта, подпольная заговорщицкая природа большевизма (представлявшего собой зеркальное отражение репрессивного царизма), неспособность русских ультраправых установить в стране фашистский строй, несмотря на все имевшиеся к этому предпосылки, глобальное соперничество между великими державами и опустошительная мировая война. Без всего этого Сталин никогда бы даже не приблизился к власти. К этим крупномасштабным структурным факторам прибавлялись такие случайности, как отречение царя Николая II во время войны, сыгравшие на руку большевикам просчеты Александра Керенского (последнего главы Временного правительства, сменившего царя в 1917 году), действия и особенно бездействие многих конкурентов большевиков из левого лагеря, несколько ударов, перенесенных Лениным, и его преждевременная смерть в январе 1924 года, а также тщеславие и промахи соперников Сталина из числа большевиков.

Более того, следует учесть, что в молодости Джугашвили вслед за многими своими соседями мог умереть от оспы или пасть жертвой множества прочих заразных болезней, гулявших по трущобам Батума и Баку, где он вел агитацию за социалистическую революцию. Более умелая работа полиции могла бы обеспечить ему отправку на каторжные работы в серебряные рудники, где многие революционеры нашли безвременную смерть. Джугашвили мог быть повешен в 1906–1907 годах в ходе внесудебных казней в период реакции, последовавший за революцией 1905 года (в 1905–1906 годах было повешено более 1100 человек) ⁵. Наконец, Джугашвили мог бы быть убит одним из своих многочисленных товарищей, которым он наставил рога. Если бы Сталин умер в детстве или юности, это бы не предотвратило мировой войны, революции, хаоса и, вероятно, авторитаризма, который бы в той или иной форме вернулся в постромановскую Россию. И все же одолевавшая этого молодого человека скромного происхождения решимость вырваться из безвестности, его хитроумие и отточенные им организационные таланты начиная с 1917 года способствовали преобразованию всего структурного пейзажа первых лет большевистской революции. Сталин жестоко, умело, неустанно выстраивал личную диктатуру в рамках большевистской диктатуры. Затем он устроил и довел до конца кровавую социалистическую перестройку всей бывшей империи, одержал победу в величайшей войне из всех, какие видело человечество, и вывел Советский Союз в эпицентр глобальной политики. Как мы увидим, биография Сталина в большей степени, чем биография любой другой исторической фигуры, включая даже Ганди или Черчилля, в конечном счете смыкается с мировой историей.

* * *

Всемирной историей движет геополитика. На облик мира в современную эпоху в большей степени, чем какая-либо другая из великих держав, оказала влияние Британская империя. С 1688 по 1815 год с британцами за глобальное господство боролись французы. Несмотря на то что Франция превосходила Британию размером территории и численностью населения, последняя в итоге взяла верх – по большей части благодаря более совершенному, небольшому фискально-военному государству ⁶. К моменту окончательной победы над Наполеоном, одержанной в коалиции с другими странами, Великобритания была первой державой мира. Более того, ее усиление совпало с упадком Китая при династии Цин, благодаря чему британская мощь – политическая, военная, промышленная, культурная и фискальная – стала подлинно глобальной. Уместное определение «над ней никогда не заходит солнце», использовавшееся для описания размеров империи, сложилось применительно к Испанской империи, возникшей еще до Британской, но эти слова применялись и прилипли к последней. Однако в 1870-е годы мир, где верховодили британцы, испытал два потрясения: устроенное князем Отто фон Бисмарком объединение Германии, реализованное благодаря победе, одержанной Гельмутом фон Мольтке-старшим на поле боя, и вылившееся в молниеносное появление новой мощной державы на европейском материке; и реставрация Мэйдзи в Японии, положившая начало стремительному возвышению новой державы в Восточной Азии. На беспокойной западной границе Российской империи неожиданно возникла самая динамичная из новых мировых держав, а на ее малонаселенных восточных рубежах – самая динамичная держава в Азии. Россия вступила в новый мир. И именно в этом мире родился Сталин.

Даже тот набор атрибутов, который мы называем современностью, был следствием не какого-то неизбежного социального процесса, выхода за рамки традиций, а жестокой геополитической конкуренции, участникам которой приходилось не отставать от других великих держав в том, что касалось современного сталеплавильного производства, современных вооруженных сил и современной политической системы, опирающейся на массы, – иначе имелся риск быть раздавленным и даже превратиться в колонию ⁷. Этот вызов в первую очередь был брошен консервативному истеблишменту. Всем известно, что фигура Карла Маркса, радикального немецкого журналиста и философа, не нависала ни над одной другой страной так, как над Российской империей. Но на протяжении большей части жизни Сталина над Российской империей нависала фигура другого немца – к тому же консерватора: Отто фон Бисмарка. Этот сельский помещик, родившийся в протестантской юнкерской семье из восточного Бранденбурга, учился в Геттингенском университете, вступил в Burschenschaften (студенческое братство), был известен как большой любитель выпивки и женского пола и до 1862 года не занимал никаких административных должностей, хотя и был послом в России и во Франции. Однако менее чем за десять лет он превратился в «железного канцлера» и, опираясь на Пруссию, создал новую могучую страну. Пруссия, известная как «армия в поисках нации», нашла себе нацию. В то же время этот немецкий канцлер правого толка подал пример того, как укрепить современную государственную власть, взращивая широкую политическую базу, развивая тяжелую промышленность, насаждая социальное обеспечение заключая и перезаключая всевозможные альянсы с одними амбициозными великими державами против других.

Такие политики, как Бисмарк, появляются раз в сто лет. Он умело опрокинул легионы своих противников – как в германских княжествах, так и за их пределами – и спровоцировал три стремительных, решающих, но ограниченных войны, в ходе которых сперва разбил Данию, затем Австрию, а потом и Францию, но оставил на Дунае Австро-Венгерское государство ради сохранения баланса сил. Он создавал предлоги для нападения, когда занимал господствующее положение, или хитростью побуждал противников к объявлению войны после того, как добивался их дипломатической изоляции. Он принимал меры к тому, чтобы иметь альтернативные варианты, и сталкивал их друг с другом. При этом у Бисмарка не было продуманного плана по достижению германского единства: его методом была импровизация, в какой-то мере диктовавшаяся внутриполитическими соображениями (необходимостью обуздать либералов в прусском парламенте). Но он непрерывно обращал обстоятельства и счастливые случайности себе на пользу, прорываясь сквозь структурные преграды и создавая новые реалии на низовом уровне. «Политика – не столько наука, сколько искусство, – говорил Бисмарк. – Это не предмет, которому можно научиться. К ней нужно иметь талант. Даже от самого лучшего совета не будет пользы при его неправильном исполнении» ⁸. Более того, он сравнивал политику с картами, игрой в кости и другими азартными играми. «Можно быть прозорливейшим из прозорливейших и все равно в любой момент уподобиться ребенку в темноте», – отмечал Бисмарк по случаю победы в спровоцированной им в 1864 году войне с Данией ⁹. Он сетовал, что это была «неблагодарная работа… Приходится считаться с множеством возможных и невозможных обстоятельств и основывать свои планы на этих расчетах». Бисмарк никогда не ссылался на добродетели – только на соображения власти и интересы. Впоследствии его стиль правления станет известен как «реальная политика»: это выражение принадлежит Августу фон Рохау (1810–1873), германскому либеральному националисту, разочарованному тем, что 1848 год не принес Германии конституцию. Изначально под «реальной политикой» понималась эффективная практическая политика, направленная на реализацию идеалистических целей. Стиль Бисмарка имел больше сходства с понятием raison d’etat: просчитанными, аморальными государственными соображениями. Место принципов занимали цели, место морали – средства ¹⁰. Бисмарк вызывал к себе всеобщую ненависть до тех пор, пока не добился блестящих успехов, после чего он приобрел непомерную славу человека, раздавившего Францию, превратившего Австрию в вассала и объединившего Германию.

Затем Бисмарк заключил Тройственный союз с Австро-Венгрией и Италией (1882) и подписал секретный «Договор перестраховки» с Россией (1888), предусматривавший нейтралитет в случае конфликта и тем самым устранявший возможность войны на два фронта – с Францией и Россией – и подчеркивавший господство новой Германии на материке. Его таланты относились к числу скрытых. Он не обладал ни сильным голосом, ни уверенностью на трибуне и мало вращался среди публики. Более того, он не правил страной, а лишь исполнял приказы короля (а затем кайзера) Вильгельма I. В рамках этих наиважнейших взаимоотношений Бисмарк выказывал талант психолога и упорство, неустанно и умело манипулируя Вильгельмом – угрожая отставкой, прибегая к всевозможным актерским уловкам. В свою очередь, Вильгельм зарекомендовал себя усердным, внимательным и разумным монархом, достаточно мудрым для того, чтобы прислушиваться к Бисмарку в вопросах политики и поглаживать своего «железного канцлера» по распускаемым им бесчисленным перьям ¹¹. Бисмарк в своем стремлении стать незаменимым старался как можно сильнее запутать любые дела с тем, чтобы лишь он один мог в них разобраться (именно так он выстраивал свои «комбинации»). Во всякий момент времени он жонглировал таким количеством шаров одновременно, что не мог ни на миг остановиться, чтобы не уронить ни одного из них, несмотря на то что к уже имеющимся шарам непрерывно прибавлял новые. Следует также иметь в виду, что в распоряжении Бисмарка находилась сухопутная армия, на тот момент самая сильная в мире (а также, возможно, второй по силе флот).

Прочие подающие надежды политики со всей Европы учились у Бисмарка его примеру «политики как искусства» ¹². Вообще говоря, в глазах Лондона с его прочно утвердившимся правовым государством Бисмарк представлял собой угрозу. Но в глазах Петербурга, нуждавшегося в оплоте против левого экстремизма, Бисмарк казался спасением. С любой точки зрения осуществленное им усиление Пруссии посредством объединения Германии – без опоры на какое-либо массовое движение, без серьезного предыдущего опыта управления страной, в условиях противодействия со стороны множества грозных игроков – входит в число величайших дипломатических достижений двух последних столетий ¹³. Более того, косвенным образом воздавая должное побежденному им повелителю, французскому императору Наполеону III, Бисмарк ввел в стране всеобщее избирательное право для мужчин, увязав политические успехи консерваторов с крестьянским германским национализмом с тем, чтобы обеспечить доминирование парламента. «Если бы Мефистофель влез на кафедру и стал читать Евангелие, сумел бы он вдохновить кого-нибудь своей проповедью?» – возмущалась газета проигравших немецких либералов. Более того, Бисмарк выманил у немецких консерваторов согласие на учреждение обширной системы социального обеспечения, тем самым выбив почву из-под ног и у социалистов. Еще больше грандиозности достижению Бисмарка придавало то обстоятельство, что Германия вскоре после своего объединения совершила феноменальный экономический рывок. Буквально в одночасье страна обогнала первую державу мира, Великобританию, в таких ключевых современных отраслях, как выплавка стали и химическая промышленность. После того как Великобританию поразил относительный «упадок», новый бисмарковский рейх взял курс на переустройство мирового порядка. Как отмечал один русский наблюдатель, Германия уподоблялась «громадному паровику, с чрезвычайной быстротой генерирующему избыток паров, которым нужен выход» ¹⁴. Как мы увидим, российский истеблишмент – или по крайней мере его более способные элементы – был одержим Бисмарком. Не один, а два немца – Бисмарк и Маркс – составляли второго двуглавого орла, нависшего над Российской империей.

* * *

Личность Сталина как будто бы не представляет для нас тайны. Старая песня – отцовские побои, притеснения в православной семинарии, развившийся у него «ленинский комплекс», требовавший превзойти наставника, интерес к Ивану Грозному и последовавшее за всем этим уничтожение миллионов людей – давно потеряла всякую убедительность, даже в своих изощренных версиях, сочетающих в себе анализ русской политической культуры с изучением личности Сталина ¹⁵. Унижения в самом деле нередко порождают жестокость, но неизвестно, в самом ли деле Сталин пережил такое травматичное детство, которое ему обычно приписывают. Несмотря на телесные недостатки и многочисленные болезни, он был обладателем живого интеллекта, стремился к самоусовершенствованию и проявлял задатки лидера. По правде говоря, он любил пошалить. «В детстве Сосо был большим шалуном, – вспоминал его товарищ Георгий Елисабедашвили. – Он любил стрелять из самочинно сделанного лука, любил бросать камни из рогатки… Помню, однажды вечером, когда стадо возвращалось из нагула, Сосо со своим самочинным луком накинулся из-под угла на стадо и мигом вонзил стрелу в мошку коровы. Корова взбесилась, стадо замешалось, пастух погнался за Сосо, Сосо исчез» ¹⁶. Однако кузенам, знавшим молодого Сталина, удавалось поддерживать с ним связи вплоть до его смерти ¹⁷. Кроме того, успели оставить воспоминания многие из его школьных учителей ¹⁸. Более того, даже если его детство было совершенно несчастным, каким многие однобоко рисуют его, этот факт мало что объяснял бы в личности позднего Сталина. Не слишком нам поможет и Лев Троцкий, объявивший Сталина не более чем порождением бюрократии, «комитетчиком par excellence» – то есть предположительно более низшим существом, чем настоящий пролетарий или настоящий интеллигент (читай: Троцкий) ¹⁹. Отец и мать Сталина родились крепостными и не получили никакого формального образования, но он появился на свет в семье целеустремленных людей, включая и его оклеветанного отца. При этом родной город Сталина, Гори, имевший репутацию глухой провинции, располагал довольно значительными возможностями в плане образования.

Авторы, на основе широкого спектра источников, ставших доступными в последние годы (включая и воспоминания, собранные и обработанные в 1930-х годах Лаврентием Берия), создавшие более свежий образ Сталина, изображают его способным и талантливым учеником. Впрочем, эти же мемуары использовались и для того, чтобы нарисовать портрет невероятного головореза, бабника и бандита-мачо живописной азиатской разновидности ²⁰. Это гарантирует увлекательное чтение. Помимо этого, такой подход дает несколько важных откровений. Но все-таки и этому новому образу не хватает убедительности. Да, у молодого Сталина был член, и он им пользовался. Но это не делало Сталина каким-то особенным Лотарио. И Маркс, и Энгельс прижили незаконных детей – у Маркса был ребенок от экономки, хотя его отцом великодушно объявил себя Энгельс, – но Маркс вошел в историю явно не по этой причине ²¹. Саддам Хусейн в молодости писал стихи, однако этот уроженец Ирака десятилетиями был настоящим убийцей, прежде чем стать диктатором в Багдаде. Молодой Сталин был поэтом, но не был убийцей. Не был он и каким-то кавказским мафиозным крестным отцом, даже если Берия и считал, что этот образ льстит Сталину ²². Молодого Сталина в разные моменты времени окружали небольшие группы сторонников, но постоянной группы у него так и не сложилось. Более того, все заслуги Сталина как революционера-подпольщика затмевает тот факт, что он так и не сумел создать прочной политической базы на Кавказе. Сталин не привез с собой в столицу какого-либо аналога «тикритского клана» Саддама Хусейна ²³. При трезвом рассмотрении выясняется, что молодой Сталин добился однозначно скромных успехов в том, что касается создания подпольных типографий, подстрекательства к забастовкам и организации денежных экспроприаций. Его закулисная роль в зрелищном ограблении, средь бела дня состоявшемся в 1907 году в Тифлисе – этот факт был установлен Миклошем Куном и прекрасно изложен Саймоном Себаг-Монтефиоре, – демонстрирует, что молодой Сталин был готов на все ради своего дела ²⁴. Но ограбление не было самоцелью. Главным было дело: установление социализма и социальной справедливости, наряду со стремлением Сталина к личному успеху. Ничто – ни девочки-подростки, ни насилие, ни дружба – не могло отвлечь его от того, что стало для него целью в жизни.

В нашей книге мы обойдемся без спекулятивных измышлений или часто встречающихся попыток заполнить лакуны в зафиксированной биографии Сталина ²⁵. Мы постараемся аккуратно проложить курс по морю живописных, но сомнительных рассказов. Прошлое будущего Сталина – его подпольная революционная деятельность на Кавказе – пострадало из-за лжи советской пропаганды, злословия соперников и пропажи документов ²⁶. Тем не менее мы можем сказать наверняка, что предъявлявшиеся Сталину обвинения в особенном коварстве, с которым он предавал товарищей, смехотворны в контексте того, что творилось в рядах социал-демократов. Сталин был властным (таким же властным, как Ленин и Троцкий) и вспыльчивым человеком (таким же вспыльчивым, как Ленин и Троцкий). Его память о мнимых обидах является практически штампом в кавказской культуре с ее обычаем кровной вражды, но в то же время эта черта часто встречается и у людей, склонных к нарциссизму (как опять же можно назвать многих профессиональных революционеров). Да, молодому Сталину в большей степени, чем многим другим, была присуща склонность постоянно отталкивать от себя товарищей своими претензиями на лидерство, не зависевшими от исполнявшихся им формальных поручений и его формальных достижений; после этих стычек он неизменно считал себя пострадавшей стороной. Сталин часто проявлял общительность, но в то же время бывал угрюмым и отчужденным, что делало его подозрительным. В целом он тянулся к таким же людям, как и он сам: парвеню-интеллигентам из низов общества. (Как впоследствии писал один из его врагов, «Окружал он себя исключительно лицами, которые преклонялись перед ним и подчинялись во всем его авторитету» ²⁷.) Невзирая на революционное безумие 1905–1908 годов, молодой Сталин в основном занимался написанием работ, которые издавались небольшими тиражами. Но они были нелегальными и он постоянно находился в бегах, спасаясь от полиции, висевшей у него на хвосте во всех его стремительных перемещениях между Тифлисом, Батумом, Чиатурой, Баку и прочими местами на Кавказе, Таммерфорсом (в русской Финляндии), Лондоном, Стокгольмом, Берлином, Веной и прочими местами в Европе, Вологдой на севере европейской России и Туруханском в Восточной Сибири ²⁸. Хотя будущий Сталин отличался тем, что никогда не пытался эмигрировать, его ранняя жизнь – в промежутке между 1901 и 1917 годами включавшая примерно семь лет, проведенных в сибирской ссылке и тюрьме, и несколько недолгих поездок за границу, – была более-менее типична для революционного подполья. И до, и особенно после 1908 года он жил в нужде, просил у всех денег, лелеял обиды и большую часть времени, подобно прочим заключенным и ссыльным, проводил в смертельной скуке.

Человек, впоследствии ставший Сталиным, был детищем как русских имперских гарнизонов в Грузии, ради которых его отец перебрался в Гори и стал сапожником, так и имперских администраторов и церковников: насаждавшаяся ими русификация позволила ему получить образование, но в то же время невольно дала толчок к затронувшему Грузию в конце XIX века национальному пробуждению, которое тоже оказало на него мощное влияние ²⁹. Впоследствии маленький сын Сталина поведает своей старшей сестре, что их отец в молодости был грузином – и это было правдой. «Цвети, о Грузия моя! / Пусть мир царит в родном краю! / А вы учебою, друзья, / Прославьте родину свою!», – писал 17-летний Джугашвили в одном из своих ранних романтических стихотворений на грузинском («Утро») ³⁰. На протяжении первых 29 лет жизни он публиковался только на грузинском языке. «Он исключительно чисто говорил по-грузински, – вспоминал один человек, встречавшийся с ним в 1900 году. – У него был четкий выговор, а в беседах он обнаруживал живое чувство юмора» ³¹. Вообще говоря, Сталин оказался плохим грузином, по крайней мере по стереотипным критериям: он не был рабом чести, не отличался бескомпромиссной верностью своим друзьям и семье, не помнил старых долгов ³². В то же время Грузия была пестрым в языковом отношении краем и будущий Сталин владел разговорным армянским. Кроме того, он увлекался эсперанто (искусственно созданным международным языком), учил немецкий (родной язык левых), но так и не овладел им, и пытался читать Платона на греческом. Но в первую очередь он освоил язык империи – русский. В итоге миру явился молодой человек, наслаждавшийся и афоризмами национального грузинского поэта Шота Руставели («Недруга опасней близкий, оказавшийся врагом») ³³, и удивительными, меланхоличными произведениями Антона Чехова, изобразившего в пьесе «Вишневый сад» (1903), как вырубают деревья в саду мелкого дворянина (его имение и усадебный дом были куплены вульгарным предпринимателем). В то же время Сталин увлекался историей Российской империи и Грузии.

Среди русских революционеров-большевиков Сталин выделялся не только грузинским происхождением, но и колоссальным стремлением к самосовершенствованию. Он поглощал книги, как и положено марксисту – с тем, чтобы изменить мир. Возможно, ничто не обращает на себя большее внимание, чем его крайнее политическое сектантство (выделявшееся даже на фоне культуры, в рамках которой до трети приверженцев господствующей православной веры были раскольниками). В молодые годы Сталин стал марксистом ленинского толка, воевавшим не только с царизмом, но и с прочими революционными фракциями ³⁴. Впрочем, как мы подробнее покажем ниже, в конечном счете важнейший фактор, сформировавший личность Сталина и определивший облик его правления, включал нечто, с чем Сталин лишь мельком столкнулся в юности, – а именно внутренние механизмы, императивы и недостатки российского имперского государства и самодержавия. Масштабность этого сюжета позволяет рассмотреть пору юности Сталина в верной перспективе. Но в то же время она создает условия для того, чтобы в полной мере постичь масштабы его последующего влияния на страну.

Глава 1
Сын империи

Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем неплохо.

Сталин, декабрь 1931 года, из интервью с немецким журналистом Эмилем Людвигом ³⁵

На протяжении четырех с лишним столетий, начиная с эпохи Ивана Грозного, территория России увеличивалась в среднем на 50 квадратных миль в день. Российское государство поглотило обширные земли, лежащие между двумя океанами: Тихим и Северным Ледовитым – и тремя морями: Балтийским, Черным и Каспийским. Россия приобрела более протяженную береговую линию, чем у какого-либо другого государства, а русский флот получил базы в Кронштадте, Севастополе и (впоследствии) во Владивостоке ³⁶. Лесная зона служила связующим звеном между Россией с Европой, а степные просторы протяженностью в 4000 миль соединяли Россию с Азией, в лице которой первая открыла для себя своего рода «новый свет».

При этом Российская империя возникла вопреки отсутствию едва ли не всех необходимых для этого условий: на ее территории господствовал суровый континентальный климат, а ее обширные открытые рубежи (бескрайние степи, бесконечные леса) было очень дорого охранять и контролировать ³⁷. Помимо этого, значительная часть империи лежала на Крайнем Севере. (Канадское сельское хозяйство в основном расположено на широте Киева, гораздо южнее полей, окружавших Москву или Петербург.) И несмотря на плодородие этих земель, в стране, похоже, никогда не находилось достаточного числа рабочих рук для того, чтобы их обрабатывать. Самодержавие постепенно прикрепило крестьян к земле посредством ряда мер, известных как крепостное право. Властям так и не удалось полностью лишить крестьян мобильности – крепостные могли убегать от хозяев, и, если им удавалось при этом уцелеть, обычно их где-нибудь привечали как дефицитную рабочую силу, – но тем не менее крепостничество угнетало крестьянство, не сдавая своих позиций вплоть до его освобождения, начавшегося в 1861 году ³⁸.

Расширение России, преодолевавшее серьезное сопротивление, преобразило этнический и религиозный состав страны. Еще в 1719 году население России примерно на 70 % состояло из русских (и более чем на 85 % из славян), но уже к концу следующего века русские составляли всего 44 % населения (а славяне – около 73 %); иными словами, большинство населения (56 %) в империи было нерусским. В число прочих славян входили малороссы, или украинцы (18 %), поляки (6 %) и белорусы (5 %). В меньшем количестве были представлены литовцы, латыши, эстонцы, финны, немцы, грузины, армяне, татары, калмыки и коренные сибирские народности. В 1719 году в России не было евреев, но после произошедшего в конце XVIII века поглощения Польши на долю евреев стало приходиться около 4 % населения империи. По закону евреи (за некоторыми исключениями) могли проживать лишь на тех аннексированных землях, на которых они жили ранее, – то есть на территории старой Польши и Литвы и в некоторых частях западной Украины: эти земли составляли так называемую черту оседлости ³⁹. Евреям запрещалось владеть землей, вследствие чего среди них было больше горожан и лиц свободных профессий, чем среди остального населения России. Но несмотря на все внимание историков, прикованное к пяти миллионам российских евреев, вторую по величине религиозную общину империи после православных христиан составляли российские мусульмане, присутствовавшие еще в древнем Московском государстве. Мусульманская община отличалась одним из самых высоких в империи уровней рождаемости, благодаря чему ее численность в итоге превысила 18 миллионов человек, что составляло более 10 % населения. Многие российские мусульмане говорили на диалектах персидского языка, но большинство было тюркоязычным, вследствие чего в России носителей тюркских языков было на несколько миллионов больше, чем в «турецкой» Османской империи.

Именно за счет последней нередко происходило расширение России – как в случае завоевания Кавказа. Эти грозные горные редуты, зажатые между Черным и Каспийским морями, превосходят высотой Альпы, но по обе стороны хребта к тому и к другому морю примыкают узкие легкодоступные низины – пути к завоеванию. В западной части Кавказа турецкий язык долгое время выполнял роль lingua franca – следствие владычества османской власти; в восточной части эта роль принадлежала персидскому языку, тем самым отражавшему персидское влияние. Войска, подчинявшиеся русскому царю, впервые вышли – временно – к Каспийскому морю в 1556 году, а Иван Грозный взял в жены княжну, принадлежавшую к одному из кавказских тюркоязычных народов, но Российская империя лишь в 1722 году сумела отвоевать у персидского шаха Баку – главный город на Каспии ⁴⁰. И только примерно к 1860-м годам генералам, состоявшим на русской службе, удалось покорить все нагорье. Иными словами, русское продвижение на Кавказе шло вертикально, по сути представляя собой грандиозный охватывающий маневр вокруг гор, а затем вверх в горы, занявший более 150 лет и потребовавший бесчисленных жертв ⁴¹. В Дагестане («горной стране») – местности, напоминавшей территорию племен на северо-западной границе Британской Индии, – русские войска, боровшиеся с восстаниями, вырезали целые аулы, чтобы заставить коренное население выдавать предполагаемых повстанцев; те же, в свою очередь, объявляли вендетту и местным мусульманам, обвинявшимся в сотрудничестве с русскими. Большие опустошения несли с собой и топоры переселенцев из числа крестьян-славян, которые продвигались вверх по крутым, но плодородным долинам и расчищали места для посевов, сводя лесной покров, дававший укрытие повстанцам. В довершение всех бед на последнем этапе завоевания, пришедшемся на 1860-е и 1870-е годы, до 400 тысяч из общего числа в полмиллиона кавказских горцев бежали или были изгнаны в пределы Османской империи ⁴². Эти депортации и массовые убийства, которым сопутствовал захват земель крестьянами-славянами, способствовали освоению Кавказа русскими, которое и объясняет, почему будущий Сталин родился российским подданным.

Итогом всего этого полустихийного имперского строительства – при отсутствии иного – стало хитросплетение противоречий. Так называемые старообрядцы, православные христиане, отказывавшиеся признавать реформированную православную церковь либо русское государство и высланные либо бежавшие на «далекий» Кавказ, обнаружили, что они могут выжить лишь оказывая услуги «антихристу», то есть русской императорской армии. Но даже при этом ударные войска империи – казаки, прежде свободные и полудикие жители пограничья, превратившиеся в верных слуг самодержавия, – хронически не получали от властей необходимого довольствия и с тем, чтобы покупать оружие, были вынуждены обращаться к тем самым горцам, которых они пытались покорить. В свою очередь противостоявшие империи горцы в своих живописных черкесках – длинных шерстяных кафтанах с пришитыми к груди рядами кармашков для ружейных зарядов – набирались в свиту царя в Петербург ⁴³. Возможно, самое большое противоречие заключалось в том факте, что Российская империя вторглась на Кавказ в целом не по своей инициативе: христианские правители Грузии, отбивавшиеся и от мусульман-османов, и от мусульман-сефевидов, обратились к христианской России за помощью. Эта «помощь» на практике оказывалась ловкими агентами империи, пользовавшимися своей близостью к сцене, и вскоре приняла форму аннексий, осуществленных в 1801 и 1810 годах ⁴⁴. Россия отстранила от власти грузинскую династию Багратиони и заменила патриарха прежде независимой грузинской православной церкви митрополитом русской православной церкви (экзархом). И тем не менее в порядке очередного противоречия местный «русский» управленческий аппарат был переполнен грузинами, которым потакали как собратьям по вере. Благодаря русскому правлению грузинские элиты получили новые мощные инструменты, позволявшие им навязывать свою волю низшим социальным слоям, а также многим другим кавказским народам. Это и есть империя: набор договоренностей, наделяющих силой людей с амбициями.

В рамках Российской империи Грузия осуществляла свой собственный имперский проект ⁴⁵. Из насчитывавшихся в конце XIX века 8,5 миллиона жителей Кавказа около трети были мусульманами, а половина – православными, но из числа последних лишь 1,35 миллиона были этническими грузинами (по языку). Это меньшинство благодаря России приобрело такую власть, какой у него никогда не было. Разумеется, грузинам нравилось отнюдь не все, что принесло с собой русское правление. В 1840 году петербургское правительство империи объявило русский единственным языком официального делопроизводства на Кавказе. Эта мера последовала за подавлением раскрытого в 1832 году заговора по восстановлению грузинской монархии (ряд грузинских дворян планировали позвать местных русских должностных лиц на бал и там перебить их). Большинство заговорщиков было сослано в разные уголки Российской империи, но вскоре они получили разрешение вернуться и вновь поступить на российскую государственную службу: империя нуждалась в них. Подавляющее большинство представителей грузинских элит стало и в целом оставалось русофилами ⁴⁶. Вместе с тем новая инфраструктура способствовала преодолению барьеров, препятствовавших укреплению русских позиций. В 1811–1864 годах на юг от предгорного города Владикавказа через высокий горный перевал – над едва ли не бездонными ущельями – была пробита стратегически важная военная дорога к Тифлису, столице Грузии. Еще до конца века Закавказская железная дорога связала друг с другом Черное и Каспийское моря. Но в первую очередь карьерные возможности побуждали многих грузин овладевать русским языком – важнейшим элементом имперской инфраструктуры. Грузины заучивали и пересказывали истории о героическом сопротивлении Грузии российскому завоеванию, но в то же время они старались породниться с семействами, принадлежащими к русской элите, наслаждались русскими операми и питали неудержимую тягу к лоску имперских мундиров, титулов и наград, равно как и к удобным государственным квартирам, пособиям на поездки и денежным «подношениям» ⁴⁷. То, что предназначалось для элит, в меньших масштабах стало доступно и низам, воспользовавшимся возможностью учиться в новых русскоязычных школах, открытых на Кавказе под эгидой русской православной церкви. Из всего этого – из покорения Кавказа в сговоре с грузинами, русификации, проводившейся стараниями православной церкви, – и складывались имперские подмостки, на которые предстояло взобраться будущему Сталину ⁴⁸.

Провинциальная идиллия

Гори («холм»), родной город будущего Сталина, разместившийся на холмах в долине реки Мтквари (Кура) в восточной Грузии, столетиями служил местом отдыха для караванов на пересечении трех дорог: одна вела на запад, к Черному морю, другая – на восток, к Каспию, и третья – через Цхинвальский перевал на север, в степи ⁴⁹. Иными словами, Гори не был какой-то дырой. В самом центре города, на высочайшем холме, возвышались желтые зубчатые стены крепости XIII века. За пределами города можно было увидеть еще одни руины – остатки садов вельмож, которые жили здесь, когда Гори в XVII веке был столицей грузинского государства Картли. Кроме того, неподалеку находились знаменитые источники минеральных вод в Боржоми, где брат Александра II, наместник Кавказа, выстроил себе летнюю резиденцию. В самом Гори, прямо под развалинами старинной крепости, лежал Старый город. Второй район, Центральный квартал, мог похвастаться многочисленными армянскими и грузинскими церквями, в то время как третий, где располагались казармы имперского гарнизона, был прозван «Русским кварталом» ⁵⁰. В 1871 году этот перекресток стал узловой станцией на русской имперской железной дороге между Тифлисом, столицей Кавказа, и Поти, портом на Черном море (захваченном у османов в 1828 году). В 1870-х годах узкие, извилистые, грязные улочки Гори служили обиталищем примерно для 7 тысяч человек, чуть больше половины которых составляли армяне; остальными были грузины, которых дополняли несколько сотен русских, а также какое-то количество абхазов и осетин, перебравшихся из соседних национальных сел. Горийские купцы вели торговлю с Ираном, Османской империей и Европой. Благодаря наличию крупной купеческой прослойки, а также православной церкви в Гори имелись четыре школы, включая располагавшееся в крепком двухэтажном здании духовное училище, основанное церковными властями в 1818 году, вскоре после присоединения Грузии к Российской империи ⁵¹. Следствием этого было то, что если в Тифлисе в школу ходил каждый пятнадцатый из жителей – по сравнению с каждым тридцатым на Кавказе в целом, – то в Гори училась десятая часть населения ⁵². Это открывало мальчикам, родившимся на этом «холме», двери в будущее.

Отец будущего Сталина, Бесарион Джугашвили (1850–1909), на русском известный как Виссарион, а сокращенно – Бесо, был родом не из Гори. Его дед по отцу (Заза), крепостной, когда-то попавший под арест за участие в крестьянском восстании, возможно, жил в национальной осетинской деревне; отец Бесо – Вано, тоже крепостной, – разводил виноград в насчитывавшем менее 500 жителей селе Диди-Лило («Большое Лило»), где и родился Бесо. Вано возил виноград в соседний Тифлис, до которого было около десяти миль; он умер, не дожив до пятидесяти. Вскоре после этого разбойники убили другого сына Вано, Георгия, содержателя харчевни, и Бесо покинул Диди-Лило, в поисках работы отправившись в Тифлис, где он выучился ремеслу сапожника в мастерской, принадлежавшей армянину. Бесо немного говорил по-армянски, по-азербайджански, по-турецки и по-русски, хотя неизвестно, умел ли он писать на родном грузинском. Около 1870 года, в 20-летнем возрасте, он перебрался в Гори – судя по всему, по приглашению другого армянского предпринимателя, Барамянца (в русском варианте – Иосиф Барамов). Тот был хозяином сапожной мастерской, получивший заказ на снабжение имперского гарнизона в Гори ⁵³. Российская империя представляла собой один огромный гарнизон. К 1870 году численность войск по всей Сибири составляла всего 18 тысяч человек, но в Харькове, Одессе и Киеве насчитывалось 193 тысяч солдат и в Варшаве – еще 126 тысяч. В тот момент, когда гарнизон всей Британской Индии составлял 60 тысяч солдат, к которым прибавлялась тысяча полицейских, на Кавказе у Российской империи имелось 128 тысяч солдат. И вся эта масса войск нуждалась в обуви. Барамянц нанял некоторое число опытных сапожников, включая Бесо, который явно радовался такому успеху и, очевидно, был человеком амбициозным. При финансовом содействии «князя» Якоби (Якова) Эгнаташвили, горийского виноградаря, владельца духана (кабака) и чемпиона по борьбе, Бесо вскоре открыл собственную сапожную мастерскую, став независимым кустарем ⁵⁴.

Бесо отправил сваху, чтобы она добилась для него руки Кетеван (Кеке) Геладзе, которая предстает в описаниях стройной красивой девушкой с каштановыми волосами и большими глазами ⁵⁵. Она тоже имела среди своих предков крепостных и тоже стремилась к лучшей доле. Ее фамилия часто встречалась в южной Осетии, и этот факт повлек за собой предположения о том, что в ней, как и в Бесо, текла осетинская кровь, хотя ее родным языком был грузинский. Отец Кеке, каменщик и крепостной, работавший садовником у богатого армянина и живший в деревне поблизости от Гори, был женат на такой же, как он, крепостной крестьянке, но, судя по всему, скончался незадолго (или сразу после) рождения Кеке. Мать Кеке позаботилась о том, чтобы девочка научилась читать и писать; в то время среди грузинок было очень немного грамотных. Но затем мать Кеке тоже умерла, и девочку воспитывал брат матери, тоже крепостной. Крепостное право в Грузии было очень причудливым даже по стандартам лоскутной Российской империи: в крепостных у главных грузинских аристократов могли состоять мелкие дворяне и священники, а священники могли владеть мелкими дворянами. Отчасти так сложилось потому, что царское правительство с немалым уважением относилось к обширному грузинскому дворянству, на которое приходилось 5,6 % грузинского населения, в то время как доля дворян по империи в целом составляла всего 1,4 %. Отмена крепостного права на Кавказе началась тремя годами позже, чем в остальной империи, в октябре 1864 года. Примерно тогда же семья Кеке перебралась из деревни в Гори. «Каким радостным было это путешествие! – делилась она под конец жизни своими воспоминаниями с интервьюером. – Гори был украшен к празднику, людские толпы колыхались подобно морю» ⁵⁶. Геладзе получили свободу, но теперь им предстояло как-то устраивать новую жизнь.

Бракосочетание Бесо и Кеке, состоявшееся в мае 1874 года в горийском Успенском соборе, отмечалось, как принято в Грузии, с большой помпой, и сопровождалось шумным, показным шествием через весь город ⁵⁷. Одним из шаферов у Бесо был его благодетель Яков Эгнаташвили. Говорят, что отец Христофор Чарквиани, тоже друг семьи, так красиво пел на церемонии венчания, что князь Яков по-царски одарил его десятью рублями. Бесо, подобно большинству грузин – и грамотных, и неграмотных, – мог цитировать отрывки из написанной в XII веке эпической поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», в которой рассказывается, как три благородных друга спасают девушку, принуждаемую к браку. Бесо, как и положено настоящему кавказскому мужчине, любил наряжаться в длинную черкеску, перепоясанную кожаным поясом, и шаровары, заправленные в кожаные сапоги. Правда, было известно, что он пропивал часть своих заработков; но опять же, согласно местным обычаям, его клиенты нередко расплачивались с ним домашним вином. Впрочем, при всех его типичных изъянах Кеке рассматривала брак с кустарем как шаг вверх. «Среди моих подруг он считался очень популярным молодым человеком и все они мечтали выйти за него замуж, – вспоминала она в интервью. – Мои подруги едва не полопались от зависти. Бесо был завидным женихом, настоящим грузинским рыцарем, обладателем красивых усов, очень хорошо одетым – и в нем чувствовалась та особая утонченность, что свойственна горожанам». К этому она добавляла, что Бесо мог быть «необычным, странным и угрюмым», но вместе с тем «умным и гордым». «Среди моих подруг, – резюмировала Кеке, – я оказалась самой желанной и красивой девушкой» ⁵⁸.

В декабре 1878 года, через четыре года после свадьбы, когда Кеке было около двадцати, а Бесо – 28, у пары родился сын Иосиф – будущий Сталин ⁵⁹. Собственно говоря, Иосиф был у Бесо и Кеке третьим сыном, что согласно грузинской и православной традициям считалось знаком особой господней милости. Но их предыдущие дети не выжили. Первенец Бесо и Кеке, Михаил, родившийся в начале 1876 года, прожил два месяца; их второй сын (Георгий) умер в июне 1877 года, прожив около полугода ⁶⁰. Иосиф, которого звали уменьшительным грузинским именем Сосо (или Сосело), рос в семье единственным ребенком, лишь впоследствии узнав о том, что у него были братья. Семья снимала у осетинского ремесленника маленький домик, выстроенный из дерева и кирпича и имевший всего одну комнату. Он находился в Русском квартале Гори, рядом с казармами императорских войск, для которых Бесо тачал сапоги. Обстановка этого строения площадью всего в 90 квадратных футов состояла из стола и четырех табуреток, топчана, самовара, сундука и керосиновой лампы. Одежда и прочие пожитки хранились на открытых полках. Впрочем, при домике имелся погреб, куда вела винтовая лестница, и именно там Бесо держал свои инструменты и оборудовал свою мастерскую, а Кеке устроила там ясли для Сосо ⁶¹. Иными словами, жизнь Сталина с самых первых ее дней протекала в подполье.

Невзирая на эти скромные обстоятельства, в истории семьи Джугашвили просматривались задатки провинциальной идиллии: муж-кустарь, красавица-жена и (выживший) сын. Говорят, что Кеке никогда не выпускала его из виду ⁶². Начиная примерно с двухлетнего возраста Сосо перенес обычный набор детских болезней (корь, скарлатину), и Кеке, боясь потерять еще одного сына, часто ходила в церковь молиться. Кроме того, у нее было мало молока и Сосо приходилось питаться молоком соседок: госпожи Эгнаташвили и Машо Абрамидзе-Цихитатришвили. Тем не менее он рос очень живым ребенком. «Сосо был самовольный ребенок, – вспоминала Машо, – когда мать звала его, иначе как по своему желанию он не бросал игры» ⁶³.

Геополитический разлом, помощь приемной семьи

Маленький Сосо, бегавший по улицам своего холмистого грузинского городка, понятия не имел о проблемах большого мира, но в том самом десятилетии, когда он родился, Германия демонстративно провозгласила основание Второго немецкого рейха – первым считалась рыхлая Священная Римская империя. Это произошло в Зеркальном зале Версальского дворца, где великий французский король-солнце Людовик XIV когда-то дал аудиенцию многочисленным мелким немецким князьям. Геополитический разлом, связанный с объединением Германии и ее последующей стремительной индустриализацией, радикально изменил российское геополитическое окружение. Не столь демонстративным, но имевшим почти такие же серьезные последствия был переворот, осуществленный в 1868 году в Эдо (Токио) группой японских заговорщиков, которые свергли династию сегунов Токугава и в порядке оправдания своего бунта номинально «восстановили» власть бездействующего императора, который взял себе имя Мэйдзи («просвещенное правление»). Процесс смены власти шел непросто: в ряде крупных регионов разразились восстания. Однако к 1872–1873 годам почти каждый заметный представитель нового японского руководства побывал в составе посольств в Европе и в Америке, не только лично ознакомившись с чудесами современного мира, но и убедившись в том, что этот мир не монолитен. Новые вожди Японии решили воспользоваться этим в полной мере и взять на вооружение все лучшее, что могла дать каждая страна; централизованная французская система образования импонировала им сильнее, чем рыхлая американская, но вместо французской армии они в итоге избрали в качестве образца немецкую систему с профессиональными офицерами и Генеральным штабом, в то же время решив строить флот на британский манер. «Следует искать знания по всему миру, – объявил император Мэйдзи, – с тем, чтобы укреплять ими основы имперского государства». Этими словами он на века сформулировал рецепт превращения в великую державу. Вообще говоря, новые школы и прочие иностранные заимствования часто сталкивались с сопротивлением, и преобразования были бы невозможны, если бы за ними не стояла вся мощь государства. Более того, последующая японская индустриализация не дала таких же результатов, что и германская. Тем не менее японская экономика тоже испытала взлет, который резко изменил баланс сил в Азии и привел к появлению новой державы на другом фланге России.

Наконец, в том же десятилетии, когда родился Сталин, Соединенные Штаты Америки превратились в крупнейшую в мире интегрированную национальную экономику. США лишь незадолго до этого вышли из гражданской войны, которая сопровождалась потерями в 1 миллион человек (включая 600 тысяч погибших) из 32-миллионного населения страны, а также была отмечена появлением броненосцев, воздушных шаров как средств ведения разведки, окопной войны и дальнобойных винтовок. (Кроме того, эта война лишила немецкого журналиста Карла Маркса денег, которые ему приносила внештатная работа на газету New York Tribune, поскольку та потеряла интерес к европейским делам.) Однако вопреки надеждам конфедератов фабрики Севера не остановились из-за прекращения поставок хлопка-сырца с Юга (нехватку сырья удалось восполнить хлопкоробам Египта и Индии). Некоторые британские политики, включая Уильяма Гладстона, выражали поддержку Югу, надеясь на ослабление США, но британское правительство так и не признало независимости конфедерации. Если бы на американском Юге одержало победу и сложилось независимое аграрное государство – представлявшее собой одну из крупнейших рабовладельческих систем в современном мире, – Британия в XX веке была бы обречена и весь ход мировых событий принял бы радикально иной оборот. В 1860 году общая стоимость южных рабов втрое превышала сумму инвестиций в строительство железных дорог, будучи более крупным капиталом, чем какой-либо иной актив в Америке, помимо земли, но вместо рабовладельческого, хлопководческого Юга победу одержал промышленный Север. В 1870–1900 годах воссоединившаяся американская экономика подверглась индустриализации и утроилась в объеме (чему способствовала и массовая иммиграция из неанглоязычных, непротестантских обществ): этот мощный прирост затмил даже экономический рост в Германии и Японии, а доля США в мировом производстве подскочила почти до 30 %. Американский экономический колосс, если не считать колониальных войн США на Филиппинах и Кубе, до сих пор в основном держался в стороне от мировой политики. И все же США уже нависали своей мощью над всей мировой системой и вскоре им предстояло доказать, что последнее слово в ней остается за ними.

Эти грандиозные геополитические сдвиги, сопутствовавшие рождению и первым годам жизни Сталина, – объединение и индустриализация Германии, возникновение сплоченной, индустриализованной Японии, становление в лице Америки величайшей державы в мировой истории, – со временем потрясли царский режим до основания, а впоследствии заставили считаться с собой и Сталина. Разумеется, юный Сосо Джугашвили вряд ли имел какое-то представление о геополитических процессах, определявших облик его мира. Между тем в 1880-х годах в Гори его гордый молодой отец Бесо Джугашвили в знак своих скромных успехов взял себе в мастерскую двух учеников. Один из них вспоминал, что всегда видел масло на столе у Джугашвили, хотя семья, судя по всему, жила скромно, питаясь преимущественно лобио и лавашами, а также картошкой и блюдом «бадриджани нигвзит» (рулетики из баклажан, фаршированные грецкими орехами с пряностями) ⁶⁴. Другой ученик, Вано Хуцишвили, который был всего на год младше Сосо, на какое-то время стал ему почти что молочным братом ⁶⁵. Дом наполняла музыка – Кеке услаждала слух Сталина полифоническими мелодиями грузинских народных песен. Бесо, подобно большинству грузинских мужчин, умел играть на таких традиционных инструментах, как дудук с его двойной тростью (на нем Бесо играл на своей свадьбе). В то же время Бесо, судя по всему, мог уходить в себя. До нас дошло лишь несколько описаний его внешности, сделанных знавшими его людьми. По словам одного из них, он был «худощавым человеком, имевшим рост выше среднего. У него было вытянутое лицо и длинный нос и шея. Он носил усы и бороду, а волосы у него были черные как смоль». Впоследствии в качестве «настоящего» отца Сталина назывался ряд других людей. Но согласно двум очевидцам, Сосо был вылитой копией своего отца ⁶⁶.

Какой бы ни была роль Бесо как отца и какие бы обещания ни нес в себе семейный союз с Кеке, их брак потерпел крах. Большинство биографов, принимая версию Кеке, обычно возлагают вину за это на алкоголизм Бесо и на терзавших его демонов, утверждая либо то, что он был пьяницей от природы, либо то, что он пристрастился к бутылке от горя после безвременной смерти своего первенца и уже не мог остановиться ⁶⁷. Может быть, так и было, хотя после той первой трагедии и, в частности, после рождения Сосо мастерская Бесо как будто бы какое-то время еще работала. Вообще говоря, не исключено, что традиционной грузинской обуви, которую он делал, было трудно конкурировать с новыми европейскими стилями ⁶⁸. При этом причиной проблем вполне мог быть флирт еще молодой и красивой Кеке с женатыми мужчинами: Яковом Эгнаташвили, хозяином духана в Гори и чемпионом по борьбе, Дамианом Давришеви, полицейским из Гори, и местным священником Христофором Чарквиани – каждого из них молва впоследствии называла настоящим отцом будущего Сталина. Вправду ли Кеке была кокетливой женщиной, неизвестно, и тем более неизвестно, изменяла ли она мужу. Она вышла замуж за кустаря Бесо, руководствуясь амбициями, и вполне могла положить глаз на более многообещающего мужчину. Возможно, они сами осаждали ее ⁶⁹. У нас нет надежных свидетельств о возможных романах матери будущего Сталина. Тем не менее по Гори ходили сплетни о неверности Кеке. Бесо взял за обычай называть своего сына «маленьким ублюдком Кеке», а однажды он вроде бы пытался задушить жену, обзывая ее «шлюхой» ⁷⁰. (Достаточно обычный эпитет.) Кроме того, считается, что Бесо разгромил духан Эгнаташвили и напал на полицейского начальника Давришеви, который, в свою очередь, возможно, потребовал от Бесо убираться из Гори. И действительно, около 1884 года Бесо перебрался в Тифлис, где нанялся на обувную фабрику армянина Адельханова.

Кто бы ни был виноват, итогом стал распад семьи ⁷¹. К 1883 году Кеке и маленький Сосо вели кочевой образ жизни, за следующие десять лет не менее девяти раз сменив жилище. И это была не единственная беда, поджидавшая мальчика. В том же году, когда его отец ушел из семьи, маленький Сосо заразился оспой во время эпидемии, опустошившей множество домов в Гори. Она унесла жизни трех из шести детей их соседа Эгнаташвили. Кеке обращалась за помощью к знахарке. Сосо выжил. Но его лицо было навсегда обезображено и к нему прилипла кличка Рябой (Чопура). Примерно в то же время (в 1884 году) у шестилетнего Сосо что-то случилось с левым плечом и предплечьем, из-за чего ему стало затруднительно пользоваться левой рукой. Это объяснялось разными причинами: несчастным случаем во время катания на санках или борьбы, либо тем, что на мальчика наехал фаэтон, после чего из-за занесенной в рану инфекции у Сосо началось заражение крови ⁷². Сосо действительно попал под фаэтон (такие экипажи были в Гори редкостью) рядом с городским католическим собором – возможно потому, что он вместе с другими мальчиками, играя в «ястребы и голуби», пытался цепляться за его оси ⁷³. С другой стороны, его сухорукость могла быть наследственной. Как бы то ни было, состояние руки с течением времени ухудшалось. Впрочем, Кеке не теряла предприимчивости. С тем чтобы заработать себе и сыну на жизнь, она стирала и чинила чужую одежду и прибиралась в домах у своих клиентов, в том числе и у семейства Эгнаташвили, у которых Сосо часто обедал. В 1886 году они с матерью перебрались на верхний этаж дома отца Чарквиани, одного из бывших закадычных друзей и собутыльников Бесо. Возможно, что причиной переезда была бедность, но также не исключено, что это был просчитанный шаг: Кеке умоляла Чарквиани взять Сосо в горийское духовное училище осенью 1886 года, когда тому будет уже почти восемь лет. Когда ей в этом было отказано, она упросила священника дать разрешение на то, чтобы Сосо был допущен к урокам русского, которые его собственные сыновья-подростки давали своей младшей сестре; эта девочка, возможно, стала первой любовью юного Сталина.

План Кеке сработал, чему способствовали и амбиции самого Сосо. Биографы нередко подчеркивают, что будущий Сталин верховодил «уличной шайкой» в Гори, словно уличные шалости – дело необычное для мальчика-подростка, будь то на Кавказе или где-либо еще ⁷⁴. Скорее, он выделялся своей начитанностью и склонностью к самообразованию, которые служили источником его развития. В сентябре 1888 года, когда ему было почти десять, он в числе примерно 150 мальчиков, в подавляющем большинстве семи- или восьмилетнего возраста, поступил в духовное училище, чтобы пройти обязательный для грузинских мальчиков курс начального обучения. Он был рассчитан на два года, но Сосо настолько хорошо владел самостоятельно освоенным им русским, что для прохождения всего курса ему хватило года. Осенью 1889 года он приступил к основному четырехлетнему курсу занятий, на которых его часто хвалили за прилежание, а также за его мелодичный альтовый голос – и это служило источником гордости для мальчика. Кроме того, наконец-то он избавлялся от материнской опеки – по крайней мере на часть дня. Однако 6 января 1890 года, на праздник Крещения – отмечаемый православной церковью в память о крещении Иисуса в Иордане – в толпу зрителей, среди которых стоял и церковноприходской хор – влетел неуправляемый фаэтон. Вторично попасть под фаэтон! «Сосо хотел перескочить через улицу, – вспоминал Симон Гогличидзе, учитель пения из духовного училища, – но неожиданно на него налетел фаэтон, ударил его дышлом в щеку» ⁷⁵. Потерявшего сознание Сосо отнесли домой. Мы никогда не узнаем, насколько близко 11-летний будущий Сталин был к гибели ⁷⁶. Возницу на месяц посадили в тюрьму. «По счастью, – резюмировал Гогличидзе, – колеса переехали лишь по ногам мальчика», не задев его головы ⁷⁷. Но после этого несчастного случая Сталин до конца жизни прихрамывал, заработав второе уничижительное прозвище – Калека (Геза).

По-видимому, Бесо, приехав в Гори, забрал покалеченного сына в Тифлис, чтобы лечить его там. Вероятно, Кеке вместе с ними отправилась в столицу, где Сосо оправлялся от травмы ⁷⁸. Вполне возможно, что именно этот случай и лег в основу получивших большое распространение утверждений о том, что Бесо будто бы «похитил» сына, потому что не желал, чтобы тот учился ⁷⁹. Как дело обстояло в реальности, неизвестно. По-видимому, Бесо – вероятно, годом ранее, в 1889 году, – выражал желание выкрасть Сосо из училища, но его, возможно, отговорили от этого (или заставили вскоре вернуть мальчика). Но с другой стороны, под «похищением» могут просто иметься в виду события 1890 года, когда Бесо после выздоровления сына оставил его в Тифлисе, устроив учеником на фабрику Адельханова. Это огромное предприятие было построено в 1875 году, когда Бесо жил в Гори, родившимся в Москве армянским магнатом Григорием Адельхановым, переселившимся в Тифлис и в 1870-х годах возглавившим городской кредитный союз, контролировавшийся армянами. Фабрика Адельханова была оборудована станками и начиная с 1885 года ежегодно могла выпускать 50 тысяч пар обуви, а также 100 тысяч бурок для императорской армии. Ее годовая выручка превышала 1 миллион рублей, что в те дни было колоссальной суммой для местного предприятия ⁸⁰. Бесо с сыном жили в дешевой комнате в старой части Тифлиса (Авлабар) и вместе ходили на работу по железному мосту через Куру, мимо средневековой Метехской церкви, стоящей на высоком утесе и превращенной российскими властями в тюрьму ⁸¹. Как и Сосо, многие работники у Адельханова были несовершеннолетними – в большинстве своем это были дети взрослых рабочих, отправленные трудиться, чтобы приносить в семью дополнительный заработок: такая практика была обычным делом на тифлисских фабриках ⁸². Иными словами, желание Бесо, чтобы сын пошел по его стопам и выучился его ремеслу при всей своей эгоистичности было нормой ⁸³.

Благодаря своему отцу будущий вождь мирового пролетариата рано соприкоснулся с фабричной жизнью во всей ее неприглядности. На фабрике Адельханова имелся медпункт, чем не могло похвастаться ни одно другое кожевенное предприятие в Тифлисе, но рабочий день был длинным, заработки – низкими, условия труда – опасными. Та же самая механизация, которая подрывала позиции таких независимых кустарей, как Бесо, с течением времени сделала избыточной часть рабочей силы и на самой фабрике. Более того, взрослые рабочие у Адельханова были жестокими людьми, издевавшимися над молодежью. Возможно, что Сосо в качестве ученика оставался исключительно на подхвате у более взрослых рабочих, и никто не учил его сапожному делу. Несомненно, ему приходилось дышать тошнотворной вонью гнилой сыромятной кожи в сыром подвале, бесконечно более скверном, чем тот погреб, в котором его безуспешно пыталась нянчить мать. Если бы Сосо Джугашвили остался учеником-пролетарием у Адельханова или сбежал и стал уличным мальчишкой, из него едва ли бы получился Сталин. Однако вместо этого – как отмечали все его биографы – Кеке задействовала все свои тщательно выпестованные церковные связи с тем, чтобы заполучить назад дорогого сыночка. Подобно Кларе Гитлер, набожной католичке, мечтавшей о том, чтобы ее сын Адольф стал пастором, Кеке Геладзе верила в то, что ее мальчику Сосо суждено выйти в православные священники, – этот путь для таких, как он, детей из низов общества открылся с отменой крепостного права ⁸⁴. Своим возвращением на многообещающий путь прилежной учебы и самосовершенствования мальчик был обязан решительной матери.

Кеке не шла ни на какие компромиссы. Она отвергла предложенное тифлисскими церковными властями решение, согласно которому Сосо остался бы с отцом, но получил бы разрешение петь в хоре грузинского экзарха. Кеке не соглашалась ни на что, кроме возвращения Сосо в Гори к сентябрю 1890 года, когда начинался следующий учебный год ⁸⁵. Победой над мужем в глубоко патриархальном обществе она была обязана в том числе и друзьям семьи, вставшим на сторону женщины, и самому мальчику. В родительской войне за право выбора между карьерой священника (и училищем) и ремеслом сапожника Сосо отдал предпочтение училищу и, соответственно, матери. В отличие от Бесо, Кеке всегда была готова на все, лишь бы ее сын был одет, а его счета оплачены. Иосиф (Сосо) Иремашвили, который свел знакомство с будущим Сталиным, сцепившись с ним на школьном дворе, вспоминал, что его друг «был предан лишь одному человеку – матери» ⁸⁶. А Кеке, в свою очередь, была предана ему. И все же не следует ее идеализировать. Помимо всего прочего, она была властной женщиной. «Жестокость Сталина – это от матери», – вспоминал другой его горийский приятель, впоследствии занимавший второстепенную должность в свите диктатора (он отвечал за вино и продовольствие). «Мать у него, Екатерина Геладзе, была очень жесткой женщиной, да и вообще тяжелым человеком» ⁸⁷. В свою очередь, Бесо, судя по всему, вслед за женой и сыном вернулся в Гори. Если дело обстояло так, то это был уже не первый случай, когда он умолял Кеке о примирении. Но события 1890 года, связанные с лечением Сосо и его работой на фабрике в Тифлисе, ознаменовали окончательный распад их брака ⁸⁸. Бесо отказался оказывать семье материальную поддержку (чего бы эта поддержка ни стоила), и Сосо, вернувшийся в горийское духовное училище, был исключен из него за то, что родители не внесли плату за обучение, составлявшую 25 рублей. Судя по всему, в итоге долг погасил взявший дело в свои руки «дядя Яков» Эгнаташвили.

Дядя Яков стал важным человеком в жизни Сосо, он фактически заменил ему отца ⁸⁹. Многие авторы уделяли большую роль увлечению юного Сталина знаменитым романом «Отцеубийство» (1882) Александра Казбеги (1848–1893), отпрыска грузинской княжеской семьи (его дед принимал участие в аннексии Грузии Россией и получил за это земли в горах). Российские имперские власти, которых обличал Казбеги в своем романе, запретили эту книгу, тем самым усилив и без того значительный интерес к ней. По сюжету романа крестьянский сын Яго и прекрасная девушка Нуну влюбляются друг в друга, несмотря на неодобрение своих семейств, но грузинский чиновник, пошедший на службу к российским властям, насилует Нуну и сажает Яго в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Лучший друг Яго, Коба, смелый и неразговорчивый горец (мохеве ⁹⁰), клянется отмстить – «Я заставлю их матерей рыдать!» – и устраивает для Яго дерзкий побег из тюрьмы. Однако люди грузинского чиновника убивают Яго. Нуну умирает от горя. Но Коба, верный своей клятве, настигает надменного чиновника и лишает его жизни – «Это я, Коба!» – совершая акт примитивного правосудия. Коба – единственный оставшийся в живых герой романа, переживший и своих друзей, и врагов ⁹¹. Среди нескольких десятков ранних псевдонимов Сталина – недолгое время включавших и такой, как Бесошвили («сын Бесо») – единственным прилипшим к нему был Коба. «Он называл себя Кобой и не желал, чтобы мы звали его по-другому, – вспоминал его друг детства Иосиф Иремашвили. – Его лицо сияло от гордости и удовольствия, когда мы называли его Кобой» ⁹². В нем было что-то мальчишеское; как вспоминал один из его друзей, «Мы, его друзья, нередко видели, как Сосо <…> слегка выставив левое плечо вперед и слегка согнув правую руку, с папироской в руке спешит куда-то среди уличной толпы». Называться мстителем Кобой (что по-турецки означает «неукротимый»), несомненно, импонировало ему куда больше, чем слышать такие клички, как Калека или Рябой. Однако стоит подчеркнуть, что Яков Эгнаташвили, ставший для Сосо Джугашвили приемным отцом, тоже имел прозвище Коба, являвшееся чем-то вроде уменьшительного от Якоби – грузинского варианта его имени.

Те, кто писал о Сталине, слишком много внимания уделяли недостаткам Бесо, и слишком мало – поддержке со стороны Якова (Кобы) Эгнаташвили. Кроме того, слишком много внимания уделялось и роли насилия в ранние годы жизни Сосо Джугашвили. Бесо избивал сына в гневе, вымещая на нем свои унижения, и без какой-либо особенной причины; любящая мать тоже била мальчика. (Бесо поколачивал Кеке, а та, в свою очередь, иногда устраивала взбучки мужу за его пьянство ⁹³.) Разумеется, немалому числу детей довелось получать побои от одного или обоих родителей. Да и Гори не был средоточием какой-либо особенно жестокой восточной культуры. Само собой, ежегодный праздник Великого понедельника (на пасхальной неделе), отмечавшийся в память об изгнании персов-мусульман в 1634 году, сопровождался вечерними кулачными боями по всему Гори. Город разделялся на национальные команды, в целом насчитывавшие до тысячи или больше бойцов, а в качестве судей выступали пьяные попы. Роль застрельщиков выполняли дети, к которым затем присоединялись взрослые, и Сосо не упускал случая поучаствовать в этом развлечении ⁹⁴. Но такое праздничное насилие – яростные потасовки, за которыми следовали потные объятия – было типично для всей Российской империи, от украинских рыночных городков до сибирских сел, и Гори ничем не выделялся из общего ряда. Более того, те проявления жестокости, которые приписываются молодому Сталину, в большинстве случаев едва ли можно назвать неслыханным делом для мальчишек. В Гори проводились состязания по борьбе, а худощавый, жилистый Сосо во время подобных схваток на школьном дворе, говорят, проявлял себя упорным, хотя и нечестным бойцом, демонстрировавшим изрядную силу, несмотря на искалеченную левую руку. Согласно некоторым утверждениям, он не отказывался от поединков с более сильными противниками и порой бывал избит до полусмерти. Но Сосо явно старался идти по стопам знаменитого человека, заменившего ему отца, – представители клана Эгнаташвили во главе со своим патриархом были чемпионами Гори по борьбе. «Маленький Сталин не без успеха боксировал и боролся», – вспоминал Иосиф (Сосо) Давришеви, сын полицейского ⁹⁵.

Напротив, жизнь Бесо катилась под откос. Судя по всему, он ушел с фабрики Адельханова вскоре после неудачной попытки заставить сына вернуться туда. Он пытался добиться успеха, занимаясь починкой обуви в киоске на Армянском базаре в Тифлисе, но из этого, кажется, ничего не вышло. О том, на какие средства он существовал в дальнейшем, у нас нет достоверных сведений; согласно некоторым источникам, в конце концов Бесо стал бродягой, хотя есть указания и на то, что он не оставил своего ремесла, возможно, устроившись в мастерскую по починке одежды ⁹⁶. Впоследствии Сталин разъяснит, что причиной его «пролетарского» происхождения стало движение отца по нисходящей: «мой отец рабочим не рождался, у него была мастерская, были подмастерья, был эксплуататором, – рассказывал он командирам Красной армии в марте 1938 года. – Жили мы неплохо. Мне было 10 лет, когда он разорился в пух и пошел в пролетарии. Я бы не сказал, что он с радостью ушел в пролетарии. Он все время ругался, не повезло, пошел в пролетарии. То, что ему не повезло, что он разорился, мне ставится в заслугу. Уверяю вас, это смешное дело (смех)» ⁹⁷. Вообще говоря, Бесо так и не вышел из своей крестьянской общины в Диди-Лало и потому оставался членом крестьянского сословия, передав этот юридический статус и своему сыну (как значилось в царских внутренних паспортах Сталина вплоть до 1917 года). Но несмотря на то, что будущий советский вождь был крестьянином де-юре и сыном рабочего де-факто, сам он, благодаря поддержке Кеке и «дяди» Якова выбился в ряды полуинтеллигенции.

Вера в бога

В 1890/1891 учебном году Сосо был вынужден остаться в классе на второй год из-за происшествия с фаэтоном, но он принялся за занятия с еще большим упорством. Те, кто знал его, вспоминали, будто бы он никогда не опаздывал на уроки и все свое свободное время проводил за книгой – и эти утверждения производят впечатление правды ⁹⁸. «Это был очень способный мальчик, неизменно шедший первым учеником в своем классе», – вспоминал его бывший школьный товарищ, добавляя, что «Первым он был и во всех играх и развлечениях». По воспоминаниям некоторых одноклассников, Сосо возмущался, когда мальчиков-грузин ставили в угол в наказание за то, что они разговаривали на родном языке; другие вспоминали, что он не боялся просить учителей, носивших впечатляющие форменные мундиры с золотыми пуговицами, за других учеников. Если Сосо действительно заступался перед учителями за учеников, то, вероятно, потому, что учитель русского языка – носивший кличку «жандарм» – выбрал его в качестве старосты класса, обязанного следить за дисциплиной. Но какую бы роль он ни играл в качестве посредника, все учителя, включая и грузинских, ценили усердие Сосо и готовность отвечать у доски ⁹⁹. Он пел русские и грузинские народные песни, романсы Чайковского, изучал церковнославянский и греческий языки, и его выбирали читать литургию и петь псалмы в церкви. Он получил от училища награду: псалтырь с надписью «Иосифу Джугашвили <…> за превосходные успехи, примерное поведение и превосходное чтение псалтыря» ¹⁰⁰. Один его одноклассник с восхищением вспоминал, как Сосо и другие хористы «в своих стихарях, коленопреклоненные, с поднятыми лицами поют ангельскими голосами вечерню перед другими мальчиками, распростертыми в неземном экстазе» ¹⁰¹.

Во всем этом присутствовала и прозаическая сторона: ради того, чтобы свести концы с концами, Кеке убиралась в училище (за 10 рублей в месяц). Возможно, что она также работала прислугой в доме у директора училища, хотя в какой-то момент получила постоянное место швеи в местной «модной» лавке и, наконец, перебралась с сыном в квартиру на Соборной улице в Гори ¹⁰². Однако вскоре Сосо за успехи в учебе был освобожден от платы за обучение и даже стал получать ежемесячную стипендию в 3 рубля, впоследствии возросшую до 3 рублей 50 копеек, а затем и до 7 рублей. Возможно, это лучшее доказательство того, что мальчик из распавшейся семьи выделялся как один из лучших учеников в Гори ¹⁰³. Окончив школу весной 1894 года, в солидном возрасте в 15 с половиной лет, он мог бы поступить в Горийскую учительскую семинарию, что стало бы еще одним шагом вверх по социальной лестнице. Появился и еще более привлекательный вариант: учитель пения Симон Гогличидзе, переводившийся в Тифлисскую учительскую семинарию имени царя Александра, пообещал, что может устроить своего лучшего горийского ученика на заветное полностью оплачиваемое место в государственном учебном заведении. Это было очень заманчивое предложение в глазах малоимущей семьи. Но вместо этого Сосо сдал вступительные экзамены в Тифлисскую духовную семинарию, решив стать священником. Он получил отличные оценки почти по всем экзаменам – на знание Библии, по церковнославянскому, по русскому, на знание катехизиса, по греческому, по географии, по чистописанию (хотя и не по арифметике) – и был зачислен в семинарию. Сбывались его мечты. Тифлисская семинария – наряду со светскими гимназиями этого города для мальчиков и девочек из зажиточных семей – представляла собой высшую ступень образовательной лестницы на Кавказе, где власти Российской империи не пожелали создавать университет. Шестигодичное обучение в семинарии (куда обычно поступали в 14-летнем возрасте) как минимум давало возможность получить место приходского священника или деревенского учителя в сельской Грузии, но для более амбициозных учеников семинария могла послужить трамплином для поступления в один из университетов империи.

В рамках биографического жанра как такового троп несчастного детства – итог увлечения фрейдизмом – стал играть чрезмерно большую роль ¹⁰⁴. Это слишком простой путь, даже в тех случаях, когда речь идет о персонажах, у которых было действительно несчастливое детство. Детские годы будущего Сталина, безусловно, выдались непростыми: болезни и несчастные случаи, вынужденные переезды, стесненные обстоятельства, разорившийся отец, любящая, но суровая мать, про которую ходили слухи, что она шлюха. Но во взрослом возрасте, несмотря на пристрастие диктатора к проявлениям бурного негодования, решившим участь большинства его коллег по революции, он не выражал особого гнева по отношению к своим родителям или к детским невзгодам. Будущий кремлевский вождь не сталкивался с теми придворными кровавыми интригами, среди которых проходило детство Ивана Грозного или Петра Великого (с которыми его часто будут сравнивать). Отец Ивана умер от фурункула, когда мальчику было три года; его мать была убита, когда ему шел восьмой год. Осиротевший царь Иван Грозный по милости своих регентов был вынужден выпрашивать еду, в то время как у него на глазах шла кровопролитная борьба за власть между элитами, выступающими от его имени, и это вызвало у него страх перед грозившей ему самому гибелью от рук убийц. Молодой Иван пристрастился отрывать крылья у птиц и выбрасывать из окон кошек и собак. Отец Петра Великого умер, когда ему было четыре года. Впоследствии жизни мальчика угрожали различные придворные группировки, связанные с двумя вдовами его отца. После того как Петра в 10-летнем возрасте провозгласили царем, проигравшая группировка подняла бунт, и маленький Петр видел, как родичей и друзей его матери бросали на копья. Вообще говоря, некоторые авторы преувеличивают ужасы, пережитые Иваном и Петром в детстве, предлагая псевдопсихологические объяснения жестокостей их правления. И все-таки в отношении малолетнего Джугашвили можно сказать лишь то, что, возможно, однажды в его присутствии отец бросился на мать с ножом.

Стоит ли сравнивать детские испытания будущего Сталина с тем, что пережили Иван и Петр? Можно сослаться еще на первые годы жизни Сергея Кострикова, впоследствии получившего известность под революционным псевдонимом Киров и ставшего лучшим другом Сталина. Киров, родившийся в 1886 году в маленьком городке Вятской губернии в Центральной России, впоследствии считался одним из самых популярных сталинских партийных вождей. Но у него было трудное детство: четверо из остальных семерых детей его родителей умерло в младенчестве, его отец был пьяницей, бросившим семью, а мать умерла от туберкулеза, когда мальчику было всего семь лет. Киров вырос в сиротском приюте ¹⁰⁵. Аналогичная участь выпала на долю еще одной ключевой фигуры из ближайшего окружения Сталина, Григория (Серго) Орджоникидзе, который еще в младенчестве остался без матери, а в 10-летнем возрасте – без отца. Напротив, у юного Сталина были любящая мать и ряд важных наставников, о чем свидетельствуют поразительно многочисленные мемуары, посвященные той эпохе. Поблизости жила большая семья Кеке, включая ее брата Гио и его детей (другой брат Кеке, Сандала, погибнет от рук царской полиции). А семья Бесо (дети его сестры) не порывала с Кеке даже после того, как Бесо в 1890 году проиграл в споре по поводу опеки над сыном ¹⁰⁶. Семья скрепляла грузинское общество, а Сосо Джугашвили жил в окружении не только собственной многочисленной родни, но и суррогатной родни в лице семейства Эгнаташвили (а также Давришеви). Жители маленького Гори заботились друг о друге, образуя сплоченное сообщество.

Помимо большой семьи и обучения в Гори (служившего билетом наверх), те невзгоды, которые в детстве выпали будущему Сталину, искупал еще один важный момент: вера в Бога. Обездоленной семье Сталина нужно было как-то изыскать серьезные деньги для оплаты обучения в семинарии (40 рублей в год), а также оплаты проживания и стола (100 рублей) и покупки стихаря, служившего формой для семинаристов. 16-летний Джугашвили подал прошение о получении стипендии и получил ее в частичном виде: ему предоставили бесплатное проживание и питание ¹⁰⁷. В поисках денег на оплату обучения Кеке обратилась к приемному отцу Сосо, Кобе Эгнаташвили. У Кобы-большого имелись средства для того, чтобы отправить двух своих выживших родных сыновей в московскую гимназию, и он заплатил и за Кобу-маленького (Сосо). Но если бы Сосо лишился спонсора в лице состоятельного Эгнаташвили и не нашел бы себе другого или если бы ректор семинарии, русский по национальности, лишил Джугашвили частичной стипендии, он вряд ли бы смог продолжать учебу. Он пошел на большой риск, не пожелав бесплатно учиться в светской учительской семинарии, куда его предлагал устроить учитель пения Гогличидзе. Причина, должно быть, заключалась в том, что набожной была не только Кеке, но и ее сын. В воспоминаниях, опубликованных в советскую эпоху, было позволено сообщить читателям о том, что «Первые годы учебы в училище он [Сталин] был очень верующим, аккуратно посещал все богослужения, был заправилой в церковном хоре <…> Он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении» ¹⁰⁸. Будущий Сталин, учившийся в семинарии среди монахов, возможно, подумывал о том, чтобы самому стать монахом. Но изменения, постигшие Российскую империю и весь мир, открыли перед ним совершенно иной путь ¹⁰⁹.

Глава 2
Ученик Ладо

Другие живут нашим трудом; они пьют нашу кровь; наше угнетение утоляет их жажду слезами наших жен, детей и родных.

Листовки на грузинском и армянском, распространявшиеся Иосифом Джугашвили, 1902 ¹¹⁰

Тифлис был полон завораживающей, волшебной красоты. Основанный в V веке в речном ущелье, с VI века ставший резиденцией грузинских царей, Тифлис – называвшийся так и по-персидски, и по-русски – был на столетия старше древнего Киева, не говоря уже о юнцах Москве и Петербурге. По-грузински город звался Тбилиси («теплое место») – возможно, из-за прославленных горячих источников. («Нельзя не упомянуть, – восторгался один путешественник в XIX веке, – что здешние бани не уступят даже константинопольским» ¹¹¹.) В 1801 году, когда Россия присоединила к себе Восточную Грузию, в Тифлисе насчитывалось около 20 тысяч жителей, причем три четверти из их числа были армянами. К концу столетия население города выросло уже до 160 тысяч человек, в большинстве своем – армян (38 %), за которыми шли русские и грузины при небольшом числе персов и турок ¹¹². Армянские, грузинские и персидские кварталы взбирались по склонам холмов террасами домов с многоуровневыми балконами, громоздящимися друг на друга в стиле, напоминавшем города османских Балкан или Салоники. Напротив, плоский русский квартал отличался широкими бульварами; там находились внушительный дворец наместника, оперный театр, классическая гимназия № 1, русский православный собор и частные дома русских чиновников и крупной армянской буржуазии. Великие реформы, проведенные в 1860-х годах в Российской империи, привели к созданию органов муниципальной власти, выбиравшихся в условиях серьезного имущественного ценза, и потому богатые армяне составляли большинство имевших право голоса на муниципальных выборах в Тифлисе, благодаря чему городская дума контролировалась армянскими купцами. Но они не имели никакого влияния на исполнительные органы имперской администрации, управлявшиеся назначенными в них русскими, немцами и поляками, нередко опиравшимися на грузинских дворян, для которых государственные должности становились источником обогащения ¹¹³. И все же грузины – составлявшие не более четверти населения города – в какой-то степени были чужаками в своей собственной столице.

Городское неравенство бросалось в глаза. Вдоль широкого, обсаженного деревьями проспекта Головина, названного в честь русского генерала, тянулись магазины с вывесками на французском, немецком, персидском и армянском, как и на русском языках. Здесь предлагались на продажу модные товары из Парижа и шелка из Бухары, полезные для обозначения статуса, а также ковры из соседнего Ирана (из Тебриза), позволявшие придать шик внутренним помещениям. С другой стороны, на хаотических армянском и персидском базарах города, под руинами персидской крепости, «моются, бреются, стригутся, одеваются и раздеваются, как у себя в спальне», как объяснял русскоязычный путеводитель по лабиринту ювелирных мастерских и харчевен, в которых подавали кебабы и недорогое вино ¹¹⁴. В толпе выделялись татарские (азербайджанские) муллы в зеленых и белых чалмах, а рядом расхаживали персы в кафтанах и черных меховых шапках, с волосами и ногтями, выкрашенными в красный цвет ¹¹⁵. Очевидец описывал одну из типичных городских площадей (майдан), рядом с которой в 1890 году недолго жил с отцом Сосо Джугашвили, как кашу «из людей и животных, бараньих шапок и бритых голов, фесок и картузов», где все «кричит, стучит, смеется, бранится, толкается, поет, работает и потрясает на разные тона и голоса» ¹¹⁶. Но за этим восточным столпотворением на улицах – вызывавшим у авторов путеводителей сплошные «ох!» и «ах!» – общество в 1870–1900 годах прошло через коренную трансформацию, вызванную железными дорогами и индустриализацией, а также грузинским национальным пробуждением, которому способствовали расцвет периодической печати и современные средства сообщения. К 1900 году в Тифлисе уже имелась малочисленная, но заметная интеллигенция и растущий промышленный пролетариат ¹¹⁷.

Именно в этом модернизирующемся городском окружении Джугашвили – который к 1894 году снова был в Тифлисе – поступил в семинарию и достиг совершеннолетия, став не священником, а марксистом и революционером ¹¹⁸. Марксизм, ввезенный в Грузию в 1880-е годы, как будто бы обещал мир несомненных фактов. Но Джугашвили не сам открыл для себя марксизм. Роль революционного наставника для будущего Сталина сыграл двадцати-с-чем-то-летний воинствующий бунтарь Владимир (Ладо) Кецховели (г. р. 1876), и его подопечный впоследствии называл себя учеником Ладо ¹¹⁹. Тот был пятым из шести детей священника из деревни рядом с Гори. Будучи на три года старше Джугашвили, вместе с которым он учился сперва в духовном училище в Гори, а затем в духовной семинарии в Тифлисе, Ладо пользовался громадным авторитетом среди семинаристов. Под влиянием Ладо молодой Джугашвили, и без того энергично занимавшийся самообразованием, открыл в себе призвание быть агитатором и учителем, который раскрывает темным массам глаза на социальную несправедливость и предлагает им мнимое универсальное лекарство.

Грузинский культурный национализм

В отличие от маленького Гори, в главном городе Кавказа разворачивалась грандиозная драма зарождения современности, но Иосиф Джугашвили почти не видел город, по крайней мере на первых порах. Его непосредственное окружение, духовная семинария, носила прозвище Каменный мешок, будучи четырехэтажным бастионом с фасадом в стиле классицизма. Если на вершине местной иерархии учебных заведений стояла главная классическая гимназия, то семинария – более доступная для бедной молодежи – не слишком отставала от нее. Здание семинарии, в которое она переехала в 1873 году, находилось на южном конце проспекта Головина, на Ереванской площади, и было куплено православной церковью у сахарного магната (Константина Зубалашвили). Для сотен учащихся, проживавших на верхнем этаже, в дортуаре открытого типа, день обычно начинался в 7 утра и заканчивался в 10 вечера. За утренней молитвой, на которую их сзывал колокол, следовали чай (завтрак), занятия до двух часов дня, обед в три часа дня, прогулка на свежем воздухе, на которую выделялось около часа, перекличка в пять часов, вечерний молебен, чай (легкий ужин) в восемь часов, выполнение домашних заданий и отбой. «День и ночь мы трудились в казарменных стенах, чувствуя себя заключенными», – вспоминал еще один горийский Сосо, Иосиф Иремашвили, который, как и молодой Сталин, попал в семинарию через Горийское духовное училище ¹²⁰. Учащиеся иногда получали отпуска, чтобы навестить родную деревню или город, но вообще немного свободного времени у них бывало лишь по воскресеньям – но только после православных молебнов, во время которых приходилось выстаивать по три-четыре часа на каменных плитах. Посещение театра и других святотатственных развлечений было запрещено. Однако некоторые семинаристы осмеливались выбираться в город после вечерней переклички, невзирая на то что в дортуаре время от времени проводились ночные проверки с целью пресечь чтение нелегальной литературы при свете свечей или занятия онанизмом.

Такой строгий режим не мог не быть угнетающим для подростков-семинаристов, привыкших к семейной снисходительности и вольным играм на улице, но в то же время семинария предоставляла бесконечные возможности для страстных споров с соучениками о смысле жизни и их собственном будущем, а также для знакомства с новыми книгами и приобщения к знаниям. Разумеется, речь в первую очередь шла о священных книгах, о церковнославянском языке и истории Российской империи. Иосиф (Сосо) Джугашвили, оказавшись в своей стихии, учился хорошо. Он стал ведущим тенором в семинарском хоре, что было заметным достижением с учетом того, сколько времени мальчики проводили в церкви и готовились к церковной жизни. Кроме того, он жадно читал книги и завел тетрадку, чтобы записывать свои мысли и идеи. В классе он получал в основном четверки, хотя и заработал пятерку за духовное пение, а также пять рублей за несколько выступлений в оперном театре. В первые годы учебы он получил тройки только за итоговое сочинение и по греческому. За поведение ему ставили пятерки. На первом году Джугашвили оказался восьмым по успеваемости в группе из двадцати девяти человек, а на второй год находился уже на пятом месте. Но на третий год обучения (1896/1897) он скатился на шестнадцатое место (из двадцати четырех), а на пятом году был двадцатым (из двадцати трех), провалив экзамен по Священному Писанию ¹²¹. Поскольку места в классе распределялись в зависимости от успеваемости, Джугашвили сидел все дальше и дальше от учителей. Он утратил интерес даже к своему любимому хору, отчасти из-за постоянных проблем с легкими (хроническая пневмония) ¹²². Но главной причиной, вызвавшей у него снижение интереса к учебе и плохую успеваемость, являлся культурный конфликт, порожденный силами модернизации и политической реакцией.

В 1879 году, через год после рождения Джугашвили, два грузинских писателя из дворян, князь Илья Чавчавадзе (г. р. 1837) и князь Акакий Церетели (г. р. 1840), основали Общество по распространению грамотности среди грузин. Грузины делятся на много различных групп – кахетинцев, картлийцев, имеретинцев, мингрелов, – пользующихся одним языком, и Чавчавадзе с Церетели надеялись положить начало общегрузинскому культурному возрождению с помощью школ, библиотек и книжных лавок. Их консервативно-популистская культурная программа не была сопряжена с нелояльностью к империи ¹²³. Но в Российской империи с административной точки зрения не было никакой «Грузии», а лишь две губернии – Тифлисская и Кутаисская, и имперские власти заняли такую жесткую позицию, что цензоры запрещали появление термина «Грузия» в русской печати. Отчасти из-за того, что лишь немногие цензоры знали грузинский язык – с его алфавитом, далеким и от кириллического, и от латинского, – цензура проявляла больше попустительства в отношении грузинских изданий, что открывало широкие просторы для грузинской периодики. Однако в Тифлисской семинарии в порядке принудительной русификации уроки грузинского языка были отменены в пользу русского в 1872 году. (Православные церковные службы в Грузии проводились на церковнославянском и потому в целом были непонятны для верующих, как и в губерниях империи с преобладанием русского населения.) С 1875 года в семинарии в грузинской столице больше не преподавалась и история Грузии. Из двух дюжин преподавателей семинарии, которые формально назначались наместником, лишь немногие были грузинами при преобладании русских монахов, а последних специально отправляли в Грузию из-за их ярой приверженности русскому национализму. (Некоторые из них впоследствии участвовали в праворадикальных движениях.) Кроме того, в штате семинарии числились два постоянных инспектора с тем, чтобы учащиеся находились под «постоянным и неустанным надзором» – даже тогда, когда у семинаристов было свободное время, – а среди учащихся вербовались доносчики, служившие начальству лишними глазами и ушами ¹²⁴.

Обычным делом стали увольнения по причине «неблагонадежности», что не шло на пользу учебному процессу в семинарии. В ответ на этот деспотизм тифлисские семинаристы – в большинстве своем сыновья православных священников – начали (в 1870-е годы) выпускать нелегальные бюллетени и создавать тайные дискуссионные «кружки». В 1884 году член одного из таких кружков тифлисских семинаристов, Сильвестр (Сильва) Джибладзе (возглавивший бунт еще в младшей семинарии), ударил русского ректора по лицу за то, что тот назвал грузинский «языком для собак». Как было прекрасно известно мальчикам, Грузинское царство перешло в христианство за пятьсот лет до русских и за сто с лишним лет до римлян. Джибладзе был на три года сослан в солдаты. Затем в 1886 году еще один исключенный семинарист убил ректора семинарии кинжалом – известие об этом разнеслось по всей империи ¹²⁵. Было исключено более шестидесяти семинаристов. «Кое-кто доходил до того, что оправдывал убийцу, – докладывал грузинский экзарх петербургскому Священному синоду. – В душе его одобряли все» ¹²⁶. К 1890-м годам семинаристы начали устраивать забастовки. В ноябре 1893 года они объявили бойкот занятий, потребовав улучшить питание (особенно во время Великого поста), отменить суровый надзор, учредить в семинарии отделение грузинского языка и предоставить им право петь псалмы на грузинском ¹²⁷. Русифицирующееся духовенство в ответ на это исключило 87 учащихся – в том числе 17-летнего вождя бастующих Ладо Кецховели – и в декабре 1893 года закрыло семинарию ¹²⁸. Она вновь открылась осенью 1894 года, имея в своем составе два первых класса – 1893 и 1894 годы набора; в последнем учился Иосиф Джугашвили.

К тому моменту, когда будущий Сталин поступил в семинарию, там еще сохранялись суровые дисциплинарные меры, но в качестве уступки были возвращены уроки грузинской литературы и истории. Летом 1895 года, после первого года занятий, Джугашвили, которому было шестнадцать с половиной лет, не получив в семинарии разрешения, лично отнес свои стихи, написанные на грузинском, издателю-дворянину Илье Чавчавадзе. Редактор издававшейся Чавчавадзе газеты «Иверия» (под таким названием известна Восточная Грузия) опубликовал пять стихотворений Джугашвили, подписавшего их широко распространенным уменьшительным грузинским вариантом имени Иосиф, Сосело ¹²⁹. В одном из этих стихов насилие (в природе и в человеке) противопоставлялось кротости, свойственной птицам и музыке; в другом изображался странствующий поэт, отравленный соотечественниками. Еще одно стихотворение было написано к 50-летию грузинского князя Рафаэла Эристави, любимого поэта молодого Сталина ¹³⁰. Как впоследствии говорил диктатор, стихи Эристави были «красивыми, эмоциональными и музыкальными», и добавлял к этому, что князя по праву называли грузинским соловьем – о роли которого, возможно, мечтал сам Джугашвили. Героем страстного шестого стихотворения Джугашвили, «Старый Ниника», изданного в 1896 году в «Квали» («Борозда»), журнале еще одного Церетели, Георгия (г. р. 1842), является мудрый герой, повествующий о прошлом своим внукам. Словом, и Джугашвили был подхвачен эмоциональной волной грузинского пробуждения конца века.

Дух времени, так подействовавший на молодого Джугашвили, хорошо выражен в стихотворении «Сулико» (1895), или «Душенька», об утраченной любви и утраченном национальном духе. Эти стихи, написанные Акакием Церетели, одним из основателей Общества по распространению грамотности, были положены на музыку и стали популярной песней:

 
Я могилу милой искал,
Сердце мне томила тоска,
Сердцу без любви нелегко,
Где ты? Отзовись, Сулико!
Увидал я розу в лесу,
Что лила, как слезы, росу.
Ты ль так расцвела далеко,
Милая моя Сулико?
Над любимой розой своей
Прятался в ветвях соловей.
Я спросил, вздохнув глубоко:
«Ты ли здесь, моя Сулико?» ¹³¹
 

Сталин-диктатор часто пел «Сулико» по-грузински и в русском переводе (переложенная на русский, песня стала сентиментальным шлягером на советском радио). Но в 1895–1896 годах ему пришлось скрывать успехи в сфере грузинской поэзии от русификаторского начальства семинарии.

Само собой, национализм был приметой эпохи. Блеск бисмарковского германского Рейха воздействовал на Адольфа Гитлера, родившегося в 1889 году под Браунау-ам-Инн в Австро-Венгрии, почти с самого момента его рождения. Отец Гитлера, Алоис, австрийский подданный и ярый немецкий националист, работал таможенным чиновником в приграничных городках на австрийской стороне; мать Гитлера Клара, третья по счету жена у своего мужа, была предана Адольфу, одному из двух выживших у нее и Алоиса детей (еще трое умерли). В трехлетнем возрасте Гитлер перебрался с семьей через границу в немецкий город Пассау, где научился говорить на нижнебаварском диалекте немецкого языка. В 1894 году семья вернулась в Австрию (поселившись под Линцем), но Гитлер, родившийся и проживший большую часть того времени, когда складывалась его личность, в Габсбургской империи, так и не овладел своеобразным австрийским вариантом немецкого языка. У него развилась неприязнь к многоязычной Австро-Венгрии и он вместе со своими друзьями, говорившими на австро-германском языке, распевал немецкий гимн «Германия превыше всего»; ребята приветствовали друг друга немецким «Хайль!» вместо австрийского «Servus». Гитлер ходил в церковь, пел в хоре и под влиянием матери выражал намерение стать католическим священником, но по большей части он рос с мечтой стать художником. В 1900 году от кори умер 16-летний старший брат Гитлера, и эта смерть, судя по всему, серьезно повлияла на него: он стал более замкнутым, отрешенным, ленивым. Его отец, желавший, чтобы мальчик пошел по его стопам и стал таможенным чиновником, вопреки его желаниям отправил его в техническое училище в Линце, где Гитлер часто конфликтовал с учителями. После внезапной смерти отца (в январе 1903 года) Гитлер стал плохо учиться и мать разрешила ему перевестись в другую школу. С трудом получив аттестат зрелости, Гитлер в 1905 году отправился в Вену, где не сумел поступить в художественное училище и вел богемный образ жизни, сидя без работы, продавая акварели и проедая свое маленькое наследство. Однако германский национализм остался при нем. Наоборот, будущий Сталин обменяет свой национализм – национализм маленького грузинского народа – на более широкие горизонты.

Политики-семинаристы

«Когда он чему-нибудь радовался, – вспоминал о Джугашвили Петр Капанадзе, который одно время был одним из самых близких к нему одноклассников, – то щелкал средним и большим пальцем, кричал звонким голосом и вертелся на одной ноге» ¹³². Осенью на третий год обучения (в 1896 году), когда успеваемость Джугашвили начала ухудшаться, он вступил в подпольный «кружок» семинаристов, возглавлявшийся старшеклассником Сеидом Девдариани. Заговорщикам, возможно, отчасти помогла случайность: наряду с другими семинаристами, отличавшимися слабым здоровьем, Джугашвили был переведен из главного дортуара в отдельное помещение, где он, судя по всему, и встречался с Девдариани ¹³³. В их группе насчитывалось около десяти человек, включая нескольких из Гори, и они читали такую нерелигиозную литературу, как беллетристика и книги по естественным наукам – не запрещенные русскими властями, но запрещенные в семинарии, где не проходили ни Толстого, ни Лермонтова, ни Чехова, ни Гоголя, ни даже произведения Достоевского с его мессианским духом ¹³⁴. Ребята доставали светские книги в так называемой Дешевой библиотеке, которую содержало Общество Чавчавадзе по распространению грамотности, и в букинистическом магазине у хозяина-грузина. Кроме того, Джугашвили покупал такие книги в лавке в Гори, принадлежавшей одному из членов общества Чавчавадзе. (Как вспоминал книготорговец, будущий Сталин «много шутил и рассказывал смешные истории из семинарской жизни» ¹³⁵.) Как почти в каждом учебном заведении Российской империи, ученики-заговорщики тайком проносили книги в семинарию, читая их по ночам, а днем пряча. В ноябре 1896 года инспектор семинарии отобрал у Джугашвили перевод «Тружеников моря» Виктора Гюго после того, как уже застал его за чтением романа того же автора «Девяносто третий год» (посвященного контрреволюции во Франции). Помимо этого, Джугашвили читал Золя, Бальзака и Теккерея в русском переводе, а также бесчисленные произведения грузинских авторов. В марте 1897 года он снова был пойман с контрабандной книгой: переводом работы французского дарвиниста, противоречившей православной теологии ¹³⁶.

Монахи в семинарии, в отличие от большинства православных священников, соблюдали целибат, не ели мяса и постоянно молились, стремясь избежать искушений мира сего. Но вне зависимости от их личных жертв, преданности своему делу или научных степеней, в глазах грузинских семинаристов все они были «деспоты, капризные эгоисты, думающие только о собственных перспективах», и особенно о том, как стать епископами (статус которых в православной традиции близок к апостольскому). В свою очередь, Джугашвили, разумеется, сам по себе вполне мог лишиться интереса к религии, но семинарская политика и поведение монахов ускорили его разочарование, в то же время придав определенную решимость его бунтарству. Его как будто бы отличал только что назначенный новый инспектор семинарии, иеромонах Дмитрий, которому учащиеся дали презрительную кличку «Черное пятно». До того как стать инспектором (в 1898 году), одетый в черную рясу толстяк Дмитрий преподавал в семинарии Закон божий (с 1896 года). Несмотря на то что в миру он был грузинским дворянином, носившим имя Давид Абашидзе (1867–1943), он проявил себя еще большим ненавистником всего грузинского, чем зараженные шовинизмом русские монахи. Когда Абашидзе призвал Джугашвили к ответу за то, что тот держал у себя запрещенные книги, последний подверг критике слежку за учащимися семинарии, обозвал инспектора Черным пятном и получил за это пять часов в темном карцере ¹³⁷. Впоследствии, в годы своей диктатуры, Сталин выразительно описывал жизнь в семинарии, где процветали «шпионаж, залезание в душу, издевательство». «…в 9 часов звонок к чаю, – объяснял он, – уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики» ¹³⁸.

Это отчуждение происходило постепенно и не стало полным, но все же семинария, в которую Джугашвили так стремился поступить, отталкивала его от себя. Нелегальный читательский кружок, в который он вступил, поначалу не ставил перед собой никаких революционных целей. Однако вместо того, чтобы примириться с интересом студентов к тому, что как-никак представляло собой лучшие образцы художественной литературы и современной науки, и контролировать этот интерес, богословы ответили запретами и гонениями, как будто им было чего бояться. Иными словами, радикализм среди учащихся насаждался не столько их кружком, сколько самой семинарией, хотя и неумышленно. Троцкий в своей биографии Сталина красочно описывал русские семинарии, которые «славились ужасающей дикостью нравов, средневековой педагогикой и кулачным правом» ¹³⁹. Сказано вполне верно, но слишком легковесно. Многие, а может быть, и большинство выпускников русских православных семинарий становились священниками. И хотя из стен Тифлисской семинарии действительно вышли почти все главные светила грузинской социал-демократии – подобно тому, как многие радикальные члены Еврейского рабочего союза (Бунда) были выпускниками прославленного раввинского училища и учительской семинарии в Вильно, – отчасти так было потому, что подобные заведения давали образование и серьезную дозу самодисциплины ¹⁴⁰. Много семинаристов было в рядах ученых Российской империи (в их число входил, например, физиолог Иван Павлов, прославившийся изучением рефлексов у собак); кроме того, учеными становились дети и внуки священников (например, Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы). Потомство и ученики православного духовенства составляли большую часть интеллигенции по всей Российской империи. Духовенство насаждало ценности, остававшиеся с их детьми и учениками даже после их обмирщения, а именно трудолюбие, уважение к бедности, самоотверженность, и в первую очередь чувство нравственного превосходства ¹⁴¹.

Даже если Джугашвили находил противоречия в Библии, увлекался переводом «Жизни Иисуса» Эрнеста Ренана и не пожелал становиться священником, все это не означало, что он автоматически пойдет в революционеры. Революция не являлась выбором по умолчанию. Требовался еще один серьезный толчок. В случае Джугашвили им стали летние каникулы 1897 года, проведенные им в родном селе его близкого друга Михаила (Михо) Давиташвили, «где он познакомился с крестьянской жизнью» ¹⁴². В Грузии, как и по всей Российской империи, ущербное освобождение крепостных мало чем помогло крестьянам, оказавшимся между молотом «выкупных» платежей за землю, предназначенных для их бывших хозяев, и наковальней потерявших всякий страх бандитов, спускавшихся с неприступных гор и вымогавших дань ¹⁴³. Освобождение крестьян в реальности стало «освобождением» для дворянских детей: оставшись без крепостных, они перебирались из поместий в города и вместе с крестьянской молодежью становились борцами за дело крестьянства ¹⁴⁴. Пробуждение грузина в Джугашвили привело его к осознанию угнетения грузинских крестьян грузинскими помещиками: мальчик, возможно, прежде желавший стать монахом, теперь хотел «стать сельским писцом» или старостой ¹⁴⁵. Но его чувство социальной несправедливости оказалось связано с его лидерскими амбициями. В подпольном кружке в стенах семинарии Джугашвили и его старший товарищ Девдариани не только были закадычными друзьями, но и состязались за роль вожака ¹⁴⁶. В мае 1898 года, когда Девдариани окончил семинарию и уехал в Дерптский (Юрьевский) университет в одной из прибалтийских губерний Российской империи, Джугашвили добился желаемого, став во главе кружка и придав его деятельности более практическую (политическую) направленность ¹⁴⁷.

Как вспоминал Иосиф Иремашвили – еще один горийский Сосо, учившийся в семинарии, – «в детстве и юности он [Джугашвили] был хорошим другом, пока ты подчинялся его властной воле» ¹⁴⁸. И все же именно в то время у «властного» Джугашвили появился наставник, повлиявший на становление его личности – Ладо Кецховели. Ладо, будучи в 1893 году исключенным из семинарии за руководство забастовкой учеников, провел лето в качестве репортера газеты Чавчавадзе «Иверия», освещавшего тяжелую пореформенную жизнь крестьянства в своем родном Горийском уезде; после этого в соответствии с правилами Ладо получил право на продолжение обучения в другой семинарии, чем он и воспользовался, поступив в сентябре 1894 года в Киевскую семинарию. Однако в 1896 году он был исключен и оттуда после ареста за хранение «криминальной» литературы и был сослан под надзор полиции в свою родную деревню. Осенью 1897 года Ладо вернулся в Тифлис, присоединился к группе грузинских марксистов и поступил на работу в типографию, желая обучиться ремеслу печатника с тем, чтобы в дальнейшем издавать революционные листовки ¹⁴⁹. Кроме того, он восстановил связи с тифлисскими семинаристами. Кецховели пользовался среди них признанным авторитетом: его фотография висела на стене в комнате семинариста Джугашвили (вместе со снимками Михо Давиташвили и Пети Капанадзе) ¹⁵⁰. Несмотря на то что в Дешевой библиотеке Общества Чавчавадзе по распространению грамотности, возможно, и нашлось бы несколько марксистских текстов, включая, может быть, и работу самого Маркса («К критике политической экономии», первый из трехтомов «Капитала»), читающему Тифлису было далеко до Варшавы ¹⁵¹. За начавшимся в 1898 году поворотом Сталина от типичной ориентации на социальную справедливость, известной как народничество, к марксизму в первую очередь стоял Ладо ¹⁵².

Марксизм и Россия

Карл Маркс (1818–1883), родившийся в прусской зажиточной семье, принадлежавшей к среднему классу, отнюдь не был первым современным социалистом. Такой неологизм, как «социализм», возник в 1830-е годы, более-менее одновременно с «либерализмом», «консерватизмом», «феминизмом» и многими прочими «измами», порожденными начавшейся в 1789 году французской революцией и одновременным распространением рынков. Одним из первых признанных социалистов был хлопковый барон Роберт Оуэн (1771–1858), желавший создать образцовую коммуну для своих наемных работников и с этой целью повысивший им заработную плату, сокративший продолжительность рабочего дня, строивший школы и жилые дома и боровшийся с пьянством и другими пороками – словом, стремившийся стать отцом для «своих» рабочих. Другие ранние социалисты, особенно французские, мечтали не только об улучшении условий человеческого существования, но и о построении совершенно нового общества. Граф Анри де Сен-Симон (1760–1825) и его последователи призывали к социальным экспериментам в условиях общественной, а не частной собственности с целью совершенствования общества и насаждения в нем принципов братства, разума и справедливости в духе «Республики» Платона. Шарль Фурье (1772–1837) пошел еще дальше, утверждая, что труд – основа существования и потому он должен облагораживать общество, а не вести к его дегуманизации; соответственно, он тоже строил проекты по созданию общества, подчиняющегося централизованному контролю ¹⁵³. Впрочем, не все радикалы выступали за централизованную власть: Пьер-Жозеф Прудон (1809–1865) нападал на банковскую систему, утверждая, что крупные банкиры не желают выдавать кредиты мелким собственникам и бедноте, и выступая за общество, организованное по принципу сотрудничества (взаимности), при котором государство станет ненужным. Он называл свою систему, основанную на мелкой собственности и сотрудничестве, анархизмом. Однако Маркс вместе со своим единомышленником, британским фабрикантом Фридрихом Энгельсом (1820–1895), утверждал, что социализм – не дело выбора, а «неизбежный итог» всеобщей исторической борьбы, подчиняющейся научным законам, вследствие чего нынешний строй, хотели ли этого люди или нет, был обречен на гибель.

Ужасы рынка обличали и многие консерваторы, но Маркс выделялся среди врагов нового экономического строя своими громогласными заявлениями о силе капитализма и современной промышленности. Шотландский просветитель Адам Смит в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) выдвинул получившие широкое признание аргументы о том, что конкуренция, специализация (разделение труда) и сила своекорыстия работают на благо общества. Но 29-летний Маркс в своей яркой брошюре «Манифест Коммунистической партии» с восторгом писал о том, что «пар и машина произвели революцию в промышленности» и что «потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару» ¹⁵⁴. До прорыва к «современной крупной промышленности» и глобализму, описывавшихся Марксом в 1848 году в качестве свершившихся фактов, нужно было ждать еще не одно десятилетие, даже в Великобритании, несмотря на промышленную революцию, происходившую здесь еще в пору германского детства Маркса. Но он предвидел все это. Прогнозируя будущее, Маркс, в отличие от Смита, утверждал, что глобальный капитализм утратит свой динамизм. В 1867 году он издал первый том своего трехтомного труда «Капитал», дававшего ответ не только Адаму Смиту, но и классику британской политической экономии Давиду Рикардо. Маркс постулировал, что источником всякой стоимости является человеческий труд и что владельцы средств производства присваивают «прибавочную стоимость», созданную рабочими. Иными словами, «капитал» – это присвоенный труд других людей. Собственники, – указывал Маркс, – инвестируют свою неправедно добытую прибавочную стоимость (капитал) в машины, позволяющие сэкономить на труде, и тем самым способствуют росту производства и общего богатства, и в то же время – снижению заработков и сокращению рабочих мест; в то время как рабочие, согласно Марксу, не способны вырваться из порочного круга обнищания, капитал концентрируется в руках все меньшего и меньшего числа людей, что препятствует дальнейшему развитию. В интересах дальнейшего экономического и социального прогресса Маркс призывал к отмене частной собственности, рынков, прибыли и денег.

Предпринятая Марксом ревизия французской социалистической мысли (Фурье, Сен-Симон) и британской политической экономии (Рикардо, Смит) основывалась на том, что германский философ-идеалист Георг Вильгельм Фридрих Гегель называл диалектикой, то есть гипотетической внутренней логикой противоречий, в рамках которой формы конфликтуют со своими противоположностями, вследствие чего двигателями исторического прогресса становятся отрицание и преодоление того, что было раньше (Aufhebung). Соответственно, капитализм вследствие присущих ему противоречий по законам диалектики будет побежден социализмом. В более широком плане Маркс полагал, что история проходит через ряд этапов – феодализм, капитализм, социализм и коммунизм (при этом строе в мире настанет изобилие) – и что ее главной движущей силой являются классы, такие как пролетариат, который уничтожит капитализм так же, как буржуазия якобы уничтожила феодализм и феодалов-землевладельцев. В теории Маркса пролетариат стал носителем вселенского гегелевского Разума, предполагаемым «вселенским классом», являющимся таковым из-за «вселенского характера своих страданий» – иными словами, не потому, что он трудился на заводах, а потому, что пролетариат был жертвой: жертвой, превратившейся в избавителя.

Маркс намеревался положить свой анализ общества в основу усилий по его изменению. В 1864 году вместе с разнородной группой влиятельных левых деятелей, включая анархистов, он основал в Лондоне международный орган, призванный объединить рабочих и радикалов всего мира и получивший название «Международное товарищество трудящихся», или «Первый интернационал» (1864–1876). К 1870-м годам деятели левого толка начали критиковать цель этой организации, поставленную Марксом, – «сосредоточить все средства производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как правящий класс», – как авторитарную, что повлекло за собой взаимные нападки и расколы. После того как Маркс в 1883 году умер в Лондоне (где он и был похоронен), различные социалистические и рабочие партии основали в Париже Второй интернационал (1889). Вместо «буржуазно-республиканской» «Марсельезы» французской революции 1789 года Второй интернационал избрал в качестве социалистического гимна песню «Интернационал», первая строка которого гласила: «Вставай, проклятьем заклейменный». Помимо этого, Второй интернационал выбрал для себя красное знамя, появившееся во Франции в противовес белому флагу династии Бурбонов и контрреволюционеров, стремившихся восстановить свергнутую монархию. Однако несмотря на французскую песню и символику, во Втором интернационале верховодили немецкие социал-демократы – верные последователи покойного Маркса. Главными соперниками немцев во Втором интернационале стали подданные Российской империи, многие из которых жили в Европе изгнанниками.

В Российской империи идея социализма пустила корни почти за полвека до появления пролетариата; своей феноменальной популярностью она была обязана самоанализу того слоя, который называл себя интеллигенцией. Он состоял из образованных, но разочарованных индивидуумов, первоначально происходивших из дворянства, но с течением времени все чаще оказывавшихся выходцами из простонародья, получившего доступ к среднему образованию и университетам. Русская интеллигенция взяла на вооружение ту же немецкую идеалистическую философию, на которую опирался Маркс, но без его тяжеловесного материализма, позаимствованного из британской политической экономии. Русские социалисты, организованные в маленькие кружки, отстаивали достоинство всех людей, обобщая собственное чувство уязвленного достоинства. Это движение возглавляли Александр Герцен и Михаил Бакунин, знакомые друг с другом выходцы из привилегированных слоев, жившие в середине XIX века. Оба они разделяли убеждение в том, что в России опорой для социализма может стать крестьянство с его институтом крестьянской общины ¹⁵⁵. Такие общины обеспечивали коллективную защиту от заморозков, засух и прочих бедствий посредством периодического перераспределения земельных наделов между крестьянскими домохозяйствами, а также иными способами ¹⁵⁶. Многие крестьяне не входили в состав общин, особенно на востоке страны (в Сибири), а также на западе и на юге (на Украине), где не было крепостного права. Но в центральных районах Российской империи произошедшее в 1860-х годах освобождение крестьян только укрепило власть общины ¹⁵⁷. Поскольку входившие в общину крестьяне не имели частной собственности как индивидуумы – ни до, ни после своего освобождения, – такие мыслители, как Герцен и Бакунин, считали крестьян империи урожденными социалистами, вследствие чего, по их мнению, социализм в России мог установиться еще до капитализма. Так называемые народники, вооружившись такими теориями, в 1860-х годах, после отмены крепостного права, отправились в русские села с целью помочь крестьянам выбраться из отсталости.

Народники торопились: в стране началось распространение капитализма, и они опасались, что получившие свободу крепостные превратятся в наемных рабов, а на смену помещикам-крепостникам придут эксплуататоры-капиталисты. В то же время считалось, что сильно идеализированному эгалитаризму сельской жизни угрожает появление кулаков, то есть богатых крестьян ¹⁵⁸. Но даже бедные крестьяне враждебно встречали самозваных наставников из большого мира. После того как избранная народниками тактика агитации не привела к массовому крестьянскому восстанию, некоторые из них обратились к политическому террору как к способу разжечь массовое восстание в городах (из чего тоже ничего не вышло). Однако прочие радикалы вместо крестьян стали возлагать свои надежды на зарождавшийся пролетариат, чему способствовало растущее влияние Маркса в России. Георгий Плеханов (г. р. 1857), отец русского марксизма, подверг критике народнический аргумент о том, что Россия может избежать капитализма благодаря якобы присущей ей врожденной тенденции (крестьянская община) к социализму. В 1880 году Плеханов эмигрировал в Европу (его изгнание растянулось на 37 лет), но его работы 1880-х годов – «Социализм и политическая борьба» (1883) и «Наши разногласия» (1885) – проникали в Россию, насаждая убеждение в том, что ни один исторический этап не может быть пропущен: только капитализм создает возможность для социализма и потому и в России перед социалистической революцией должна состояться «буржуазная революция», даже если пролетариату придется помочь буржуазии совершить эту революцию ¹⁵⁹. Именно так говорил Маркс. Впрочем, ближе к концу жизни Маркс, кажется, признал, что опыт Энгельса, на основе которого он делал свои обобщения, возможно, не является универсальным, что буржуазии, возможно, не присуща уникальная прогрессивность (в историческом плане) и что Россия, возможно, сумеет избежать полноценного капиталистического этапа ¹⁶⁰. К этой явной ереси Маркса привело то, что он полагался на суждения русского экономиста Николая Даниельсона, ставшего его доверенным лицом и снабжавшего его книгами о России. Тем не менее квазинароднические представления позднего Маркса о России не получили большой известности (на русском они были обнародованы лишь в декабре 1924 года). Марксистская критика народничества, исходившая от Плеханова, одержала интеллектуальную победу.

Этой победе способствовал сам Даниельсон, приняв участие в работе над русским переводом «Капитала», трехтомного главного труда Маркса, опубликованного в 1890-х годах и прочитанного многими людьми – включая и будущего Сталина. В 1896 году при издании третьего тома нерешительный русский цензор в конце концов признал «научный» характер «Капитала», тем самым дав разрешение на его продажу и выдачу читателям в библиотеках ¹⁶¹. К тому моменту марксистская политическая экономия уже преподавалась в некоторых русских университетах, а на рубеже веков управляющий одной из московских текстильных фабрик, входивших в число крупнейших в империи, даже собрал у себя обширную марксиану ¹⁶². В России к тому времени насчитывалось 1 миллион промышленных рабочих и более 80 миллионов крестьян. Но марксизм вытеснил народничество в качестве «ответа».

Начиная с тех же 1880-х годов марксизм распространялся и на подвластном России Кавказе. Частично он был воспринят через Россию от левых европейских движений, а частично – от неспокойной российской Польши, чье влияние ощущалось в Грузии благодаря полякам, отправленным в ссылку на Кавказ, а также грузинам, учившимся в царской Польше. Помимо этого за распространением марксизма в Грузии стоял конфликт поколений. Роль кавказского Плеханова сыграл Ной Жордания. Он родился в 1869 году в дворянской семье из Западной Грузии, учился в Тифлисской семинарии и вместе с другими, включая Сильву Джибладзе, тифлисского семинариста, давшего в 1884 году пощечину русскому ректору, в 1892 году основал «Третью группу» («Месаме-даси»). Их целью являлось противопоставление своей откровенно марксистской ориентации консервативному народничеству Ильи Чавчавадзе («Первая группа») и национальному (классическому) либерализму Георгия Церетели («Вторая группа»). Путешествуя по Европе, Жордания познакомился с Карлом Каутским, родившимся в Праге лидером германских социал-демократов, а также с Плехановым. В 1898 году по предложению Георгия Церетели Жордания стал редактором журнала «Квали» ¹⁶³. Под его руководством «Квали» превратился в первое легальное марксистское периодическое издание в Российской империи, выступавшее за самоуправление, развитие и грузинскую культурную автономию в пределах России (примерно такую же позицию занимали австрийские социал-демократы в многонациональном габсбургском государстве). Прошло немного времени, и марксистская литература – включая сто мимеографированных копий «Манифеста Коммунистической партии», переведенного на грузинский с русского, – стала подпольно доставляться в Тифлис, способствуя расширению круга молодых кавказских радикалов – таких, как Джугашвили ¹⁶⁴.

Тифлис стал их организационной лабораторией. В этом городе мелких торговцев, носильщиков и ремесленников, окруженном неспокойной деревней, насчитывалось 9 тысяч зарегистрированных мастеровых, по большей части состоявших в артелях размером в один-два человека. Около 95 % его «промышленных предприятий» являлись мастерскими менее чем с десятью рабочими. Однако численность пролетариата в крупных железнодорожных депо и мастерских (открывшихся в 1883 году), а также на нескольких табачных фабриках и кожевенной фабрике Адельханова, составляла не менее 3 тысяч человек (до 12500 человек в Тифлисской губернии в целом). Тифлисские железнодорожные рабочие не выходили на работу в 1887 и 1889 году, а затем еще раз делали так на протяжении пяти дней в середине декабря 1898 года – эта крупная стачка была организована Ладо Кецховели и другими рабочими. Во время этих волнений, продолжавшихся целую рабочую неделю – с понедельника по субботу, – Джугашвили находился в семинарии ¹⁶⁵. Но благодаря Кецховели кружок семинаристов – совсем недавно, в мае 1898 года, оказавшийся в подчинении у Джугашвили, – расширился, приняв в свой состав около полудюжины рабочих из тифлисских железнодорожных депо и мастерских. Обычно он собирался по воскресеньям, в тифлисском районе Нахаловка (Надзаладеви), где не было ни тротуаров, ни фонарей, ни канализации, ни водопровода ¹⁶⁶. Джугашвили читал рабочим лекции о «механике» капиталистического строя и необходимости участия в политической борьбе за улучшение положения рабочих ¹⁶⁷. Через Ладо он познакомился с неистовым Сильвой Джибладзе, который, судя по всему, помог Джугашвили научиться вести агитацию среди рабочих и привел его в несколько новых «кружков» ¹⁶⁸. Кроме того, возможно, именно Джибладзе представил Джугашвили Ною Жордании.

Примерно в 1898 году Джугашвили явился к Жордании в «Квали», так же, как когда-то пришел к аристократу Чавчавадзе в журнал «Иверия» (в котором были напечатаны его стихи). Аристократ Жордания, любезный человек с обликом профессора, с виду совсем не похожий на радикала, впоследствии вспоминал, что его дерзкий юный посетитель сказал ему: «Я решил бросить семинарию, чтобы распространять ваши идеи среди рабочих». По утверждению Жордании, он устроил молодому Джугашвили экзамен на тему политики и общества, а затем посоветовал ему вернуться в семинарию и продолжить изучение марксизма. Этот снисходительный совет не нашел у Джугашвили отклика. «Я подумаю об этом», – якобы ответил будущий Сталин ¹⁶⁹. В августе 1898 года Джугашвили вслед за Ладо Кецховели все-таки вступил в «Третью группу» грузинских марксистов.

Формально «Третья группа» не являлась политической партией, которые были запрещены в царской России, но в марте 1898 года в частном деревянном домике на окраине Минска, небольшого города, находившегося в «черте оседлости», состоялся учредительный «съезд», на котором была основана марксистская Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) – будущая правящая партия Советского Союза, созданная по образцу аналогичной германской партии. Это была уже вторая попытка (из предыдущей попытки основать партию в Киеве ничего не вышло). Организационную поддержку Минскому съезду оказывал еврейский рабочий бунд («федерация»), основанный пятью месяцами ранее. На съезде присутствовало всего девять делегатов, включая лишь одного рабочего (вследствие чего некоторые делегаты возражали против того, чтобы будущая партия называлась «рабочей») [Этими делегатами были Борис Эйдельман (главный организатор), Степан Радченко, Арон Кремер, Александр Ванновский, Абрам Мутник, Казимир Петрусевич, Павел Тучапский, Натан Вигдорчик и Шмуэль Кац (единственный рабочий).] На 1898 год пришлась 50-я годовщина «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, и делегаты съезда, продолжавшегося три дня, приняли свой собственный манифест, беспощадно обличавший «буржуазию»; по мнению делегатов, его следовало переписать с целью дальнейшего распространения, и эта задача была поручена Петру Струве (г. р. 1870), сыну пермского губернатора и выпускнику юридического факультета Петербургского университета ¹⁷⁰. (Как впоследствии объяснял Струве, «самодержавие создало в душе, помыслах и навыках русских образованных людей психологию и традицию государственного отщепенства» ¹⁷¹.) Царская тайная полиция не знала о Минском съезде, но за большинством его делегатов уже была установлена слежка и вскоре многие из них были арестованы ¹⁷². Владимир Ульянов, больше известный как Ленин, узнал о Минском съезде 1898 года, находясь в трехлетней ссылке в Восточной Сибири, куда его отправили после 15-месячного тюремного заключения за распространение революционных листовок и участие в заговоре с целью убить царя. Минский съезд оказался единственным дореволюционным съездом РСДРП, проведенным на территории Российской империи ¹⁷³. Но вскоре группа социалистов-эмигрантов, в состав которой входили Плеханов, его старые товарищи Пинхус Борух (Павел Аксельрод) и Вера Засулич, а также молодые революционеры Юлий Цедербаум (Юлий Мартов) и Ленин, начали издавать в Европе русскоязычную газету, первый номер которой вышел в Штутгарте в декабре 1900 года. Эта газета, призванная объединить русских революционеров вокруг марксистской программы, получила название «Искра» – имелась в виду та искра, из которой «возгорится пламя» ¹⁷⁴.

Агитатор, учитель

Будущий Сталин (как и Ленин) вел отсчет своего «членства в партии» с 1898 года. Осенью и зимой 1898–1899 годов он все чаще нарушал порядки, заведенные в семинарии: опоздал на утренний молебен, нарушил дисциплину на богослужении (насколько можно судить, ушел еще до его окончания, жалуясь на то, что от долгого стояния у него началась боль в ноге), вернулся с трехдневным опозданием из отпуска, проведенного в Гори, не поздоровался с преподавателем (бывшим инспектором Мураховским), смеялся в церкви, возмущался обыском, ушел со всенощной. Джугашвили получал замечания и даже подвергался заключению в карцере семинарии. 18 января 1899 года ему было запрещено в течение месяца покидать территорию семинарии и выходить в город – очевидно, в связи с тем, что у него был найден большой запас запрещенных книг. (Еще один семинарист, пойманный с поличным, был исключен ¹⁷⁵.) Более того, после пасхальных каникул Джугашвили не сдал годичных экзаменов. 29 мая 1899 года он был упомянут в официальном органе грузинского экзархата: «Увольняется из семинарии за неявку на экзамены по неизвестной причине» ¹⁷⁶. Это исключение, а также загадочные слова о «неизвестной причине», дали пищу для всевозможных интерпретаций, включая позднейшую похвальбу самого Сталина, будто бы он был «вышиблен за пропаганду марксизма» из православной семинарии ¹⁷⁷. Но еще до того, как стать правителем, он не раз утверждал, что ему неожиданно назначили плату за обучение, которую он не мог заплатить, и что на последнем году обучения он лишился частичной финансовой поддержки со стороны государства. Впрочем, он ни разу так и не сказал, за что его лишили стипендии ¹⁷⁸. Кроме того, у нас как будто бы нет указаний на то, что он обращался за финансовой поддержкой к Эгнаташвили или к другим благодетелям. Наконец, о неспособности платить за обучение ничего не говорится в формальном решении об исключении. И все же его стесненные обстоятельства были хорошо известны (Джугашвили много раз обращался к ректору с просьбой о финансовом вспомоществовании), и совсем не исключено, что блюстители дисциплины во главе с инспектором Абашидзе сумели избавиться от Джугашвили, воспользовавшись его бедностью ¹⁷⁹.

Через четыре года после исключения Джугашвили Абашидзе получил повышение – был посвящен в епископы, что представляло собой явный знак одобрения ¹⁸⁰. На самом деле проводившаяся в семинарии политика русификации провалилась. Кавказские власти уже в 1897–1898 годах, судя по всему, пришли к заключению, что Тифлисская семинария наносит ущерб русским интересам и ее следует закрыть (согласно воспоминаниям одного из преподавателей). Впрочем, вместо того, чтобы немедленно закрывать ее, церковники решили провести чистку среди этнических грузин, учившихся в семинарии ¹⁸¹. Списки нарушителей-семинаристов были переданы из семинарии в жандармерию ¹⁸². В сентябре 1899 года от 40 до 45 семинаристов были исключены «по собственному желанию». Вскоре в семинарии вообще не осталось учащихся-грузин. (Семинария была окончательно закрыта в 1907 году ¹⁸³.) Джугашвили мог бы быть исключен вместе со многими другими семинаристами. Но то, что его исключили отдельно, возможно, объясняется местью со стороны Абашидзе. Так или иначе, остается тот факт, что неявка Джугашвили на экзамены так и не получила никакого объяснения и что он, судя по всему, не подавал прошения о повторной сдаче экзаменов. Возможно, ключ к разгадке может дать то обстоятельство, что в год исключения Джугашвили из семинарии он предположительно стал отцом маленькой девочки – Прасковьи (Паши) Георгиевны Михайловской, которая очень сильно походила на него во взрослом возрасте ¹⁸⁴. Кружок семинаристов во главе с Джугашвили для своих тайных встреч снимал лачугу в Тифлисе, у подножья священной горы Мтацминда, но молодые люди могли использовать ее и для свиданий ¹⁸⁵. Впоследствии Сталин сохранил полученное им письмо с подтверждением его отцовства в своем архиве. Если принимать всерьез это косвенное свидетельство, оно может объяснить, почему Джугашвили лишился государственной стипендии и не подавал прошения о повторной сдаче экзаменов или о возобновлении выплаты стипендии ¹⁸⁶.

Но биографы отмечают и другие странности. После исключения из семинарии Джугашвили остался должен государству более 600 рублей – что представляло собой фантастическую сумму – за то, что не стал священником и вообще не получил никакой должности в структуре православной церкви, не пожелав идти даже в учителя. Ректорат отправил ему письмо с предложением стать учителем в церковно-приходской школе, но Джугашвили отказался; тем не менее семинария, судя по всему, не обратилась к светским властям, чтобы заставить его выполнить свои финансовые обязательства ¹⁸⁷. Более того, в октябре 1899 года, не выплатив свой долг, Джугашвили затребовал в семинарии и получил официальный документ об окончании четырех классов в семинарии (поскольку пятого он не закончил). При этом в табели у исключенного семинариста стояла пятерка за поведение ¹⁸⁸. Возможно, все эти странности, которые в обычных условиях заставили бы заподозрить, что дело не обошлось без взятки, и не имели никакого значения. При всем вышесказанном не исключено, что будущий Сталин просто перерос семинарию, будучи на два года старше одноклассников и успев с головой уйти в революционную деятельность под руководством Ладо. Джугашвили не собирался идти в священники и в то же время вряд ли бы получил в семинарии рекомендацию продолжить обучение в университете. Исключение из семинарии, как якобы признавался Джугашвили одному из своих соучеников, стало для него «ударом», но даже если так, он не боролся за право остаться ¹⁸⁹.

Джугашвили, по-прежнему погруженный в книги, все больше и больше представлял себя в роли учителя. Лето 1899 года он снова провел не в Гори, а в селе Цроми, со своим приятелем Михо Давиташвили, сыном священника. Их навещал Ладо Кецховели. Полиция обыскала дом Давиташвили, но, по-видимому, семья была предупреждена и обыск ничего не дал. Тем не менее Михо принадлежал к большой группе семинаристов, в сентябре 1899 года не ставших продолжать занятия в семинарии «по собственному желанию» ¹⁹⁰. Джугашвили пригласил многих ребят, исключенных вслед за ним из семинарии, в возглавлявшийся им кружок самообразования ¹⁹¹. Кроме того, он продолжал встречаться с рабочими и читать им лекции. Затем, в декабре 1899 года, вскоре после получения из семинарии официального документа об окончании четырех курсов – который, возможно, понадобился ему для поступления на работу, – Джугашвили устроился на оплачиваемую должность в Тифлисскую метеорологическую обсерваторию, являвшуюся государственным учреждением. Это было большой удачей, но свою роль здесь сыграла и его связь с семейством Кецховели: Вано Кецховели, младший брат Ладо, работал в обсерватории, а Джугашвили поселился у Вано уже в октябре 1899 года; чуть погодя удачно вышло так, что уволился один из сотрудников обсерватории ¹⁹². Джугашвили получал относительно хорошие деньги: 20–25 рублей в месяц (в то время на Кавказе средняя оплата за квалифицированный труд составляла 14–24 рубля, а за неквалифицированный – 10–13 рублей) ¹⁹³. Зимой он чистил снег, летом сметал пыль, а кроме этого, ежечасно записывал показания термометра и барометра. Кроме того, будущий Сталин тратил много времени на чтение и стал увлеченным агитатором. Когда у него была ночная смена, он мог целый день изучать труды по марксизму или читать лекции группам рабочих, что превратилось для него в абсолютную страсть.

Еще одним источником вдохновения стали для него сомнения в отношении социалистического истеблишмента. В знак солидарности с Ладо Кецховели, который иногда скрывался по ночам в обсерватории, Джугашвили стал косо смотреть на журнал «Квали», издававшийся Жорданией. В качестве легального издания «Квали» подлежал цензуре и был вынужден проявлять сдержанность, предлагая читателям «выхолощенный марксизм», что было нестерпимо для молодых радикалов. По мнению Кецховели и Джугашвили, фельетоны «Квали» «ничем не помогали» истинным рабочим. Ладо мечтал выпускать свой собственный нелегальный журнал и привлекал к сотрудничеству все больше молодых пропагандистов, подобных Джугашвили ¹⁹⁴. Жордания и его сторонники выступали против нелегального журнала, опасаясь того, что он подставит под удар и их легальный журнал. Когда Джугашвили написал статью, в которой критиковал «Квали» за его явную покорность и бездействие, Жордания и редакторы журнала отказались ее печатать. До Джибладзе и Жордании дошли слухи, что Джугашвили у них за спиной ведет агитацию против «Квали» ¹⁹⁵. Но вне зависимости от личной неприязни, на кону стояли реальные тактические разногласия: будущий Сталин в унисон с Ладо требовал, чтобы марксистское движение перешло от просветительской работы к активным действиям. Ладо подал пример, 1 января 1900 года организовав забастовку кучеров городской конки. Кучера зарабатывали за тринадцатичасовой рабочий день по 90 копеек, причем часть этой суммы отбиралась у них в виде сомнительных «штрафов». Их отказ работать ненадолго вызвал паралич в столице и привел к повышению окладов. Тем самым рабочие продемонстрировали свою силу. Однако, как отмечали Жордания и Джибладзе, имелся здесь и риск. Один из служащих конки донес на Ладо и тот в середине января 1900 года едва ускользнул от тифлисских жандармов, сбежав в Баку ¹⁹⁶. В том же месяце Джугашвили был впервые арестован. Несколькими неделями ранее ему как раз исполнился 21 год, что означало совершеннолетие.

Формально его обвиняли в том, что его отец Бесо не уплатил положенных налогов в Диди-Лило, селе, которое Бесо покинул более тридцати лет назад, однако по бумагам продолжая числиться его жителем. Джугашвили оказался в камере Метехской тюрьмы – стоявшей на утесе, мимо которого он проходил в 11-летнем возрасте по пути на фабрику Адельханова, где работал вместе с отцом. Судя по всему, Михо Давиташвили и прочие друзья собрали деньги и выплатили за Бесо его недоимку, после чего Джугашвили вышел на свободу. Из Гори приехала Кеке, настояв на том, чтобы какое-то время пожить вместе с ним в его комнате в обсерватории, – и тем самым поставила его в неудобное положение. Она «жила в постоянном волнении за сына, – вспоминала их соседка и дальняя родственница (Мария Китиашвили). – Я хорошо помню, как она приходила к нам и плакала о своем дорогом Сосо: где-то он сейчас, не забрали ли его жандармы» ¹⁹⁷. Вскоре полиция установит слежку уже за самой Кеке и будет время от времени вызывать ее на допросы. Остается неясным, почему жандармы не арестовали Бесо, который жил в Тифлисе (Иосиф время от времени получал от отца сапоги кустарного изготовления) ¹⁹⁸. Неясно и то, почему Джугашвили не был арестован и за свой долг государству, которому он не вернул выплаченную ему стипендию. Не стоит сбрасывать со счетов полицейскую некомпетентность. Но арест за долги Бесо производит впечатление предлога, предупреждения юному радикалу или, возможно, маневра с целью пометить его: Джугашвили был сфотографирован для полицейской картотеки. Он вернулся на работу в обсерваторию, но вместе с тем продолжил нелегальное чтение политических лекций и оставался под надзором. «По агентурным сведениям Джугашвили социал-демократ и ведет сношения с рабочими, – отмечали в полиции. – Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается» ¹⁹⁹.

В подполье

Нелегальная социалистическая агитация едва ли сколько-нибудь заметно выделялась на фоне распространенных на Кавказе петушиных боев, бандитизма и проституции (как сексуальной, так и политической), по крайней мере на первых порах. Уже в 1900 году подавляющее большинство жителей Тифлиса, находившихся под надзором полиции, составляли армяне, за которыми следили, опасаясь их связей с соплеменниками, проживавшими за границей, в Османской империи. Но всего несколькими годами ранее персонажами большинства полицейских досье на «политических» подозреваемых были грузины и социал-демократы – таковых насчитывалось 238, включая Джугашвили ²⁰⁰. 21 марта 1901 года полиция совершила налет на Тифлисскую обсерваторию. Хотя Джугашвили отсутствовал, когда полиция обыскивала имущество, принадлежавшее ему и другим служащим, возможно, что он находился неподалеку, был выслежен и тоже подвергся личному обыску ²⁰¹. Но даже если дело обстояло так, полиция не арестовала его – возможно потому, что хотела продолжить за ним слежку в надежде выйти на его товарищей. Но, как бы то ни было, метеорологическая карьера будущего Сталина на этом закончилась. Он навсегда ушел в подполье.

Отныне у Джугашвили не имелось никаких средств к существованию, кроме частных уроков, которые он давал время от времени, и ему приходилось жить за счет коллег, подруг и пролетариев, которых он желал возглавить. Он погрузился в подпольную деятельность – такую, как устройство конспиративных квартир и подпольных типографий, полезных при проведении забастовок и первомайских демонстраций. Социалисты всего мира провозгласили 1 мая праздником в память о состоявшихся в 1886 году в Чикаго волнениях на Хаймаркет, когда полиция открыла огонь по бастующим, требовавшим восьмичасового рабочего дня. В Тифлисе первомайская демонстрация под красными флагами впервые состоялась в 1898 году по инициативе железнодорожных рабочих. В первых трех демонстрациях, прошедших за пределами города, приняло участие 25 (в 1898 году), 75 (в 1899 году) и 400 (в 1900 году) человек. В преддверии 1 мая 1901 года Джугашвили принял участие в организации смелого, рискованного шествия прямо по проспекту Головина, в самом центре Тифлиса. Он вел агитацию в Главных железнодорожных мастерских Тифлиса, основном месте сосредоточения рабочих в городе. Царская полиция произвела превентивные аресты и бросила на рабочих конных казаков, вооруженных шашками и нагайками, но им навстречу с криками «Долой самодержавие!» вышли не менее двух тысяч рабочих и зевак. В ходе сорокапятиминутной схватки, во время которой противники сходились врукопашную, улицы кавказской столицы обагрились кровью ²⁰².

Царская полиция ссылала русских социал-демократов за революционную деятельность на Кавказ – где они, естественно, помогали раздувать революционный пожар – и Джугашвили, в частности, свел знакомство с Михаилом Калининым ²⁰³. Но образцом для Джугашвили и ключевым звеном, связывавшим его с социал-демократами Российской империи, оставался 26-летний воинственный Кецховели. Находясь в бакинском подполье, Ладо все-таки основал издание на грузинском языке, ставшее конкурентом «Квали» – «Брдзола» («Борьба»), агрессивный листок, который начал выходить в сентябре 1901 года. Имея в виду кровавые столкновения в Тифлисе на 1 мая 1901 года, автор анонимной статьи в «Брдзоле» за ноябрь-декабрь 1901 года вызывающе заявлял, что «жертвы, приносимые нами сегодня в уличных демонстрациях, сторицей будут возмещены нам», добавляя к этому: «Каждый павший в борьбе или вырванный из нашего лагеря [арестами] борец подымает сотни новых борцов» ²⁰⁴. Подпольная типография, организованная Кецховели в Баку вместе с Авелем Енукидзе, Леонидом Красиным и другими социал-демократами, была спрятана в мусульманском квартале города и носила прозвище Нина (русский вариант имени Нино, святой покровительницы Грузии). Кроме того, в ней перепечатывалась недавно основанная эмигрантами-марксистами русскоязычная газета «Искра», оригинальные номера которой переправлялись из Центральной Европы в Баку через иранский Табриз на лошадях ²⁰⁵. Очень скоро «Нина» стала крупнейшей подпольной социал-демократической типографией во всей Российской империи и царская полиция не могла с ней справиться в течение долгого времени (с 1901 по 1907 год) ²⁰⁶. Именно благодаря типографии «Нина», а также «Брдзоле» молодой Джугашвили познакомился с идеями Ленина, написавшего много гневных (анонимных) передовиц для тринадцати номеров «Искры», вышедших до конца 1901 года ²⁰⁷.

Кецховели в обход Жордании дал Джугашвили возможность прикоснуться к пульсу русской социал-демократии, что помогло ему стать сведущим марксистом и воинственным уличным агитатором. Эти зерна упали на почву уже глубоко укоренившейся в Джугашвили склонности к самообразованию и его искреннего стремления просвещать массы. Впрочем, личный опыт заставлял Джугашвили сетовать на то, что рабочие сплошь и рядом не ценят значения учебы и самосовершенствования. На состоявшемся 11 ноября 1901 года заседании только что созданного Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии он солидаризовался не с рабочими, а с представителями полуинтеллигенции – то есть такими же людьми, как он сам и Ладо. Он указывал, что прием рабочих в партию несовместим с требованиями «конспирации» и повлечет за собой аресты. Ленин отстаивал эту точку зрения на страницах «Искры». Кроме того, он написал охватывавшую широкий круг вопросов брошюру «Что делать?» (март 1902 года), в которой защищался от резких нападок со стороны других марксистов-«искровцев», которым подвергся в сентябре 1901 года. Позиция Ленина, выступавшего за то, чтобы партия опиралась на интеллигенцию, вскоре привела к расколу в рядах «искровцев» ²⁰⁸. Впрочем, на заседании Тифлисского комитета в ноябре 1901 года большинство кавказских социал-демократов проголосовало за прием рабочих в партию, вопреки проленинским призывам Джугашвили ²⁰⁹. Одновременно Тифлисский комитет решил отправить Джугашвили в черноморский порт Батум, чтобы вести там агитацию среди рабочих ²¹⁰.

Это было весьма ответственное назначение. Портовый город Батум, находившийся всего в двенадцати милях от османской границы, был отобран у турок вместе с остальной исламской Аджарией в ходе войны 1877–1878 годов, а после того, как сюда пришла построенная Россией Закавказская железная дорога, превратился в терминал для вывоза российской нефти с Каспийского моря. Велось строительство самого длинного в мире нефтепровода из Баку в Батум (он открылся в 1907 году), а финансировавшие его постройку братья Нобель из Швеции, прославившиеся изобретением динамита, знаменитые французские банкиры братья Ротшильд и армянский магнат Александр Манташьян (г. р. 1842), известный под русифицированной фамилией Манташев, вознамерились покончить с почти абсолютной монополией американского концерна Standard Oil на поставки керосина в Европу ²¹¹. Джугашвили тоже собирался воспользоваться нефтяным бумом, но в леворадикальных целях. (Вскоре туда по морю из Марселя начнется доставка «Искры» и прочей русскоязычной марксистской литературы.) В Батуме уже существовали «воскресные школы» для рабочих, созданные Николозом (Карло) Чхеидзе (г. р. 1864), одним из основателей «Третьей группы», и Исидором Рамишвили (г. р. 1859) – оба они были близкими товарищами Ноя Жордании.

Юный Джугашвили окунулся в рабочую среду, где он выступал «без ораторского красноречия», как впоследствии вспоминал другой грузин, испытывавший к нему враждебность. – «Говорил он грубо, резко и в этой грубости чувствовалась энергия, в этих словах ощущалась сила, настойчивость. Говорил он часть с сарказмом, с иронией», но затем «извинялся, заявляя, что говорит языком пролетариев, а пролетарии ведь не обучены деликатным манерам и аристократическому краснобайству» ²¹². Джугашвили в самом деле стал своим среди рабочих, когда он был по знакомству нанят в нефтяную компанию Ротшильдов. 25 февраля 1902 года руководство компании в условиях снижения спроса на ее продукцию уволило 389 (из примерно 900) рабочих с выплатой им двухнедельного оклада, что два дня спустя привело к всеобщей забастовке ²¹³. Власти произвели массовые аресты. Командующий войсками на Кавказе втайне признавался местным губернаторам, что социал-демократическая «пропаганда» падает на «подходящую почву» из-за ужасающих условий, в которых рабочим приходилось жить и трудиться ²¹⁴. Более того, политика депортации протестующих рабочих в их родные деревни лишь усиливала бунтарские настроения в грузинской деревне ²¹⁵. 9 марта толпа, вооруженная булыжниками, попыталась освободить из пересыльной тюрьмы товарищей, ожидавших депортации. «Братья, не бойтесь, – кричал им из тюрьмы один из заключенных, – они стрелять не могут, ради бога освободите нас». Полиция открыла огонь, убив не менее четырнадцати человек ²¹⁶.

«Батумская резня» вызвала отголоски по всей Российской империи, но для Джугашвили – распространявшего подстрекательские листовки – ее итогом 5 апреля 1901 года стал арест. В полицейском донесении он был назван «учителем рабочих», «не имевшим конкретного занятия и определенного места жительства» ²¹⁷. Неясно, оказал ли Джугашвили какое-либо влияние на распространение воинственных настроений среди рабочих. Но его обвиняли в подстрекательстве «к неповиновению правительству и власти верховной» ²¹⁸. Кроме того, батумские события имели своим следствием глубокую враждебность к Джугашвили, со стороны социал-демократических кругов Кавказа. Тифлисский комитет прислал ему на замену Давида (Мохеве) Хартишвили. В Тифлисе Мохеве указывал, что лишь рабочие имеют право на полноценное членство в Тифлисском комитете, отказывая в таком статусе представителям интеллигенции (таким, как Джугашвили). Оказавшись в Батуме, Мохеве обвинил арестованного Джугашвили в том, что тот сознательно спровоцировал побоище ²¹⁹. Однако, пока Джугашвили находился в тюрьме, его батумские сторонники не желали подчиняться Мохеве. Согласно полицейскому докладу, составленному по донесениям осведомителей, «деспотизм Джугашвили многих, наконец, возмутил и в организации произошел раскол» ²²⁰. Именно во время этого заключения Джугашвили начал регулярно пользоваться псевдонимом Коба, по имени «борца с несправедливостью» ²²¹. Его поведение разозлило членов Тифлисского комитета. Скорее всего, они пришли бы в еще большую ярость, если бы знали, что будущий Сталин, в 1902–1903 годах томясь в Батумской следственной тюрьме, дважды обращался к кавказскому генерал-губернатору с просьбой об освобождении, ссылаясь на «Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже двенадцать лет и видящей во мне единственную опору в жизни» ²²². (Кеке в январе 1903 года тоже обратилась к генерал-губернатору с прошением об освобождении ее сына.) В случаях, когда подобное пресмыкательство становилось известным, оно вполне могло испортить революционеру репутацию. Тюремный врач осмотрел Джугашвили, но жандармерия не пожелала проявлять милосердие ²²³. Через пятнадцать месяцев после своего ареста, в июле 1903 года, Коба Джугашвили в административном порядке был приговорен к трехлетней ссылке в Бурятию – область в Восточной Сибири с монголоязычным населением.

В ноябре 1903 года будущий Сталин за решеткой своего телячьего вагона, вероятно, впервые видел настоящую зиму – покрытую снегом землю, скованные льдом реки. Коба-мститель, грузин, попавший в Сибирь, едва не замерз насмерть во время своей первой попытки побега. Но уже в январе 1904 года он сумел улизнуть от начальника полиции в своей деревне, преодолеть сорок миль до железной дороги и нелегально вернуться в Тифлис ²²⁴. Историю своего побега впоследствии он излагал в трех разных вариантах; согласно одному из них, его подвез курьер, которого он напоил водкой. На самом же деле будущий Сталин, по-видимому, воспользовался реальным или поддельным жандармским удостоверением личности – что лишь усугубило подозрения, вызванные его скорым побегом. (Не был ли он завербован полицией?) ²²⁵ Пока он отсутствовал, в Тифлисе прошел съезд, на котором состоялось объединение социал-демократов Южного Кавказа и был создан «комитет союза» в составе девяти членов; Джугашвили был кооптирован в него ²²⁶. Тем не менее его бывший батумский комитет не желал иметь с ним дела. Его имя ассоциировалось с пролитой полицией кровью и с произошедшим там политическим расколом, а после его скорого возвращения ему не доверяли как возможному агенту-провокатору ²²⁷. Находясь в розыске, он вел кочевой образ жизни: вернулся в Гори (где добыл новые поддельные документы), оттуда в Батум и снова в Тифлис. 22-летняя Наташа Киртава-Сихарулидзе, его бывшая квартирная хозяйка и любовница, с которой он жил в батумском подполье, не пожелала ехать с ним в Тифлис и за это получила от него порцию брани ²²⁸. Полицейский надзор в столице Кавказа был хорошо налажен и Джугашвили менял место жительства не менее восьми раз в месяц. Он снова встретился с Львом Розенфельдом, больше известным под фамилией Каменев, и тот помог ему найти убежище. Одна из явочных квартир принадлежала Сергею Аллилуеву, опытному машинисту, высланному в Тифлис, нашедшему работу в железнодорожных мастерских и женившемуся. Дом Аллилуева (будущего второго тестя Сталина) на окраине Тифлиса превратился в место, где собирались социал-демократы и где могли найти убежище агитаторы, которым на какое-то время удавалось избежать ареста и ссылки ²²⁹.

Кроме того, Каменев дал Сталину экземпляр книги Макиавелли «Государь» в переводе на русский (1869), хотя этот итальянский политический теоретик едва ли был нужен русским революционерам ²³⁰. Сергей Нечаев (1847–1882), сын крепостного и основатель тайного общества «Народная расправа», в 1871 году заявил: «Нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно все, что мешает ему» ²³¹.

* * *

Так под влиянием Ладо начался путь будущего диктатора в революцию; эти годы (1898–1903) вместили в себя его работу в качестве агитатора и просветителя рабочих, выбор кровавой конфронтационной стратегии при проведении первомайской демонстрации в Тифлисе, создание нелегальной марксистской типографии, соперничавшей с легальной, обвинения в провоцировании полицейской резни и в расколе партии в Батуме, долгое и тягостное тюремное заключение на западе Грузии, тайное пресмыкательство перед кавказским генерал-губернатором, недолгую ссылку в морозной Сибири, подозрения в сотрудничестве с полицией, жизнь в бегах. Джугашвили, этот набожный мальчик из Гори, почти в мгновение ока перешел от проноса книг Виктора Гюго в Тифлисскую семинарию к участию – пусть даже на абсолютно вторых ролях – в глобальном социалистическом движении. Причиной этого главным образом была не какая-то присущая Кавказу культура беззакония, а царившие в Российской империи глубочайшая несправедливость и репрессии. Юные горячие головы с готовностью вступали в открытое противоборство с режимом, воображая, что они измеряют глубины непреклонности самодержавия. Однако вскоре этот воинственный, рискованный подход был взят на вооружение даже теми социалистами-марксистами, которые долго выступали против этого – такими людьми, как Жордания и Джибладзе с их журналом «Квали». Царская политическая система и условия, сложившиеся в империи, подталкивали к воинственности. На Кавказе, как и в империи в целом, левые обычно перескакивали этап агитации за создание профсоюзов – которые оставались в России под запретом намного дольше, чем в Западной Европе, – и переходили сразу к насильственному свержению репрессивного строя ²³².

Даже официальные круги выражали озабоченность (во внутренней переписке) существованием мощных источников бунтарских настроений: жестокость фабрично-заводского режима переступала всякие пределы; помещики и их управляющие обращались с освобожденными крестьянами как с рабами; при этом любые попытки исправить эту ситуацию преследовались как измена ²³³. «Сперва ты убеждаешься в том, что существующие условия негодны и несправедливы, – впоследствии убедительно объяснял Сталин. – Потом ты решаешь сделать все, что в твоих силах, чтобы их исправить. При царском режиме любая попытка чем-нибудь реально помочь народу ставила тебя вне закона; тебя начинали преследовать и травить как революционера» ²³⁴. Если жизнь при царизме сделала его, как и многих других молодых людей, уличным бойцом-революционером, то Джугашвили в то же время подавал себя как просветителя – хотя на тот момент он занимался просветительством почти исключительно в устной форме, – а также как изгоя и аутсайдера, выскочку, бросившего вызов не только царской полиции, но и непонятливому революционному истеблишменту во главе с Жорданией ²³⁵. Стремясь встать во главе протестующих рабочих, Джугашвили достиг лишь частичного успеха. Тем не менее он проявил себя мастером по созданию сплоченных групп молодых людей, подобных ему самому. Как вспоминал один враждебно настроенный грузин-эмигрант, «От всех других большевиков Коба отличался безусловно большей энергией, неустанной трудоспособностью, непреодолимой страстью к властвованию, а главное своим огромным и своеобразным организаторским талантом», нацеленным на воспитание «преданных ему людей, при посредстве которых стремился <…> держать всю организацию в своих руках» ²³⁶.

Однако прежде чем Джугашвили обрел самостоятельность, образцом отважного профессионального революционера – сражающегося с несправедливостью, живущего, проявляя чудеса изворотливости, в подполье, оставляющего с носом царскую полицию – для него служил Ладо Кецховели ²³⁷. Леонид Красин называл Ладо организационным гением. Сергей Аллилуев считал Ладо самой притягательной личностью во всем кавказском социалистическом движении. Тем не менее весной 1902 года издание «Брдзолы» было прекращено после выхода всего четырех номеров, вслед за обширными арестами среди бакинских социал-демократов. (Вскоре после этого был закрыт и соперничавший с ней «Квали».) В сентябре 1902 года Кецховели тоже был арестован и посажен в Метехскую тюрьму в Тифлисе. Не исключено, что Ладо, расстроенный арестами товарищей, сам выдал себя, назвав свое настоящее имя во время полицейского обыска в квартире одного из его товарищей. Ладо, стоявший у огромного окна тюремной камеры и перекликавшийся с другими заключенными и прохожими, «бунтарь», «вызывавший страх и ненависть» у тюремной администрации, едва ли не ежедневно изводил тюремную охрану. Предпринятая им попытка передать на волю записку, возможно, привела к аресту Авеля Енукидзе. В августе 1903 года, когда Ладо отказался отойти от окна, один из стражников после предупреждения выстрелил в него через окно, и 27-летний Ладо был убит ²³⁸. Рассказывали, что Ладо вызывающе кричал «Долой самодержавие!». Похоже, он был готов и даже желал умереть за дело революции.

Впоследствии Сталин не стремился уничтожить память о независимых революционных подвигах Ладо и о его существовании, хотя из истории были вычеркнуты почти все в то или иное время каким-либо образом связанные с диктатором ²³⁹. (Дом, в котором родился Ладо, фигурировал в киножурналах о Советской Грузии ²⁴⁰.) В этом отношении свою роль, несомненно, сыграла ранняя мученическая смерть Ладо. Но это обстоятельство напоминает нам о том, что и Иосифа Джугашвили могла ожидать та же судьба, которая постигла его первого наставника: безвременная смерть в царской тюрьме.

Глава 3
Самый опасный враг царизма

Российская империя охвачена брожением. Беспокойство и сомнения овладели всеми классами. Это в равной степени верно в отношении рабочих, студентов, дворянства, включая высшие придворные круги, промышленников, торговцев, лавочников и, не в последнюю очередь, крестьян <…> Единственный проверенный способ справиться с этой ситуацией, нередко предлагаемый за границей, – даровать стране конституцию; но, если это сделать здесь, итогом почти наверняка станет революция.

Докладная записка австро-венгерского атташе

в С.-Петербурге для Вены, 1902

²⁴¹

Российская Евразия – согласно переписи 1897 года, в ней проживало 104 народности, говорившие на 146 языках, – представляла собой самый пестрый калейдоскоп в мире, но, по правде говоря, всякая империя – это причудливое лоскутное одеяло ²⁴². Главной чертой Российской империи тоже было не множество народностей само по себе, а политическая система. Создание основ современного российского государственного аппарата обычно объявляется деянием Петра I, или Петра Великого (правил в 1682–1725 годах), несмотря на то что корни приписываемых ему великих перемен нередко восходят к правлению его отца или даже деда ²⁴³. Кроме того, Петра считают проводником вестернизации, несмотря на то что он не доверял Западу и использовал его чисто инструментальным образом, а именно в качестве источника технических знаний ²⁴⁴. Петр, чья мать имела в числе своих отдаленных предков татар, в культурном плане действительно сблизил Россию с Европой. В институциональном плане он упорядочил государственный аппарат по шведскому образцу. Кроме того, он учредил «Табель о рангах», лестницу стимулов, поощрявших конкуренцию за почести и привилегии и открывавших поступление на государственную службу для новых людей. Оторвав статус от наследственных прав или, иными словами, сделав наследственные права наградой, присуждаемой государством, Петр расширил возможности правящей власти. Но он сам заложил мину под все свое государственное строительство, лично вмешиваясь во все дела. Как отмечал один иностранный посол, Петр «с каждым днем все больше и больше убеждается в том, что во всей державе не отыщется ни одного его кровного родственника или боярина, которому он мог бы доверить важную должность. Поэтому ему пришлось влачить все тяжкое бремя державы на себе и набрать в правительство новых людей, отстранив от власти бояр (которых он называет псами-изменниками)» ²⁴⁵. В 1721 году Петр провозгласил себя Императором, тем самым претендуя на равный статус с императором Священной Римской империи (чей титул был номинальным). (Петр выбрал для себя титул Император Всероссийский вместо предлагавшегося Император Востока.) Но в первую очередь Петр создавал свой собственный имидж, отчасти посредством шутовских придворных ритуалов – пьяных оргий, пародийных свадеб, – которые акцентировали ключевую роль личности самодержца и важность доступа к нему ²⁴⁶. Построение сильного государства смешалось с возвышением роли личности.

Помимо этого, избранный Петром метод государственного строительства укреплял неразрывную связь между российскими элитами и самодержавной властью. В России так и не сложилось полноценной аристократии со своими собственными корпоративными институтами, которая бы в итоге покончила с абсолютизмом (хотя в 1730 году некоторые представители русского дворянства наконец попытались это сделать) ²⁴⁷. Правда, русское дворянство накопило такие же богатства, как дворянство в Австрии или даже в Англии. При этом в отличие от Австрии и Англии из рядов русского дворянства вышли культурные фигуры мирового значения – Лермонтов, Толстой, Тургенев, Глинка, Чайковский, Рахманинов, Скрябин, Мусоргский. Более того, русское дворянство было открытым сословием: дворянский статус могли получить даже незаконнорожденные (такие, как Александр Герцен). Но еще более серьезное отличие состояло в том, что английская аристократия приобрела политический опыт в качестве правящего класса в рамках конституционной монархии. Российские дворяне-крепостники были всемогущими в своих поместьях, но в конечном счете они во всем зависели от милости самодержца. Элитный статус в России был обусловлен несением службы в обмен на награды – которые могли быть отобраны ²⁴⁸. Помимо службы самодержцу на той или иной государственной должности, русским дворянам непрерывно приходилось заботиться о сохранении своих позиций в иерархии. Правда, большинству российских знатных семейств удавалось столетиями прожить под властью самодержцев. Тем не менее не все российские элитные кланы уцелели, причем может сложиться впечатление, что обеспеченное существование могло смениться ссылкой и тюрьмой исключительно по произволу властителя ²⁴⁹. В России даже высокопоставленные и влиятельные лица все равно нуждались в еще более высокопоставленных покровителях для защиты своей собственности, а порой и своей жизни.

Множество наблюдателей, включая Карла Маркса, утверждали, что «современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия» ²⁵⁰. Они ошибались: постпетровское российское государство и его столица Санкт-Петербург гораздо сильнее напоминали европейский абсолютизм, чем древнюю Московию. Но это мало кто замечал. Российские «бездушные» бюрократы, «безмозглые» подхалимы и «трусливые» коллекционеры государственных наград навеки ославлены в беллетристике – и в первую очередь в «Ревизоре» Николая Гоголя. Придворные тоже высмеивали российских безродных «ваших превосходительств». Помимо этих мемуаров и великого пера Гоголя, которые до сих пор вводят историков в заблуждение, мы можем отыскать и других важных свидетелей. Например, князь Борис Васильчиков, аристократ, выбранный в местный орган самоуправления (земство) поблизости от его имения, а впоследствии – губернатор Пскова, разделял презрение к чиновничеству империи, прежде чем сам попал в его ряды. «За два года моего пребывания министром я вынес очень высокое мнение о качествах петербургского чиновничества, – писал он. – Уровень личного состава петербургских канцелярий и министерств стоял неизмеримо высоко в отношении знаний, опыта и выполнения служебного долга <…> Поражала, кроме того, их огромная работоспособность» ²⁵¹. Вообще говоря, Васильчиков также отмечал, что лишь немногие функционеры имперского аппарата отличаются широким кругозором, а многие из тех, у кого такой кругозор был, вели себя осторожно, не желая противопоставлять свои взгляды точке зрения более высокопоставленных лиц. Подхалимство могло достигать головокружительного размаха. При этом чиновники полагались на школьные связи, родственные и семейные отношения, принадлежность к кликам, пользуясь всем этим для сокрытия ошибок и некомпетентности. Тем не менее авторитет главных покровителей и защитников нередко основывался не только на связях, но и на достижениях. Фактам не под силу состязаться с великой прозой Гоголя, но тем не менее факты остаются фактами: Российская империя представляла собой мощное фискально-военное государство, не раз проявлявшее способность к мобилизации внушительных ресурсов, особенно по сравнению с ее соперницами – Османской и Габсбургской империями ²⁵².

Еще в 1790-е годы, когда в Пруссии – по площади составлявшей 1 % от России – насчитывалось 14 тысяч чиновников, в Российской империи их было всего 16 тысяч и всего один университет, основанный лишь несколько десятилетий назад, но на протяжении XIX века численность российского чиновничества возрастала в семь раз быстрее, чем численность населения, достигнув к 1900 году 385 тысяч человек, причем лишь за период после 1850 года она выросла на 300 тысяч человек. Правда, несмотря на то что многие из печально известных российских провинциальных губернаторов накопили большой административный опыт и навыки, находившийся у них в подчинении малопрестижный аппарат губернского управления по-прежнему страдал от крайней нехватки компетентных и честных служащих ²⁵³. А некоторые территории испытывали плачевный недостаток управленческих кадров: например, в Ферганской долине, самом многолюдном округе царского Туркестана, служило только 58 администраторов и всего лишь два переводчика на как минимум 2 миллиона жителей ²⁵⁴. Если в Германской империи в 1900 году на 1000 жителей в целом приходилось 12,6 чиновника, то в Российской империи – менее четырех, что было связано в том числе и с огромной численностью российского населения – 130 миллионов по сравнению с 50 миллионами в Германии ²⁵⁵. Русское государство при всей внушительности его центрального аппарата было размазано по стране тонким слоем ²⁵⁶. Управление губерниями в основном выпадало на долю местного общества, полномочия которого тем не менее были ограничены имперскими законами и организационный уровень которого мог быть самым разным ²⁵⁷. Некоторые губернии, например Нижегородская, в этом отношении достигли больших успехов ²⁵⁸. Другие – например, Томская – страдали из-за разгула коррупции. Некомпетентность больше всего процветала на самом верху системы. Многие подчиненные плели интриги с целью занять место своих начальников, что способствовало склонности ставить на высшие должности посредственностей, по крайней мере в качестве подчиненных высших уровней, причем особенно ярко это проявлялось при назначении царских министров ²⁵⁹. Но несмотря на то, что в России отсутствовала система экзаменов для чиновников – аналогичная той, в соответствии с которой производилось назначение на должности в Германской империи и в Японии, – под влиянием административных потребностей при назначении на должности постепенно стали учитываться наличие университетского образования и опыт ²⁶⁰. В ряды российского чиновничества начали набирать людей из всех социальных слоев и многие тысячи плебеев благодаря государственной службе получили дворянство: этот путь наверх впоследствии усложнился, но так и не был закрыт.

Вместе с тем в отличие от абсолютизма в Пруссии, Австрии, Великобритании или Франции, российское самодержавие продержалось очень долго. Прусский король Фридрих Великий (правил в 1772–1786 годы) называл себя «первым слугой государства», тем самым указывая на то, что государство существует отдельно от повелителя. На медали, розданные российскими царями своим чиновникам, наверное, ушел целый сибирский рудник серебра, однако самодержцы, ревностно охраняя свои прерогативы, отказывались признавать независимость государства от них. «Самодержавный принцип» пережил даже самые серьезные кризисы. В 1855 году, когда Александр II наследовал своему отцу, умирающий Николай I сказал сыну: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое» ²⁶¹. Однако именно Николай в стремлении поживиться за счет распадающейся Османской империи втянул империю в дорогостоящую Крымскую войну (1853–1856). Британия возглавила союз европейских государств, выступивших против Санкт-Петербурга, и Николай II после потери 450 тысяч подданных империи был вынужден признать поражение, пока конфликт не перерос в мировую войну ²⁶². После поражения – это была первая война, проигранная Россией за последние 145 лет, – Александру II пришлось согласиться на проведение Великих реформ, включая и запоздалую отмену крепостного права. («Лучше, чтобы это было сделано сверху, а не снизу», – убеждал царь недовольных дворян, которых с трудом удалось задобрить огромными выкупными платежами, которые государство собирало для них с крестьян ²⁶³.) Однако самодержавные прерогативы самого царя остались в неприкосновенности. Александр II допустил беспрецедентно высокий уровень свободы в университетах, печати и судах, но как только российские подданные стали пользоваться этими гражданскими свободами, он дал задний ход ²⁶⁴. Царь-освободитель, как его стали называть, не желал давать стране конституцию, потому что, как отмечал его министр внутренних дел, он был «убежден, что это принесло бы несчастье России и привело бы к ее распаду» ²⁶⁵. Однако царь не позволял даже того, чтобы государственные законы распространялись на чиновников страны, поскольку это было бы ущемлением самодержавной власти ²⁶⁶. Наоборот, учреждение ограниченного местного самоуправления, известная независимость судов и дарование некоторой автономии университетам, наряду с освобождением крепостных, в глазах Александра II делали усиление самодержавной власти еще более злободневной задачей. Это привело к тому, что в ходе Великих реформ был самым плачевным образом упущен момент, подходящий для создания парламента – сперва в 1860-е, а затем в 1880-е ²⁶⁷.

В России отсутствовал не только парламент, но и согласованно действующее правительство, которое тоже было бы посягательством на прерогативы самодержца. Правда, Александр II создал Совет министров для координации работы правительства, но эта попытка (1857) оказалась мертворожденной. На практике царь не пожелал отказываться от существования отдельных министерств, подчинявшихся не коллективному органу, а непосредственно ему и отчитывающихся перед ним лично; сами же министры совместно саботировали реформу государственного аппарата, не собираясь поступаться влиянием, которое давал им прямой доступ к самодержцу ²⁶⁸. Заседания Совета, подобно любой аудиенции у императора, в основном сводились к попыткам предугадать «самодержавную волю» и не оказаться в оппозиции к царю, что было бы катастрофой. Лишь самым опытным функционерам время от времени удавалось выдавать собственные идеи за точку зрения царя ²⁶⁹. Между тем определять политическую линию, даже в министерствах, продолжали придворные и «неофициальные» советники и работа российского правительства оставалась нескоординированной и проводившейся втайне – от чиновников. Царизм страдал от проблемы, которую он был не в силах решить: императивы самодержавия подрывали государство. Остроумцы давали весьма несложное определение сложившемуся политическому режиму: самодержавие, время от времени умеряемое цареубийствами. Охотничий сезон был открыт в 1866 году, когда состоялось первое из шести покушений на Александра II. В конце концов он был убит бомбой в 1881 году. Александр III пережил несколько покушений, жертвой одного из которых едва не стал и его сын Николай, будущий царь. В 1887 году, после провала покушения на Александра III, Александр Ульянов, член подпольной организации «Народная воля» – и старший брат Владимира Ульянова (будущего Ленина), которому тогда было семнадцать лет, – отказался просить о помиловании и был повешен. Несгибаемое самодержавие имело много врагов, включая Иосифа Джугашвили. Но самым опасным его врагом было оно само.

Модернизация как геополитический императив

К началу нового века в Российской империи насчитывалось уже не менее ста политических убийств. Затем их темп возрос, так как убийцы-террористы стремились к тому, что они называли дезорганизацией, – провоцируя полицию на аресты и кровопролитие, что, согласно извращенной логике террористов, должно было раскачать общество и поднять его на восстание. Следующим погибшим членом царской семьи стал московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, младший сын Александра II (и дядя Николая II), в 1905 году убитый при взрыве бомбы внутри стен Кремля. Вплоть до того года политика в России, по сути, оставалась нелегальным делом: политические партии и профсоюзы были запрещены; наличие цензуры резко сокращало возможности для политического дискурса, помимо швыряния гранат в экипажи должностных лиц, которых при этом разрывало на куски. (Пальцы великого князя Сергея Александровича были найдены на крыше соседнего здания ²⁷⁰.) В ответ царские власти реорганизовали тайную полицию, создав новый грозный орган, Охранное отделение, которое террористы тут же окрестили охранкой. Разумеется, не только Россия, но и европейские династии (французские Бурбоны, австрийские Габсбурги) внедряли практику полицейского надзора, то есть использования института полиции в целях контроля над обществом; по сравнению с аналогичными европейскими учреждениями российская тайная полиция была не особенно одиозной ²⁷¹. Охранка осуществляла перлюстрацию почты посредством секретных «черных кабинетов» – созданных по образцу французских cabinets noires, – сотрудники которых вскрывали на пару письма, проявляли невидимые чернила и взламывали шифры революционеров (если те ими пользовались) ²⁷². Начальники российской полиции неизбежно сталкивались с тем, что их переписка тоже перлюстрировалась, и некоторые царские чиновники завели привычку отправлять третьим лицам письма, в которых они беззастенчиво льстили своим начальникам ²⁷³. Несмотря на то что охранка работала бок о бок с традиционным российским Департаментом полиции и Отдельным корпусом жандармов, в обществе она так и не получила той известности, которая имелась у ее более обеспеченного французского аналога ²⁷⁴. Однако тайна, окружавшая охранку, играла ей на руку.

Многие сотрудники охранки имели хорошее образование, составляя своего рода «полицейскую интеллигенцию», и собирали библиотеки революционных трудов с целью дискредитации взглядов революционеров ²⁷⁵. В своей работе они использовали новейшие достижения зарубежных коллег, по примеру лондонской полиции взяв на вооружение книгу Э. Р. Генри об отпечатках пальцев и позаимствовав у немецкой полиции методы ведения картотеки ²⁷⁶. Впрочем, борьба с террором оказалась грязным делом: иногда охранка сталкивалась с необходимостью позволять террористам осуществлять задуманные ими покушения с тем, чтобы полиция могла по возможности накрыть всю террористическую сеть ²⁷⁷. Более того, многие осведомители охранки сами совершали политические убийства с тем, чтобы доказать революционерам, что им можно доверять и не лишаться возможности доносить о замыслах террористов. Царская полиция, участвуя в убийствах других царских чиновников, марала свою репутацию и обостряла трения между соперничающими политическими кланами. В результате руководство охранки само попало под полицейский надзор, хотя негодяев в его рядах нашлось меньше, чем тех, кто был убит своими собственными агентами-ренегатами ²⁷⁸. Кроме того, охранка ощущала презрение со стороны царя Николая II, который почти никогда не удостаивал начальника охранки аудиенций ²⁷⁹. И все же охранка, не имевшая почти никаких связей при дворе, была единственным органом государства, пустившим подлинные корни в обществе. Более того, несмотря на соучастие этого полицейского учреждения в делах террористов, с которыми оно должно было бороться, и его отчуждение от режима, который оно должно было защищать, охранка записывала на свой счет один успех за другим ²⁸⁰. Ей удавалось очернять настоящих революционеров, объявляя их полицейскими агентами, и поддерживать те революционные элементы, возвышение которых шло во вред террористическим организациям. Сталина всю жизнь, а затем и после смерти преследовали слухи о том, что он был тайным полицейским агентом (хотя его многочисленные враги так и не доказали этих обвинений) ²⁸¹. Льва Троцкого тоже подозревали в сотрудничестве с полицией ²⁸². Как похвалялся один бывший начальник охранки, «революционеры <…> начали подозревать друг друга, и в итоге ни один заговорщик не мог доверять другому» ²⁸³.

Тем не менее умелое насаждение разногласий среди революционеров, по самой своей природе склонных к фракционности, и манипулирование террористами не позволяло ликвидировать самую серьезную уязвимость царского режима. Коренная проблема самодержавия заключалась не в том, что оно подвергалось политической атаке, и не в принципиальной несовместимости авторитаризма с современностью, а в том, что российское самодержавие сознательно делало ставку на архаичность. Царизм душил ту самую модернизацию, в которой он так отчаянно нуждался и которой он в какой-то степени занимался с целью выдержать конкуренцию с другими великими державами ²⁸⁴.

То, что мы называем модернизацией, не было чем-то естественным или автоматическим. Этот процесс включал насаждение ряда труднодостижимых атрибутов – массового производства, массовой культуры, массовой политики, – которыми обладали величайшие державы. Эти государства, в свою очередь, вынуждали другие страны либо проводить модернизацию, либо страдать от последствий ее отсутствия, включая военные поражения и возможное превращение в колонию. С точки зрения колонизаторов, колонии являлись не только геополитическим активом (в большинстве случаев), но и, по словам одного историка, «разновидностью демонстративного потребления в национальных масштабах» – показателями геополитического статуса или его отсутствия, что влекло за собой агрессивность в отношениях между соперничающими государствами, как могли засвидетельствовать те, на кого она была направлена ²⁸⁵. Иными словами, модернизация была процессом не социальным – переходом от «традиционного» к «современному» обществу, – а геополитическим: речь шла о том, чтобы или любой ценой войти в круг великих держав, или пасть их жертвой ²⁸⁶.

В связи с этим можно упомянуть разработку методов производства стали (1850-е годы), прочного и упругого сплава железа с углеродом, вызвавшей революцию в оружейном деле и преобразовавшей судоходство, тем самым создав условия для возникновения глобальной экономики. Сталь нашла широкое применение, в частности, благодаря изобретению электромотора (1880-е годы), сделавшего возможным массовое производство: стандартизацию главных свойств товаров, разделение труда на сборочных линиях, замену ручного труда машинным и реорганизацию производственных процессов ²⁸⁷. Благодаря этим новым способам организации производства выплавка стали выросла с полумиллиона тонн в 1870 году до 28 миллиона тонн в 1900 году. Однако 10 миллионов тонн приходилось на США, 8 миллионов – на Германию и 5 миллионов – на Великобританию, то есть почти вся сталь выплавлялась в этих нескольких странах. К этой картине можно добавить производство важнейших промышленных химикалий: искусственных удобрений, необходимых для повышения урожайности, хлора, применяемого как отбеливатель при обработке хлопка, и взрывчатки (нитроглицериновый динамит Альфреда Нобеля, 1866), использовавшейся в горном деле, при строительстве железных дорог и как орудие убийства. По мере того как некоторые страны успешно развивали современную промышленность, мир начал делиться на преуспевающие индустриальные страны (Западная Европа, Северная Америка, Япония) и обделенных поставщиков сырья (Африка, Южная Америка, большая часть Азии).

В число атрибутов современного конкурентоспособного государства также входили кредитно-финансовые учреждения, стабильная валюта и акционерные компании ²⁸⁸. Однако во многих отношениях новая мировая экономика опиралась на труд крестьян в тропиках, поставлявших первичную продукцию (сырье), в которой нуждались промышленно развитые страны, и, в свою очередь, потреблявших значительную часть товаров, произведенных из их сырья. Коммерциализация вызвала переход от натурального к специализированному хозяйству – например, в Китае обширные земли, прежде использовавшиеся для натурального хозяйства, были заняты посевами хлопка для английских хлопкопрядильных фабрик, – что приводило к распространению рынков, позволявших добиться резкого прироста производства. Но это происходило в ущерб выращиванию прочих культур (дополнявших рацион крестьян) и сетям взаимных социальных связей (обеспечивающих выживание), вследствие чего рынки подрывали традиционные способы борьбы с периодическими засухами, носившими хронический характер. Воздушные потоки, порождаемые Эль-Ниньо (периодическим потеплением Тихого океана), разносят тепло и влагу во многие уголки мира, вызывая нестабильность климата и такие явления, вредящие сельскому хозяйству, как ливни, наводнения, оползни и лесные пожары, а также сильнейшие засухи. Итогом стали три волны голода и болезней (1876–1879, 1889–1891, 1896–1900), погубившие от 30 до 60 миллионов жизней в Китае, Бразилии и Индии. В одной только Индии от голода умерло 15 миллионов человек, что составляло половину населения Англии на тот момент. Подобных опустошений не было со времен «черной смерти», свирепствовавшей в XIV веке, и гибели коренных народов Нового света от болезней в XVI веке. Если бы такая массовая гибель населения – равнозначная голоду в Ирландии, умноженному на тридцать, – произошла в Европе, то она стала бы считаться ключевым моментом всемирной истории. Помимо воздействия коммерциализации и климата, свою роль сыграли прочие факторы: например, после того как в США лопнул железнодорожный «пузырь», произошло резкое сокращение спроса на важнейшие виды продукции тропических стран. Но в первую очередь колониальные власти усугубляли неопределенность, создаваемую рынком и климатом, неумелым и расистским правлением ²⁸⁹. В 1889 году лишь в Эфиопии существовала проблема абсолютной нехватки продовольствия, а то, о чем идет речь, представляло собой не «естественный», а рукотворный голод, являвшийся следствием того, что мир был подчинен великим державам.

Силами модернизации можно было злоупотреблять самым прискорбным образом. В то время как Индия в 1870–1900 годы страдала от массового голода, вывоз зерна в Великобританию вырос с 3 миллионов до 10 миллионов тонн, обеспечивая пятую часть британского потребления пшеницы. «Случаи голода, – признавал в 1907 году один британский чиновник после 35 лет службы, – стали сейчас более частыми и более суровыми» ²⁹⁰. Но ответственность за это несли сами британцы. Они соорудили в Индии четвертую по протяженности железнодорожную сеть в мире, чтобы извлечь максимум дохода из своей колонии, но железная дорога, вместо того чтобы облегчать жизнь местному населению, оставляла его без еды. Британский вице-король Индии лорд Литтон из принципиальных соображений боролся с попытками местных чиновников делать запасы зерна или вмешиваться в механизмы рыночного ценообразования. Он требовал, чтобы голодающие и умирающие получали еду лишь в обмен на труд, потому что, по его мнению, продовольственная помощь поощряла уклонение от работы (не говоря уже о том, что стоила государству денег). Голодающих женщин, пойманных при попытке наворовать в садах еды, клеймили, а иногда им даже отрезали носы или убивали. Толпы крестьян нападали на землевладельцев и расхищали запасы зерна. Британские должностные лица видели отчаяние населения и доносили об этом в метрополию. Как сообщалось в одном донесении из Индии, «Один сумасшедший выкопал и частично съел тело умершего от холеры, в то время как другой убил своего сына и съел часть мальчика». Китайские императоры из династии Цин противились строительству железных дорог в их стране, опасаясь, что они будут использоваться для колониального закабаления Китая, и это ограничивало возможность бороться с голодом. Тот становился причиной массовых крестьянских восстаний – войны Канудос в Бразилии, Боксерского восстания в Китае (на плакатах у восставших было написано: «Небо не дает дождей. Земля иссохла и потрескалась»). Но в тот момент крестьяне были не в силах сбросить иго формального или неформального империализма.

Рынки и мировая экономика сделали возможным прежде невообразимое процветание, но большей части мира эти блага оставались недоступны. Вообще говоря, новой всемирной экономике подчинялся не весь мир. Существовали обширные территории, не затронутые этими возможностями и процессами. И все же всемирная экономика могла ощущаться в качестве стихийной силы. Электричество вызвало резкий рост спроса на медь (из которой делались провода), втянув в мировую экономику Монтану, Чили и южную Африку и давая им шанс на процветание, но в то же время делая их население уязвимым перед скачками цен на мировых товарных рынках. Это влекло за собой мощнейшие последствия. Помимо эпидемий голода, крах банка в Австрии в 1873 году мог вызвать депрессию, которая охватила даже США, породив массовую безработицу, в то время как в 1880–1890-е годы Африку опустошали рецессии на других материках – а затем она была проглочена в ходе имперской гонки европейскими державами, вооруженными модернизацией ²⁹¹.

Российская империя отвечала на вызов модернизации с немалым успехом. Благодаря текстильной промышленности она стала четвертой или пятой по величине индустриальной державой мира и была главным производителем сельскохозяйственной продукции Европы, будучи обязана этим достижением своим размерам. Но беда в том, что ВВП на душу населения в России составлял всего 20 % от британского и 40 % от германского ²⁹². В Петербурге находился самый пышный двор мира, но к тому моменту, когда родился будущий Сталин, ожидаемая продолжительность жизни на момент рождения в среднем по России составляла всего 30 лет, что было больше, чем в Британской Индии (23 года), но меньше, чем в Китае, и намного меньше, чем в Великобритании (52 года), Германии (49 лет) и Японии (51 год). Грамотность при Николае II колебалась в районе 30 %, что было ниже, чем в Великобритании в XVIII веке. Русский истеблишмент был хорошо знаком с этими сопоставлениями, потому что его представители часто бывали в Европе и сравнивали свою страну не с третьеразрядными государствами – которые мы бы назвали развивающимися странами, – а с первоклассными державами. Однако если бы российская элита была более скромна в своих амбициях, ее страна вряд ли могла бы ожидать серьезной передышки в начале XX века с учетом объединения и стремительной индустриализации Германии, а также консолидации и индустриализации Японии. Когда в дверь вашей страны внезапно стучит великая держава с передовым вооружением, грамотными и способными офицерами, мотивированными солдатами, а также отлаженными государственными институтами и инженерными училищами, вы не сможете закричать: «Нечестно!». Российские социально-экономические и политические достижения должны были сравниваться и сравнивались с достижениями ее самых передовых соперников ²⁹³.

Даже революционеры того времени осознавали стоящие перед Россией дилеммы. Николая Даниельсона, главного переводчика «Капитала» Маркса на русский язык, тревожило, что предпочтительный, по его мнению, путь для России – неспешное, органичное превращение в социалистическую страну посредством крестьянской общины (мелкомасштабной, децентрализованной экономической организации) – мог не выдержать давления со стороны международной системы, в то время как российская буржуазия тоже не была готова ответить на вызов. «С одной стороны, подражание медленному, трехсотлетнему процессу экономического развития в Англии может сделать Россию уязвимой перед ее колониальным подчинением той или иной из великих мировых держав, – писал Даниельсон в 1890-х годах в предисловии к русскому изданию «Капитала». – С другой стороны, стремительное, дарвиновское внедрение свободных рынков и приватизации „западного типа“ может привести к возникновению коррумпированной буржуазной элиты и обездоленного большинства – без какого-либо повышения темпов производительности». Казалось, что Россия стоит перед жутким выбором между ее колонизацией европейскими странами и новыми глубинами неравенства и нищеты ²⁹⁴.

Для царского режима на кону стояло многое, но велики были и издержки. Даже после уступок в виде Великих реформ российские правители по-прежнему ощущали, что фискальная сфера все сильнее ограничивает их международные стремления. Уже Крымская война опустошила государственную казну, но реванш, взятый в ходе Русско-турецкой войны (1877–1878) обошелся России еще дороже. В 1858–1880 годах дефицит российского бюджета составлял от 1,7 до 4,6 миллиардов рублей, что вызывало потребность в обширных зарубежных займах – которые Россия брала у своих геополитических соперников, европейских великих держав ²⁹⁵. По причине коррупции значительная доля государственных денег избегала учета. (Отношение к государственным поступлениям как к частному доходу, вероятно, принимало самые вопиющие формы на Кавказе, этой черной дыре имперских финансов ²⁹⁶.) Правда, Россия избежала участи османов, которые превратились в финансового и геополитического клиента Европы, или династии Цин (1636–1911), параллельно российской экспансии удвоившей территорию Китая, но в итоге совершенно разорившейся и вынужденной заключить ряд глубоко неравноправных международных договоров, включая и навязанные Россией ²⁹⁷. К началу XX века благодаря акцизам на сахар, керосин, спички, табак, импортные товары и, прежде всего, водку российский государственный бюджет обычно сводился с профицитом. (Душевое потребление алкоголя в Российской империи было ниже, чем где-либо в Европе, но государство владело монополией на его продажу ²⁹⁸.) Впрочем, в то же время бюджет российской армии десятикратно превышал государственные расходы на образование. При этом военное министерство неустанно сетовало на нехватку средств ²⁹⁹.

Давление конкуренции с другими великими державами действительно способствовало насаждению в России системы высшего образования, призванной готовить для государства чиновников, инженеров и врачей ³⁰⁰. Но те студенты, в которых отчаянно нуждалось самодержавие, приводили его в ужас. Когда самодержавие пыталось задушить движение за университетскую автономию, студенты устраивали забастовки, которые приводили к закрытию университетов ³⁰¹. Подавляющее большинство из всех, кто был арестован в Российской империи в 1900–1905 годах, не достигло 30-летнего возраста ³⁰². Аналогичным образом благодаря индустриализации, набравшей темп начиная с 1890-х годов, в России появилось много современных заводов, необходимых для державы мирового уровня, однако промышленные рабочие тоже бастовали, добиваясь восьмичасового рабочего дня и человеческих условий жизни, что приводило к закрытию предприятий. Вместо того чтобы разрешать легальные организации и пытаться взять рабочих под свое попечение – чем на первых порах занимался талантливый начальник московской охранки, – самодержавие предпочитало прибегать к репрессиям в отношении рабочих, существовавших благодаря индустриализации, в которой было кровно заинтересовано государство ³⁰³. Что касается деревни с ее урожаями, остававшимися важнейшим экономическим фактором страны, Россия кормила своим зерном значительную часть европейского населения притом, что росло и внутреннее потребление продовольствия, несмотря на относительно низкую урожайность российских полей ³⁰⁴. Однако весной 1902 года в плодородных Полтавской и Харьковской губерниях на юге страны разразились массовые крестьянские восстания, в ходе которых крестьяне разоряли и сжигали помещичьи усадьбы, требуя снижения арендной платы и свободного доступа к лесам и водным путям, что побудило писателя Льва Толстого выступить с воззваниями в адрес царя ³⁰⁵. На следующий год крестьянское восстание, спровоцированное бездарными и репрессивными действиями царских властей, вспыхнуло в Кутаисской губернии на западе Грузии, на сорока квадратных милях виноградников и чайных плантации Гурии. В губернии не было ни одного промышленного предприятия и восстание застало социал-демократов врасплох. Однако после того, как крестьяне на своих сходках составили списки требований, выбрали вождей и принесли взаимные клятвы верности, грузинские социал-демократы попытались встать во главе их движения. В независимой «Гурийской республике» были уменьшены арендные платежи землевладельцам, провозглашена свобода слова и учреждена новая «красная» милиция взамен полиции ³⁰⁶.

В Российской империи насчитывалось более 100 миллионов сельских подданных, живших в самых разных условиях. Социальных трений не удалось избежать ни одной стране, претерпевающей модернизацию, навязанную международной системой. Но в России такие трения усугублялись нежеланием самодержавия привлекать массы к участию в политической системе, хотя бы и авторитарными методами. При этом многим будущим революционерам, отказавшимся от ориентированного на крестьян народничества ради марксизма с его акцентом на пролетариате, пришлось пересмотреть взгляды.

Сокрушительное поражение в Азии

Продиктованная геополитикой необходимость насаждать атрибуты современного государства обходилась России еще дороже вследствие ее географического положения. Британские попытки сдержать экспансию России провалились: Крымская война, в ходе которой Россия потерпела поражение на собственной территории, способствовала стремительным российским завоеваниям в Средней Азии (1860–1880-е годы) в дополнение к аннексии бассейна реки Амур у Китая (1860). Но эти земельные захваты лишь усугубили такие российские проблемы, как обширная территория и сложности с соседями. Российская империя – в отличие от другой великой континентальной державы мира – отнюдь не была безопасно расположена между двумя большими океанами и двумя безвредными соседями, Канадой и Мексикой. Россия одновременно граничила с Европой, с Ближним Востоком и с Дальним Востоком. Такая ситуация взывала к осторожности во внешней политике. Но Россия склонялась к экспансионизму именно по причине своей уязвимости: лояльные царю силы, захватывая новые территории, воображали, что тем самым предотвращают нападения на страну. А после того как Россия силой присоединяла к себе те или иные земли, ее должностные лица неизменно начинали требовать дальнейших захватов ради обороны прежних приобретений. Ощущение предопределенности и угрозы влекло за собой опрометчивые шаги.

Россия вышла к Тихому океану еще в XVII веке, но не занималась развитием своих азиатских территорий. Мечты о торговле с Дальним Востоком оставались мечтами из-за отсутствия надежного и недорогого транспорта ³⁰⁷. Но затем Россия построила Транссибирскую железную дорогу (1891–1903), связавшую столицу империи с Тихим океаном ³⁰⁸. (В США первая трансконтинентальная железная дорога была сооружена в 1869 году.) Строительство этой магистрали проходило под знаком военно-стратегических соображений: его требовали военные круги, опасавшиеся не Японии, а Китая. (Противники железной дороги выступали за наращивание флота ³⁰⁹.) Однако некоторые должностные лица выдвигали идеи о форсированном экономическом развитии Сибири (в 1890 году по всей Сибири насчитывалось 687 промышленных предприятий, по большей части кустарных и в 90 % случаев относившихся к пищевой промышленности или связанных с обработкой продукции животноводства) ³¹⁰. На тот момент Транссибирская магистраль являлась самым дорогостоящим проектом мирного времени в истории человечества, отличаясь в том числе колоссальными растратами, широким применением ручного труда и принудительным привлечением крестьян и каторжников в качестве рабочей силы – всем тем, что наблюдалось и на строительстве сооружавшегося в те же годы Панамского канала (и предвещало сталинские пятилетки с их фараоновским размахом) ³¹¹. Русских инженеров в 1880-е годы отправляли на стажировку в США и Канаду, но вернувшись домой, они не применяли полученных там уроков, диктовавших необходимость в более прочных рельсах и тяжелом балласте ³¹². И все же, вопреки внутренней оппозиции и неравным шансам, магистраль была построена благодаря настойчивости и хитроумным манипуляциям министра финансов Сергея Витте.

Витте родился в 1849 году в Тифлисе в семье шведа-лютеранина, перешедшего в православие и служившего русскому государству на невысоких должностях на южных рубежах империи. Мать Витте происходила из более высокопоставленного семейства. Витте окончил кишиневскую гимназию и университет в Одессе, где и начал свою продолжительную карьеру в качестве управляющего одесскими железными дорогами, обеспечив их прибыльность. В 1892 году, после голода 1891 года, он получил должность министра финансов в Санкт-Петербурге. 43-летний Витте, начавший службу в невысоких чинах, сталкивавшийся с пренебрежительным отношением к себе как к «купцу» и говоривший по-русски с украинским акцентом, тем не менее стал главной фигурой в политической жизни Российской империи на рубеже веков, сделав даже внешнюю политику сферой деятельности своего министерства финансов ³¹³.

Разумеется, Витте не имел полной свободы действий. В том, что касается исполнительной власти империи, ему приходилось считаться с министерством внутренних дел, которому подчинялась как охранка, так и обычная полиция. Во многих отношениях власть в России и даже российская политика были завязаны на два больших министерства, внутренних дел и финансов, и на соперничество между ними. Оба они стремились к разрастанию на столичном уровне и к расширению своих полномочий на местах ³¹⁴. В 1902 году, по случаю их общего 100-летнего юбилея, каждое из них опубликовало свою историю. В жизнеописании министерства внутренних дел излагался рассказ о насаждении и поддержании порядка, особенно в сельской России; в жизнеописании министерства финансов – о продуктивной эксплуатации естественных и человеческих ресурсов России, служивших источником поступлений ³¹⁵. Несмотря на то что Россия была преимущественно крестьянской страной, в ней не было отдельного министерства сельского хозяйства как такового, хотя до 1905–1906 годов в стране существовало относительно небольшое, подвергавшееся реорганизациям министерство, отвечавшее за обработку земель, большая часть которых принадлежала государству или императорской семье ³¹⁶. Министерство путей сообщения (железных дорог), а также Министерство торговли и промышленности существовали в качестве сателлитов могущественного Министерства финансов. К началу XX века бюджетные средства, которыми распоряжалось Министерство финансов, своим объемом в несколько раз превосходили средства, выделявшиеся Министерству внутренних дел и подчинявшейся ему полиции ³¹⁷. Министерство финансов представляло собой огромную бюрократическую империю в рамках Российской империи ³¹⁸.

Кроме того, Витте приходилось вести борьбу со двором. Он происходил из средних слоев общества, не обладал изящными манерами и был женат на еврейке, из-за чего его терпеть не могли в придворных кругах. Однако физически внушительный Витте, при коротких ногах отличавшийся массивными головой и торсом, привел в порядок бюджет империи и набил сундуки казначейства деньгами, учредив монополию на алкоголь ³¹⁹. Помимо этого, он резко расширил масштабы с недавних пор практиковавшегося Министерством финансов энергичного поощрения индустриализации и привлекал для этого иностранный капитал, играя на разногласиях между французами и немцами. Витте видел в зарубежных кредитах способ ускорить накопление отечественного капитала. В то же время он заботился о государственном аппарате. Но в первую очередь Витте подчеркивал геополитическое значение индустриализации. «…как ни велики уже достигнутые результаты, тем не менее и по отношению к потребностям населения и по сравнению с иностранными государствами наша промышленность еще очень отстала», – писал он в 1900 году в докладной записке, призывая Николая II учредить протекционистские тарифы. К этому Витте добавлял, что «даже боевая готовность страны определяется не одним уровнем ее военной организации, но и степенью развития ее промышленности». Он предупреждал, что в отсутствие энергичных действий «медленный рост нашей промышленности затруднит выполнение великих политических задач монарха». Соперники России одержат над ней верх за рубежом и осуществят экономическое, а может быть, и «триумфальное политическое проникновение» в саму Россию ³²⁰. Как впоследствии поступал и Сталин, Витте отдавал приоритет однобокому развитию тяжелой промышленности и крупных предприятий за счет легкой промышленности и благосостояния преимущественно сельского населения. Министерство Витте публиковало сознательно преувеличенную статистику по потреблению, чтобы скрыть тяготы, испытываемые народом ³²¹. Интересно, что Витте тоже писал резолюции карандашом прямо на докладах подчиненных («Обсудите это еще раз», «Напишите краткое изложение») и работал до поздней ночи – и то, и другое впоследствии считалось отличительными чертами будущего советского диктатора. Кроме того, Витте предвосхитил привычку Сталина расхаживать по кабинету, в то время как прочие присутствующие сидели.

Витте воображал себя русским Бисмарком, вдохновляясь тем, как «Железный канцлер» использовал государство для содействия экономическому развитию, а также его реализмом во внешней политике. При этом Витте также выступал, по крайней мере на словах, за то, что он называл бисмарковской «социальной монархией» – то есть за консервативную программу социального обеспечения с целью предотвращения социализма ³²². Витте обладал громадными административными способностями, а также сильнейшим чувством самоуважения, необходимым для крупного политика ³²³. Помимо ордена Святой Анны первой степени – аналога советского ордена Ленина, – он получил более девяноста государственных наград от зарубежных правительств (что было немыслимо при советской власти). В свою очередь, используя фонды Министерства финансов, он раздавал награды, служебные квартиры, дачи, деньги на дорожные расходы и «премии» своим фаворитам, союзникам, придворным кланам и журналистам (в обмен на благосклонное освещение своей деятельности). Из здания Министерства финансов на Мойке открывался замечательный вид на Зимний дворец и Дворцовую площадь, но Витте также прилежно посещал салоны в дворцах знати, выстроившихся вдоль Фонтанки. При самодержавии министру было почти невозможно стать подлинно независимым действующим лицом. Витте во всем зависел от доверия царя. Он понимал, что еще один ключ к власти – хорошая осведомленность в условиях, когда государственные учреждения сознательно не делятся друг с другом информацией ³²⁴. А для этого требовались широкие неформальные связи, пронизывающие все верхние слои общества. («Министру, – писал преемник Витте в должности министра финансов, – остается лишь играть соответствующую роль при дворе и в петербургском обществе, без чего невозможно защищать интересы своего ведомства и свое положение» ³²⁵.) Иными словами, в царском правительстве непрерывные интриги носили не персональный, а структурный характер, а Витте был мастером интриги: он завел тесные связи с сомнительными персонажами из охранки, которых использовал в самых разных целях, но его подчиненным в министерстве финансов также поручалось подслушивать и записывать разговоры между его соперниками, эти записи Витте редактировал и переправлял царю. В 1903 году, после того как Витте десять лет занимал влиятельную должность на вершине государственной власти, где он подвергался неустанным нападкам со стороны конкурентов и общественности, критиковавшей его жесткую налоговую политику, Николай II наконец потерял к нему доверие, назначив его на должность председателя Комитета министров, носившую в основном церемониальный характер (как выражались современники, Витте «упал вверх»). Тем не менее он продержался во главе Министерства финансов целое десятилетие, что делает его одним из главных предтеч Сталина.

Витте подражал не только Бисмарку, но и его британскому современнику из Африки, алмазному магнату Сесилу Родсу (1853–1902), и смотрел на Дальний Восток как на свое личное имперское пространство ³²⁶. С тем чтобы сократить путь из Санкт-Петербурга в тихоокеанский порт Владивосток, Витте построил южную ветку Транссибирской магистрали прямо через принадлежавшую Китаю Маньчжурию. Витте и прочие русские должностные лица воображали, что под лозунгом «мирного проникновения» они препятствуют расчленению Китая соперничающими с Россией империалистами (Великобританией, Германией, Францией), уже устроившими подобное расчленение африканского материка ³²⁷. Другие русские должностные лица, считая, что за каждым завоеванием должно следовать новое завоевание с тем, чтобы защитить предыдущие приобретения, состязались за благосклонность царя, стремясь обогнать Витте в его слишком медленном проникновении в Китай. Военное министерство захватило, а затем взяло в аренду Порт-Артур (Люйшунь). Этот очень выгодный со стратегической точки зрения глубоководный незамерзающий порт находился на китайском Ляодунском полуострове вдающемся в Желтое море. Однако продвижение России в Восточной Азии, к которому приложил руку и Витте, привело к столкновению не с европейскими державами, которые настолько гипнотизировали петербургскую элиту, а с агрессивной, империалистической Японией ³²⁸.

Япония ни в коем случае не была державой уровня мирового лидера, Великобритании. Уровень жизни в Японии был где-то в пять раз ниже, чем в Великобритании, а японская экономика, как и российская, оставалась преимущественно аграрной ³²⁹. Реальные заработки в Японии, выраженные в ценах на рис, в 1830-х годах, вероятно, составляли треть от британских, и это соотношение сохранялось и в начале XX века. Все же это означало, что во время скачка, сделанного Великобританией, реальные заработки в Японии росли теми же темпами, что и в ведущей державе ³³⁰. Хотя Япония по-прежнему экспортировала в Европу первичную продукцию и сырье (шелк-сырец), в Азию она вывозила потребительские товары. Более того, быстро возраставшая японская торговля перемещалась преимущественно в Восточную Азию, где Япония вызывала всеобщее восхищение или зависть своим открытием того, что представлялось кратчайшим путем к модернизации в западном стиле ³³¹. Кроме того, Япония, как и Германия, быстрыми темпами строила военно-морской флот. (Консервативный модернизатор Бисмарк в свое время был самым популярным иностранцем и в Японии) ³³². Более того, Япония, будучи союзницей Великобритании, а не жертвой неформального империализма, шла во главе поворота Восточной Азии к свободной торговле – идеологии сильных. Япония победила Китай в войне за Корейский полуостров (1894–1895) и захватила Тайвань. Российский генеральный штаб, шокированный сокрушительной победой Японии над Китаем, уже в 1890-х годах начал составлять планы на случай военных действий против Японии. Но отчасти по причине нехватки разведданных о Японии, хотя главным образом вследствие расовых предрассудков, правящие круги России недооценивали «азиатов», считая, что с ними легко справиться ³³³. В то время как японский генеральный штаб оценивал шансы на победу в лучшем случае как пятьдесят на пятьдесят – возможно, перестраховываясь, – русские правящие круги были уверены, что в случае войны они победят ³³⁴. Также и британский военно-морской атташе сообщал о преобладающем в Токио мнении, что Япония «сломается» ³³⁵. Кто-кто, а Николай II должен был быть проницательнее. Будучи царевичем, он повидал Японию собственными глазами в ходе беспрецедентного (для российского наследника престола) большого турне по Востоку (1890–1891), когда меч японского убийцы едва не лишил жизни будущего царя, навсегда оставив шрам у него на лбу. (Кузен Николая, состоявший в его свите, отвел второй удар меча своей тростью.) Но уже став царем, Николай в преддверии войны отзывался о японцах как о «макаках», как называется азиатская разновидность короткохвостых обезьян ³³⁶.

Дипломаты на русско-японских переговорах пытались достичь modus vivendi посредством раздела добычи, состоявшего в обмене признания русской сферы влияния в Маньчжурии на признание японской сферы влияния в Корее, но «патриоты» в обеих странах упорно настаивали на абсолютной необходимости владеть и Маньчжурией, и Кореей, чтобы защитить ту или иную из этих стран. Япония, ощущавшая свою слабость перед лицом европейских держав, совместно посягавших на Восточную Азию, скорее всего, пошла бы на компромисс, если бы к нему была готова и Россия, но оставалось неясно, на что реально согласится Россия. Клика придворных интриганов во главе с Александром Безобразовым раздувала подозрения в адрес Японии, замышляя проникновение в Корею при одновременном личном обогащении посредством лесной концессии. Безобразов не занимал министерской должности, однако Николай, пользуясь своими «прерогативами самодержца», часто удостаивал его аудиенций, цинично используя Безобразова, чтобы ставить на место своих собственных министров, включая Витте. Мнения Николая II часто менялись, и он не всегда мог их четко сформулировать. Он не желал держать собственное правительство в курсе дела, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к советам его членов. Поэтому российская дальневосточная политика становилась все более и более непрозрачной и бессвязной ³³⁷. Еще до того, как переговоры о сделке с Россией зашли в тупик, и после продолжительных внутренних дискуссий и споров японские правящие круги решили начать полномасштабную превентивную войну. В феврале 1904 года японцы разорвали дипломатические отношения и атаковали русские корабли на якорной стоянке в Порт-Артуре, нанеся стремительный удар по неповоротливому русскому гиганту с целью продемонстрировать свою недооцененную доблесть, прежде чем обращаться к третьей стороне с просьбой о посредничестве, если это входило в их намерения ³³⁸. Помимо разгрома российского Тихоокеанского флота, японцы сумели высадить на Корейском полуострове пехоту, которая повела наступление на русские позиции в Маньчжурии. Все это стало сильнейшим потрясением. «Жить так, как мы жили вчера, уже нет более физической возможности», – заявляла в передовице даже архиконсервативная русская газета «Новое время» 1 января 1905 года. Владимир Ленин в тот же день заявил, что грандиозная военная машина самодержавия – «гроб повапленный» ³³⁹. Россия отправила свой Балтийский флот в плавание длиной в 18 тысяч морских миль на другой конец света. Семь с половиной месяцев спустя, в мае 1905 года достигнув театра военных действий, восемь современных броненосцев, построенных опытными рабочими Санкт-Петербурга, были быстро потоплены в Цусимском проливе и ушли на дно, не спуская флагов ³⁴⁰.

Российское государство подчинило все сферы жизни военным приоритетам и потребностям, а Романовы связывали свой образ и легитимность с международными позициями России, потому цусимское поражение стало катастрофическим потрясением ³⁴¹. Японцы и на суше добились ошеломляющих побед над русскими войсками, в том числе в ходе Мукденского сражения, на тот момент представлявшего собой крупнейшее сражение в мировой истории (всего в нем участвовало 624 тысячи человек), хотя у русских было численное преимущество ³⁴². Горькое известие о разгроме под Мукденом было получено на годовщину коронации Николая II ³⁴³.

Это поражение в той самой сфере, которая оправдывала существование самодержавия – под угрозу был поставлен великодержавный статус, – не только выявило слабые места царизма, но и угрожало политическим крахом. На военных заводах, производящих вооружения для войны, и на других предприятиях вспыхнули забастовки, и потому 8 января 1905 года столица воюющей России осталась без электричества и информации, газеты не вышли. В воскресенье 9 января 1905 года, через неделю после того, как осажденный Порт-Артур сдался японцам, тысячи бастующих рабочих и членов их семей собрались в шести местах в пролетарских предместьях, за Нарвской и Невской заставами, чтобы отправиться оттуда маршем к Зимнему дворцу и там вручить «царю-батюшке» петицию об улучшении жизни рабочих и защите их прав и достоинства посредством созыва Учредительного собрания ³⁴⁴. Участники шествия, возглавляемые консервативным священником, несли православные иконы и кресты и пели под звон колоколов религиозные псалмы и «Боже, царя храни». Николай II отбыл из города в свою главную резиденцию, Александровский дворец в Царском Селе, не желая встречаться с подателями петиции. Оставшиеся в столице случайные представители власти решили перекрыть центр города войсками. Группа во главе со священником сумела дойти лишь до Нарвской заставы на юго-западе города, где при попытке пройти дальше солдаты остановили их ружейным огнем. Священник среди десятков мертвых тел кричал: «Больше нет ни Бога, ни царя!». Стрельба встретила безоружных мужчин, женщин и детей на Троицком мосту, у Александровского сада и в других местах. Началась паника; одни демонстранты затаптывали других насмерть. Всего в столице в тот день было убито около 200 человек – рабочих, их жен, детей и случайных прохожих – и около 800 ранено ³⁴⁵. Реакцией на санкт-петербургское Кровавое воскресенье стали новые, намного более массовые забастовки, разграбление винных и оружейных магазинов и взрыв негодования по всей стране.

Образ Николая II как отца народа понес непоправимый ущерб. («Все классы осуждают правительство и в первую очередь императора, – отмечал американский консул в Одессе. – У русского народа не осталось никакой любви к нынешнему властителю» ³⁴⁶.) В феврале 1905 года царь дал невнятное обещание учредить выборную «совещательную» Думу, что вызвало тревогу в консервативных кругах, но не смогло покончить с волнениями. В следующем месяце были (в который раз) закрыты все университеты ³⁴⁷. Забастовки парализовали всю железнодорожную сеть империи, из-за чего государственные чиновники, отправляясь на встречу с царем в его загородном дворце, были вынуждены добираться до места на речных судах. В июне 1905 года восставшие матросы захватили броненосец «Потемкин», входящий в состав Черноморского флота – последнего, оставшегося у России после потери Тихоокеанского и Балтийского флотов, – и после произведенного ими обстрела Одессы попытались найти убежище в Румынии. «…хаос был всеобщий», – писал один полицейский чин, добавляя, что жандармское управление «прекратило всякую деятельность» ³⁴⁸. Волны забастовок накрыли русскую Польшу, Прибалтику и Кавказ, где «весь административный аппарат расстроился, – вспоминал Жордания, лидер грузинских марксистов. – Фактически установилась свобода митингов, забастовок и демонстраций» ³⁴⁹. Губернатор Кутаисской губернии на Кавказе перешел на сторону революционеров. У губернаторов Казанской и Полтавской губерний произошли нервные срывы. Прочие не знали, как им быть. «Рискуешь жизнью, треплешь до изнеможения нервы для поддержания спокойствия, чтобы люди могли жить по-человечески и что же повсюду встречаешь? – сетовал самарский губернатор Иван Блок. – …взгляды, полные ненависти, точно ты какой-нибудь изверг, пьющий человеческую кровь». Через несколько минут Ивану Блоку оторвало голову взрывом бомбы. Его изуродованное тело, положенное в традиционный открытый гроб, было наряжено в парадный мундир, а роль отсутствующей головы играл шар из ваты ³⁵⁰.

Тыл страны разваливался. Обе воюющие стороны поставили под ружье около 2,5 миллиона человек, а потери каждой из них составили от 40 тысяч до 70 тысяч убитыми. (Кроме того, погибло около 20 тысяч китайских гражданских лиц.) Так как Япония не могла возместить свои потери, не исключено, что такие крупные победы, как под Мукденом, по сути, приближали Токио к поражению ³⁵¹. Но если у Николая II и возникало искушение продолжать войну, чтобы взять реванш, он не мог этого сделать. Провал японских попыток помешать движению по Транссибирской магистрали – одного из важнейших каналов доставки войск и вооружений к театру военных действий – по-прежнему окружен загадками ³⁵². Но крестьяне отказывались платить подати и громили помещичьи усадьбы, всего уничтожив или повредив 2000 из их числа. Министр внутренних дел уже в марте 1905 года объявлял, что по причине восстаний набор призывников стал невозможен в тридцати двух из пятидесяти губерний Европейской России ³⁵³. Европейские кредиты, служившие для российского государства источником наличности, иссякли, вызвав угрозу дефолта ³⁵⁴. 23 августа 1905 года (5 сентября по новому стилю) Россия и Япония при содействии президента США Теодора Рузвельта заключили в Портсмуте (Нью-Гэмпшир) мирный договор. Рузвельт, приглашенный к посредничеству японцами, выказал весьма дальновидное стремление к ограничению японского могущества на Тихом океане. Россию удачно представлял Витте, вернувший себе былой лоск и постаравшийся сделать все возможное в этой скверной ситуации ³⁵⁵. Россия была вынуждена признать поражение, но ей не пришлось платить контрибуцию, а единственной ее территорией, отошедшей японцам, стала половина отдаленного острова Сахалин (служившего местом ссылки). Тем не менее это поражение вызвало шум во всем мире (куда более громкий, чем победа Эфиопии над Италией в 1896 году). Россия стала первой крупной европейской державой, над которой в ходе симметричных боевых действий одержала победу азиатская страна – причем на глазах у мирового журналистского корпуса. Давая типичную для той эпохи оценку, один наблюдатель объявил эту победу «небелого народа над белым народом» ни много ни мало как «важнейшим событием, случившимся или способным случиться при нашей жизни» ³⁵⁶.

Левая фракционность

Японский военный атташе в Стокгольме мешками раздавал деньги всевозможным политическим противникам царизма, проживавшим в европейском изгнании, но выражал серьезное разочарование. «Все эти так называемые оппозиционные партии – тайные организации, в которых невозможно отличить противников режима от русских агентов», – доносил атташе своему начальству, добавляя, что все революционеры – или провокаторы? – скрываются под фальшивыми именами. В любом случае, его работа – разоблаченная охранкой благодаря перехвату писем – оказалась совершенно излишней ³⁵⁷. Русские революционеры получали намного больше помощи от самого самодержавия. В то время как российская армия, главное орудие поддержание порядка в империи, находилась вне ее границ – ведя войну с Японией на землях Китая и Кореи, – русским революционерам не грозило участие в сражениях. Воинскому призыву подлежали даже женатые крестьяне старше 40 лет, однако подданные без постоянного места жительства и с криминальным прошлым могли невозбранно подбивать людей на восстания в родной стране.

27-летний будущий Сталин таким образом описывается в полицейском донесении (от 1 мая 1904 года):

Джугашвили, Иосиф Виссарионов, крестьянин села Диди-Лило, Тифлисского уезда и губ., родился в 1881 г., вероисповедания православного, обучался в Горийском Духовном училище и в Тифлисской Духовной Семинарии, холост; отец Виссарион, местожительство не известно, мать Екатерина проживает в г. Гори, Тифлисской губернии <…> Приметы: роста 2 арш. 4 ½ верш. [примерно 162 см], телосложения посредственного; производит впечатление обыкновенного человека ³⁵⁸.

Несмотря на то что его дата рождения (1878 год) и рост (167 см) были записаны неверно, этот человек, производивший впечатление «обыкновенного», был освобожден от воинской службы – благодаря чему получил возможность оказаться в самой гуще восстания 1905 года. Грузинская организация Российской социал-демократической рабочей партии направила его в Чиатуру, забытую богом дыру в Западной Грузии, где 3770 шахтеров и сортировщиков трудились на сотни мелких компаний, добывая марганцевую руду.

Чиатурские марганцевые залежи были открыты в середине XIX века отцом Витте, царским чиновником средней руки ³⁵⁹. К 1905 году благодаря осуществленной Сергеем Витте интеграции России в новую мировую экономику, на эти частные шахты, в которых применялись кустарные методы работы, приходилось не менее 50 % мировой добычи марганца. Над «горизонтом» возвышались высокие груды извлеченной руды, которую ожидала промывка, – этим занимались главным образом женщины и дети – и вывоз в Германию и Англию, где марганец применялся при выплавке стали. Чиатура с ее заработками, в среднем составлявшими жалкие 40–80 копеек в день, обедами, присыпанными марганцевой пылью, и «проживанием» под открытым небом (зимой рабочие ночевали в шахтах) была, по словам одного очевидца, «настоящей каторгой» – за тем исключением, что трудились здесь не каторжники ³⁶⁰. Даже по стандартам царской России Чиатура была краем вопиющей несправедливости. Тем не менее, когда рабочие восстали, царские власти призвали на помощь не только войска, но и ультраправых погромщиков, которые называли себя «священной дружиной», но были прозваны черносотенцами. В ответ на физическое насилие Джугашвили принял участие в преобразовании социал-демократических агитационных «кружков» в красные боевые дружины, называвшиеся «красными сотнями» ³⁶¹. К декабрю 1905 года пролетарские «красные сотни» при содействии юных радикалов-головорезов взяли под контроль Чиатуру, а соответственно, и половину мировой добычи марганца.

Лишь в предыдущем году Джугашвили призывал создать независимую Грузинскую социал-демократическую рабочую партию, не входящую в состав Всероссийской (имперской) социал-демократической партии, – что, вероятно, было отголоском его баталий с русификаторами в семинарии и в Грузии вообще. Однако грузинские социал-демократы отказывались от борьбы за национальную независимость, полагая, что, если им и удастся каким-то образом отделиться, Грузии все равно не стать свободной, пока не свободна Россия. Грузинские товарищи осуждали Джугашвили как «грузинского бундовца» и вынудили его к публичному покаянию. Будущий Сталин изложил свои взгляды в работе «Кредо» (февраль 1904 года), очевидно, отрекаясь от идеи об отдельной грузинской партии; 70 экземпляров этой работы были распространены в социал-демократических кругах ³⁶². Помимо юношеских романтических стихов и двух анонимных передовиц в «Брдзоле», впоследствии приписанных Сталину, «Кредо» было одной из первых его публикаций (оно так и не было найдено историками партии, впоследствии разыскивавшими произведения Сталина). За этим mea culpa последовала обширная статья на грузинском языке – которая, по сути, и заложила основы его репутации мыслителя, – написанная в сентябре-октябре 1904 года и озаглавленная «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?». Джугашвили нападал на незадолго до того основанную партию социал-федералистов, требовавших в своем периодическом издании, выходившем в Париже, грузинской автономии как в Российской империи, так и в социалистическом движении. Джугашвили решительно отвергал идею об отдельных «национальных» левых партиях и саркастически отзывался о грузинском национализме ³⁶³. В апреле 1905 года в брошюре, адресованной батумскому пролетариату, отмечалось:

Русская социал-демократия ответственна не только за русский пролетариат, но и за все народы России, стонущие под ярмом варварского самодержавия – она ответственна за все человечество, за всю современную цивилизацию ³⁶⁴.

Не Грузия, а Россия. Эпизод с «Кредо» стал поворотным пунктом.

В то же время в Чиатуре, занимаясь организацией массовых прямых действий, Джугашвили был в своей радикальной стихии – он участвовал в превращении едва ли не каждой шахты в поле боя между фракциями Социал-демократической партии, вызывая верных себе людей из тех мест, где ранее протекала его подпольная деятельность – особенно из Батума. Некоторые свидетели поражались теснейшей сплоченности его клики. Тем не менее рабочие Чиатуры избрали своим вождем не Джугашвили, а высокого, худощавого, харизматичного молодого грузина Ноя Рамишвили (г. р. 1881). Шахтеры отдали ему предпочтение в том числе и потому, что он подчеркивал, как высоко ценит «меньшевистская» фракция кавказских социал-демократов рядовых рабочих, вступивших в партию ³⁶⁵. Джугашвили, хранивший верность большевистской фракции кавказских социал-демократов, обвинял своих соперников в пресмыкательстве перед рабочими ³⁶⁶. Из Чиатуры он посылал проживавшему в европейском изгнании вождю большевистской фракции Владимиру Ленину сообщения о борьбе не на жизнь, а на смерть – но не с царским режимом, а с меньшевизмом ³⁶⁷.

Раскол на большевистскую и меньшевистскую фракции произошел двумя годами ранее, в июле 1903 года, на II съезде Российской социал-демократической рабочей партии в Лондоне (первом с момента проведения учредительного съезда в Минске в 1898 году, на котором присутствовало девять человек). В Лондоне, вне сферы досягаемости царской полиции, делегаты приняли устав и программу партии («Предпосылкой социальной революции является диктатура пролетариата»), но две яркие фигуры, Ленин и Мартов, не сошлись во взглядах относительно структуры партии. Конфликт начался с того, что Ленин предложил сократить редколлегию газеты «Искра» с шести до трех человек (Плеханов, Ленин, Мартов), что было разумным предложением, которое тем не менее вызвало возмущение среди делегатов (в протоколе собрания зафиксированы «угрожающие выкрики» и восклицания «позор!»). Однако источники разногласий лежали глубже. Все российские социал-демократы считали капитализм злом, с которым следует бороться, но марксизм утверждал, что история последовательно проходит ряд этапов, и большинство русских марксистов вслед за своим старейшим вождем Плехановым придерживались идеи о том, что социалистическая революция может восторжествовать лишь после того, как состоится «буржуазная революция» и капиталистическое развитие России ускорится. Согласно этой точке зрения русские рабочие должны были помочь слабой российской буржуазии в установлении конституционного строя с тем, чтобы спустя десятилетия рабочие могли одолеть капитализм и прийти к социализму. Но что, если бы рабочие оказались не способны к этой роли? Мартов ухватил суть, написав, что «примирение революционно-демократических задач с социалистическими» – то есть буржуазной революции и социалистической революции – «это проблема, которую судьба русского общества поставила перед русской социал-демократией» ³⁶⁸.

Вопрос о роли рабочих в историческом процессе уже привел к расколу среди немецких социал-демократов. Возникало впечатление, что у немецкого пролетариата развивается не революционное, а только профсоюзное сознание (и капитализм не собирался погибать) – эту ситуацию четко констатировал Эдуард Бернштейн, пришедший к выводу, что социалистам следует избрать путь постепенных шагов и эволюции и двигаться к социализму через капитализм, не ставя своей целью свержение капитализма. Карл Каутский, соперник Бернштейна, заклеймил его как марксистского «ревизиониста», утверждая, что социализм, а затем и коммунизм все равно невозможны без революции. В то же время условия, существовавшие при царизме, не позволяли применить «ревизионистский» подход Бернштейна в России, даже если бы таковыми были намерения Ленина – а они таковыми не были, – потому что профсоюзы и конституционное движение оставались запрещенными. Ленин восхищался Каутским, но шел дальше него, выступая за конспиративный подход, потому что Российская империя отличалась от Германии еще более строгими ограничениями свобод. В работе «Что делать?» (1902) Ленин предвещал революцию в том случае, если горстка «испытанных, профессионально-вышколенных не менее нашей полиции, революционеров» получит возможность ее организовать ³⁶⁹. Его позицию осуждали как немарксистскую – и даже как бланкистскую, имея в виду француза Луи-Огюста Бланки (1805–1881), сомневавшегося в действенности массовых движений и предлагавшего совершить революцию усилиями небольшой группы заговорщиков, которым следовало установить временную диктатуру и прибегать к силе ³⁷⁰. Впрочем, в некоторых отношениях Ленин просто отзывался на воинственность рабочих в Российской империи, проявившуюся, например, во время Первомайской демонстрации в Харькове в 1900 году – о которой он писал – и произошедших на следующий год кровавых стычек между рабочими и полицией в Обухове. Правда, Ленин временами как будто бы вслед за Бернштейном склонялся к мнению, что у рабочих, предоставленных самим себе, способно развиться только профсоюзное сознание. Но это делало его большим, а не меньшим, радикалом. Главное то, что Ленин стремился создать партию профессиональных революционеров, которая смогла бы одолеть хорошо организованное царское государство, избыточная репрессивность которого препятствовала обычной организационной работе ³⁷¹. Однако Ленину не удалось убедить других: на съезде в 1903 году, несмотря на то что среди его 51 делегата насчитывалось лишь четверо настоящих рабочих, идея Мартова – о том, что партийная организация обладает более широкими возможностями по сравнению с чисто «профессиональными» революционерами, – одержала победу с небольшим перевесом (28 голосов против 23). Ленин отказался признавать этот итог и объявил о создании фракции, которую назвал большевиками, потому что получил большинство голосов по другим, второстепенным, вопросам. Как ни странно, мартовское большинство допустило, чтобы их называли меньшевиками.

Обвинения, встречные обвинения – и недоразумения, – связанные с расколом 1903 года, продолжали порождать отзвуки на протяжении значительной части столетия. Охранка едва могла поверить своей удаче: социал-демократы ополчились друг на друга! Отныне социал-демократам приходилось не только заботиться о том, как избежать ареста, при одновременном соперничестве с такими представителями левого лагеря, как социалисты-революционеры (эсеры); теперь они должны были еще и вести борьбу с «другой фракцией» своей собственной партии во всех партийных комитетах как в империи, так и за границей, даже если им с трудом удавалось сформулировать причину разногласий между большевиками и меньшевиками ³⁷². Разумеется, сектантство среди революционеров было таким же обычным делом, как и супружеские измены. И все же раскольническая позиция Ленина вызвала гнев у его доселе близкого друга Мартова, как и у союзников последнего, поскольку они только что вместе с Лениным провели интригу, направленную на ограничение влияния еврейского Бунда в рядах российских социал-демократов (на социал-демократический съезд 1903 года было допущено только пять делегатов-бундовцев, несмотря на многочисленность еврейского пролетариата) ³⁷³. И тут же – предательство. Мартов и его фракция отвергли ряд предложений о посредничестве. Доктринерская позиция Ленина, несомненно, включала и претензию на лидерство в движении, но раскол начался – и продолжился – по крайней мере в какой-то степени как личное дело. Внутрипартийная полемика ожесточалась с обеих сторон – сопровождаясь обвинениями во лжи и изменах.

После того как о расколе стало известно широким кругам, Ленин подвергся резкому осуждению. В 1904 году Роза Люксембург, революционерка родом из Польши, после этого не встречавшаяся с Лениным три года, объявила его идеи о партийной организации «воинствующим ультрацентрализмом». Троцкий, вставший на сторону Мартова, сравнивал Ленина с католическим аббатом и иезуитом Эммануэлем-Жозефом Сийесом – подозрительным по отношению к другим, фанатически преданным одной идее, проявляющим диктаторские наклонности под предлогом подавления якобы повсеместных мятежных настроений. Плеханов вскоре начал называть Ленина бланкистом. В свою очередь, Ленин, находясь в Женеве, прилежно работал над тем, чтобы привлечь к себе в союзники стратегически важное, многочисленное кавказское отделение Российской социал-демократической рабочей партии, и писал о «змеином коварстве» Центрального комитета партии (своих оппонентов). Он вполне мог добиться желаемого: в конце концов, многие члены ленинской фракции были высланы из европейской России на Кавказ, где они распространяли большевистское влияние. Будущий Сталин – пропустивший лондонский съезд 1903 года (в то время он находился в царской следственной тюрьме) – познакомился с Львом Каменевым, приверженцем ленинской фракции, в 1904 году в Тифлисе. Однако в январе 1905 года вождь грузинских марксистов Ной Жордания, вернувшись в Грузию из европейского изгнания, настроил большинство кавказских марксистов против Ленина, склонив их к меньшевизму. Джугашвили повздорил с Жорданией уже в ноябре 1901 года, когда выступал за небольшую партию, основу которой составляла бы интеллигенция. Сейчас он снова не пожелал идти за Жорданией, оставшись в большевистской фракции. Таким образом, для Джугашвили раскол тоже отчасти носил личный характер. В доктринальном плане позиция Ленина, предпочитавшего рабочим профессиональных революционеров, тоже больше соответствовала темпераменту Джугашвили и его представлениям о самом себе.

В конце концов на гипотетическое личное влияние Ленина неизбежно стали ссылаться как на причину выбора, сделанного молодым Джугашвили: будущий Сталин якобы уже долгое время издалека восхищался вождем большевиков. Но если он и ощущал на расстоянии потребность в преклонении перед Лениным, она притупилась после их первой встречи ³⁷⁴. Она состоялась в декабре 1905 года на III съезде Российской социал-демократической рабочей партии в Таммерфорсе, в подвластной России Финляндии, куда Джугашвили прибыл в качестве одного из трех делегатов от кавказской фракции большевиков ³⁷⁵. Ленин, живший в эмиграции в Швейцарии, лишь в ноябре 1905 года вернулся в Россию, предпочтя переждать большинство революционных событий того года. Джугашвили был почти на десять лет младше Ленина, которому в следующем году должно было исполниться тридцать шесть ³⁷⁶. («Патриарх» среди всех делегатов, Михa Цхакая с Кавказа, был 39-летним.) Однако Джугашвили наблюдал на съезде партии, как провинциальные делегаты, включая и его самого, нападали на политические предложения Ленина, несмотря на разницу в возрасте, и как вождь большевиков уступал, объясняя это тем, что он был эмигрантом, утратившим связь со страной. «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного, – впоследствии вспоминал Сталин. – Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных» ³⁷⁷. (В работах Сталина 1906–1913 годов содержатся всего две цитаты из Ленина.) Разумеется, в конце концов Ленин стал незаменимым наставником Сталина, но прошло какое-то время, прежде чем этот грузин – как и почти все прочие представители левых сил – оценил ленинскую силу воли, способную изменять ход истории. В любом случае, пока будущие российские революционеры из социал-демократов яростно грызлись друг с другом по поводу сущности грядущей революции (будет ли она буржуазной или социалистической) и структуры партии (должна ли она быть массовой или «профессиональной»), в России уже начался стремительный распад царизма, делавший революцию неминуемой.

Распад и спасение

Пока Джугашвили организовывал в Чиатуре «красные сотни», 8 октября 1905 года – вслед за подписанием русско-японского мирного договора – Санкт-Петербург охватила всеобщая забастовка. В течение пяти дней по всей империи прекратило работу более миллиона рабочих, парализовав телеграф и железнодорожное сообщение. Власти не могли ни вернуть армию с полей сражений – после прекращения военных действий на Дальнем Востоке по-прежнему находилось более миллиона русских солдат, – ни использовать ее для наведения порядка в стране. Примерно 13 октября был создан Санкт-Петербургский совет в качестве комитета по координации забастовки; он просуществовал около пятидесяти дней, причем в течение двух недель его возглавлял Лев Троцкий, плодовитый автор и видный социал-демократ, недавно вернувшийся из изгнания ³⁷⁸. 14 октября были оглашены предупреждения о репрессиях, а на следующий день власти на год закрыли престижный столичный университет. Представители истеблишмента, включая членов обширного семейства Романовых, заклинали Николая II пойти на политические уступки, чтобы преодолеть отчуждение режима от общества. Во всей Европе лишь в Османской империи, княжестве Черногория и Российской империи до сих пор отсутствовал парламент. Царь, которого призывали к изменениям, представлявшим собой посягательство на самодержавный принцип, и к созданию согласованно работающего правительства, писал своей матери, вдовствующей императрице датского происхождения: «…министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств, вместо того, чтобы действовать решительно» ³⁷⁹. Только что вернувшийся из Портсмута Сергей Витте, сторонник самодержавия, вновь оказавшийся в фаворе, спешил воспользоваться моментом, указывая царю, что у него есть два пути к спасению самодержавия: либо даровать стране конституцию и гражданские свободы, а прежде всего учредить правительство, состоящее из координирующих свою работу министров, либо найти кого-нибудь, кто мог бы подавить волнения ³⁸⁰. 15 октября Николай II спросил наиболее доверенного из своих придворных, твердолобого Дмитрия Трепова, который был архисоперником Витте, сможет ли он, Трепов, недавно назначенный генерал-губернатором столицы, восстановить порядок без массовых жертв среди гражданских лиц. Трепов 16 октября ответил: «подстрекательство достигло уровня, при котором представляется сомнительным избежать кровопролития» ³⁸¹.

Царь колебался. Он приказал составить проект манифеста об учреждении чисто совещательной Думы ³⁸². Судя по всему, он также предложил своему дяде, великому князю Николаю, взять на себя диктаторские полномочия и установить в стране военную диктатуру, на что последний ответил, что армия обескровлена войной на Дальнем Востоке и что если царь не согласится на выполнение предложенной Витте программы политических уступок, он, великий князь, застрелится ³⁸³. 17 октября Николай II, осенив себя крестом, неохотно подписал обнародованный на следующий день Манифест об усовершенствовании государственного порядка, «дарующий» стране – как это называлось на языке самодержавия – гражданские свободы, а также двухпалатный законодательный орган. Его нижней палатой становилась Государственная дума, уже не являвшаяся «совещательным» органом, как первоначально предлагалось еще в феврале, и состоявшая из «выборных от народа»; хотя избирательное право предоставлялось очень узкому слою населения – более узкому, чем тот, который получил право голоса от абсолютистской Испании в ее городах Нового Света в 1680 году – тем не менее Дума имела законодательные полномочия. Право голоса предоставлялось всему мужскому населению страны в возрасте от двадцати пяти лет, за исключением солдат и офицеров, однако выборы осуществлялись посредством четырех коллегий выборщиков и голоса крестьян-общинников имели больший вес, чем голоса крестьян-одиночек ³⁸⁴. В то же время верхней палатой законодательного органа становился российский Государственный совет – доселе главным образом церемониально-совещательный орган, состоявший из представителей элит, изображенных в 1903 году Ильей Репиным на огромной картине. Предполагалось, что консервативная верхняя палата станет умерять чрезмерно радикальные порывы Думы. Половину членов нового Государственного совета по-прежнему назначал царь из числа бывших министров, генерал-губернаторов, послов – то есть «почтенных старцев, седовласых или лысых, испещренных морщинами и нередко сгорбленных от старости, облаченных в мундиры, украшенные всеми их наградами», как описывал их один осведомленный свидетель. Другую половину выбирал ряд организаций: православная церковь, провинциальные собрания, биржа, Академия наук. При этом в США Семнадцатая поправка, предусматривающая прямые выборы сенаторов, была принята в 1911 году, а в Великобритании членство в палате лордов являлось наследственным ³⁸⁵.

Помимо этого, царь пошел и на куда менее драматичную, но не менее логичную уступку, впервые в истории страны создав единое правительство во главе с премьер-министром. Поручение обосновать потребность в кабинете министров и продумать его структуру получил заместитель министра внутренних дел Сергей Крыжановский, выступавший с критикой «разобщенности» российских министерств и их братоубийственной розни. Он предупреждал, что Дума – как и созванные в 1789 году во Франции Генеральные Штаты – станет влиятельным форумом. Чтобы совладать с законодательной властью, правительству следовало быть сильным и единым, если монархия не хотела для себя таких же последствий, как во Франции. Но министры призывали к созданию сильного правительства не только ради предполагаемой потребности обуздывать законодателей. Витте стремился воспроизвести в России прусскую модель, в рамках которой министр-президент имел полномочия – которыми так успешно пользовался Бисмарк, – контролировать все контакты между отдельными министрами и монархом ³⁸⁶.

Может показаться, что сильный кабинет, работу которого координирует премьер-министр, – очевидный обязательный атрибут любого современного государства, но в глобальном плане этот институт сложился относительно недавно. В Великобритании должность премьер-министра своим незапланированным появлением обязана тому, что король Георг I (правил в 1714–1727 годах) из Брауншвейгского дома, царствовавшего в германском государстве Ганновер, не говорил по-английски (он проводил в Ганновере не менее чем по полгода), поэтому ответственность за председательство на заседаниях кабинета министров была возложена на лицо, занимавшее новоучрежденную должность премьер-, то есть первого, министра, и эта ситуация впоследствии была институционализована. Пруссия поэтапно получила должность министра-президента – аналог премьер-министра – и кабинет министров в 1849–1852 годах, что представляло собой импровизированную меру в ответ на неожиданное учреждение законодательного собрания в 1848 году ³⁸⁷. (Мертворожденное российское кабинетное правительство 1857 года даже не предусматривало должности премьер-министра.) Но если в Великобритании премьер-министром становился лидер большинства в палате общин, что означало, что он обязан своим положением не королевскому капризу, а выборному парламентскому большинству, то прусский министр-президент назначался или смещался по воле монарха без оглядки на парламентское (выборное) большинство.

Россия следовала не британскому примеру – подлинно парламентской системе, – а прусскому. Правда, Дума могла вызывать министров для отчета перед ней, но абсолютная власть в том, что касалось назначения или смещения министров, оставалась в руках царя, так же, как абсолютное право вето в отношении законов, право распускать Думу и назначать новые выборы и право объявлять военное положение. Кроме того, премьер-министру не подчинялись министры иностранных дел, двора, флота и военный министр. Все это позволяло Николаю II не без попустительства со стороны Витте обманывать себя мыслью о том, что этими уступками он не нарушил данной им при восхождении на престол клятвы защищать самодержавие. Но это было не так: работу четырнадцати тогдашних российских министерств – за некоторыми исключениями – предстояло координировать не царю, а иному лицу ³⁸⁸.

Этим лицом оказался Витте, которого Николай II решил назначить первым в истории России премьер-министром.

Николай II попросил Витте составить Октябрьский манифест, но тот, слишком хорошо зная царя и, вероятно, желая дистанцироваться от этого документа, поручил задачу его составления оказавшемуся у него дома помощнику ³⁸⁹. Тем не менее именно Витте отредактировал проект манифеста и имел репутацию его главного инициатора ³⁹⁰. И все же, оказавшись на вершине власти, Витте не ощущал никакой опоры под ногами и не получал ни от кого полноценной поддержки – ни от ошарашенного истеблишмента, представители которого в основном являлись сторонниками неограниченного самодержавия и к тому же неприязненно относились к Витте из-за его происхождения, неотесанности и жены-еврейки, ни от узкой прослойки конституционалистов, по-прежнему ожидавших составления и принятия обещанной конституции, ни от депутатов Петербургского совета, в большинстве случаев считавших, что Дума станет «буржуазным» обманом, ни от бастующих рабочих и студентов, по-прежнему требовавших социальной справедливости несмотря на то, что всеобщая забастовка уже шла на спад, ни от бунтующего крестьянства, вольно интерпретировавшего Октябрьский манифест как обещание чаемого земельного передела, из-за чего на селе вновь вспыхнули беспорядки ³⁹¹. Витте не вполне поддерживал даже Николай II, назначивший его премьер-министром, но по-прежнему считавший его слишком дерзким. Тем не менее благодаря одному своему авторитету и особенно стремлению быть в курсе дела Витте сумел координировать деятельность большинства министерств, включая Министерство иностранных дел и военное министерство, главы которых формально не были даже подотчетны премьер-министру ³⁹².

Но какими бы впечатляющими ни были способности Витте, учреждение должности премьер-министра наряду с обещанием созвать Думу, которое пока что оставалось обещанием, не привело к восстановлению общественного порядка. Наоборот, после обнародования Октябрьского манифеста оппозиция перешла к более агрессивным действиям. Царское самодержавие оказалось спасено – в буквальном смысле слова – благодаря решительному чиновнику-консерватору, ранее уволенному за злоупотребление полицейскими полномочиями в сочетании с сексуальной несдержанностью. Им был Петр Дурново (1845 г. р.), отпрыск старинного дворянского рода и выпускник военно-морской академии, во время Великих реформ 1860-х годов служивший на море. Затем он ушел с флота и долгое время (в 1884–1893 годах) возглавлял полицию. После того как один из находившихся в его ведении «черных кабинетов» перехватил интимное послание бразильскому поверенному в делах от любовницы самого Дурново, он устроил полицейский налет на квартиру дипломата с целью выкрасть остальные ее письма. Женщина пожаловалась на кражу своему возлюбленному-дипломату, и тот на придворном балу обратился с этим делом к царю Александру III. Последний якобы сказал своему министру внутренних дел: «Немедленно убрать прочь этого дурака» ³⁹³. Дурново, уволенный со службы, отправился за границу – как казалось, навсегда. Однако в 1895 году, после того как 49-летний Александр III неожиданно умер от болезни, Дурново сумел возобновить служебную карьеру, поднявшись до заместителя министра внутренних дел. 23 октября 1905 года Витте назначил его исполняющим обязанности министра внутренних дел вопреки бурным возражениям со стороны либералов и нерешительной позиции царя Николая II ³⁹⁴. Через три дня взбунтовались матросы Балтийского флота. К 28 октября Дурново подавил их хаотический мятеж, приказав казнить несколько сотен восставших. Он замышлял репрессии в масштабах всей империи, но Витте (первоначально) настаивал, чтобы он действовал в рамках Октябрьского манифеста – ведь тот в конце концов был подписан царем. Однако вскоре Дурново начал прибегать к более суровым мерам, что, конечно, очень обрадовало как царя, так и большую часть государственных чиновников после того, как предпринятые меры оказались успешными. «Все заработало, машина пошла в ход, – вспоминал один из руководителей охранки. – Начались аресты» ³⁹⁵. Вообще в промежуток между полученным от царя обещанием конституции (октябрь 1905 года) и последовавшим полгода спустя принятием Основных законов – Николай II не пожелал называть их конституцией – полиция, возглавляемая Дурново, арестовала десятки тысяч (по некоторым оценкам, до 70 тысяч) человек ³⁹⁶. Кроме того, Дурново уволил многих губернаторов и, что более важно, понукал остальных брать под контроль государства все общественные пространства.

Дурново оказался инициативным руководителем. В середине ноября 1905 года, когда из-за новой забастовки прекратили работу почта и телеграф, он покончил с ней, заменив бастующих добровольцами. 3 декабря – на следующий день после того, как Петербургский совет призвал рабочих изымать сбережения из государственных банков, – он арестовал около 260 депутатов Совета, что составляло половину его членов, включая и его председателя, Троцкого. Многие должностные лица предупреждали, что это спровоцирует повторение всеобщей забастовки, состоявшейся в октябре 1905 года, но Дурново на это отвечал, что демонстрация силы развернет политический процесс в ином направлении. 7 декабря 1905 года вспыхнуло восстание в Москве и казалось, что критики Дурново правы. Но он отправился в Царское Село с тем, чтобы отчитаться перед Николаем II и получить от него инструкции – без премьер-министра Витте, своего (номинального) начальника, которого Дурново отныне не удосуживался ставить в известность о своих действиях, несмотря на то что к тому моменту Витте тоже выступал за жесткий подход. Дурново даже не появлялся на заседаниях правительства (Совета министров) и никак не объяснял свое отсутствие ³⁹⁷. Понятно, что царь стремился к возрождению существовавшей до 1905 года практики, когда такие министры, как Дурново, негласным образом отчитывались непосредственно перед ним. Николай II писал своей матери, вдовствующей императрице: «Дурново – [министр] внутрен[них] дел – действует прекрасно» ³⁹⁸. Сейчас же, столкнувшись с восстанием в древней столице России, Дурново приказал подавить его: было убито около 424 человек и 2000 ранено ³⁹⁹. Карательные акции проходили по всей империи. «Я настоятельно требую, чтобы в этом и подобных случаях вы без малейшей снисходительности приказывали использовать вооруженные силы и чтобы восставшие уничтожались, а их дома были сожжены, – решительно инструктировал Дурново должностных лиц в Киевской губернии. – В нынешних обстоятельствах восстановление авторитета правительства возможно лишь подобными мерами» ⁴⁰⁰. В Грузии царские войска с боем захватили марганцевые рудники в Чиатуре, ликвидировав политическую базу Джугашвили и его сторонников-большевиков. Кроме того, имперские силы и черносотенцы разгромили Гурийскую республику – цитадель грузинских крестьян-меньшевиков. Как писал один исследователь, подавление первой в мире крестьянской республики во главе с марксистами эхом отозвалось «в полях, горах и джунглях Азии» ⁴⁰¹. Однако к концу 1907 года массовые крестьянские восстания были задушены по всей империи ⁴⁰². Это было поразительное достижение.

* * *

Российское самодержавие находилось на волосок от гибели. В целом для подавления внутренних волнений понадобилась армия численностью почти в 300 тысяч человек, что приближалось к величине сухопутных сил, сражавшихся с японцами ⁴⁰³. Мобилизация таких огромных сил с целью осуществления репрессий и выживания режима была бы невозможна, если бы западные противники России, Германия и Австро-Венгрия, решили воспользоваться такой благоприятной ситуацией. Чтобы парализовать и, скорее всего, погубить царский режим, хватило бы даже не нападения с запада, а одной лишь мобилизации ⁴⁰⁴. Не менее важно и то, что в роли российских сил внутренних репрессий выступали те же самые крестьяне в мундирах, которые восставали, когда – и потому что – царский режим производил впечатление ослабленного, и которые сейчас, когда режим опять показал зубы, вновь принялись навязывать государственный строй восставшим рабочим, студентам и таким же, как они, крестьянам ⁴⁰⁵. Их сплотил Дурново. Перед нами один из тех моментов в жизни крупномасштабных исторических структур, когда решающей оказывается роль личности: не столь значительный министр внутренних дел не справился бы с ситуацией. Когда «режим балансировал на краю пропасти, – как справедливо указывал его представитель Владимир Гурко, – его спас… Дурново, проводивший едва ли не независимую политику и путем безжалостных гонений на революционные элементы восстановивший в стране некое подобие порядка» ⁴⁰⁶.

Но в этот же самый момент бедой для страны оказался талант политика – а не его недостатки. Спасение обреченного на гибель русского самодержавия усилиями Дурново имело своим извращенным следствием то, что страна двинулась навстречу куда более ужасной катастрофе в ходе куда более ужасной войны, которая послужила прологом для создания радикально нового строя. Разумеется, невозможно сказать, чем бы кончилось дело, если бы исключительная решимость и полицейские навыки Дурново не спасли царизм в 1905–1906 годах. И все же поневоле задаешься вопросом: может быть, если бы не Дурново, история шестой части Земли и других территорий была бы не столь катастрофической и в ней не нашлось бы места для невероятно жестокой диктатуры Сталина? Как бы то ни было, передышка, полученная Россией благодаря Дурново, оказалась недолгой. Это время было наполнено бурными событиями и неуверенность в завтрашнем дне сохранялась. Как вспоминал один современник, «Уже задолго до войны все политически сознательные люди жили как на вулкане» ⁴⁰⁷.

Глава 4
Конституционное самодержавие

Мы от всего устали. Мы лояльные люди и не можем пойти против правительства, но не можем мы и поддерживать нынешнее правительство. Мы вынуждены отойти в сторону и молчать. И это трагедия русской жизни.

А. И. Савенко, правый политик и антисемит, из частного письма, перехваченного охранкой (1914) ⁴⁰⁸

Глядя на неразвитый лоб и маленькую голову, казалось, что если ее проткнуть, то из нее, как из газового резервуара, с шумом полетит весь «Капитал» Карла Маркса. Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу.

С. Верещак политзаключенный в царской тюрьме – о молодом Сталине в бакинской тюрьме (1908) ⁴⁰⁹

Российское государство было порождено военными потребностями, продиктованными чрезвычайно сложным геополитическим окружением, а также идеалами – и в первую очередь самодержавным идеалом, однако долговечное российское самодержавие отличалось чем угодно, но только не стабильностью. После Петра Великого почти половина Романовых расстались с властью не по своей воле, а в результате переворота или убийства. Сам Петр убил за неподчинение своего старшего сына и наследника (Петра не пережили тринадцать из пятнадцати его детей от двух жен). Петру наследовала его вторая жена, крестьянская девушка с балтийского побережья, взявшая имя Екатерина I, а затем его внук Петр II. В 1730 году, когда Петр II в день своей свадьбы умер от оспы, пресеклась мужская линия Романовых. Престол перешел к родственникам Петра II, сперва к кузине его отца Анне (правила в 1730–1740 годах), а затем, в результате дворцового переворота, к его сводной тетке Елизавете (правила в 1741–1761 годах). Ни та ни другая не родила наследника мужского пола. Дом Романовых избежал полного исчезновения лишь благодаря браку одной из двух выживших дочерей Петра Великого с герцогом Гольштейн-Готторпским. В результате Романовы превратились в русско-немецкий род. Карл Петер Ульрих, первый из Гольштейн-Готторп-Романовых – ставший Петром III – был слабоумным. При отправлении российских государственных обязанностей он носил прусский военный мундир и продержался у власти полгода, пока в результате путча не был свергнут своей женой, второстепенной немецкой княжной Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской, которая правила под именем Екатерины II (или Екатерины Великой). Она воображала себя просвещенным деспотом и сделала высокую культуру союзницей самодержавия (чему впоследствии подражал Сталин, правивший страной из здания императорского Сената в Москве, построенного Екатериной). Немка Екатерина была Романовой только по мужу, однако семья, правившая в России, продолжала подчеркивать свою связь по женской линии с Петром и называлась только русской фамилией. В 1796 году Екатерине наследовал ее сын Павел, убитый в 1801 году; затем настала очередь его сына Александра I (правил в 1801–1825 годы), брата Александра Николая I (правил в 1825–1855 годы), Александра II, который умер мучительной смертью в 1881 году (его ноги были оторваны бомбой террориста), Александра III, ставшего наследником после внезапной смерти своего старшего брата и, пребывая у власти, в 1894 году в сорокадевятилетнем возрасте умершего от болезни почек (нефрита), и, наконец, Николая II ⁴¹⁰.

За исключением Александра III, женившегося на датской принцессе – невесте его скончавшегося старшего брата, – все «Романовы», наследовавшие немке Екатерине, брали в жены немецких невест. В результате подобных брачных связей почти все европейские монархи стали родственниками. Немецкая супруга Николая II – Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадтская – была любимой внучкой английской королевы Виктории. Алиса, родившаяся в 1872 году, через год после объединения Германии, впервые встретилась с царевичем «Ники», когда ей было 11 лет, а ему 15, на свадьбе ее сестры Эллы с дядей Николая. Они снова встретились шесть лет спустя и безумно влюбились друг в друга. Царь Александр III и его жена, императрица Мария Федоровна, поначалу противились браку их сына Николая с застенчивой, меланхоличной Алисой, несмотря на то что она была их крестной дочерью. Российские монархи отдавали предпочтение дочери претендента на французский трон ради укрепления недавно заключенного франко-российского союза. В свою очередь, королева Виктория хотела, чтобы Алиса вышла замуж за британского принца Уэльского, но и она в итоге передумала. Германский кайзер Вильгельм II с самого начала выступал за брак Алисы с Ники, надеясь упрочить русско-немецкие узы. Однако прибытие Алисы в Россию было омрачено безвременной смертью императора Александра III. «Она приехала к нам вслед за гробом, – шептались в толпе, впервые увидев ее на похоронах царя. – Она принесла с собой несчастье» ⁴¹¹. Новая царствующая императрица, как и положено, перешла в православие (из лютеранства) и приняла имя Александра. Ее медовый месяц с Николаем II был заполнен православными богослужениями, на которых новобрачные присутствовали дважды в день, и визитами видных лиц, явившихся выразить соболезнование в связи с безвременной кончиной ее свекра. Александра родила четырех дочерей подряд, что тоже заставило всех понервничать, поскольку согласно Акту о престолонаследии, принятому в 1797 году при Павле I (правил в 1796–1801 годах), сыне Екатерины Великой, женщины не имели права занимать престол. Наконец, в августе 1904 года, на десятом году брака, Александра родила долгожданного наследника мужского пола. Николай II назвал сына Алексеем в честь своего любимого царя из числа первых Романовых, отца Петра Великого, тем самым воскрешая в памяти эпоху до строительства Санкт-Петербурга, когда столицей была Москва.

Наконец получив наследника, Николай II чуть более года спустя радовался упорной борьбе со смутьянами, которую вел министр внутренних дел Петр Дурново, но не стал отменять Октябрьского манифеста. Соответственно, 27 апреля 1906 года монарх лаконичным обращением с трона, в подражание британскому обычаю, открыл в Зимнем дворце первую сессию новой Государственной думы. Николай II был сверхъестественно похож на своего кузена короля Георга V. Однако перед лицом выстроившихся перед ним сановников, как отечественных, так и зарубежных, а также представителей избравшего их простого люда, собравшихся в Георгиевском зале, царь, находившийся на возвышении, ограничился всего двумястами словами, на смену которым пришла гробовая тишина ⁴¹². В России установился строй, которого никогда не существовало раньше: конституционное самодержавие, в котором слово «конституция» было запрещено ⁴¹³. Это была либерально-антилиберальная мешанина. Заседания Думы проходили в Таврическом дворце, в 1783 году подаренном самодержавной повелительницей Екатериной своему придворному фавориту князю Потемкину за покорение Крыма; после смерти Потемкина он был отобран у его семьи и использовался как склад декораций императорского театра. Зимний сад Таврического дворца был превращен в зал заседаний почти на 500 мест, названный Белым залом. Хотя в Думе не были представлены маленькие среднеазиатские «протектораты» Хива и Бухара, а также Великое княжество Финляндское (где имелось собственное законодательное собрание), многие русские делегаты были потрясены поразительным разнообразием представителей империи, как будто бы столичная элита жила за пределами Российской империи. В Белом зале под гигантским портретом Николая II оппозицию составляли убежденные сторонники конституционализма, конституционные демократы (кадеты) – группа во главе с профессором истории Московского университета Павлом Милюковым ⁴¹⁴. Кто именно поддерживал новое конституционное самодержавие, если его вообще кто-то поддерживал, оставалось неясно.

Премьер-министр Сергей Витте, сделавший больше, чем кто-либо, чтобы навязать Думу царю, сразу же после успешного открытия ее первой сессии подал в отставку, утомленный, немощный и всеми презираемый ⁴¹⁵. Витте не получил никаких особых наград за то, что он был главным локомотивом, стоявшим за мощным индустриальным рывком России, начавшимся в 1890-х годах, или за то, что в 1905 году он помог перебросить мост через пропасть между властью и обществом. Николай II считал Витте неискренним и беспринципным человеком («Никогда прежде я не встречал такого хамелеона») ⁴¹⁶. Царь сразу же пожалел и впоследствии неизменно жалел о политических уступках, которые были вырваны у него при содействии Витте. Вслед за падением Витте в сторону был вынужден отойти и Дурново, прославившийся своим историческим полугодовым пребыванием в должности министра внутренних дел, хотя по воле Николая II он сохранил право на свое министерское жалованье, составлявшее 18 тысяч рублей в год, а также получил в подарок от царя ошеломляющую сумму в 200 тысяч рублей. (Витте получил орден Александра Невского с бриллиантами ⁴¹⁷.) Дурново передал свой портфель саратовскому губернатору Петру Столыпину, который в июле 1906 года сумел стать еще и премьер-министром, тем самым оказавшись преемником и Дурново, и Витте ⁴¹⁸.

Высокий, голубоглазый и чернобородый Столыпин, человек чрезвычайно обаятельный и уделявший должное внимание внешней стороне дела – в отличие от резкого Витте, – был настоящей находкой. Он родился в 1862 году в Дрездене (где его мать гостила у своих зарубежных родственников) в старинной русской дворянской семье. Его отец, родственник знаменитого поэта Михаила Лермонтова, был владельцем скрипки Страдивари, на которой сам играл, и служил адъютантом при Александре II и комендантом Большого Кремлевского дворца в Москве; мать Столыпина, получившая хорошее образование, была дочерью генерала, командовавшего русской пехотой во время Крымской войны и впоследствии назначенного наместником русской Польши. Мальчик рос в поместьях своей богатой семьи в Литве, на землях бывшей Речи Посполитой, и обучался естественным наукам (а не праву) в Петербургском императорском университете. (Одним из его преподавателей был Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы элементов.) Подобно Сталину, Столыпин плохо владел рукой после таинственной болезни, перенесенной в подростковом возрасте; когда он писал, ему приходилось передвигать правую руку с помощью здоровой левой. Это увечье не позволило ему по примеру отца и родственников матери сделать карьеру в армии ⁴¹⁹. Но в 1902 году, в 40-летнем возрасте, Столыпин получил должность губернатора расположенной на западе страны, на польско-литовской границе, Гродненской губернии, в состав которой входили и его собственные имения. Столыпин стал самым молодым губернатором в истории Российской империи. В 1903 году ему в подчинение передали Саратовскую губернию на средней Волге; в отличие от западных губерний, местные крестьяне входили в общины, периодически перераспределявшие между ними земельные наделы (так называемые передельные общины). Кроме того, Саратовская губерния был известна как очень неспокойная. Царь время от времени посещал ее и Столыпин неутомимо принимал все меры к тому, чтобы его всегда окружали восторженные подданные. Во время жестокого умиротворения страны в 1905–1906 годах Столыпин проявил себя в качестве самого энергичного губернатора в империи, а также отважного и дальновидного чиновника, готового объяснять на многолюдных собраниях, почему необходимо соблюдать закон, а в тех случаях, когда его увещевания не помогали, он лично возглавлял карательные отряды. Успехи Столыпина производили большое впечатление на придворных; Николай II слал ему поздравительные телеграммы, выражая удовольствие его «образцовой эффективностью».

Когда Николай II, вызвав Столыпина в свою резиденцию – Александровский дворец в Царском Селе вблизи Санкт-Петербурга, – сообщил ему о том, что тот назначается премьер-министром, Столыпин стал отказываться, заявляя, что он непригоден для такой высокой должности и не знаком со столичными элитами. Царь со слезами на глазах, возможно, выражая благодарность за такую показную скромность и почтительность, сжал руку Столыпина обеими руками ⁴²⁰. В этом рукопожатии усматривали – причем в ретроспективе в еще большей степени, чем в перспективе, – историческую возможность спасти Российскую империю. Столыпин, безусловно, выделяется как один из самых значительных людей, когда-либо занимавших властную позицию в России: сохранявший уверенность в подхалимском окружении, состоявшийся оратор, как и управленец, и, наконец, один из редких государственных деятелей, ставивших перед собой долгосрочные цели. «Если государство не дает [злодеяниям] действительного отпора, то теряется самый смысл государственности», – заявил Столыпин, вступая в должность ⁴²¹. Будучи провинциалом, он оказался способным завоевать доверие царя и быстро затмил весь петербургский истеблишмент ⁴²². Однако перед ним стояли очень сложные задачи. Принципиальными ключами, открывающими дверь в современность, служили не только выплавка стали и массовое производство, что Россия более-менее сумела освоить, но и успешное включение масс в политическую систему, то есть массовая политика.

Столыпин рассчитывал в полной мере воспользоваться новым шансом, полученным режимом благодаря Дурново с его решительными карательными мероприятиями, в рамках новой ситуации, созданной стараниями Витте, успешно навязавшего царю квазиконституционализм Октябрьского манифеста. Столыпин в свою бытность премьер-министром (1906–1911) пытался на свой манер перестроить российскую политическую систему. Однако консервативный российский политический истеблишмент, разъяренный конституционным самодержавием, решительно противодействовал стараниям Столыпина создать новое государство за его счет. Левые по различным причинам – их отрезвило поражение восстания 1905 года и столыпинские репрессии – тоже впали в отчаяние. Вообще говоря, наш герой, Иосиф (Коба) Джугашвили, совершил свои самые знаменитые революционные подвиги именно при Столыпине. Но принесла ли эта подрывная деятельность какие-либо серьезные плоды – вопрос спорный. И наоборот, цели и фиаско программы столыпинских реформ, как и реформ, проводившихся до него Витте, многое говорят нам о будущем режиме Сталина. В тот момент, взирая на мир сквозь призму канонического марксизма, будущий Сталин не имел почти никакого понятия о том, через что пришлось пройти Столыпину. Сталин никогда не встречался с ним, но впоследствии он в очень значительной степени повторил путь царского премьер-министра.

Второй российский претендент на роль Бисмарка

В качестве определяющих черт Российской империи, пожалуй, можно назвать два момента. Во-первых, российский экспорт обеспечивал питанием и Германию, и Англию, но сельское хозяйство страны оставалось крайне неэффективным: в России наблюдалась самая низкая урожайность в Европе (она была выше даже в Сербии, которая считалась не более чем ее «младшей сестрой»); урожайность на единицу посевной площади здесь была в два с лишним раза ниже, чем во Франции и даже в Австро-Венгрии ⁴²³. По этой причине крестьянский мир представлялся проблемой, требовавшей срочного решения. Во-вторых, российская политическая жизнь становилась яростной, самоубийственной, безумной. Многие представители элиты, и не в последнюю очередь Николай II, ожидали, что первые выборы, состоявшиеся в 1906 году, дадут стране консервативную крестьянско-монархическую Думу. Но вместо этого победу на выборах одержали конституционные демократы, что поразило даже самих кадетов. Классические российские либералы, придя к власти с помощью избирательной урны, не выказывали ни малейшего желания сотрудничать с самодержавием, а Николай II не имел никакого намерения идти на компромисс с ними ⁴²⁴. Более того, несмотря на то что социалистические партии бойкотировали первые думские выборы, они изменили свою позицию и получили десятки мест во Второй думе (отчасти благодаря голосам крестьян). Естественно, охранка учредила надзор за депутатами, пользуясь услугами осведомителей и прослушивая телефонные разговоры ⁴²⁵. Тем не менее у тайной полиции не имелось ответа на политическую неуступчивость, проявленную всеми сторонами. Более того, последней очень сильно способствовала кошмарная процедура принятия законов Думой. Не существовало никаких механизмов для отделения важных дел от второстепенных, поэтому решительно по всякому поводу принимались законы, хотя маловажные вопросы вполне могло решать правительство в рабочем порядке. Кроме того, как ни странно, в Думе не имелось никакого четкого графика принятия законопроектов; до того как ставить их на голосование, они рассматривались в многолюдных депутатских комиссиях, причем некоторые комиссии могли изучать один-единственный законопроект до полутора лет. Когда законопроекты наконец выносились на суд Думы, она снова обсуждала их в полном составе, затягивая дело до бесконечности ⁴²⁶. В таких процедурных мелочах могли утонуть любые начинания, особенно в тех случаях, когда взаимно оппозиционные политические силы были не способны достичь согласия.

С точки зрения конституционных демократов, проблема заключалась в том, что российская конституционная революция не ликвидировала самодержавия. Более того, Николай II воспользовался своими прерогативами, чтобы распустить Думу первого созыва всего после 73 дней ее работы. Согласно статье 87 Основных законов самодержец имел право издавать законы в перерывах между сессиями Думы. (Теоретически такие законы требовали утверждения Думой после того, как она возобновляла работу, но они оставались в силе, пока шли дебаты ⁴²⁷.) Выбранная в 1907 году Вторая дума, в еще большей степени игравшая роль трибуны для антиправительственных выступлений, продержалась менее девяноста дней. После этого, 3 июня 1907 года, Столыпин в одностороннем порядке в еще большей степени сузил думскую избирательную базу: с его подачи Николай II воспользовался статьей 87 для изменения положений о выборах, что недвусмысленно запрещалось Основными законами ⁴²⁸. «Переворот!» – восклицали конституционные демократы, представлявшие собой одну из двух главных мишеней этого столыпинского маневра (второй мишенью являлись представители еще более левых партий). Да, это был переворот. Однако, с точки зрения Столыпина, кадетов тоже едва ли можно было назвать ангелами: в 1905–1907 годах они содействовали антиправительственному терроризму, публично осуждая его, но втайне поощряя с тем, чтобы ослабить самодержавие. В результате этого сговора были убиты многие царские чиновники средней руки ⁴²⁹. Но если придворные интриганы понукали Николая II покончить с думским «экспериментом», то Столыпин пытался сотрудничать с законодателями с тем, чтобы подвести под висевшее в пустоте российское правительство какую-то политическую опору, совместимую с самодержавием. «Нам нужны не профессора, а люди с корнями в стране, местное дворянство и прочие в том же роде», – заявил Столыпин профессору Бернарду Пересу, основателю британской русистики, в мае 1908 года ⁴³⁰.

Столыпин был прав в отношении того, что законодательная работа требовала чего-то большего, нежели некий «мистический союз» между царем и народом. Как и его очень недолговечный предшественник, Сергей Витте, он воображал себя русским Бисмарком. «Я ни в коем случае не выступаю за абсолютистское правительство, – объявил «железный канцлер» в германском рейхстаге. – Я считаю сотрудничество с парламентом – должным образом поставленное – необходимым и полезным в той же мере, в какой я считаю власть парламента вредной и невозможной» ⁴³¹. Российский премьер-министр тоже признавал парламент, но не признавал парламентаризма (строя, при котором правительство подконтрольно парламенту), а русская Дума, как и немецкий рейхстаг, являлась представительным институтом, который откровенно пытались сделать непредставительным. Вообще говоря, немецкий избирательный закон был намного более инклюзивным: право голоса имели все немецкие мужчины, достигшие 25-летнего возраста. Более того, работу российской Третьей думы вследствие событий 3 июня 1907 года, ставших ее первопричиной, неизбежно омрачало ожидание новых переворотов, что служило источником нестабильности. Но согласно расчетам Столыпина, такую цену нужно было заплатить, чтобы получить юридические средства для модернизации страны.

В Саратове Столыпин наблюдал те же несправедливости, свидетелем которых на Кавказе был молодой радикал Сталин: рабочие страдали от широко распространенного травматизма и трудились с утра до ночи за гроши, в руках у дворян находились обширные имения, а оборванным крестьянам приходилось обрабатывать крохотные наделы. Получив назначение на пост премьер-министра, Столыпин приступил к проведению обширных социальных реформ. Германские промышленные рабочие благодаря второму пункту стратегии Бисмарка (выбившему почву из-под ног у левых) получили доступ к страхованию от болезней, несчастных случаев и старости, а также к столовым, субсидируемым государством; Столыпин хотел как минимум создать систему социального страхования для трудящихся ⁴³². Впрочем, в первую очередь он стремился к тому, чтобы крестьяне выходили из передельных общин и консолидировали свои наделы в более продуктивные земельные участки.

Русская элита, обычно относившаяся к крестьянскому обществу как к чему-то отсталому и чужеродному, разделяла намерение преобразовать его ⁴³³. (Хотя на самом деле сторонний наблюдатель мог рассматривать русское правительство как отдельное общество, отчужденное от империи в целом и особенно от крестьян, составлявших подавляющее большинство населения ⁴³⁴.) В глазах элиты крестьянский вопрос был в первую очередь вопросом экономики, поскольку русский истеблишмент пришел к мнению об усиливавшемся обеднении крестьян; некоторые должностные лица, включая Витте в его бытность министром финансов, объявляли «крестьянское неустройство» главным препятствием к индустриализации и геополитическому усилению России ⁴³⁵. Столыпин шел еще дальше, рассматривая крестьянство как политическую проблему, определяющую облик режима. Такая точка зрения не была уникально российской. Прусские реформаторы 1820-х годов, стремясь пресечь влияние французской революции, утверждали, что крестьяне-собственники – единственные надежные защитники правопорядка и государства ⁴³⁶. Точно так же считал и Столыпин. Вместо того чтобы возлагать вину за сельские беспорядки на сторонних «революционных агитаторов», Столыпин указывал на низкий уровень жизни в деревне, отмечая при этом, что крестьянские волнения в 1905–1906 годах в значительной степени носили общинный характер ⁴³⁷. Более того, исходя из своего знакомства с западным приграничьем, где не было общин, Столыпин делал вывод о том, что процветающая деревня, населенная хозяевами-индивидуалистами, – мирная деревня. Соответственно, его аграрная реформа, проводившаяся согласно указу от 9 ноября 1906 года, имела своей целью поднять сельскохозяйственную производительность и ликвидировать основу крестьянских волнений путем создания среди крестьян класса независимых собственников, которые получат от государства кредиты и доступ к технологиям, а дальше будут предоставлены сами себе. Иными словами, Столыпин стремился преобразовать как физический сельский пейзаж, заменив разрозненные земельные наделы, получаемые от общины, консолидированными фермами, так и психологию жителей села ⁴³⁸.

В глобальном плане для эпохи, когда Столыпин занимал должность премьер-министра, было характерно повышенное стремление к расширению возможностей государства. Общества с государственным устройством всех типов – от французской Третьей республики до Российской империи – осуществляли амбициозные проекты, такие, как сооружение каналов, шоссе и железных дорог с целью повышения сплоченности своих территорий и рынков. Кроме того, они поощряли заселение новых земель, субсидируя фермеров, осушая болота, укрепляя берега рек дамбами и проводя ирригацию полей. Подобный государственный курс на преобразования – строительство инфраструктуры, управление населением и ресурсами – нередко сперва испытывался в заморских владениях (колониях), а затем брался на вооружение в метрополиях; бывало и так, что сперва им занимались в метрополии, а затем применяли за рубежом или в тех регионах, которые считались имперской периферией. Страны, в которых установилось правовое государство, при управлении своими заморскими территориями нередко воплощали в жизнь многие принципы социотехники, характерные для стран, в которых отсутствовало правовое государство, но что касается метрополий, либеральные государства отличались от авторитарных в плане того, какие практики считались приемлемыми или возможными ⁴³⁹. Однако что обращает на себя внимание во всех случаях обращения государства к социотехнике, так это то, насколько редко будущие «технократы» усматривали пользу в превращении подданных (будь то жители метрополии или колоний) в граждан, и тем более необходимость такого превращения. В целом технократы относились к «политике» как к помехе для эффективного управления. В этом отношении выдвинутая Столыпиным идея кооптировать крестьян – по крайней мере «крепких и трезвых» из их числа – в социополитическую структуру страны на равной основе с другими подданными была весьма радикальной. Вообще говоря, Столыпин стремился к тому, чтобы для обладателей собственности на кону стояло не только наличие формального права голоса. Тем не менее один из советников премьер-министра назвал его «новым явлением» на русской сцене, поскольку тот стремился заручиться политической поддержкой со стороны некоторых слоев народных масс ⁴⁴⁰.

Столыпинская реформа стала гибко поставленным экспериментом, вобравшим в себя годы предшествовавших дискуссий и попыток и допускавшим корректировку в процессе осуществления ⁴⁴¹. Но как политическая отдача со стороны нового слоя лояльных фермеров, так и мощный экономический рывок, замышлявшийся Столыпиным, не оправдали надежд. Разумеется, в любой политической системе крупные реформы всегда чреваты провалом, поскольку общественные институты оказываются более сложными, чем предполагалось. На практике русская крестьянская община проявила себя в качестве более гибкого политического института, чем считали ее критики ⁴⁴². Тем не менее разделение общинной земли на отдельные наделы требовало согласования с другими жителями села и не позволяло держателям земли продавать ее, закладывать, сдавать в аренду и передавать ее во владение другим лицам, в то же время препятствуя и инвестициям в наделы, которые могли быть отняты у их держателей. Община защищала крестьян от катастрофы в трудные времена, хотя и для этого требовалось, чтобы они объединяли свои ресурсы и не имели права их изъять, причем община при этом не допускала сокращения числа ее членов. Реформа отменяла необходимость получать формальное согласие общины на выход из нее. Однако он все равно осложнялся бюрократической (судебной) волокитой, а также социальными трениями. Тем не менее в ходе реформы из общины удалось выйти заметному меньшинству крестьян – до 20 % из 13 миллионов крестьянских домохозяйств европейской России. Тем не менее этим новым мелким земельным собственникам в целом не удалось избежать обработки мелких разрозненных наделов в общинном стиле ⁴⁴³. (Иногда земельный участок был разделен на 40 или 50 наделов.) По причине нехватки землемеров, а также прочих факторов многим крестьянам, получившим землю в частное владение, не всегда удавалось выделить ее в один участок ⁴⁴⁴. Нередко крестьяне с наиболее сильно развитым чувством индивидуализма просто отправлялись в Сибирь, поскольку сопровождавшее реформу укрепление прав собственности существенно стимулировало миграцию в поисках новых земель, но это снижало производительность на покинутых ими полях ⁴⁴⁵. Запутанность земельного вопроса порой могла кого угодно поставить в тупик. Но там, где приватизированная и даже неприватизированная земля выделялась в один участок – что и являлось ключевой целью экономических реформ Столыпина, – производительность существенно возрастала ⁴⁴⁶.

Тем не менее экономические и прочие реформы Столыпина в конечном счете натолкнулись на жесткие пределы, поставленные структурным реформам политикой. Столыпину пришлось инициировать свои смелые аграрные преобразования с помощью чрезвычайного указа в соответствии со статьей 87 Основных законов, пока Дума была распущена, и эти новшества вызвали упорное сопротивление со стороны имущего истеблишмента. Его представители, как и другие слои, противодействовали столыпинскому курсу на модернизацию, сопряженному с аграрной реформой ⁴⁴⁷.

Российский премьер-министр пытался не только переустроить крестьянское землевладение и кредит и учредить для рабочих страхование от несчастных случаев и по болезни, но и распространить местное самоуправление на католический запад империи, ликвидировать юридическое неравноправие евреев, расширить гражданские и религиозные права и вообще создать работоспособное центральное правительство и государство ⁴⁴⁸. Но его правительство столкнулось с необходимостью подкупать многих выборных консервативных думских депутатов, чтобы получить их голоса. Но даже это не помогло Столыпину получить достаточное число голосов для принятия его главных законопроектов. В свод законов вошли только аграрная реформа и выхолощенная версия страхования для рабочих. Консерваторы почти не оставляли Столыпину пространства для маневров. Отчасти он пал жертвой собственных успехов: он удушил революцию 1905–1906 годов, а в следующем году изгнал из Думы многих либералов и социалистов, тем самым создав возможность наладить рабочие взаимоотношения между квазипарламентом и правительством, назначенным царем, но одновременно исчезло ощущение необходимости в безотлагательных мерах. При этом на более глубоком уровне он просчитался. Согласно новому столыпинскому избирательному закону, принятому в июне 1907 года, те социальные группы, которым была наиболее выгодна его программа реформ, были либо исключены из Думы, либо своей численностью в ее стенах резко уступали представителям традиционных интересов – земельному дворянству, – в наибольшей степени проигрывавшим от реформ, но усилившимся в результате столыпинского парламентского переворота ⁴⁴⁹. Иными словами, те политические слои, которые наиболее сочувствовали самодержавию, наименее сочувствовали реформам, задававшим курс на модернизацию.

Российский протофашизм

То, что русское самодержавие столкнется с серьезными проблемами при создании своей политической базы, было отнюдь не самоочевидно. Число социал-демократов подскочило от каких-то 3250 человек в 1904 году едва ли не до 80 тысяч в 1907 году – но этот прирост, громадный сам по себе, с относительной точки зрения был не таким впечатляющим. Социал-демократическая рабочая партия не пользовалась особой популярностью среди украиноязычного населения, особенно крестьян, так как почти ничего не издавала на украинском языке. На территории, которая впоследствии стала Украиной, проживало не более тысячи членов партии ⁴⁵⁰. Большинство членов левацкого Еврейского рабочего Бунда происходило не из юго-западных (Украина), а из северо-западных (Белоруссия, русская Польша) земель империи. Как бы там ни было, даже с учетом Бунда – с которым большинство русских социал-демократов не желало налаживать тесные взаимоотношения – и с учетом независимых польских и латышских социал-демократов, имевших равную численность, а также полуавтономных грузинских социал-демократов общее число социал-демократов в Российской империи, вероятно, не превышало 150 тысяч человек ⁴⁵¹. С другой стороны, такие классические либералы, как конституционные демократы (выступавшие за частную собственность и парламент) – якобы не имевшие в России настоящей социальной базы – выросли в числе примерно до 120 тысяч человек, а в ряды октябристов – еще одной партии конституционалистов, более правой, чем кадеты, – вступило на 25 тысяч человек больше ⁴⁵². Социалистам-революционерам, претендовавшим на выражение интересов аграрного пролетариата, в 1905–1907 годах не удалось получить массовую поддержку со стороны крестьянства, хотя эсеры имели привлекательность в глазах городских рабочих и формально достигли численности не менее чем в 50 тысяч человек ⁴⁵³. Однако все эти партии были карликами рядом с непреклонно монархическим и национал-шовинистским Союзом русского народа, основанным в ноябре 1905 года на митинге под крышей Михайловского манежа под пение церковного хора; уже к 1906 году Союз имел отделения по всей империи – включая небольшие города и села, – а в его рядах состояло, возможно, до 300 тысяч человек ⁴⁵⁴.

Становление антилиберального Союза русского народа во время революционных событий, когда на повестку дня был поставлен либеральный конституционализм, а вся империя была охвачена социалистическими чаяниями, представляет собой поразительный сюжет. Вплоть до 1905 года элементы, называвшие себя патриотическими, сталкивались с юридическими ограничениями при публичном выражении своих взглядов и были вынуждены довольствоваться крестными ходами, юбилеями военных побед и похоронами и коронациями царей. Более того, в том революционном году большинство консерваторов было захвачено врасплох и не имело намерения выходить на политическую арену, не говоря уже о том, чтобы диктовать на ней свою волю. Однако Союз русского народа повел себя иначе ⁴⁵⁵. В рядах этого движения, самого выдающегося из множества организаций правого толка, возникавших в России, придворные, лица свободных профессий и духовенство – включая многих преподавателей старой Тифлисской семинарии, в которой учился молодой Сталин, – соседствовали с мещанами, рабочими и крестьянами. Союз русского народа, опиравшийся как на патриотов, так и на разочарованных и дезориентированных, сумел сплотить низшие и средние слои общества на борьбу «за веру, царя и отечество», не допустив их перехода в лагерь левых ⁴⁵⁶. Перед царским режимом, загнанным в тупик оппозицией со стороны правого истеблишмента в Думе и в Государственном совете, как будто бы открылся выход, заключавшийся в мобилизации низов.

Союз русского народа способствовал становлению нового типа политики правого толка – нового не только для России, но и для большей части мира, – политики, ориентированной на массы, общественные пространства и прямые действия, фашизма avant la lettre ⁴⁵⁷. Рядовые члены и вожди Союза – такие, как внук бессарабского сельского священника Владимир Пуришкевич, имевший привычку заявлять: «Правее меня – только стенка!» – выступали против либерализма, капитализма и евреев (во всем этом, по их мнению, Россия не нуждалась) ⁴⁵⁸. Они подчеркивали уникальность исторического пути России, отвергали Европу как образец, провозглашали необходимость приоритета православных перед евреями и католиками (поляками) и требовали «возрождения» русских традиций. Союз выражал презрение к правительству России за его трусливую поглощенность вопросом собственной безопасности, усматривая в этом признак нехватки воли для расправы с либералами (и социалистами). Кроме того, Союз испытывал отвращение к модернизации государства, считая ее равносильной социалистической революции. По мнению членов Союза, страной должен был править один лишь самодержец, а не бюрократия и тем более не Дума. В рядах Союза состояло много представителей правых экстремистов-черносотенцев, получивших печальную известность благодаря своим погромам, жертвами которых становились евреи, проживавшие в черте оседлости, и участием, наряду с царскими войсками, в подавлении революционных выступлений рабочих и крестьян. Русские правые всех оттенков, поначалу медленно раскачивавшиеся, развернули ошеломляюще мощную кампанию, в огромном количестве распространяя брошюры и газеты, проводя митинги во имя защиты самодержавия, православия и народности от евреев и таких вредных европейских влияний, как конституционализм западного типа.

Социалисты империи не уклонялись от противостояния этой правой волне. Социалисты под угрозой левых контрдемонстраций нередко вынуждали Союз русского народа к проведению собраний за закрытыми дверями, а затем и к проверке пригласительных билетов с тем, чтобы уберечься от левых террористов, своими бомбами готовых разнести правых на клочки. У левых имелся собственный серьезный источник силы и сплоченности в лице Карла Маркса и его «песни песней» – «Манифеста Коммунистической партии» (1848). Тем не менее в распоряжении русских правых находилось собственно Священное Писание, а также то, что было по-настоящему взрывоопасным материалом – одна из русских газет правого толка ознакомила мир с так называемыми Протоколами сионских мудрецов. Эти сфабрикованные протоколы заседаний вымышленной еврейской организации изображали евреев участниками глобального заговора – вполне явного, но при этом каким-то образом скрытого от глаз, – ставившего своей целью эксплуатацию христиан и мировое господство ⁴⁵⁹. Впервые они были опубликованы на русском языке в девятидневный промежуток с 28 августа по 7 сентября 1903 года в санкт-петербургской газете «Знамя», получавшей финансирование от министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве и издававшейся молдаванином-антисемитом Паволакием (Павлом) Крушеваном (г. р. 1860). Он не только руководил составлением текста протоколов в 1902–1903 годах, но и был подстрекателем крупного погрома в Кишиневе в 1903 году, а в 1905 году основал бессарабское отделение Союза русского народа ⁴⁶⁰. Антисемитизм, как искренний, так и исповедуемый из циничных побуждений, мог играть роль политического волшебного эликсира, давая возможность возложить на евреев вину за все то, что идет не так. В черте оседлости и западных приграничных регионах империи (Волынь, Бессарабия, Минск) за правых отдавали свои голоса едва ли не все крестьяне, а в центральных сельскохозяйственных губерниях (Тульская, Курская, Орловская), сотрясаемых крупными волнениями на селе, правым принадлежала примерно половина крестьянских голосов ⁴⁶¹. На самом деле на обширных пространствах Российской империи сочувствие к правым политическим силам только дожидалось, когда его разбудят ⁴⁶².

Подобно тому как самодержавие с самого начала не желало использовать слово «конституция» (или хотя бы «парламент»), так и «Союз» русского народа отказывался называться политической партией и объявлял себя спонтанным движением, органическим народным союзом. Несмотря на все это, петербургская правящая верхушка не желала признавать за этим движением права на постоянное существование. Столыпин считал выгодным тайно финансировать правые организации и их антисемитские издания наряду со множеством газет, основанных его правительством, однако заместитель Столыпина по Министерству внутренних дел с 1906 по 1911 год, Сергей Крыжановский, который занимался выделением средств для Союза русского народа и аналогичных организаций, не видел различия между политическими технологиями и социальной программой ультраправых – изъятием частной собственности у плутократов и ее распределением среди бедных – и левых революционных партий ⁴⁶³. Правительство, не создававшее этих массовых движений, проявляло по отношению к ним осторожность. Соответственно, даже если призывы ультраправых к социальному уравниванию по большей части выглядели блефом, охранка все равно относилась к организациям правого толка как к очередному революционному движению и проводила соответствующую политику. Некоторые группировки в охранке игнорировали эту политику или противодействовали ей. Но по большей части сотрудники охранки считали вождей ультраправых «некультурными» и «неблагонадежными» людьми и вели за ними пристальный надзор, имея для того серьезные причины. Точно так же, как и левые радикалы, деятели Союза русского народа составили список лиц нынешних и бывших государственных деятелей, которых следовало убить ⁴⁶⁴. В число их мишеней входил и Столыпин ⁴⁶⁵. Его влиятельный главный советник по внутренним делам, бывший раввин, перешедший в православие, был антисемитом, но премьер-министр в то же время пытался ослабить наложенные на евреев ограничения в отношении места жительства, профессии и образования, исходя как из принципиальных, так и из прагматических соображений – с целью ослабить предполагаемый источник еврейского радикализма и улучшить образ России за рубежом ⁴⁶⁶. Столыпину удалось навлечь на себя гнев со стороны несгибаемых правых.

Многие движения правого толка, воздерживаясь от сверхподстрекательской риторики или от вооружения «братств» погромщиков для нападений на левых и евреев и убийства публичных фигур, отличались значительной меньшей текучестью, чем Союз русского народа. И все же Николай II и прочие представители режима по-прежнему косо смотрели на крупные публичные собрания своих сторонников. Царь и большинство государственных деятелей, включая Столыпина, с неодобрением относились к политической мобилизации с ее «нарушением общественного порядка» и хотели вернуть политику с улиц в коридоры власти. Такая позиция сохранялась даже несмотря на то, что консервативные движения, поддерживавшие режим, стремились не к правой революции, а главным образом лишь к реставрации архаического самодержавия, существовавшего до учреждения Думы ⁴⁶⁷. Многие организации правого толка и сами не менее принципиально воздерживались от мобилизации патриотических социальных слоев от имени режима, даже при наличии разрешения или поощрения со стороны властей: в конце концов, что это за самодержавие, которому нужна помощь? Само существование самодержавия в определенном смысле связывало руки русским правым, как умеренным, так и радикалам ⁴⁶⁸.

Многие правые требовали безоговорочного самодержавия – то есть мистического союза монархии с народом – и отвергали что-либо, помимо чисто совещательной Думы, однако Дума была учреждена самим самодержцем. Это обстоятельство смущало правых и приводило к расколу в их рядах. Почти все правые полагали, что самодержавие ipso facto несовместимо с оппозицией, включая, разумеется, и оппозицию в их лице. «На Западе, где правительство выборное, „понятие оппозиция“ имеет смысл; там оно обозначает „оппозицию правительства“; это – и понятно, и логично, – объяснял редактор правого петербургского еженедельника «Объединение». – Но у нас – правительство, назначенное Монархом, облеченное его доверием <…> Быть в оппозиции с Императорским Правительством это значит быть в оппозиции с Монархом» ⁴⁶⁹. Тем не менее многие правые презирали Столыпина за одну его готовность сотрудничать с Думой, несмотря на то что это предписывалось законом, а манипуляции премьер-министра с Думой являлись триумфом правительства. В глазах некоторых людей, включая Николая II, само существование должности премьер-министра было вызовом самодержавию ⁴⁷⁰. В августе 1906 года террористы, переодетые в мундиры чиновников, едва не убили Столыпина, подорвав динамитом его государственную дачу, где он принимал просителей. Как вспоминал один очевидец этого покушения, в результате которого на месте погибло 27 человек, «повсюду были ошметки человеческой плоти и крови». Другой свидетель описывал, как Столыпин «вошел в свой полуразрушенный кабинет в сюртуке, испачканном штукатуркой, и с чернильным пятном сзади на шее. Взрывом, произошедшим в прихожей примерно в тридцати футах от кабинета, оторвало столешницу его письменного стола, и ему в шею попал чернильный прибор». Несколько месяцев спустя в доме бывшего премьер-министра Витте нашли «адскую машину», не взорвавшуюся из-за остановки часового механизма. Оба покушения на этих консервативных премьер-министров, поддерживавших самодержавие, остались нераскрытыми; косвенные улики указывали на возможную причастность правых кругов ⁴⁷¹.

Неудачное покушение лишь укрепило позиции Столыпина благодаря проявленным им хладнокровию и решимости, но он счел необходимым разместить свою семью в Зимнем дворце (рядом со своим местом службы), который считался более безопасным местом, чем официальная резиденция премьер-министра на набережной Фонтанки. Но и после этого полиция постоянно заставляла российского премьер-министра каждый раз пользоваться другими входами и выходами. Он не мог в безопасности приходить в Зимний дворец и покидать его! Многие недовольные правые как минимум надеялись на то, что Столыпина заменит Дурново или какой-нибудь другой проводник жесткой линии, который отнимет у Думы все полномочия или просто разгонит ее. В то же время другие твердолобые монархисты – которые в принципе были не меньшими противниками голосования и политических партий – организовывались с целью борьбы на отвергаемых ими выборах, хотя бы для того, чтобы не допустить в Думу «оппозицию» (либералов и социалистов, сваливавшихся ими в одну кучу). Но те правые, которые признавали Думу, навлекали на свою голову проклятия со стороны прочих. Современная уличная политика расколола русских правых ⁴⁷². Пропасть между политикой парламентского участия и политикой убийств так и не была преодолена ⁴⁷³.

Проповедник

После первых яростных атак со стороны Дурново расколотые на фракции социал-демократы попытались сплотить ряды. За две недели до открытия первой Думы, 10–25 апреля 1906 года, Российская социал-демократическая рабочая партия провела свой IV съезд под лозунгом «единства». Этот съезд, проходивший за границей, в безопасном Стокгольме, что делало возможным присутствие эмигрантов, объединил, по крайней мере физически, незадолго до того отколовшихся друг от друга меньшевиков (62 делегата) и большевиков (46 делегатов), а также отдельные партии латвийских и польских социал-демократов и Бунд ⁴⁷⁴. В рядах кавказских социал-демократов, представлявших собой вторую по численности социал-демократическую группу в империи после русских социал-демократов, наблюдалось почти полное единство вследствие крайней малочисленности кавказских большевиков ⁴⁷⁵. Впрочем, политическое единство оказалось недостижимым. Так вышло, что среди одиннадцати кавказских делегатов, прибывших в Стокгольм, единственным большевиком был Джугашвили, однако, поднявшись на трибуну съезда, чтобы высказаться по злободневному аграрному вопросу, он решительно отверг предложение большевика Ленина осуществить полную национализацию земли, как и призыв одного из русских меньшевиков к муниципализации земель. Вместо этого будущий организатор коллективизации сельского хозяйства рекомендовал раздать землю крестьянам. Джугашвили полагал, что перераспределение земли должно было укрепить союз рабочих с крестьянами, неосознанно делая реверанс в сторону своих противников из числа грузинских меньшевиков. Более того, Джугашвили, повторяя аргумент другого оратора, указывал, что социал-демократы, предлагая крестьянам землю, уведут платформу у своих конкурентов на левом фланге – партии социалистов-революционеров ⁴⁷⁶. Какое впечатление эти предложения произвели на IV съезд, остается неясно ⁴⁷⁷. В течение какого-то времени вопрос о передаче земли крестьянам – имевший в преимущественно крестьянской Российской империи принципиальное значение – оставался у российских социал-демократов нерешенным.

Какой вопрос социал-демократам нельзя было оставлять без решения, так это проблему выживания их партии. В 1905 году и меньшевистская, и большевистская фракции сходились на необходимости создавать боевые отряды самообороны: в конце концов, несправедливый царский режим прибегал к террору. Кроме того, чтобы раздобыть оружие и средства для партийной кассы, обе фракции согласились на проведение «экспроприаций», нередко в сотрудничестве с криминальным подпольем ⁴⁷⁸. В итоге Российская империя, получив квазиконституционное государственное устройство, в еще большей степени превратилась в очаг политического терроризма.

Вплоть до того момента регулярные полицейские силы Российской империи отличались поразительной малочисленностью и разбросанностью. Полицейское присутствие нередко слабо ощущалось даже в городах, а за их пределами в России в 1900 году имелось менее 8500 становых приставов и полицейских урядников на почти 100 миллионов человек сельского населения. Под «надзором» у многих становых приставов (которым помогали немногочисленные урядники) находилось от 50 тысяч до 100 тысяч человек, нередко проживавших на территории площадью более чем в 1000 квадратных миль. В 1903 году полицию пополнили так называемыми стражниками, число которых в сельской России составляло около 40 тысяч человек; в итоге соотношение между полицейскими чинами и жителями села достигло примерно 1 к 2600. Жалованье полицейских возрастало, но оставалось невысоким, как и уровень их образования и подготовки. Злоупотребления, произвол и взяточничество делали полицию крайне непопулярной. Регулярная полиция сплошь и рядом заводила уголовные дела или задерживала людей при отсутствии преступлений и прибегала к физическому насилию, известному как «кулачное право». Урядники крестьянского происхождения играли по отношению к односельчанам роль мелких тиранов, похваляясь своей властью в соответствии с представлениями о том, что чем строже они будут себя вести, тем выше будет их авторитет ⁴⁷⁹.

Массовые бунты, начавшиеся в 1905 году, повлекли за собой резкий рост численности полиции. Однако с 1905 по 1910 год более 16 тысяч царских должностных лиц, от деревенских полицейских до министров, было убито или ранено революционерами-террористами (которыми во многих случаях были и меньшевики) ⁴⁸⁰. При этом также погибло бесчисленное множество пролетариев – кучеров и железнодорожников. Как сетовал один из главных полицейских чинов, техника изготовления бомб «сделала успехи такие, что теперь положительно каждый ребенок может <…> смастерить снаряд, годный для взрыва его няньки» ⁴⁸¹.

Этот левый политический террор вселял ужас в души царских чиновников, но режим наносил свирепые контрудары ⁴⁸². Столыпин «схватил революцию за горло». Его правительство отправило десятки тысяч человек на каторгу и в ссылку. Кроме того, оно учредило специальные военно-полевые суды, в ускоренном порядке приговорившие к смерти более 3 тысяч человек, обвиненных в политических преступлениях; в ходе показательных публичных казней их вздергивали на виселицах, прозванных «столыпинскими галстуками» ⁴⁸³. Никакой режим не мог оставить без ответа постоянные убийства своих служащих, но эти суды имели мало общего с правосудием. Как бы то ни было, смысл происходящего дошел до населения. Ленин, называвший Столыпина «обер-вешателем», бежал из страны, как и прочие видные революционеры, только что вернувшиеся на родину в 1905 году в недолгой обстановке большей свободы ⁴⁸⁴. Будущие революционеры присоединились примерно к 10 тысячам экспатриатов (по состоянию на 1905 год), проживавших в русских колониях по всей Европе. За левыми эмигрантами вели надзор 40 сотрудников и 25 осведомителей зарубежного отделения охранки, руководство которым осуществлялось из российского посольства в Париже, где накопилось множество драматических документов об изгнанниках и их зачастую жалких начинаниях ⁴⁸⁵.

Коба Джугашвили входил в число тех убежденных социалистов, которые не стремились скрыться за границей. В Стокгольме он познакомился не только с Климентом (Климом) Ворошиловым, с которым он не порывал знакомства до конца жизни, но и с польским дворянином и большевиком Феликсом Дзержинским и с русским большевиком Григорием Радомысльским (более известным как Зиновьев). Кроме того, Джугашвили встретил своего старого врага по Тифлисской семинарии Сеида Девдариани, к тому времени ставшего грузинским меньшевиком. Из Стокгольма Джугашвили весной 1906 года вернулся на Кавказ. Он носил костюм и шляпу и ходил с трубкой, как европеец. Впоследствии от всего этого осталась только трубка.

Вернувшись домой, Джугашвили, в брошюре на грузинском языке (1906), рассказывающей о стокгольмском съезде, сурово осудил первый в истории России законодательный орган: «Кто садится меж двух стульев, тот предает революцию, – писал он. – Кто не с нами, тот против нас! Жалкая Дума с ее жалкими кадетами застряла именно между этих двух стульев. Она хочет революцию примирить с контрреволюцией, чтобы волки и овцы вместе паслись» ⁴⁸⁶.

Кроме того, Джугашвили женился ⁴⁸⁷. Его 26-летняя жена Кетеван (Като) Сванидзе была младшей из трех сестер Сванидзе из Тифлиса, с которыми Джугашвили познакомился либо через их брата, большевика Алешу Сванидзе (женатого на певице тифлисской оперы), либо через Михаила Монаселидзе, старого друга Джугашвили по семинарии, женившегося на другой из сестер Сванидзе, Сашико ⁴⁸⁸. Квартира Сванидзе находилась на задах штаба Южно-Кавказского военного округа, в самом центре города, и потому считалась сверхнадежным убежищем для революционеров: никто бы не заподозрил, что их здесь прячут. Скрываясь в этом убежище, неряшливый Джугашвили писал статьи, развлекал сестер Сванидзе разговорами о книгах и о революции и дерзко принимал у себя членов своего маленького революционного кружка. Кроме того, Коба, судя по всему, приходил на свидания с Като в ателье мадам Эрвье, частный салон мод, в котором работали сестры, будучи опытными швеями. Тем летом 1906 года Като сообщила ему о своей беременности, и он согласился жениться на ней. Но поскольку Джугашвили жил по поддельным документам и находился в полицейском розыске, законный брак был сопряжен с трудностями. Но им повезло: бывший одноклассник Джугашвили по семинарии, Кита Тхинвалели, ставший священником, согласился обвенчать их глубокой ночью (в 2 часа ночи 16 июля 1906 года). На «свадебном пиру» для десяти человек, на котором жених демонстрировал свое ораторское мастерство и обаяние, почетную роль тамады исполнял Михо Цхакая, бывший ученик Тифлисской семинарии и представитель старшего поколения большевиков (ему было тогда тридцать девять лет). По-видимому, Джугашвили не приглашал на свадьбу свою мать Кеке, хотя трудно было не заметить, что старая женщина носила то же имя – Кетеван (по-русски Екатерина) – что и новобрачная ⁴⁸⁹. На самом деле Като, как и Кеке, была набожной и тоже молилась о том, чтобы с Джугашвили ничего не случилось, но в отличие от Кеке Като была женщиной скромной.

Красивая и образованная Като, которую отделял целый мир от марганцевой пыли Чиатуры, стояла на голову выше всех обычных подружек будущего Сталина и, очевидно, покорила его сердце ⁴⁹⁰. «Меня поражало, – отмечал Михаил Монаселидзе, – что Сосо, такой суровый в своей работе и со своими товарищами, мог быть таким нежным, любящим и внимательным к своей жене» ⁴⁹¹. Вместе с тем вынужденный брак не повлиял на его одержимость революцией. Почти сразу же после тайного венчания, состоявшегося летом 1906 года, он отбыл по делам подполья, бросив беременную жену в Тифлисе. В качестве меры предосторожности она не стала делать в паспорте требуемую по закону отметку о браке. Тем не менее жандармы, каким-то образом получив наводку, арестовали Като по обвинению в укрывательстве революционеров. Она была беременна на пятом месяце. Ее сестра Сашико, обратившись к жене высокопоставленного офицера, для которой девушки шили платья, добилась освобождения Като – которая провела в тюрьме полтора месяца – и ее передачи под надзор жены начальника полиции (сестры Сванидзе шили платья и для нее). 18 марта 1907 года, примерно через восемь месяцев после свадьбы, Като родила сына. Мальчика окрестили Яковом, возможно, в честь Якова (Кобы) Эгнаташвили, заменившего Джугашвили отца. Говорят, что будущий Сталин был вне себя от счастья. Но даже если так, дома он все равно бывал редко. Подобно прочим революционерам – по крайней мере тем, которые все еще находились на свободе, – он постоянно пребывал в бегах, регулярно меняя место жительства и воюя со своими соперниками по революционному движению. Грузинские меньшевики контролировали почти все революционные издания на Кавказе, но Джугашвили начал играть непомерно большую роль в малотиражной большевистской печати, последовательно становясь редактором различных периодических изданий грузинских большевиков. Накануне рождения сына Джугашвили совместно с Суреном Спандаряном (г. р. 1882) и прочими основал газету «Бакинский пролетарий». Он нашел свое призвание в качестве революционного проповедника.

Тем не менее проводившаяся Столыпиным решительная кампания арестов, казней и ссылок обескровила революционное движение. Вместо грандиозных первомайских демонстраций прежних лет, служивших выражением силы пролетариата, левые были вынуждены довольствоваться сбором жалких денежных сумм для семей бесчисленных арестованных и организацией «красных похорон» безвременно усопших. В число тех, чьи жизни унесла борьба, входил и Георгий Телия (1880–1907). Родившийся в грузинской деревне, он проучился несколько лет в сельской школе, а в 1894 году, в 14-летнем возрасте, перебрался в Тифлис, где получил работу на железной дороге и еще подростком принимал участие в организации забастовок 1898 и 1900 годов. Он был уволен и затем арестован. Подобно Джугашвили, Телия страдал от болезни легких, но в его случае дело обстояло намного серьезнее: заразившись в царской тюрьме туберкулезом, он умер от него в 1907 году ⁴⁹². «Тов. Телия не принадлежал к числу „ученых“, – отмечал будущий Сталин на похоронах Телии в его родной деревне, – но он прошел «школу» тифлисских железнодорожных мастерских, выучился русскому и приобрел любовь к книгам, являя собой образец пресловутой рабочей интеллигенции» ⁴⁹³. «Неиссякаемая энергия, независимость, глубокая любовь к делу, геройская непреклонность и апостольский дар», – такими качествами Джугашвили наделял своего друга-мученика ⁴⁹⁴. Далее он сообщил, что Телия написал большую статью «Анархизм и социал-демократия», оставшуюся неопубликованной якобы из-за ее конфискации полицией. Анархисты появились в Грузии в конце 1905 – начале 1906 года, став еще одной проблемой для расколотых на фракции левых – и вопрос о том, как быть с ними, служил темой многочисленных дискуссий ⁴⁹⁵. В июне 1906 года – январе 1907 года Джугашвили опубликовал ряд своих статей под почти такой же, как у Телии, шапкой – «Анархизм или социализм?» – и в тех же самых грузинских периодических изданиях.

«Анархизм или социализм?» даже рядом не лежал с «Манифестом коммунистической партии» (1848) или «18 брюмера Луи Бонапарта» (1852), написанных таким гуру, как Карл Маркс (г. р. 1818), в такие же молодые годы. И все же в малооригинальных антианархистских статьях Джугашвили мелькает множество имен, помимо Маркса: Кропоткин, Каутский, Прудон, Спенсер, Дарвин, Кювье ⁴⁹⁶. Кроме того, заметно, что марксизм стал для Джугашвили теорией, объяснявшей все на свете. «Марксизм – это не только теория социализма, это – цельное мировоззрение, философская система, – писал он. – Эта философская система называется диалектическим материализмом» ⁴⁹⁷. «Что такое материалистическая теория?» – спрашивал он в своем стиле катехизиса, впоследствии получившем большую известность. «Простой пример, – писал он: – Представьте себе сапожника, который имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Цель сапожника, – продолжает Джугашвили, не называя своего отца Бесо по имени, – состоит в том, чтобы накопить капитал и снова открыть собственное дело. Но в конце концов «мелкобуржуазный» сапожник поймет, что ему никогда не скопить капитала и что в реальности он – пролетарий …за изменением материального положения сапожника, – заключает Джугашвили, – в конце концов последовало изменение его сознания» ⁴⁹⁸. Таким образом, с тем чтобы объяснить марксистскую концепцию материализма (социальное существование определяет сознание), будущий Сталин выставляет своего отца как жертву исторических сил. Переходя к практической стороне дела, он пишет: «Пролетарии работают день и ночь, но тем не менее они остаются по-прежнему бедными. Капиталисты не работают, но тем не менее они богаты». Почему? Потому что труд стал товаром, а средства производства принадлежат капиталистам. В конце концов, – утверждает Джугашвили, – рабочие победят. Но им предстоит упорная борьба: забастовки, бойкоты, акты саботажа, – а для этого им нужна Российская социал-демократическая рабочая партия и «диктатура пролетариата» ⁴⁹⁹.

Здесь мы видим более чем намек на будущего Сталина: воинственность, уверенность в своей правоте, способность убеждать, доступность, мировоззрение, сопряженное с практической политикой. Мир его идей – марксистский материализм, ленинская партия – предстает в качестве вторичного и догматичного, но в то же время логичного и глубоко укоренившегося.

Сразу же после издания этой серии статей Джугашвили тайно выехал из страны, чтобы присутствовать на V съезде Российской социал-демократической рабочей партии, проходившем с 30 апреля по 19 мая 1907 года в церкви Братства в северном Лондоне. Социал-демократические светила проживали в Блумсбери, однако Джугашвили поселился вместе с основной массой делегатов в Ист-Энде. Однажды вечером, напившись, он затеял в пабе ссору с пьяным британцем и хозяин вызвал полицию. Лишь вмешательство находчивого, говорящего по-английски большевика Меер-Геноха Моисеевича Валлаха, известного как Максим Литвинов, спасло Джугашвили от ареста. Кроме того, в столице мирового империализма будущий Сталин встретился и с Львом Бронштейном (он же Троцкий), прославленным бывшим председателем Петроградского совета 1905 года, но о том, какое впечатление они произвели друг на друга, ничего не известно. Сталин не выступал на съезде, а Троцкий дистанцировался даже от меньшевиков ⁵⁰⁰.

По словам Жордании, Ленин затеял закулисную интригу: в том случае, если грузинские меньшевики не станут принимать участия в противостоянии между русскими большевиками и меньшевиками, он обещал предоставить им полную свободу действий на родине за счет кавказских большевиков. Больше у нас нет никаких подтверждений этого заявления о том, что Ленин мог сдать Джугашвили, пролившего столько пота и крови в борьбе за большевизм на Кавказе ⁵⁰¹. Ленин нередко предлагал или заключал сделки, которые не намеревался выполнять. Как бы ни обстояло дело в данном случае, Жордания, находясь в последние годы жизни в изгнании, пытался противопоставить Сталина Ленину. С другой стороны, нам точно известно, что когда на съезде поднялся шум из-за того, что Джугашвили, как и некоторые другие, формально не был выбран делегатом – что заставило русского меньшевика Мартова воскликнуть: «Кто эти люди, откуда они взялись?», – хитроумный Ленин, председательствовавший на заседании, заставил признать Джугашвили и прочих в качестве делегатов с «совещательным голосом».

Выбор геополитической ориентации

Наряду со всем прочим Столыпину приходилось усердно трудиться, чтобы уберечь Россию от проблем в международных делах. Особенно острыми были трения в отношениях с Великобританией – в то время сильнейшей глобальной державой. Британцы инвестировали четверть капитала своей страны за рубежом, финансируя сооружение железных дорог, портов, рудников и всего что угодно – и все это за пределами Европы. Более того, несмотря на то что Америка и Германия обогнали Великобританию во многих сферах промышленности, британцы все равно держали в своих руках мировые торговые, финансовые и информационные потоки. На океанах, где размер грузовых пароходов вырос с 200 тонн в 1850 году до 7500 тонн в 1900 году, британским было более половины мирового судоходства. В начале XX века две трети подводных кабелей мира принадлежало британцам, что обеспечивало их господство в сфере глобальных коммуникаций. Девять десятых международных трансакций производилось в британских фунтах стерлингов ⁵⁰². Казалось, что Россия более чем заинтересована в достижении согласия с британцами, при условии, что этот шаг не приведет к вражде с Германией.

В 1905–1906 годах, после поражения от рук японцев, в России разгорелись энергичные дискуссии в отношении того, что называлось внешнеполитической ориентацией (и что мы бы назвали большой стратегией). Санкт-Петербург в 1892 году уже заключил оборонительный союз с французской Третьей республикой, но Париж ничем не помог России, когда та воевала в Азии. Наоборот, Германия во время трудной Русско-японской войны предлагала России благожелательный нейтралитет, а союзная Германии Австро-Венгрия не стала пользоваться ситуацией для усиления своего влияния в Юго-Восточной Европе. Тем самым открылось пространство для консервативной переориентации с демократической Франции на союз, основанный на «монархическом принципе» – то есть на союз России с Германий и Австро-Венгрией, в чем-то служивший возвращением к старой бисмарковской Лиге трех императоров. Однако против такого варианта единым фронтом выступали российские конституционные демократы – англофилы, желавшие сохранить союз с республиканской Францией и обеспечить сближение с либеральной Британией ради того, чтобы укрепить российскую Думу ⁵⁰³. В августе 1907 года, всего через два месяца после совершённого Столыпиным конституционного переворота, сузившего думскую избирательную базу, премьер-министр высказался за англо-русское соглашение ⁵⁰⁴. Столыпин был более-менее германофилом и не испытывал симпатий к конституционной монархии в британском стиле, но во внешней политике его заклятые враги, конституционные демократы, добились своего, поскольку сближение с Британией представлялось для России наилучшим путем к обеспечению мира, в то же время, как считал Столыпин, не препятствуя и сохранению дружеских отношений с Германией ⁵⁰⁵. Это было вполне логично. При этом англо-русское соглашение 1907 года не представляло собой чего-то значительного, сводясь главным образом к разграничению сфер влияния в Иране и Афганистане ⁵⁰⁶. Но в отсутствие параллельного договора с Германией, хотя бы на символическом уровне, скромное англо-русское соглашение 1907 года привело к утрате равновесия.

На самом деле Николай II подписал договор с Германией: в 1905 году интриган Вильгельм II во время своего ежегодного летнего круиза, на этот раз проходившего в Балтийском море, 6 июля (19 июля по новому стилю) пригласил Николая II на тайную встречу, и Николай с готовностью принял приглашение. Цель кайзера заключалась в создании континентального блока, выстроенного вокруг Германии. «Никто не имеет ни малейшего представления о встрече, – телеграфировал Вильгельм II на английском, языке, на котором они с царем общались. – Стоит полюбоваться лицами моих гостей, когда они увидят твою яхту. Чудесный жаворонок… Вилли» ⁵⁰⁷. Вечером в воскресенье 23 июля он встал на якорь у побережья российской Финляндии (вблизи от Выборга), рядом с яхтой Николая II. На следующий день кайзер предъявил проект короткого тайного соглашения о взаимной обороне, согласно которому Германия и Россия должны были прийти друг другу на помощь в случае войны с третьей страной. Николай понимал, что такой договор с Германией нарушал условия договора с Францией, и настаивал, чтобы с ним сперва был ознакомлен Париж, на что кайзер не соглашался. Тем не менее Николай II все-таки подписал этот так называемый Бьёркский договор. Российский министр иностранных дел, как и Сергей Витте (только что вернувшийся из Портсмута в Нью-Гэмпшире), шокированный этим сюрпризом, требовал, чтобы договор считался недействительным до тех пор, пока его не подпишут и французы. Николай II уступил и 13 ноября (26 ноября по новому стилю) подписал составленное Витте письмо Вильгельму II о том, что вплоть до создания русско-немецко-французского союза Россия будет соблюдать свои обязательства перед Францией. Это привело Вильгельма II в ярость. Германо-русский союз, формально так и не отмененный, был разорван ⁵⁰⁸.

Это фиаско непреднамеренно повысило значение русско-британского соглашения, на первый взгляд сигнализировавшего о четкой геополитической ориентации России и, соответственно, о поражении консерваторов и германофилов. Более того, с учетом «сердечного согласия», уже заключенного между Великобританией и Францией, российский договор с Великобританией фактически означал создание тройственной Антанты, каждая из участниц которой брала на себя «моральное обязательство» поддерживать прочих в случае войны. А из-за существования Тройственного союза во главе с Германией и с участием Австро-Венгрии и Италии британско-французско-российская Антанта производила впечатление скорее союза, нежели простого соглашения. Дальнейшие события еще сильнее укрепили это ощущение существования двух противостоящих друг другу союзов. В 1908 году Австро-Венгрия аннексировала славянскую провинцию Босния-Герцеговина, отторгнутую у Османской империи, и хотя Босния-Герцеговина еще с 1878 года находилась под австрийской оккупацией, разъяренные российские правые осудили неспособность России оказать решительное противодействие этой формальной аннексии, окрестив эти события «дипломатической Цусимой» (имея в виду печально известное сражение, в ходе которого российский Балтийский флот был потоплен японцами) ⁵⁰⁹. Однако Столыпин, несмотря на то что некоторые правые обвиняли его в забвении якобы имеющейся у России «исторической миссии», заявил на совещании российских должностных лиц, что «наше внутреннее положение не позволяет нам проводить агрессивную внешнюю политику», и твердо стоял на своем ⁵¹⁰. Тем не менее с учетом англо-германского антагонизма, а также системы двух противостоявших друг другу европейских союзов, вхождение России в тройственную Антанту было сопряжено с рисками, которые вследствие мировых событий вышли из-под ее контроля.

В Азии России по-прежнему никто не стал бы помогать в случае возможной очередной агрессии со стороны Японии. Британо-японский союз, заключенный в 1902 году и дополненный новыми положениями в 1905 году, был продлен в 1911 году ⁵¹¹. Хотя обе тихоокеанские военно-морские державы опасались друг друга, сближению способствовало существовавшее у британцев ощущение, что Королевскому флоту не хватает сил для защиты их глобальной империи, а также разделявшееся и британцами, и японцами представление о необходимости бороться с русской экспансией в Азии, включая Среднюю Азию и Маньчжурию. Соответственно, когда японцы пообещали не поддерживать местных националистов в Британской Индии, Великобритания согласилась на превращение Кореи в японский протекторат, то есть колонию. Помимо Кореи, граничившей с Россией, императорская японская армия во время Русско-японской войны дошла до Чанчуня, захватив южную Маньчжурию (принадлежавшую Китаю). Несмотря на то что на мирных переговорах в Портсмуте Соединенные Штаты играли роль чего-то вроде сдерживающей силы, Япония все же заставила Россию убраться из Южной Маньчжурии и заявила о своих правах на Ляодунский полуостров (где находился Порт-Артур), переименованный японцами в Квантунскую арендованную территорию и господствовавший над подступами к Пекину. Кроме того, Япония забрала себе ветку Чанчунь – Порт-Артур, примыкавшую к построенной русскими Китайско-Восточной железной дороге и переименованную в Южно-Маньчжурскую железную дорогу. Японское гражданское население Квантунской арендованной территории и зоны Южно-Маньчжурской железной дороги быстро росло, уже к 1910 году достигнув более 60 тысяч человек. Понятно, что необходимость «защищать» этих людей, полосу отчуждения железной дороги и множившиеся экономические концессии стали предлогом для ввода японских войск, вслед за чем вскоре последовало создание особой Квантунской армии. Китайское правительство было вынуждено смириться с размещением японских войск на китайской земле, питая надежду на то, что оно окажется временным. Но как отлично понимали современники, японской сфере влияния в южной Маньчжурии предстояло стать трамплином для дальнейшей экспансии на азиатской части материка, в том числе и на север, в сторону России ⁵¹².

Таким образом, запутанная внешнеполитическая ситуация представляла собой проблему, по крайней мере не менее чреватую опасностями, чем отсутствие у самодержавия надежной внутриполитической базы. Вследствие такого сочетания обе эти проблемы намного повышали свою взаимную значимость. Оба стратегических варианта, фактически имевшихся у России – союз с Францией и Великобританией против Германии или чреватая гневом со стороны Франции и Великобритании роль младшего партнера при Германии, подмявшей под себя Европу, – были сопряжены с серьезными угрозами. Столыпин был прав, когда пытался ослабить трения в отношениях с Великобританией и в то же время старался избежать однозначного выбора между Лондоном и Берлином, но в тех обстоятельствах он оказался не способен проводить эту линию. Российские проблемы усугубляла позиция Японии. После 1907 года Великобритания не несла никаких обязательств перед Россией в том случае, если бы японцы стали вести себя агрессивно, однако Россия не могла остаться в стороне, если бы англо-германское противостояние дошло до точки кипения. Решительное намерение Столыпина отказаться от вмешательства на Балканах в 1908 году никак не повлияло на подспудное стратегическое течение, увлекавшее Россию в сторону внешнеполитических осложнений.

В тупике

Вернувшись в мае 1907 года в Баку, Джугашвили выступил с сообщением о работе V съезда Российской социал-демократической рабочей партии на страницах большевистской подпольной газеты «Бакинский пролетарий». Он отмечал, что на съезде преобладали меньшевики, среди которых было много евреев. «…не мешало бы, – писал он в своем репортаже, вспоминая услышанную на съезде реплику другого большевика, – нам, большевикам, устроить в партии погром» ⁵¹³. Это замечание – сделанное одним из делегатов, прибывшим из российской черты оседлости, и повторенное Джугашвили, – свидетельствует об уровне взаимной враждебности и сильном разочаровании, к 1907 году сопровождавшем поблекшие надежды 1905 года на объединение. Существенно, что это была первая не анонимная статья будущего Сталина на русском языке; отныне он уже до самого конца жизни больше ничего не публиковал на грузинском. Сохранившиеся исторические документы никак не объясняют этот поворот. Не исключено, что будущий Сталин стремился ассимилироваться. Большой социал-демократический треугольник, охватывающий северо-запад Российской империи – от Санкт-Петербурга к Москве, а оттуда к царской Польше и Литве – был европейским по своей культуре и облику. Ниже, на юго-западе (в более южной половине черты оседлости), социал-демократия в целом отсутствовала; еще дальше, к югу, она получила большое распространение на Кавказе, но здесь тон задавали меньшевики. В результате всякий раз, когда Джугашвили оказывался на одном из крупных партийных съездов в обществе других большевиков, он сталкивался с насквозь европеизированной культурой, на фоне которой заметно выделялись его грузинская внешность и резкий грузинский акцент. Евреи, входившие в большевистскую фракцию социал-демократов, нередко были людьми совершенно обрусевшими, как и многие из поляков (включая польских евреев) и латышей; но даже в тех случаях, когда последние были не очень обрусевшими, в них все равно без труда можно было распознать европейцев. Соответственно, несмотря на то что прочие нерусские большевики тоже в известной степени отличались от этнических русских, Джугашвили выделялся явной восточной внешностью. Возможно, этим объясняется, почему в 1906 году он вернулся с партийного съезда в европейском костюме. Не исключено, что этот же факт, продолжавший ощущаться им и в дальнейшем, стоял и за резким отказом от грузинского языка в пользу русского в его революционной публицистике в 1907 году.

Восточное наследие было не единственным, что его отличало или что он пытался использовать в качестве знака отличия. Состоявшийся в 1907 году V съезд Социал-демократической рабочей партии, прошедший под знаком преобладания меньшевиков, вошел в историю благодаря принятому на нем решению о смене тактики. Несмотря на то что самодержавие по-прежнему запрещало обычную легальную политику – за пределами стен редко заседавшей Думы, выбиравшейся очень узким кругом избирателей, – меньшевики указывали на то, что тактика боевых дружин и экспроприаций не привела к низвержению существующего строя. Вместо этого меньшевики хотели сделать основной упор на культурную работу (рабочие клубы и народные университеты), а также на выдвижение своих кандидатов в депутаты Думы. Мартов указывал, что немецкие социал-демократы пережили принятие бисмарковских законов против социалистов, принимая участие в легальной деятельности в рейхстаге и в других сферах приложения сил ⁵¹⁴. В итоге в Думу прошло пять депутатов от кавказских социал-демократов, включая патриарха Ноя Жорданию. В то же время на V съезде на голосование была поставлена резолюция о запрете «экспроприаций». Ленин и 34 других большевика проголосовали против нее, но она стала партийным законом. Тем не менее Ленин, еще в 1903 году отказавшийся признавать итоги голосования по предложению Мартова о партийной структуре, и на этот раз в нарушение партийной политики сговорился с Леонидом Красиным, инженером и опытным изготовителем бомб, и с Джугашвили о проведении крупной экспроприации на Кавказе ⁵¹⁵.

В разгар дня 13 июня 1907 года в самом центре Тифлиса, на Ереванской площади, два почтовых экипажа, доставлявшие деньги в тифлисское отделение Государственного банка, были обстреляны и забросаны не менее чем восемью самодельными бомбами. Налетчикам досталось примерно 250 тысяч рублей, феноменальная по тем временам сумма (это было больше, чем в предыдущем году получил Дурново в качестве награды за спасение царизма). Масштабы этого дерзкого преступления не были беспрецедентными: годом ранее в Петербурге эсеры, невзирая на сильную охрану, захватили экипаж, направлявшийся из таможни в казначейство, и похитили 400 тысяч рублей, что было рекордной суммой для всех политически мотивированных актов разбоя в 1906 году ⁵¹⁶. Тем не менее тифлисское ограбление 1907 года – одно из 1732, совершённых в том году в российской провинции какими бы то ни было группировками, – вызвало большой шум ⁵¹⁷.

Коба Джугашвили не рискнул лично появиться на площади. Тем не менее он сыграл ключевую роль при подготовке ограбления. В число налетчиков (которых насчитывалось до двадцати человек) входили многие члены его дружины времен горячих деньков в Чиатуре, а в некоторых случаях отличившиеся еще раньше. В тот день нападением на экипаж руководил Симон (Камо) Тер-Петросян (г. р. 1882), 25-летний полуармянин-полугрузин, тайно ввозивший в империю оружие, – будущий Сталин был знаком с ним еще со времен Гори ⁵¹⁸. Про Камо говорили, что он был «совершенно очарован» Кобой ⁵¹⁹. В тот день 13 июня 1907 года «яблоки» Камо разорвали на куски трех из пяти конных конвоиров-казаков, двух банковских служащих, сопровождавших экипаж, и множество прохожих. Погибло не менее трех дюжин людей; разлетевшимися осколками были тяжело ранены еще примерно два десятка ⁵²⁰. Среди непроглядного дыма и суматохи Камо лично забрал залитую кровью добычу. В обличье грузинского князя, сопровождаемого невестой (ее роль сыграла одна из участниц банды), Камо поездом (в первом классе) отправился к Ленину, проживавшему в подполье в царской Финляндии, и доставил ему деньги. (По словам Надежды Крупской, жены Ленина, Камо также привез засахаренные орехи и арбуз ⁵²¹.) Но невзирая на такую браваду и пренебрежение партийной линией социал-демократов, это ограбление напоминало акт отчаяния, угрожая полностью подменить социал-демократическую борьбу бандитизмом. Не менее важно и то, что российский Государственный банк был подготовлен: он записал номера пятисотрублевых банкнот и разослал их по европейским финансовым учреждениям. Какую часть добычи, захваченной на Ереванской площади, удалось потратить на дело большевизма – если это вообще удалось, – неизвестно. Как писал Троцкий, «тифлисская добыча не принесла добра» ⁵²².

Доносчики, готовые снискать расположение царских властей, предлагали множество противоречащих друг другу теорий о том, кто совершил ограбление, однако охранка вполне справедливо связывала налет с именем Ленина. Почувствовав, что становится жарко, Ленин в декабре 1907 года снова отправился из своего убежища в царской Финляндии в европейское изгнание – казалось, что навсегда. Несколько большевиков, включая Максима Литвинова, которому Ленин поручил от имени партии сдать похищенные деньги в европейские банки, были арестованы ⁵²³. Эти аресты стали причиной трех отдельных расследований в РСДРП, продолжавшихся много лет. Вдохновителями этих расследований были меньшевики, увидевшие в них возможность подорвать авторитет Ленина. Во главе одного из расследований стоял Жордания. Вторым руководил Сильва Джибладзе, давний недруг Джугашвили времен Тифлиса и Батума. Меньшевики сумели получить показания подкупленного почтового служащего, который сообщил налетчикам сведения о графике движения почтового экипажа; он указывал на Джугашвили. Не исключено, что будущий Сталин был временно исключен из партии. Его до самой старости преследовали слухи о том, что он был обычным бандитом, изгнанным из партии ⁵²⁴. Каким бы ни был итог гипотетических дисциплинарных слушаний в рядах партии, Джугашвили больше никогда не жил в Тифлисе. Он перебрался в Баку вместе с женой Като Сванидзе и малолетним сыном Яковом ⁵²⁵.

Баку стал для него новой Чиатурой, только в гораздо более крупных масштабах. Этот нефтепромышленный и портовый город, расположенный на полуострове, вдающемся в Каспийское море, отличался живописным природным амфитеатром, старинным мусульманским кварталом с лабиринтом улиц, возникавшими подобно грибам казино, трущобами, вульгарными особняками – вилла одного плутократа походила на колоду карт – и многочисленными нефтяными вышками ⁵²⁶. К началу XX века на долю царской России приходилось более половины мировой добычи нефти, причем ее главные месторождения находились в Баку, и одновременно с тем, как нефть текла из скважин, а окрестное море полыхало пожарами, в городе сколачивались ошеломляющие состояния. К востоку от железнодорожной станции Баку находился нефтеперегонный завод, построенный шведами братьями Нобель, а еще восточнее располагалась нефтяная и торговая компания Ротшильдов. Рабочие трудились сменами по двенадцать часов, страдали от болезней, вызванных ядовитыми химическими соединениями, жили в землянках и получали ничтожный заработок, составлявший двенадцать-четырнадцать рублей в месяц, из которого еще производились «вычеты» за питание, предоставляемое нанимателями. По кавказским меркам угнетенный бакинский пролетариат был многочисленным: на нефтепромыслах трудилось не менее пятидесяти тысяч человек. И эти массы стали особым объектом для приложения усилий со стороны таких радикальных большевистских агитаторов, как Джугашвили ⁵²⁷.

Бакинские деяния Джугашвили включали не только ведение пропаганды и политическую организационную работу, но и захват заложников с целью выкупа, рэкет под видом «защиты», пиратство и даже, может быть, организацию убийств нескольких человек, в которых подозревали провокаторов и предателей ⁵²⁸. Насколько он выделялся в этом отношении? Даже по жутким меркам Российской империи 1905–1908 годов уровень политических убийств на Кавказе был невероятно высоким. Впрочем, подавляющее большинство революционных убийств на Кавказе было делом не большевиков, а армянских дашнаков. Так назывались члены Армянской революционной федерации, основанной в Тифлисе в 1890-х годах; первоначально ее целью являлось освобождение армян, проживавших в Османской империи, но достаточно быстро дашнаки стали большой проблемой и для Российской империи ⁵²⁹. Кроме того, страх у охранки вызывали и анархисты. И все же, даже если подвиги будущего Сталина были далеко не самыми впечатляющими, впоследствии он с удовольствием вспоминал свои бандитские деньки в Баку. «Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня, – отмечал он в 1926 году, – …я получил… второе свое боевое революционное крещение» ⁵³⁰. Будущему диктатору повезло: ему не довелось примерить «столыпинский галстук».

«На опыте кавказских экспроприаций», писал Троцкий, Ленин «оценил Кобу как человека, способного идти или вести других до конца». К этому Троцкий добавлял: «В годы реакции [будущий Сталин] принадлежал не к тем десяткам тысяч, которые покидали партию, а к тем немногим сотням, которые, несмотря ни на что, сохраняли верность ей» ⁵³¹.

Между тем вредная бакинская атмосфера окончательно подорвала здоровье его молодой жены Като и в декабре 1907 года она умерла ужасной смертью от тифа или туберкулеза, сопровождавшегося сильным кишечным кровотечением ⁵³². Говорят, что на ее похоронах будущий Сталин пытался броситься на ее могилу. Как вспоминал один из его друзей, в порыве жалости к себе он восклицал: «Моя личная жизнь проклята!» ⁵³³ По рассказам, он с запозданием упрекал себя за то, что плохо заботился о жене, хотя вскоре после этого он, как оказалось, на целых четырнадцать лет бросил своего малолетнего сына Якова на мать и сестер Като.

Что касается его развеселого революционного бандитизма, то с ним было быстро покончено. Уже в марте 1908 года Джугашвили снова оказался в царской тюрьме, на этот раз бакинской, где он учил эсперанто – один из его товарищей по заключению вспоминал, что всегда видел его «с книгой», – и снова столкнулся с обвинениями в том, что предал товарищей (сразу после него были арестованы другие революционеры) ⁵³⁴. В ноябре он снова отправился в ссылку – в Сольвычегодск, старый центр торговли пушниной на севере России и «тюрьму без решеток под открытым небом» ⁵³⁵. Там, среди тайги, в сотнях миль к северо-востоку от Санкт-Петербурга, в колонии из пятисот ссыльных, проживавших в избах, можно было найти представителей любых политических течений, утомлявших других своими аргументами, и людей с самым разным криминальным прошлым. Джугашвили, переболевший тифом, который едва не свел его в могилу, завел роман с Татьяной Суховой, другой ссыльной, которая впоследствии вспоминала его бедность и то, что он даже днем любил читать лежа в постели. Он «много шутил, подсмеивался, подмечал какую-нибудь слабую черточку у того либо другого из нас», – отмечала она ⁵³⁶. Вообще же жизнь товарища Кобы стала печальной и даже горькой после полученного в 1905 году опыта неудачного социалистического переворота. Его красивая любящая жена была мертва; его сын был далеко от него. Все его подвиги бурных лет – Батум (1902), Чиатура (1905), Тифлис (1907) и Баку (1908), как и партийные съезды в российской Финляндии (1905), Стокгольме (1906) и Лондоне (1907), – не дали ему ничего. А некоторые, включая ограбление почтового экипажа, ударили по нему рикошетом.

Летом 1909 года Джугашвили был вынужден прибегнуть к помощи Татьяны Суховой, замыслив бежать из постылого Сольвычегодска на лодке. Подобно своему отцу Бесо, он всегда был довольно замкнутым человеком и испытывал все большую склонность к тому, чтобы лелеять мнимые обиды. Григорий (Серго) Орджоникидзе, впоследствии изучивший личность своего соотечественника-грузина как никто другой, отмечал «обидчивый характер» Сталина задолго до того, как тот стал диктатором ⁵³⁷. (Вспыльчивый Орджоникидзе знал, о чем говорил, – он сам отличался крайней обидчивостью.) Судя по всему, Джугашвили был подвержен вспышкам гнева и многие современники считали его загадочным человеком, хотя никто (в то время) не называл его социопатом. Но каким бы замкнутым, обидчивым и загадочным ни был будущий Сталин, его жизнь была незавидной. Незадолго до его побега, 12 августа 1909 года, его отец Бесо умер от цирроза печени. На его отпевание пришел только такой же, как он, сапожник, закрывший усопшему глаза. Отца будущего диктатора похоронили в безымянной могиле ⁵³⁸.

А чего добился младший Джугашвили?

Говоря откровенно, к чему его привела жизнь? На тридцать втором году жизни у него не было ни денег, ни постоянного места жительства, ни профессии, помимо учительства – нелегального в тех формах, в которых он его практиковал. Он немного занимался вторичной марксистской публицистикой. Он выучился искусству маскировки и побегов, как в доморощенном виде (женская чадра), так и в более изощренных вариантах, и подобно актеру примерил на себя целый ряд образов и личин – «Чокнутый Осип», «Рябой Оська», «Священник», «Коба» ⁵³⁹. Возможно, лучшей чертой личности Чокнутого Осипа, Рябого Оськи и Кобы-священника, была его страсть к самообразованию: он непрестанно читал – несомненно, пытаясь найти в книгах утешение, но в то же время и из-за не оставлявшего его желания развиваться и самосовершенствоваться. Кроме того, он был способен очаровывать людей и внушать членам своего маленького кружка пылкую преданность. Впрочем, последние разбрелись кто куда и никто из них впоследствии не стал сколько-нибудь заметным человеком.

Одновременно с тем, как незаметно ушел из жизни старый непоседа Бесо Джугашвили, его сын, беглый непоседа Иосиф Джугашвили, направился в Петербург. Той осенью 1909 года он нашел убежище на конспиративной квартире Сергея Аллилуева, машиниста, сосланного в Тифлис, но затем вернувшегося в столицу, где ему нередко приходилось укрывать Джугашвили. (Дочь Сергея Надя впоследствии стала второй женой Сталина.) Оттуда Джугашвили вскоре вернулся в Баку, где охранка несколько месяцев висела у него на хвосте – очевидно, с тем чтобы выследить его связи в подполье, – прежде чем снова арестовать его в марте 1910 года. Тюрьма, ссылка, бедность: такой была его жизнь с того дня в марте 1901 года, когда он был вынужден бежать из тифлисской метеорологической обсерватории и уйти в подполье, и такой она оставалась до самого 1917 года. Однако маргинальный образ жизни Джугашвили не был его личной неудачей. Все многочисленные революционные партии России страдали от отсутствия серьезной опоры, несмотря на радикализм российских рабочих и непостоянство российских крестьян ⁵⁴⁰. Тем не менее охранке удавалось держать революционные партии на коротком поводке, разбавляя их ряды фальшивыми оппозиционными группами ⁵⁴¹. Из-за засилья провокаторов в партии социалистов-революционеров, особенно в ее террористическом крыле, она испытала резкий упадок к 1909 году. (Их самый выдающийся террорист, Евно Азеф, бывший растратчик, известный под прозвищем Золотые руки, был разоблачен как платный полицейский агент ⁵⁴².)

Впоследствии, когда история революционной партии задним числом переписывалась заново, неудачи и отчаяние были преданы забвению, а эпизоды длительного пребывания в тюрьме или ссылке стали трактоваться как авантюрные сюжеты о героизме и триумфах. «Те из нас, кто принадлежит к старшему поколению <…> до сих пор на 90 % находятся под влиянием <…> старых подпольных лет, – доверительно сообщал Сергей Костриков, он же Киров, ленинградской партийной организации, находившейся у него под началом. – Большой вклад внесли не только книги, но и каждый лишний год, проведенный в тюрьме: именно там мы думали, философствовали и по двадцать раз обсуждали каждый вопрос». И все же подробности биографии Кострикова показывают, что опыт подпольного существования был в лучшем случае горько-сладким. Помимо того, что в рядах партии изобиловали полицейские агенты, личные взаимоотношения нередко губила и кровная вражда. Самой большой проблемой обычно была скука. После ряда арестов Костриков жил во Владикавказе на Северном Кавказе (в 1909–1917 годах), где и взял себе звучный псевдоним Киров – возможно, произведенный от имени знаменитого древнеперсидского царя Кира. Ему удалось получить постоянную оплачиваемую работу в легальной русскоязычной газете либерального толка («Терек»), владелец которой был готов платить многочисленные полицейские штрафы, и вращался в кругах лиц свободных и технических профессий, одновременно читая Гюго, Шекспира, русских классиков, а также марксистские труды. В 1911 году Киров снова оказался под арестом по причине связей с нелегальной типографией, раскрытой в Томске (где он и вступил в ряды социал-демократов), но был оправдан. Впоследствии он признавался, что до 1917 года ощущал оторванность от интеллектуальной жизни империи и страдал от ужасной тоски – а ведь он жил даже не в какой-то ледяной пустыне, а в мягком климате и получал жалованье: и то и другое было роскошью, о которой несчастный Джугашвили мог только мечтать ⁵⁴³.

Параллельное саморазрушение

Благодаря усилиям охранки период с 1909 по 1913 год оказался относительно спокойным, по крайней мере в сравнении с безумием нескольких предыдущих лет ⁵⁴⁴. Численность социал-демократической партии, в 1907 году достигавшая, возможно, 150 тысяч человек, к 1910 году составляла не более 10 тысяч. Члены большевистского крыла были рассеяны по Европе и по местам сибирской ссылки. На территории Российской империи осталось не более пяти-шести активных большевистских комитетов ⁵⁴⁵. В то же время Союз русского народа к 1909 году раскололся и все ультраправое движение утратило свой динамизм ⁵⁴⁶. В том году Столыпин начал открыто сотрудничать с русскими националистами и укреплять православие как своего рода религию, объединяющую нацию. За этим его шагом стояли как глубокая религиозность самого Столыпина, так и политический расчет. В Российской империи насчитывалось почти 100 миллионов православных, что составляло около 70 % населения страны. Однако православие объединяло людей в недостаточной степени. «Вся ошибка нашей многодесятилетней политики, – записывал в своем дневнике Сергей Витте в 1910 году, – это то, что мы до сих пор еще не осознали, что со времени Петра Великого и Екатерины Великой нет России, а есть Российская империя» ⁵⁴⁷. Вообще говоря, нерусские националистические и сепаратистские движения оставались относительно слабыми; вооруженные восстания в основном поднимали только поляки, у которых за это отобрали имевшуюся у них конституцию, и горные племена Кавказа. Лояльность империи пустила крепкие корни, а лояльные этнически разнородные элиты России представляли собой колоссальный актив даже в эпоху, когда национализмом был охвачен весь мир. Но тот самый слой, на который пытался опереться Столыпин, русские националисты, служил источником самых больших политических проблем именно из-за его желания принудить нерусских к превращению в часть единой русской нации. Стремясь к созданию единого «русского» народа, определяемого верой (православием) – и якобы состоящего из великороссов, малороссов (украинцев) и белорусов, – националисты подвергли суровым гонениям украинский язык и культуру. Понятно, что это лишь укрепляло национальное украинское самосознание – переходившее к тому же из лояльного в оппозиционный лагерь. Мы видим здесь те же самые пагубные процессы, с которыми мы уже сталкивались, в частности, в случае Кавказа и тифлисской семинарии, когда твердолобые русификаторы провоцировали яростный отпор со стороны в прочих отношениях лояльного и, как правило, чисто культурного национализма. Именно русские националисты, а не нерусский национализм, внесли главный вклад в дестабилизацию Российской империи ⁵⁴⁸.

Поворот Столыпина к православию как к национализму после того, как его реформа начала пробуксовывать, свидетельствовал о слабости режима и подтверждал отсутствие у него серьезной политической опоры. Бисмарку в течение двух с лишним десятилетий удавалось контролировать законодательную повестку дня, несмотря на усиление германских среднего и рабочего классов и отсутствие у канцлера собственной политической партии. Титанические усилия Столыпина, также не имевшего своей партии, по созданию парламентских коалиций бисмарковского типа провалились. Но если амбициозные планы Столыпина по модернизации России отвергались Думой, то в конечном счете их выполнение находилось в унизительной зависимости от прихотей самодержца. Вообще говоря, невзирая на ловкость, проявленную Бисмарком по отношению к рейхстагу, возможности «железного канцлера» в конечном счете тоже зависели от его взаимоотношений с одним-единственным человеком, Вильгельмом I. Однако Бисмарк, отличный психолог, сумел сделать так, что кайзер в течение двадцати шести лет не мог обойтись без него. («Трудно быть кайзером при Бисмарке», – однажды пошутил Вильгельм I ⁵⁴⁹.) Столыпину приходилось работать в рамках более жесткой абсолютной монархии и при менее опытном властителе, фигуре, имевшей больше общего с Вильгельмом II (отправившим Бисмарка в отставку), чем с Вильгельмом I. Николай II и его жена-немка Александра ревновали к самому талантливому чиновнику, когда-либо служившему им или Российской империи. «Думаете, мне нравилось все время читать в газетах, что председатель Совета министров сделал это… председатель сделал то? – патетически сетовал царь преемнику Столыпина. – А я уже не считаюсь? Я – никто?» ⁵⁵⁰. После того как Столыпина не стало, «самодержец» начал самоутверждаться, назначая менее влиятельных премьер-министров и подталкивая российских министров к тому, чтобы те действовали в обход своего собственного правительства. Причиной таких поступков, в частности, был характер Николая II. Если Александр III мог заявить в лицо любому должностному лицу, что теряет к нему доверие, то Николай II ничего не говорил, но строил тайные интриги против объектов своего неудовольствия. Он неизменно избегал участия в бесконечных спорах между министрами, на которые сам их подбивал. Такое поведение приводило должностных лиц в тихую, а порой и не в тихую ярость и подрывало их преданность не только лично царю, но и самодержавной системе ⁵⁵¹. Тем не менее более глубокие тенденции носили системный, а не личный характер.

Николай II не мог лично стать премьер-министром, в частности потому, что он никогда не был частью исполнительной ветви – самодержец по определению стоял выше всех ветвей власти, – в то время как назначаемое им российское правительство, как ни странно, никогда не являлось орудием его самодержавной власти, лишь ограничивая ее. И вовсе не с Николая II началась практика сознательного поощрения институционального и личного соперничества, получения неформальными советниками (придворными) такой же власти, какая имелась у формальных министерств, настраивания придворных против министров и формальных институтов и их подстрекательства к взаимным интригам, а также принятия мер к тому, чтобы юрисдикции различных учреждений взаимно перекрывались ⁵⁵². В результате одни российские министерства что-то запрещали, другие это же самое разрешали, сознательно создавая друг другу помехи и дискредитируя друг друга. Даже самые высокопоставленные российские должностные лица прислушивались к самым незначительным слухам, через сколько бы рук те ни прошли и какими бы неправдоподобными они ни были; те, кто передавал эти слухи, исходившие якобы «с верхов», могли нашептывать их в самые влиятельные уши. Но при этих бесконечных сплетнях министры, и даже номинальный премьер-министр, нередко не знали наверняка, какое принято решение, кем и почему. Должностные лица пытались расшифровывать «сигналы»: доверяет ли им царь? Кто, как говорят, встречается с царем? Могут ли они в ближайшее время получить у него аудиенцию? В то же время, как отмечал один высокопоставленный русский чиновник, министры ощущали постоянную потребность в расширении сферы своих полномочий за счет других с тем, чтобы иметь возможность сделать хоть что-нибудь. «В сущности, во главе различных ветвей правительства стояла непрерывно меняющаяся группа олигархов, – объяснял он, – при полном отсутствии какого-либо государственного органа, направляющего их деятельность к достижению какой-либо четко определенной и понятной цели» ⁵⁵³.

В то время как Столыпин в конечном счете тщетно пытался навести порядок в управлении страной, не говоря уже о ней самой, для Кобы Джугашвили начались долгие годы нищеты, разочарования и нередкого отчаяния. Вообще говоря, благодаря партийным съездам и общей участи ссыльных будущий Сталин познакомился почти со всеми главными фигурами в большевистской революционной среде – с Лениным, Каменевым, Зиновьевым – и со многими другими, включая Феликса Дзержинского. Но причастность Сталина к бандитской акции 1907 года в Тифлисе принесла ему известность по большей части отрицательного рода, от которой он впоследствии изо всех сил старался избавиться, и привела к его бегству в Баку. Там он в 1910 году пытался, но не успел получить разрешение сочетаться браком с некоей Стефанией Петровской – очевидно, для того, чтобы добиться права на легальное проживание в городе; вместо этого он был снова отправлен на север, в сольвычегодскую ссылку. В конце 1911 года у его последней домохозяйки, вдовы Матрены Кузаковой, родился сын Константин, отцом которого, вероятно, был Джугашвили ⁵⁵⁴.

К тому времени Джугашвили уже покинул Сольвычегодск, получив разрешение переселиться в Вологду, «столицу» этой северной губернии, где он продолжал бегать за крестьянскими юбками. Он сошелся с разведенной дочерью другой своей домохозяйки, служанкой Софьей Крюковой, а также недолго сожительствовал с Серафимой Хорошениной, пока не закончился срок ее ссылки и она не уехала. В любовницах Джугашвили побывала и несовершеннолетняя гимназистка Пелагея Онуфриева. Еще он развлекался собирая открытки с репродукциями классической русской живописи. В Вологде, в отличие от Сольвычегодска, по крайней мере имелась публичная библиотека и по наблюдениям полиции он посетил ее семнадцать раз на протяжении 107 дней. Он читал великого русского историка Василия Ключевского и подписался на несколько периодических изданий, которые впоследствии доставлялись ему в Сибирь ⁵⁵⁵. И все же существование «кавказца» – как окрестила его вологодская полиция, – отощавшего на скудной пище, затравленного слежкой, унижаемого неожиданными обысками, было очень убогим. Стараниями охранки в жизни будущего Сталина снова только и остались что скромные сокровища провинциальной библиотеки и несовершеннолетняя девушка (1892 года рождения), слышавшая от него скорбные слова о его покойной жене Като. Юная Пелагея – фигурировавшая в донесениях охранки как «нарядная» – на самом деле была подругой ближайшего вологодского товарища Джугашвили, большевика Петра Чижикова, отбывшего ссылку, но оставшегося жить с ней. Чижиков не только делил с «товарищем Кобой» подругу, но и получил от партийного начальства задание содействовать его побегу ⁵⁵⁶. В сентябре 1911 года Джугашвили, взяв паспорт у Чижикова, улизнул из Вологды и снова направился в Петербург. В вологодской (или сибирской) глуши полицейский надзор был поставлен из рук вон плохо, но в столице и крупных городах – в Петербурге, Баку или Тифлисе – охранка проявляла бдительность и эффективность. В столице она тут же выследила Джугашвили и арестовала его через три дня после прибытия.

В том же сентябре 1911 года, когда Джугашвили был снова арестован в Петербурге, дальше к югу, в киевском оперном театре, во время исполнения «Сказки о царе Салтане» Николая Римского-Корсакова, Столыпин был убит Мордехаем (Дмитрием) Богровым, 24-летним адвокатом и анархистом-террористом, состоявшим на содержании у охранки. Главный политик России, к тому времени оказавшийся почти в изоляции и окруженный слухами о его неминуемом переводе на Кавказ или в Сибирь, вместе с императорской семьей отправился на юг, на открытие памятника Александру II ⁵⁵⁷. Столыпин опять получил предупреждения о замышлявшихся против него заговорах, но все равно отбыл из столицы, не взяв ни телохранителей, услугами которых он никогда не пользовался, ни хотя бы пуленепробиваемого жилета (какими они были в то время). Как писал Николай II матери, во время второго антракта «Мы едва вышли из ложи, как услышали два звука, как будто бы что-то упало. Я подумал, что кому-то на голову уронили театральный бинокль, и поспешил обратно в ложу, чтобы посмотреть, в чем дело». Бросив взгляд вниз в оркестр, Николай II увидел своего премьер-министра, стоявшего в окровавленном мундире; Столыпин при виде царя поднял руку, призывая того скрыться, а затем перекрестился. Через несколько дней он умер в больнице. Это было восемнадцатое покушение на жизнь Столыпина. Его убийца, Богров, был приговорен к смерти и повешен в тюремной камере через десять дней после покушения. Как стало известно общественности, коллеги-террористы Богрова подозревали его в сотрудничестве с полицией, а в театр он проник по полицейскому пропуску, полученному им всего за час до представления. Эти обстоятельства породили спекуляции на тему того, что консервативный премьер-министр пал жертвой ненавидевших его российских ультраправых, наконец расправившихся с ним при содействии охранки. Эта оставшаяся недоказанной, но получившая широкое хождение версия свидетельствовала о том, что премьер-министр так и не сумел подвести консервативную политическую основу под самодержавный режим. Еще до убийства Столыпина он был политически уничтожен теми самыми людьми, которых он пытался спасти ⁵⁵⁸.

Одновременно с тем, как в отсутствие Столыпина несостоятельность царского правительства быстро нарастала, а русские правые, так и не примирившиеся с «конституционной монархией», продолжали осуждать ее, Коба Джугашвили в декабре 1911 года вновь отправился в ссылку ⁵⁵⁹. Он снова очутился в далекой Вологде. Но грузинский революционер неожиданно оказался вознесен на самую вершину российского большевизма (каким бы тот ни был в тот момент) благодаря очередной внутрипартийной интриге. В январе 1912 года большевики провели в Праге малолюдную партийную конференцию – даже не съезд, – на которой 18 из 20 делегатов принадлежали к фракции Ленина; помимо двух меньшевиков, большая часть небольшевистской фракции социал-демократов не пожелала участвовать в конференции. На том сомнительном основании, что старый центральный комитет партии «прекратил работать», конференция присвоила себе полномочия съезда и назначила новый центральный комитет (состоявший только из большевиков) ⁵⁶⁰. По сути большевистская фракция формально заявила претензию на то, что только она одна и является Российской социал-демократической рабочей партией. Сразу же после этого, на первом пленуме нового центрального комитета, Ленин решил заочно кооптировать Джугашвили (пребывавшего в вологодской ссылке) в состав ЦК. Кроме того, на пражской конференции было учреждено «Русское бюро» ЦК (для тех, кто находился на российской территории), на создании которого настаивал Сталин и в которое он теперь попал. Таким образом Сталин вошел в число 12 человек, стоявших во главе большевистской партии, трое из которых (включая его самого) были родом с Кавказа ⁵⁶¹. Мотивы, которыми руководствовался Ленин, продвигая Сталина, слабо отражены в документах. С учетом разных мест пребывания (Ленин жил в изгнании в Западной Европе, Сталин – в ссылке на востоке России) они почти не виделись друг с другом за шесть с чем-то лет, прошедших с момента их первой встречи в декабре 1905 года. Но большевистское руководство в изгнании хотело кооптировать Сталина в центральный комитет уже в 1910 году, когда Сталин находился в бакинском подполье. Тогда по какой-то причине до этого дело не дошло. В 1911 году Григорий Уратадзе, грузинский меньшевик, когда-то сидевший в тюрьме вместе с Джугашвили, насплетничал Ленину о нелегальных экспроприациях, проводившихся Джугашвили, и его мнимом исключении из бакинской организации. «Это ничего, – якобы заявил Ленин. – Мне как раз такие нужны!» ⁵⁶². Если Ленин действительно сказал это, то он ценил готовность Сталина не останавливаться почти ни перед чем ради дела революции. Включение в состав ЦК стало грандиозным прорывом в жизни Сталина, позволившим ему встать в ряды таких, как Зиновьев, который тенью следовал за Лениным в женевском изгнании, и как сам Ленин.

Раскольничество и решительная борьба с социалистами-«реформистами» не были присущи одному только Ленину ⁵⁶³. Молодой итальянский радикальный социалист Бенито Муссолини (г. р. 1883), сын обедневшего ремесленника, назвавшего своего мальчика в честь мексиканского революционера, в 1902 году перебрался в Швейцарию, где пробивался случайными заработками и мог встречаться с Лениным; Муссолини, несомненно, читал кое-что из его трудов ⁵⁶⁴. Но к отрицанию итальянского экономического анархо-синдикализма и парламентского социализма он пришел самостоятельно. В 1904 году Муссолини призывал к созданию «аристократии разума и воли», чтобы та встала во главе рабочего движения (от этих взглядов он не отказался и тогда, когда стал фашистом) ⁵⁶⁵. Он муссировал эту тему в газетах. На съезде Итальянской социалистической рабочей партии в июле 1912 года, через несколько месяцев после того, как Ленин добился создания отдельной большевистской партии, Муссолини, которому не исполнилось еще и тридцати, в качестве депутата от городка Форли ворвался в руководство Итальянской социалистической партии, став главной движущей силой при исключении из партии умеренных социалистов-реформистов (в число сторонников Муссолини, известных как «непримиримые», входил и Антонио Грамши) ⁵⁶⁶. «Раскол – тяжелая, болезненная история, – писал Ленин в «Правде» (15.07.1912), воздавая должное действиям Муссолини. – Но иногда он становится необходимым, и в таких случаях всякая слабость, всякая „сентиментальность“ <…> есть преступление <…> если на ошибке настаивают, если для защиты ошибки составляется группа, которая топчет ногами все решения партии, всю дисциплину пролетарской армии, тогда раскол необходим. И партия итальянского социалистического пролетариата, удалив из своей среды синдикалистов и правых реформистов, встала на верный путь» ⁵⁶⁷. Утрированный радикализм, будь то большевизм или нарождавшийся фашизм, представлял собой и политическую программу, и нетерпеливое стремление к уличным боям.

Взлет Сталина из забытой богом Вологды в новый чисто большевистский центральный комитет был бы немыслимым без покровительства со стороны Ленина. И все же следует сказать, что Ленин, абсолютно всех использовавший ради своих целей, использовал и Сталина как нерусского человека с тем, чтобы улучшить имидж своей фракции. Более того, из-за волны арестов без продвижений было не обойтись. И все же возвышение Сталина не сводилось к символическому жесту или к чрезвычайной мере. Сталин был не только лояльным человеком, но и эффективным работником: он умел доводить дело до конца. Кроме того, важно и то, что он был большевиком среди преимущественно меньшевистского кавказского окружения. Правда, в большевистской верхушке на тот момент присутствовали два других выходца с Кавказа: Серго Орджоникидзе и знаменитый бабник Сурен Спандарян (на его счет утверждалось, что «все дети в Баку, которым не исполнилось трех лет, похожи на Спандаряна»). Орджоникидзе играл роль главного связного между Лениным и большевиками в Российской империи и именно ему в начале февраля 1912 года было поручено уведомить Кобу о его членстве в ЦК и о назначенном ему ежемесячном партийном пособии в 50 рублей – хотя какой бы желанной ни была эта сумма, она не избавила Джугашвили от необходимости побираться и выпрашивать подачки ⁵⁶⁸. Как бы там ни было, впоследствии Сталин подчинил себе Орджоникидзе, а Спандарян умер в молодом возрасте. Также следует учесть, что в то же самое время в состав большевистского ЦК был кооптирован и Иван (псевдоним Владимир) Белостоцкий, рабочий-металлист и служащий конторы по страхованию рабочих, но он вскоре ушел в тень ⁵⁶⁹. Иными словами, Сталин, вопреки последующим заявлениям, был вовсе не случайной фигурой, возвысившейся по прихоти судьбы. Во внутренний круг его ввел Ленин, но Сталин привлекал к себе внимание и, более того, впоследствии доказал, что кое-чего стоит. Он выдержал проверку временем.

Понятно, что оппоненты Ленина из числа социалистов – бундовцы, латышские социал-демократы, меньшевики – осудили Пражскую конференцию как незаконный маневр, каким она и являлась. Впрочем, их попытка дать ответ путем проведения собственного партийного съезда в августе 1912 года тоже вполне предсказуемым образом обернулась непримиримыми фракционными разногласиями ⁵⁷⁰. Еще до конца месяца Джугашвили совершил новый побег из Вологды, вернувшись в Тифлис, где к лету 1912 года насчитывалось не более сотни с чем-то большевиков. Хотя почти вся его взрослая жизнь была поглощена фракционной борьбой, сейчас он стал выступать за то, чтобы «любой ценой» достичь единства среди социал-демократов и, более того, за примирение и сотрудничество всех сил, противостоящих царизму ⁵⁷¹. Этот резкий разворот свидетельствовал о смутных перспективах, стоявших перед всеми левыми партиями. Впрочем, по правде говоря, к единству не могли прийти даже политические силы, формально поддерживавшие самодержавие.

С учетом размаха массовых волнений, наблюдавшегося всего пятью годами ранее, осуществленная Столыпиным политическая демобилизация Российской империи оказалась поразительно успешной, но этот успех был достигнут в ущерб устойчивости государства. В этой связи многие наблюдатели, особенно задним числом, приписывали отсутствие в России крепкой государственности тому, что империя по самой своей природе была не способна превратиться в национальное государство. Этнические русские составляли всего 44 % 130-миллионного населения империи, а православные, хотя их насчитывалось почти 100 миллионов, были разделены на говорящих по-русски, по-украински и по-белорусски – и даже не были сосредоточены территориально. Всякой возможной националистической мобилизации в России приходилось каким-то образом учитывать существование крупных национальных меньшинств. Впрочем, сталинский режим нашел способ добиться лояльности со стороны всех многочисленных языковых групп, населявших воссозданную Российскую империю. Самой главной проблемой для Российской империи был не национальный вопрос, а самодержавие.

Последнее не сумело сплотить вокруг себя ни политические элиты, ни массы, а между тем пожар народного гнева, затоптанный Дурново и Столыпиным, вновь вспыхнул в глуши сибирских лесов в конце февраля 1912 года. Более чем в тысяче миль на северо-восток от Иркутска, на реке Лене – к названию которой восходит псевдоним, взятый Лениным во время пребывания в сибирской ссылке, – забастовали рабочие золотых приисков, протестовавшие против пятнадцати- и шестнадцатичасовых рабочих дней, скудных заработков (приправой к которым нередко служили «штрафы»), работы в залитых водой шахтах (шахтеры промокали до костей), высокого травматизма (около 700 несчастных случаев на 1000 шахтеров) и дорогого и скверного питания. Поводом к прекращению работы стали протухшие конские пенисы, которые в лавке компании выдавали за мясо. Власти отказались удовлетворять требования шахтеров и на приисках сложилась тупиковая ситуация. В апреле, на пятой неделе забастовки, прибывшие правительственные войска, находившиеся на содержании у владельцев приисков, арестовали выборных руководителей стачечного комитета (политических ссыльных, которые по иронии судьбы стремились положить конец забастовке). Но забастовщики вместо того, чтобы расходиться, решительно двинулись на выручку арестованных. Миролюбиво настроенную толпу примерно в 2500 рабочих встретила цепь из девяноста с чем-то солдат, по приказу командира открывших огонь; было убито не менее 150 рабочих и ранено более 100, причем многим, пытавшимся спастись, солдаты стреляли в спину.

Образ рабочих, отдавших свои жизни ради капиталистического золота, оказался особенно убедительным: в число британских и русских акционеров приисков входили банкирские кланы, бывший премьер-министр Сергей Витте и вдовствующая императрица. Известия о расстреле на Ленских приисках были быстро разнесены по стране газетами – затмив в России даже новость о гибели затонувшего в те же самые дни «Титаника», – и вызвали прокатившуюся по всей стране волну акций протеста, в которых 1 мая 1912 года и в последующие дни приняли участие 300 тысяч рабочих ⁵⁷². Эти массовые забастовки по большей части застали потрепанные социалистические партии врасплох. «Стрельба на Лене взломала лед молчания, и река народного гнева снова течет, – отмечал Джугашвили в газетной статье. – Лед разбит. Началось!» ⁵⁷³. Охранка вторила ему, сообщая: «Такой накаленной атмосферы уже давно не наблюдалось <…> Многие говорят, что Ленский расстрел напоминает стрельбу 9 января [1905 года]» (в день Кровавого воскресенья) ⁵⁷⁴. Консерваторы обвиняли в кровопролитии правительство, а также управляющего золотых приисков (еврея по национальности) и иностранных акционеров. Думская комиссия по расследованию событий на приисках лишь подлила масла в огонь общественного негодования благодаря красочным отчетам, составленным председателем комиссии, левым думским депутатом и юристом Александром Керенским.

Трагический секрет

В то время как правые требовали безусловного подчинения самодержцу, за закрытыми дверями некоторые из них строили фантастические планы его убийства. Они замышляли расправу с царем несмотря на то, что Алексей, сын Николая II, был еще младенцем – а по российским законам царем мог стать только 16-летний, – а большинство правых считало, что возможный регент, младший брат царя великий князь Михаил Александрович не лучше, а может быть, и хуже Николая II ⁵⁷⁵. Однако к 1913 году, когда по империи проходили пышные торжества в честь трехсотлетия правления Романовых, хрупкая династия оставалась единственным общим фундаментом для лояльности, который допускало самодержавие. Юбилейные празднества открылись 21 февраля салютом из 21 пушки Петропавловской крепости – те же самые пушки девятью годами ранее возвестили о рождении царевича Алексея. Следующим пунктом программы было императорское шествие из Зимнего дворца в Казанский собор. При виде императора и маленького Алексея, ехавших в открытом экипаже под сенью реявших знамен, поднялся оглушительный шум, в котором потонули цокот копыт и звон колоколов. На балу, состоявшемся тем вечером в Зимнем дворце, дамы были одеты в старинные платья времен Московского царства и в кокошники – высокие головные уборы средневековой Руси. Следующим вечером в легендарном столичном Мариинском театре в пышной постановке оперы «Жизнь за царя» Михаила Глинки блистали дирижер Эдуард Направник, лирические теноры Николай Фигнер и Леонид Собинов и балерины Анна Павлова и Матильда Кшесинская (которая была любовницей Николая II в пору его ранней молодости).

Общественность откровенно старались не допускать к участию в торжествах. Более того, главной темой юбилейных мероприятий было прославление не государства, а великих государей из рода Романовых. В то же время главным средством для того, чтобы добавить династии лоска, стали громадные размеры России. В Казанском соборе – украшенном сотней с лишним символов наполеоновского государства, захваченных русскими войсками, – православные богослужения сопровождались оглашением императорского манифеста, зачитанного во всех церквях империи. «Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира», – провозгласил Николай II, восемнадцатый из Романовых ⁵⁷⁶. На скорлупе юбилейного пасхального яйца, сделанного по специальному заказу в мастерских Петера Карла Фаберже, красовались двуглавые орлы и миниатюрные портреты всех восемнадцати Романовых, правивших страной, в обрамлении бриллиантов. Традиционным «сюрпризом», скрывавшимся в миниатюрном яйце, оказался вращающийся глобус, на котором границы России в 1613 году были противопоставлены границам империи, намного выросшей к 1913 году ⁵⁷⁷. Тем не менее многие сомневались в способности дома Романовых защитить свое достояние.

После Пасхи 1913 года императорская семья посвятила две недели торжеств повторению (в обратном порядке) маршрута первого из Романовых, Михаила Федоровича, проделав путь из Москвы через российскую провинцию в Кострому, старинную вотчину Романовых, и обратно в Москву, возвращение в которую было обставлено как триумфальный въезд. Костромская икона Федоровской Богоматери, как считалось, покровительствовавшая династии Романовых, так сильно почернела, что изображение на ней было едва различимо – это было ужасным знамением ⁵⁷⁸. Однако Николай II, которому придало храбрости это обращение к истокам трехсотлетней давности, вновь строил планы по ликвидации конституционного самодержавия путем лишения Думы законодательных прав и превращения ее в чисто совещательный орган «в соответствии с русской традицией». Впрочем, он воздерживался от этого шага, которого отчаянно желали и он сам, и многие консерваторы ⁵⁷⁹. Более того, в обстановке культа самодержавия даже самых убежденных защитников монархии охватывало недовольство. Невзирая на пышные торжества, многие люди как из высших, так и из низших российских сословий начали сомневаться в пригодности Николая II к управлению страной. «Самодержавие есть, но нет самодержца», – еще в 1902 году сетовал в своем дневнике генерал Александр Киреев, российский придворный и мыслитель, и эти настроения на протяжении лет только ширились, расходясь по всему пруду империи подобно кругам от брошенного в воду камня ⁵⁸⁰. Императорский гофмейстер, присутствовавший при шествии Романовых в Казанский собор, отмечал: «вид у группы был самый трагический» ⁵⁸¹. Необъятная Российская империя в конечном счете была семейным предприятием, а семья казалась обреченной. Дело не только в том, что Николай II, человек традиционный и консервативный, верный своему долгу, семье и религии, был свято предан «самодержавной идее», но не имел личных способностей для того, чтобы реализовать ее на практике. Даже если бы наследственный царь был способным правителем, будущее российской династии все равно находилось под угрозой ⁵⁸².

Вследствие генетической мутации, унаследованной немецкой принцессой Александрой от своей бабки, британской королевы Виктории, русский царевич Алексей родился на свет с гемофилией, неизлечимой болезнью, заключающейся в неспособности крови к свертыванию. Болезнь царевича оставалась государственной тайной. Но тайна не могла отменить больших шансов на то, что Алексей умрет относительно молодым, возможно, не успев стать отцом. Точно так же почти не было надежды на то, что мальчик, который должен был вести себя крайне осмотрительно, поскольку он мог умереть от внутреннего кровотечения, получив синяк, станет энергичным и тем более самодержавным правителем. Николай II и Александра не желали признавать всю степень угрозы, нависшей над династией. Гемофилия, этот дополнительный фактор, по воле злой судьбы добавлявшийся к глубоким структурным изъянам самодержавия, в реальности давал возможность определиться с непростым выбором, стоявшим перед самодержавной Россией, но Николай II и Александра, по своей природе люди сентиментальные, не обладали мужеством для того, чтобы смириться с переходом к подлинно конституционной монархии, требовавшимся для сохранения последней ⁵⁸³.

* * *

Конституционное самодержавие разрушало само себя. Николай II упорно старался не только воспрепятствовать становлению парламента, дарованного им стране, но и блокировать создание согласованной исполнительной власти, представлявшей собой посягательство на самодержавие. «Самодержавное правительство» являлось оксюмороном, столкновением неограниченной сакральной власти с юридическими формами управления, происходившей между функционерами борьбой за право решать, следует ли подчиняться «воле» самодержца или действовать в рамках законов и правил ⁵⁸⁴. Таким образом, возлагать вину на изъяны Российской империи на «отсталость» и крестьян было бы ошибкой. Столыпин в первую очередь потерпел поражение от рук самого самодержавия, а также непонятливых российских элит. Он располагал целым арсеналом стратагем и обладал колоссальной личной отвагой, но столкнулся с неустанным противодействием со стороны царя, двора и правого истеблишмента, включавшего Сергея Витте, сейчас заседавшего в Госсовете ⁵⁸⁵. Истеблишмент не позволил Столыпину осуществить всю его программу модернизации, которая бы вывела Россию на путь к силе и процветанию, без чего она бы не могла ответить на целый ряд геополитических вызовов. «Я, конечно, сожалею о смерти Столыпина, – говорил в 1911 году на собрании правых политиков Петр Дурново, еще один враг Столыпина в Госсовете. – Но теперь по крайней мере реформам положен конец» ⁵⁸⁶. Он был прав: реформы умерли. Вместе с тем следует отметить, что Столыпин по большей части не пытался обойти упрямый истеблишмент с фланга, обратившись непосредственно к массам, несмотря на то, что со временем он стал поднимать на щит православный «народ» в широком смысле. Будучи предан монархии, он стремился сочетать друг с другом богоданную самодержавную власть и законные полномочия, каприз и право, традицию и инновации, но при этом опирался на Думу, в своей политике сознательно дистанцировавшуюся от масс, и стремился к установлению власти сельских помещиков (таких, как он сам). Один изгнанник, вынужденный бежать из России, в 1928 году, находясь в эмиграции, чествовал Столыпина как российского Муссолини, первого «православного фашиста», национал-социалистического вождя ⁵⁸⁷. Все это было заблуждением. Спорное пятилетнее премьерство Столыпина не опиралось на какую-либо радикальную идеологию и он оставался коридорным политиком, даже когда обращался к народу.

В международных делах Столыпин оказался не в состоянии избежать фактического курса на союз с Британией против Германии. Правда, он сумел одержать неожиданную и важную политическую победу за счет консерваторов и несмотря на отсутствие формальных полномочий во внешнеполитической сфере, ограничив российские амбиции на Балканах и в других регионах ⁵⁸⁸. Впрочем, эта с трудом достигнутая сдержанность оказалась недолговечной. Всего через три года после смерти Столыпина разразилась мировая война, которая в сочетании с отчуждением российских консерваторов и тайной гемофилией в роду Романовых в итоге смела российское конституционное самодержавие, а вскоре после этого – и российский конституционализм как таковой. Но даже после этого русский фашизм не пришел к власти ⁵⁸⁹. Если бы в 1913 году, в год 300-летнего юбилея Романовых, кому-нибудь сказали, что вскоре в разных странах установятся правая фашистская диктатура и левая социалистическая диктатура, смог бы он догадаться, что захватят и удержат власть безнадежно расколотые русские социал-демократы, рассеянные по Сибири и Европе, а не немецкие социал-демократы, на выборах 1912 года получившие больше всего мест в германском парламенте? И наоборот, мог ли кто-нибудь предсказать, что антисемитский фашизм добьется успеха именно в Германии, а не в Российской империи, где проживала крупнейшая в мире еврейская община и где появились на свет пресловутые «Протоколы сионских мудрецов»? ⁵⁹⁰

Мы откроем ключевую истину в отношении Российской империи, если присмотримся не к деятельности левых революционеров, а к геополитике и внутренней высокой политике: царский режим не имел надежной политической опоры, чтобы успешно отвечать на вызовы со стороны конкурентов на международной арене. Из-за этого обстоятельства режим впадал во все большую зависимость от тайной полиции, единственного имевшегося у него инструмента для ответа на любые вызовы. (Поэт Александр Блок, после революции изучавший архивы царской полиции, называл ее «единственным живым органом» в России, поражаясь ее способности давать «лучшую характеристику общественных настроений» ⁵⁹¹.) Искушение прибегать к помощи полиции не вытекало из какой-либо любви к охранке или к полицейским методам; наоборот, царь и все прочие питали ко всему этому откровенное презрение ⁵⁹². Скорее, чрезмерная зависимость от тайной полиции была обусловлена непримиримым антагонизмом между самодержавием и конституционными демократами, а также глубокой неприязнью царской системы к мобилизации улицы даже ради своей собственной защиты. В современную эпоху было уже недостаточно демобилизовать противников; режиму следовало мобилизовать своих сторонников. Система, сознательно сведенная к узкому привилегированному слою, опирающаяся на полицию и крестьянскую армию, в современную эпоху вообще не была государством и, безусловно, не годилась для будущей великой державы, конкурирующей с сильнейшими государствами. Современному сплоченному государству нужно нечто большее, чем знамена, крестные ходы, многоголосые псалмы «Христос воскресе» и воспроизведение в 1913 году паломничества в Москву, совершённого в XVII веке. Дурново, в 1905–1906 годах возглавив спасение самодержавия, оказался в состоянии погасить политический импульс в России, но не сумел изменить фундаментальных структур. Столыпин, проявлявший не меньшую готовность к репрессиям, но гораздо более креативный в политическом плане, в итоге наткнулся на политические пределы царизма. Из всех слабостей русского самодержавия в том, что касается его отношений с современностью, самой большой была его неспособность к авторитарной массовой политике.

Из-за того что самодержавная Россия всячески противодействовала современной массовой политике, массы российского населения – с обуревавшим их глубоким и всеобщим стремлением к социальной справедливости – были отданы на откуп левым силам. В свою очередь, тех, включая и Российскую социал-демократическую рабочую партию, раздирала крайняя фракционность и обескровили свирепые государственные репрессии. При самодержавии неудачи преследовали не только русский фашизм; по большому счету ничего не получалось и у оппозиционных левых партий. И все же всего через десять лет после кончины Столыпина место болезненного наследника Романовых займет родившийся в Грузии российский социал-демократ Иосиф (Коба) Джугашвили, учитель и агитатор, который приступит к созданию фантастической диктатуры, получив в свое распоряжение такую власть, какая и не снилась ни самодержавным царям Российской империи, ни Столыпину. Такой исход был совершенно непредсказуемым – и это было бы еще очень мягко сказано.

Часть II
Революционная война Петра Дурново

…начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и <…> оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые…

Петр Дурново, докладная записка для Николая II о последствиях возможной войны с Германией, февраль 1914 года

Наряду с Россией в 1905–1911 годах революции разразились в Мексике, Каджарском Иране, Османской империи, Китае и Португалии – странах, на которые совместно приходилась четверть мирового населения. Итогом каждой из этих революций стало принятие конституции. Это была глобальная волна, в какой-то мере носившая сходство с 1780-ми годами, когда произошли революции в США, Франции и Карибском бассейне. Однако конституционные эксперименты начала XX века во всех без исключения случаях быстро завершились крахом или откатом. (Чуть дольше продержалась лишь Португалия, в которой до военного путча 1926 года сменилось 38 премьер-министров.) При всей решительности этого рывка к свободе институционализация свободы была совершенно иным делом. Как правило, в ходе установления конституционного режима к власти приходят интеллектуалы – такие, как вождь российской Конституционно-демократической партии (кадетов) Павел Милюков, – стремящиеся использовать государство как инструмент для модернизации отсталого, по их мнению, общества. Однако мечта о классическом либеральном скачке к современности во главе с интеллектуалами наталкивается на социальный барьер, состоящий из городского трудящегося населения и сельского большинства, ориентированного на общину. При всей заманчивости британского и американского примера классический либеральный строй в этих странах был институционализован задолго до эпохи массовой политики ⁵⁹³. В начале XX века узкий конституционализм уже не мог удовлетворить массы. Положительные аспекты изменений, связанных с установлением конституционного строя, нередко дискредитировались социальными неурядицами. (Лишь в европейской части Российской империи с 1910 по 1914 год было зафиксировано около 17 тысяч крестьянских волнений ⁵⁹⁴.) Более того, несмотря на то что интеллектуалы, стоявшие во главе либерализации, вдохновлялись примером развитых стран Европы, европейские державы участвовали в подавлении политических выступлений, приходя на помощь «силам порядка» в Китае, Мексике, Иране и других странах. В Османской империи будущие модернизаторы отшатывались от либерализации. Китайский конституционный эксперимент окончился тем, что власть в стране захватили генералы; в Мексике вспыхнула гражданская война ⁵⁹⁵. Россия в 1905–1907 годах тоже была, по сути, охвачена гражданской войной, победу в которой одержали силы порядка.

Что отличало Россию на заре XX века, так это то, что ее силы порядка были деморализованы своей победой: итог, «конституционное самодержавие», вызывал у них ненависть и они лишились уважения к царю, несмотря на то что были заодно с ним ⁵⁹⁶. В то же время будущая российская радикальная социалистическая революция пребывала, пожалуй, в еще большем расстройстве, чем уязвимые силы конституционализма. Социалистов тянули на дно жесткий полицейский режим и их собственная раздробленность. Что еще более важно, большинство российских социалистов выступало не за социализм, а за конституционализм («буржуазную» демократию) как за необходимый исторический этап, вместе с тем презирая буржуазию.

Конкретно «социализм» означал жизнь в Сибири. Правда, благодаря состоявшейся в 1913 году амнистии по случаю 300-летия династии Романовых многие революционеры были отпущены из ссылки. В Петербург вернулся Лев Розенфельд (Каменев), возглавивший редакцию «Правды». Эта газета была основана на состоявшейся в январе 1912 года партийной конференции в Праге, на которой преобладали делегаты от большевиков, а первый ее номер вышел 22 апреля 1912 года; передовицу для него написал Коба Джугашвили, призывавший к пролетарскому «единству во что бы то ни стало» ⁵⁹⁷. Джугашвили, только что вошедший в состав нелегально созданного чисто большевистского Центрального комитета, нелегально пробрался в Петербург, бежав из ссылки. Однако в день выхода его статьи он был схвачен охранкой и к лету выслан в далекую сибирскую деревню Колпашево под Нарымом (что означает «болото» на языке хантов) ⁵⁹⁸. В сентябре 1912 года, до того, как наступила зима, он бежал оттуда на лодке и по паспорту персидского купца пробрался к Ленину в Краков, находившийся под властью Габсбургов. Ленин считал себя одним из главных партийных специалистов по национальным делам. Но Джугашвили удивил его, предъявив ему свою собственную работу по национальному вопросу, вследствие чего Ленин написал Горькому: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы» ⁵⁹⁹. «Марксизм и национальный вопрос», как и другая единственная крупная публикация Джугашвили («Анархизм или социализм?»), отчасти носила вторичный характер; автор, определяя понятие «нация», исходил из трех признаков, позаимствованных у немца Карла Каутского (общий язык, общая территория и экономическое единство), и одного, позаимствованного у австрийского марксиста Отто Бауэра (общий национальный характер) ⁶⁰⁰. Однако этот труд был важен тем, что он затрагивал ключевой аспект революции в многоязычной Российской империи и в целом опровергал взгляды австро-марксистов и их подражателей из числа грузинских меньшевиков. Существенно и то, что он был подписан именем Сталин ⁶⁰¹. Этот энергичный, звучный псевдоним был не только намного лучше Чокнутого Осипа, Рябого Оськи или звучавшего очень по-кавказски Кобы, но и заявлял о принадлежности его носителя к русским. К тому времени, когда статья была издана в России (в номере журнала «Просвещение» за март-май 1913 года), Сталин снова вернулся в Петербург. Там, на благотворительном вечере по случаю Международного женского дня, он снова был схвачен по наводке другого члена большевистского ЦК, Романа Малиновского, уголовника, вставшего во главе профсоюза рабочих-металлистов, но в то же время являвшегося тайным агентом охранки ⁶⁰². Сталина снова выслали в Сибирь, где в итоге оказался и Каменев.

Из всех крупных большевиков на свободе в России остался только Малиновский. Ленин поручил ему руководить всем большевистским аппаратом в пределах Российской империи ⁶⁰³. Идея вождя большевиков о том, чтобы партия состояла только из профессиональных революционеров, без чего якобы было не обойтись в условиях нелегального существования партии (эту точку зрения разделял и Сталин), обнаружила свою полную несостоятельность. Но, по правде говоря, охранка полностью контролировала и такую же сверхзаконспирированную террористическую организацию социалистов-революционеров ⁶⁰⁴. Как впоследствии вспоминал большевик Николай Бухарин, все сильнее заражавшиеся паранойей российские революционеры «ставили перед собой вопрос – посмотришь на себя в зеркало: черт возьми, не это ли провокатор?» ⁶⁰⁵.

Впрочем, несмотря на изощренность методов охранки, самодержавие по-прежнему чувствовало себя сидящим на бочке с порохом. В связи с 300-летием династии Романовых петербургская охранка сильно выросла в размерах, в то же время запретив какие-либо скопления людей из опасения, что они могут перерасти в демонстрации рабочих под красными флагами и что царь, подобно его деду Александру II, может стать жертвой убийц ⁶⁰⁶. Как вспоминал шеф корпуса жандармов, «город буквально превратился в вооруженный лагерь». Итак, «самодержец» не ощущал себя в безопасности даже в своей собственной столице? Совершенно неуместные строгие полицейские меры в столице бросили тень на торжества. Несмотря на всеобщие восторги по поводу организованной в 1913 году, в дни юбилея дома Романовых, первой в истории выставки русских икон, новой постановки опер Модеста Мусоргского «Борис Годунов» и «Хованщина» и пышных юбилейных торжеств, прошедших в Москве в мае 1913 года, элиты отлично понимали, что самодержец не в состоянии беспрепятственно появляться на публике.

* * *

Германский император Вильгельм II – приходившийся кузеном Николаю II – тоже наполнил 1913 год помпезными торжествами. На этот год приходилось 54-летие самого кайзера, серебряный юбилей его правления и столетие победы Пруссии над Наполеоном. То, что именно русские разбили Наполеона и взяли Париж, никого не волновало. Германия желала продемонстрировать всему миру успехи своей династии и впечатляющие достижения по модернизации страны ⁶⁰⁷. Это сочетание германского могущества на европейском материке и угрозы террора в Петербурге занимало все мысли человека, который в 1905–1906 годах спас династию Романовых.

Петр Дурново взирал на внешнюю политику глазами полицейского ⁶⁰⁸. Еще в 1904 году, в первые дни Русско-японской войны, которую Дурново называл «бессмысленной», он заявил своему предшественнику на посту министра внутренних дел: «Наивная идея: побороть внутренние беспорядки успехами за границей!» ⁶⁰⁹. После того как в апреле 1906 года Дурново покинул Министерство внутренних дел, он возглавлял правый блок в Государственном совете (который играл роль верхней палаты российского законодательного органа), в этом качестве всячески противодействуя проводившемуся после 1905 года конституционному эксперименту (в чем бы тот ни заключался) и особенно возмущаясь действиями Столыпина ⁶¹⁰. Дурново прославился тем, что не злословил у людей за спиной, не стесняясь говорить им в лицо самые неприятные вещи, – и это относилось даже к царю ⁶¹¹. В феврале 1914 года, стремясь переориентировать российскую политику, он составил объемистую докладную записку, предназначенную для царя и примерно пятидесяти других адресатов из числа самых высокопоставленных людей империи ⁶¹². Он насмехался над теми, кто утверждал, что для сдерживания Германии достаточно демонстрации российской мощи и англо-франко-российского единства ⁶¹³. «Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии», – объяснял он, добавляя к этому, что между ними «неизбежна борьба не на жизнь, а на смерть». Он указывал, что первоначальное «согласие» (антанта) между Россией и Англией каким-то образом превратилось в формальный союз и что вставать на сторону Великобритании в ее противостоянии с Германией было совсем не нужно, поскольку между Германией и Россией отсутствует принципиальный конфликт интересов. Более того, в отличие от сотрудников Министерства иностранных дел, очень далеких от вспышек классовой ненависти, с которыми столкнулся Дурново как бывший полицейский, он подчеркивал, что война станет катастрофой для страны и вину за это возложат на правительство. «…в случае неудачи, – писал он в феврале 1914 года в своей докладной записке для Николая II – социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, у нас неизбежна». Конкретно Дурново предсказывал, что будут экспроприированы дворянские земельные владения и что «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению» ⁶¹⁴.

Эти выводы – возможность избежать войны с чересчур могущественной Германией, поражение России, близорукая травля самодержавия российскими элитами, которые сами сгинут в горниле яростной социальной революции – были столь же решительными, сколь и недвусмысленными. Сам Владимир Ленин даже в своей последующей знаменитой полемической работе «Государство и революция» (август 1917 года) не достигал и подобия предвидения, проявленного Дурново. «Царизм победил, – писал Ленин об эпохе до 1917 года – Все революционные и оппозиционные партии разбиты. Упадок, деморализация, расколы, разброд, ренегатство, порнография на место политики» ⁶¹⁵. В том, что касалось революционеров, это было в принципе верно. Но несмотря на то, что полиция прижала революционные партии, воинственные социалистические настроения рабочих (оживившиеся после Ленского расстрела 1912 года) и особенно периодические волнения страдавших от безземелья крестьян (сказывавшиеся и на армии) представляли собой постоянную и куда более серьезную угрозу. Ультраконсерватор Дурново понимал это лучше, чем будущие профессиональные революционеры. С 1900 по 1917 год, за исключением двух лет (1905–1907), Ленин ни разу не был в России, проживая по большей части в Швейцарии. Троцкий жил изгнанником за пределами страны с 1902 по 1903 и с 1907 по 1917 годы. И Каменев, и Григорий Радомысльский (Зиновьев) до 1917 года провели много времени в тюрьме, Сибири или в Европе. То же самое относилось и к таким твердолобым оппонентам Ленина из числа социал-демократов, как Мартов и Павел Аксельрод. Виктор Чернов – руководитель Партии социалистов-революционеров, самой многочисленной из российских левых партий, – непрерывно находился в эмиграции с 1899 по 1917 год. Дурново наблюдал царскую систему не из Женевы, Парижа или Берлина, а изнутри, и, в частности, изнутри Министерства внутренних дел. Он лучше посторонних и даже лучше большинства осведомленных людей понимал, что самодержавие становится пустым звуком ⁶¹⁶. Что не менее важно, в то время как представители российского истеблишмента с ужасом ждали новой «пугачевщины» снизу, Дурново осуждал российские верхние классы и особенно конституционных демократов, добивавшихся от самодержавия политических прав и, насколько представлялось ему, не понимавших, что воинствующие массы будут склонны идти намного дальше и поглотят их всех ⁶¹⁷.

Что же предлагал дальновидный Дурново? Вместо «противоестественного союза» между самодержавной Россией и Великобританией с ее парламентской властью он призывал к заключению союза с похожей на Россию консервативно-монархической Германией в рамках будущего континентального блока, в состав которого также должны были войти Франция (каким-то образом примирившаяся с Германией) и Япония ⁶¹⁸. Но каким образом предполагалось достичь этого? Германский кайзер стремился к установлению немецкого контроля над черноморскими проливами, через которые проходило до 75 % российского экспорта зерна, имевшего ключевое значение для процветания империи ⁶¹⁹. Более того, во внутриполитическом плане Дурново склонялся к тому, чтобы снова объявить чрезвычайное положение, поддержанием которого он занимался в 1905 году, но к моменту составления его докладной записки примерно две пятых из 130 миллионов подданных Российской империи уже жили в условиях военного положения или особого режима («усиленная охрана»). Дурново, верный своим принципам, не поддавался правопопулистскому искушению привлечь на свою сторону крестьян посредством перераспределения собственности – не потому, что подобно большинству членов Госсовета или Думы был обладателем крупных земельных владений (у него их не было), а потому, что боялся беспорядков ⁶²⁰. Воздерживался он и от решительного осуждения демократии, допуская, что она может быть подходящим строем для некоторых стран. И все же он утверждал, что демократия обернется распадом в России, которая нуждается в «твердой власти» ⁶²¹. Однако его стратегия закрытой крышки, сводившаяся к сохранению как можно более централизованной власти и отказу от сотрудничества с Думой в ожидании, когда во главе страны встанет настоящий самодержец, представляла собой политику застоя ⁶²². Он сам осознавал ключевую дилемму: чтобы уцелеть, власть нуждалась в репрессиях, но репрессии отталкивали от нее еще больше людей, сужая социальную базу режима и тем самым порождая потребность в новых репрессиях. «Мы находимся в тупике, – сетовал Дурново в 1912 году, – боюсь, что из него мы все, с Царем вместе, не сумеем выбраться!..» ⁶²³.

Если бы дело дошло до войны с Германией, то даже величайший из существовавших на тот момент охранителей царского режима не смог бы спасти самодержавие во второй раз ⁶²⁴. Не только Дурново, но и Столыпин предупреждал, что очередная большая война «будет гибельна для России и династии» ⁶²⁵. Что еще более важно, Дурново понимал, что крах режима во время мировой войны продиктует все последующие события ⁶²⁶. Как он и предвидел, новая война – против Германии – в самом деле превратилась в революционную войну, ударившую рикошетом по самим социалистам и породившую анархию. «Как бы парадоксально это ни звучало, – вспоминал один из социал-демократов, меньшевик Федор Гурвич (известный как Федор Дан), – крайние реакционеры из числа царских чиновников разобрались в движении сил и социальном содержании этой грядущей революции куда быстрее и лучше, чем все российские „профессиональные революционеры“» ⁶²⁷.

* * *

Ностальгия по царской России, сама по себе вполне понятная, все же неуместна: «конституционное самодержавие» никогда не было жизнеспособным и не могло переродиться во что-то более удачное, а развитие гражданских союзов никогда бы не смогло заменить отсутствовавшие в России либеральные политические институты или покончить с нелиберальными институтами ⁶²⁸. Когда в стране одна за другой стали внезапно возникать нелегальные политические партии, первыми были созданы левые партии: Армянская революционная федерация (Дашнаки) (1890), Польская социалистическая партия (1892), Еврейский Бунд (1897), Российская социал-демократическая рабочая партия (1898), расколовшаяся на большевиков и меньшевиков (1903), Еврейская социал-демократическая рабочая партия, или «Поалей Цион» (1900), Партия социалистов-революционеров (1901). В 1905 году среди прочих на свет появились конституционные демократы, или кадеты (классические либералы), и Союз русского народа (протофашисты) ⁶²⁹. Все эти организованные партии, даже антисоциалистические, внушали ужас самодержавию и непреклонность самодержавия оставила печать на каждой из них, включая и конституционалистов. Радикализация военных лет привела к дальнейшему перекосу своеобразного российского политического спектра влево, в то же время породив самые разнообразные насильственные практики. «Большевистская революция, – проницательно отмечал один исследователь, – закрепила почти вездесущие, но мимолетные практики общеевропейской катастрофы 1914–1921 годов в качестве постоянной черты советского государства». Разумеется, как добавляет этот исследователь, за этими насильственными практиками, за этим государственным строительством стояли идеи ⁶³⁰. Причем идеи не какие-нибудь, а планы переустройства всей жизни сверху донизу, построения социалистического царствия небесного на Земле. В свою очередь, проводниками этих идей, заряженных трансцендентальной силой, были новые люди, вброшенные в политический пейзаж революцией – такие, как Сталин.

Для того чтобы грузин из крохотного городка Гори – через Тифлис, Чиатуру, Баку и сибирскую ссылку – поднялся хотя бы на относительные вершины власти с тем, чтобы воплощать в жизнь марксистские идеи, должен был с грохотом рухнуть весь мир. Так и случилось. Роль Сталина в этих грандиозных событиях была ничтожной. В отличие от бурных лет с 1905 по 1908 год или периода после марта 1917 года в его биографии с 1909 по начало 1917 года содержится мало примечательных моментов. Большинство авторов либо приукрашивают эти годы, изображая их более драматическими, чем они были в действительности, либо опускают их. Но этот продолжительный отрезок времени, в течение которого Сталин не делал ничего или почти ничего, имел колоссальное значение для России, да и для всего мира. С тем чтобы осмыслить роль Сталина в неожиданных и поразительных событиях 1917 года, и прежде всего с тем, чтобы разобраться во всем созданном им впоследствии режиме, необходимо описать и подробно изучить грандиозные процессы, в которых он не сыграл никакой заметной роли. Но после того, как власть оказалась в пределах досягаемости Сталина, он неустанно сражался за нее, как человек, ощущающий себя орудием судьбы, и продемонстрировал революционные таланты, оказавшиеся особенно полезными в евразийских условиях.

Современные революции – яркие события, поражающие зрелищем миллионов людей, поднявшихся с намерением взять судьбу в свои руки и возбужденных обретенным чувством солидарности и ощущением неограниченных возможностей. Но в то же время революции несут с собой картину упадка и краха, гибели старой правящей системы и неприглядного становления новой. Вне зависимости от происходящего или не происходящего на улицах, в казармах, на заводах и в полях исход революции решается в коридорах власти – в столице и провинции. Поэтому не обойтись без изучения высокой политики и повседневных мелочей, связанных с созданием институтов, а также без ознакомления с практиками и процедурами управления, образом мысли и образом жизни, стоящими за проявлениями власти. Разумеется, высокая политика формируется под воздействием социальных сил, действий и чаяний широких масс, но политику нельзя свести к социальным аспектам. Более того, хотя новый режим в бывшей Российской империи был порожден самой народной из всех известных революций, в итоге он перестал быть подотчетным народу и даже самому себе. Кульминацией революционного процесса с участием широких масс не только может становиться, но и нередко становится власть ограниченного числа людей – не потому, что революция «деградировала», или потому, что благие намерения и хорошее начало были погублены негодяями или неудачным стечением обстоятельств, а потому что на каждом шагу дает о себе знать международное положение, институты возникают из обломков старого и утробы нового, а идеи тоже играют немалую роль. Революционеры могут усматривать в диктатуре как преступление, так и бесценное орудие; в людях могут видеть как граждан, так и рабов, возможных противников или прирожденных врагов; частная собственность может восприниматься как краеугольный камень и свободы, и угнетения. Решительное, неподдельное стремление к социальной справедливости способно – в зависимости от идей, которыми руководствуются люди, и соответствующих практик – привести к институционализации самой возмутительной несправедливости. Успешная революция может обернуться трагедией. Но и трагедии порой являются великими геополитическими проектами. Русская революция оказалась неотделима от давних дилемм и новых представлений о России как о великой державе мирового уровня. И это тоже способствовало выявлению скрытых черт личности Сталина.

Глава 5
Глупость или измена?

…что это, глупость или измена?

(голос слева: «Измена».

[Другой депутат]: «Это глупость». Смех).

Павел Милюков, лидер конституционных демократов (кадетов), выступление в Думе, ноябрь 1916 года ⁶³¹

Обыкновенно каждый строй <…> гибнет <…> не от силы врагов, а от непригодности своих защитников.

Лев Тихомиров (русский консервативный теоретик), 1911 ⁶³²

П осле встречи Теодора Рузвельта с кайзером Вильгельмом II, в 1910 году, бывший американский президент (1901–1909) признавался жене: «Теперь я абсолютно уверен, что нам всем достанется» ⁶³³. После смерти предшественника и деда кайзера (в возрасте 91 года) неопытный Вильгельм II отправил в отставку 75-летнего канцлера Отто фон Бисмарка ⁶³⁴. В дальнейшем молодой кайзер, выказавший себя надменным и в то же время неуверенным в себе человеком, регулярно покушался на германскую конституцию и парламент и вызывающе вел себя во внешней политике, усугубляя парадокс бисмарковского объединения Германии: немцы, угрожая своим соседям, сами явно были уязвимы от них на двух фронтах. Вильгельм II – известный как Высочайший Воитель – отказался продлевать так называемый русско-германский Договор перестраховки, заключенный по инициативе Бисмарка, и тем самым непреднамеренно подтолкнул Россию к сближению с Францией и повысил для Германии вероятность войны на два фронта ⁶³⁵. Запоздалая попытка Вильгельма II исправить эту ошибку и склонить Николая II к заключению Бьёркского договора провалилась. Наконец, не надо забывать и о военно-морской программе кайзера. В 1913 году на Великобританию приходилось 15 % международной торговли, но на втором месте находилась Германия с 13 %, и в этом все более взаимозависимом мире глобальной торговли – особенно торговли жизненно необходимыми продуктами питания – Германия была абсолютно вправе строить военно-морской флот ⁶³⁶. Однако Вильгельм II и его окружение лелеяли фантастические планы о постройке флота в 60 линкоров для Северного моря ⁶³⁷. Это способствовало сближению Великобритании с Францией – несмотря на едва не состоявшуюся между ними в 1898 году войну из-за колоний – и даже с самодержавной Россией. «Кайзер похож на воздушный шарик, – отметил однажды Бисмарк. – Если не держать его за ниточку, никогда не знаешь, куда он полетит» ⁶³⁸.

Впрочем, танго танцуют вдвоем, а глобальная установка «в наших владениях никогда не заходит солнце», которой пыталась следовать Великобритания, сама по себе была агрессивной. Британия неохотно уступила – по крайней мере временно – военно-морскую гегемонию в Западном полушарии – усилившимся США, а на Дальнем Востоке – выскочке Японии. (Но на содержание британского Королевского флота по-прежнему тратилась четверть государственных доходов.) В то же время первоочередной задачей британской внешней политики являлось сдерживание гипотетической угрозы со стороны России имперским владениям в Персии, Центральной Азии и Китае. Вследствие того, что в состав России входили земли в Европе, на Ближнем Востоке и на Дальнем Востоке, многие видели в ней единственного потенциального соперника глобальной Британской империи ⁶³⁹. И все же даже до заключения англо-российского соглашения 1907 года более непосредственную и опасную угрозу для Великобритании представляло собой усиление Германии. Между Британией и Германией существовали тесные экономические и культурные связи ⁶⁴⁰. Но не менее серьезными были и противоречия между ними и при этом Германия не была ни Америкой, ни Японией, и Британия не намеревалась смиряться с ростом ее могущества. «По моему мнению, – отмечал в частном письме от 25 сентября 1901 года лорд Керзон, – самым примечательным аспектом международной ситуации в течение следующей четверти века станут не успехи России – это в любом случае неизбежно, – и не враждебность со стороны Франции – которая является наследственной, – а возрастание Германской империи за счет Великобритании; и я полагаю, что любой британский министр иностранных дел, желающий оказать хорошую услугу своей стране, никогда не должен забывать об этом соображении» ⁶⁴¹. С тем чтобы обуздать принципиальный антагонизм между главной мировой державой и Германией, стремившейся обеспечить себе место в мировом порядке, зарождавшемся на европейском материке у самых дверей Британии, с обеих сторон требовались усилия чрезвычайно опытных политиков ⁶⁴². Но вместо этого никто не мешал антагонизму вылиться в гонку вооружений и становлению двух враждебных систем союзов (или соглашений): тройственной англо-франко-российской Антанты и блока Центральных держав, а именно Германии и Австро-Венгрии.

Сами по себе союзы не являются причиной войн; те становятся следствием расчетов и просчетов ⁶⁴³. В Германии сочли, что путь к победе над Британией ведет через Россию. Подобно тому, как британским империалистам не давала покоя российская экспансия в Азии, так и германская военная верхушка оказалась зациклена на мнимой российской «угрозе» в Европе. В 1860–1914 годах российский ВВП еще сильнее отстал от немецкого: например, в 1914 году в России было выплавлено в четыре раза меньше стали, чем в Германии. Но за тот же срок российская экономика выросла вчетверо ⁶⁴⁴. При этом немецкие специалисты по военному планированию – задача которых заключалась в подготовке к возможной войне – упирали еще и на громадное население России (около 178 миллионов человек при населении Германии в 65 миллионов человек) и на недавно анонсированную в России большую программу перевооружения, завершение которой предполагалось к 1917 году ⁶⁴⁵. Немецкий генералитет подчеркивал необходимость не допустить, чтобы индустриализующаяся Россия вместе с другой европейской сухопутной державой – союзной России Францией – имела возможность выбрать подходящее время для нападения на Германию с двух сторон, и объявлял Россию ближнесрочной угрозой, которую следовало устранить путем превентивного удара. «Чем дольше мы будем ждать, – сетовал в мае 1914 года начальник германского Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший (г. р. 1848) начальнику австрийского штаба, – тем ниже будут наши шансы на успех; невозможно соперничать с Россией в количественном отношении» ⁶⁴⁶. Якобы в порядке самообороны Германия стремилась к столкновению со слабой Россией, пока та еще не стала непобедимой ⁶⁴⁷.

Британские просчеты имели давнюю историю. Британия обещала всему миру глобальный порядок, Pax Britannica, не имея ни желания, ни средств для его насаждения, в то время как вызывавший большую зависть британский империализм порождал империализм соперничающих наций, который, в свою очередь, заражал страхом британское геополитическое воображение. «Война стала неизбежной из-за усиления Афин и страха, который оно внушало Спарте», – писал древнегреческий историк Фукидид. Тогда, в V веке до нашей эры, столкновение между периферийными государствами, Коринфом и Керкирой, вылилось в схватку между Афинами и Спартой – схватку, которой каждая из этих держав добивалась и о которой каждая из них впоследствии пожалела. Бисмарк называл подобные решения игрой в «железные кости». В 1914 году британцы не вполне осознавали последствия соперничества, которое отчасти спровоцировали они сами. Но хотя скрытой причиной Первой мировой войны служил англо-германский антагонизм, а Россия являлась ключевым осложняющим фактором, роль детонатора сыграл не спор из-за африканских колоний, чего ожидали левые, и не только они одни, а события в Восточной Европе, в соответствии со сделанным еще в 1888 году предсказанием Бисмарка, что поводом к войне может стать «какая-нибудь ужасная глупость на Балканах» ⁶⁴⁸. Именно здесь, по мере отступления Османской империи, друг на друга, подобно тектоническим плитам, надвигались другие большие сухопутные империи – Австро-Венгрия, Россия, Германия, – из-за чего маленькая Сербия и стала линией разлома, вызвавшей мировую войну, а на Восточном фронте – и революцию в Российской империи.

Сараево и государственный престиж

Сербия вычленилась из Османской державы в начале XIX века, а столетием позже увеличила свою территорию в ходе двух Балканских войн (1912–1913), но ни одна из этих войн не вылилась в более масштабную войну. Правда, Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину (отторгнув ее от Османской империи), и тем самым резко увеличила численность своего южно-славянского (югославского) населения – сербов, хорватов и боснийских мусульман. Следствием этой осуществленной в 1908 году аннексии, которую не смогла предотвратить Россия, стали многочисленные заговоры с целью освобождения южных славян, организованные «Молодой Боснией» – террористической организацией, посвятившей себя защите югославских интересов. В 1914 году «Молодая Босния» приняла решение об убийстве австрийского губернатора в Сараево, столице Боснии и Герцеговины. Но затем члены «Молодой Боснии» узнали – очевидно, из газет, – что в Сараево приедет наследник габсбургского престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд – причем в газетах указывалось точное время и место визита, – и решили устроить покушение на него, а не на губернатора. Эрцгерцог, племянник Франца-Иосифа, стоял первым в очереди на австро-венгерскую корону в силу стечения обстоятельств: сын кайзера совершил самоубийство. Многие наблюдатели надеялись на то, что после того, как 84-летний Франц-Иосиф – занимавший престол уже 66 лет – в конце концов отправится к праотцам, 50-летний Франц-Фердинанд займется реорганизацией и стабилизацией внутриполитической жизни в империи. Как-никак эрцгерцог, женатый на славянке (чешке), в 1913 году раскритиковал австрийского главнокомандующего за «шапкозакидательские планы по покорению сербов и бог знает кого еще».

В воскресенье 28 июня 1914 года – на годовщину свадьбы супругов, а также в священный для сербов День святого Вита – светлейшая чета, как и было объявлено, прибыла в Сараево. Местный габсбургский губернатор специально запланировал визит эрцгерцога на день, святой для Сербии. Он отмечался в память о событиях 1389 года, когда поражение в битве на Косовом поле ознаменовало конец Сербской империи, но в то же время некий серб сумел убить османского султана в его шатре (после чего был обезглавлен телохранителями султана) ⁶⁴⁹. Первый из шести террористов из «Молодой Боснии», расставленных по заранее анонсированному маршруту Франца-Фердинанда, ехавшего в открытом автомобиле, упустил подходящий момент. Второй сумел швырнуть в машину эрцгерцога гранату, но она отскочила и, несмотря на ее взрыв под следующей машиной, ранивший двух офицеров, наследник престола смог продолжить свой путь; оставшиеся заговорщики остались на местах, но никому из них тоже не удалось ничего сделать. Наследник габсбургского престола прибыл в сараевскую ратушу, выстроенную в мавританском стиле, где выступил с речью. Дерзкий план покушения шел прахом.

В ратуше, после завершения всех выступлений и церемоний, эрцгерцог решил изменить график визита и навестить жертв взрыва, доставленных в больницу. 19-летний боснийский серб Гаврило Принцип, член «Молодой Боснии» и один из тех, кому в тот день не улыбнулась удача, попытался поправить дело, заняв позицию на сараевской улице Франца-Иосифа рядом с лавкой деликатесов Морица Шиллера в надежде на то, что ему удастся перехватить Франца-Фердинанда на его дальнейшем маршруте. Водитель эрцгерцога, не знавший о том, что нужно ехать в больницу, по ошибке свернул на улицу Франца-Иосифа, услышал недовольные возгласы пассажиров, начал сдавать задним ходом, но машина заглохла – в пяти футах от Принципа. Шестеро из восьми братьев и сестер Принципа умерли в младенчестве, а сам он был болен чахоткой и в его тщедушном теле еле теплилась жизнь. Он мечтал стать поэтом. Внезапно оказавшись лицом к лицу с историей, он выхватил пистолет и выстрелил в австрийского наследника, которого было легко опознать по шлему с плюмажем из зеленых перьев, и в его жену (попавшая в нее пуля предназначалась губернатору). Оба супруга умерли почти мгновенно.

Сербия только что прошла через две Балканские войны, в которых потеряла не менее 40 тысяч человек убитыми, и новая война была последним, в чем она нуждалась. Но после ареста террористов из «Молодой Боснии» (все они были гражданами Австро-Венгрии) некоторые из них сознались, что их втайне вооружала и натаскивала сербская военная разведка, ведомство-изгой в этой стране-изгое ⁶⁵⁰. Сербский премьер-министр не был инициатором покушения, но он не отрекался от него и не смог обуздать охватившую Сербию эйфорию, что лишь усугубило ярость венских властей. «Широкое пространство перед военным министерством было сплошь покрыто народом, – писал Лев Троцкий, живший в изгнании в Вене и работавший корреспондентом киевской газеты. – И не публикой, а действительным народом, в корявых сапогах и с корявыми пальцами <…> Махали в воздухе черно-желтыми флажками, пели патриотические песни, кое-кто выкрикивал: <…> „Все сербы должны умереть!“» ⁶⁵¹. Если бы кайзер Франц-Иосиф ничего не сделал в ответ на «сараевское злодеяние», это могло бы стать сигналом к новым актам политического террора. Но что он мог сделать? Габсбурги едва не лишились своего государства в 1740 году и еще раз в 1848–1849 годах; в 1914 году перед ними стояла дилемма, с которой не приходилось сталкиваться даже многонациональной Российской империи: из одиннадцати основных народов Австро-Венгрии лишь пять проживали более-менее в границах империи; в том, что касалось остальных шести народов, большинство их представителей проживало вне пределов империи ⁶⁵². Австрийские правящие круги решили раздавить Сербию, несмотря на риск спровоцировать общеевропейскую войну; по сути, страх смерти толкал их на риск самоубийства.

Венский посланник, посетивший 5 июля Берлин с целью получить от Германии добро на сведение счетов с Сербией, вернулся, заручившись «всемерной поддержкой» со стороны кайзера Вильгельма II. Оставалось добиться согласия со стороны Будапешта, столицы венгерской половины империи. 23 июля, после внутренней дискуссии с венгерскими вождями (включившимся в процесс к 9 июля), а также интенсивных военных приготовлений, Вена телеграфировала в Белград ультиматум, состоявший из десяти пунктов, включая и требование о создании в Сербии совместной следственной комиссии, работу которой должны были контролировать австрийские должностные лица. Правительство Сербии с некоторыми оговорками согласилось на все требования, кроме последнего – которое означало посягательство на ее суверенитет – и еще одного. Даже сейчас у кайзера Франца-Иосифа оставалась возможность удовольствоваться достигнутым, сохранив лицо. «Едва ли гениальные, – писал великий историк Якоб Буркхардт о величайшем европейском семействе, Габсбургах, – но доброжелательные, серьезные и рассудительные; стойкие и хладнокровные в случае несчастий» ⁶⁵³. Увы, все это осталось в прошлом; Вена, руководствуясь ощущением того, что монархия пребывает в состоянии едва ли не фатального упадка и что ее время истекает, 28 июля объявила войну – причем впервые в истории сделала это с помощью телеграфа ⁶⁵⁴.

Этот шаг не обязательно повлек бы за собой всеобщий конфликт. Быть ли эскалации, в первую очередь зависело от двух людей, кузенов по крови и по браку, Вилли и Ники. Вильгельм II был невысокого мнения о Николае II; в 1901 году, на похоронах королевы Виктории, он заявил британскому министру иностранных дел, что царь «годится лишь на то, чтобы жить в деревне и выращивать репу» ⁶⁵⁵. Кайзер не имел никакого понятия о российской большой стратегии. В свою очередь, Николай II не спешил с решением, отмечая, что «война станет катастрофой для всего мира, а после того, как она разразится, ее будет трудно остановить» ⁶⁵⁶. На протяжении первой половины 1914 года в Санкт-Петербурге и других частях империи, включая бакинские нефтяные промыслы, произошло больше стачек, чем в какой-либо другой момент после 1905 года, а в июле 1914 года рабочие держались как никогда грозно, отчасти вследствие отчаяния перед лицом репрессий. Дума, прежде чем в начале июня отправиться на летние каникулы, отказалась одобрять многие разделы государственного бюджета, в том числе не пожелав выделять средства для Министерства внутренних дел, занимавшегося внутренними репрессиями. Что же касается российской военной мощи, то союзные России Франция и Великобритания переоценивали ее, в то время как Германия и Австро-Венгрия недооценивали – но не так сильно, как сами русские ⁶⁵⁷. Более того, Россия и Сербия даже не состояли в формальном союзе, а кузен Ники никогда бы не начал войну, руководствуясь какими-либо романтическими панславянскими бреднями ⁶⁵⁸. Российские должностные лица советовали Сербии дать разумный ответ на австрийские требования. Тем не менее было ясно, что Россия не позволит сильной Германии унижать Сербию из-за того урона, который бы это нанесло российской репутации, особенно после того, как в 1908 году Россия не сумела предотвратить аннексию Боснии и Герцеговины Австрией ⁶⁵⁹. Николай II был полон решимости дать отпор Австро-Венгрии, начавшей мобилизацию, не ради Сербии, а ради России.

В конце июля вожди Германии в последний момент пошли было на попятную, но Австро-Венгрия отвергла пробные мирные инициативы – и Германия уступила. Если бы Вильгельм II проявил сдержанность и обуздал своих зависимых от него австро-венгерских союзников, то Николай II ответил бы ему тем же. Но вместо этого, перед лицом воинственности своего кузена, давления со стороны отечественных элит, требовавших проявить твердость, и внутренних волнений царь отдал приказ, затем отменил его, и наконец 31 июля снова отдал приказ о всеобщей мобилизации ⁶⁶⁰.

Впрочем, Россия не была невинной жертвой. В верхах постоянно затевались интриги, имевшие целью заставить царя упразднить Думу или понизить ее статус, превратив ее в чисто совещательный орган. По сути, принятое Николаем II решение о войне представляло собой замаскированный путч против презираемой им Думы. Война позволила бы восстановить непосредственный мистический союз между царем и народом (и в этом смысле стала бы продолжением отмечавшегося в прошлом году 300-летнего юбилея Романовых). Царь испытывал неподдельные угрызения совести при мысли о своих невинных подданных, обреченных на смерть, но в то же время он ощущал мощный эмоциональный подъем, вызванный избавлением от отвратительных политических компромиссов и посягательств на самодержавный идеал. Кроме того, Николай II возлагал надежды на патриотический подъем в стране, «вроде того, который наблюдался во время войны 1812 года» ⁶⁶¹. Вторя подобным заблуждениям, одна из провинциальных газет отзывалась на известие о войне такими словами: «нет больше ни политических партий, ни диспутов, ни правительства, ни оппозиции, а есть лишь единый русский народ, готовый сражаться месяцами и годами до последней капли крови» ⁶⁶². В этом и заключалась великая иллюзия: сомнительная, нежеланная война, имевшая своей целью поддержание международного престижа России, выдавалась за внутриполитический триумф, когда толпы падают на колени перед своим царем на Дворцовой площади. Умами овладели мечты и о дальнейшем расширении империи: в кои-то веки перед ней открылась возможность захватить Черноморские проливы и армянские регионы османской Анатолии, аннексировать владения Австрии с польским и украинским населением, а также войти в Персию, китайский Туркестан и Внешнюю Монголию ⁶⁶³.

Не один лишь Николай II неожиданно вывернул наизнанку традиционную причинно-следственную связь между войной и революцией в России, сочтя, что война каким-то образом поможет предотвратить революцию ⁶⁶⁴. В Берлине чувство уязвимости тоже порождало фантазии о зарубежной экспансии и внутриполитической консолидации. Перспектива войны на два фронта вызвала к жизни германский план покорения континента. Этот план, получивший известность как план Шлиффена по имени генерала графа Альфреда фон Шлиффена (1833–1913) и первоначально отчасти замышлявшийся как смелый способ добиться предоставления военным дополнительных ресурсов, после его переработки Хельмутом фон Мольтке-младшим предусматривал вторжение колоссальной армады в Бельгию и Францию по огромной дуге с тем, чтобы в дальнейшем разбить Россию. Предполагалось, что Германия сможет компенсировать численное превосходство противников тактической внезапностью, мобильностью и отличной подготовкой ⁶⁶⁵. Германский генеральный штаб, одолеваемый приступами пессимизма, питал меньше иллюзий в отношении скоротечности войны, чем нередко считается, но не желал признавать, что война перестала быть эффективным политическим инструментом: в глазах немецких армейских кругов война по-прежнему обещала разом решить многочисленные проблемы, стоявшие перед страной, – и штатские были согласны с ними. Таким образом, Германия шла на нарушение бельгийского нейтралитета с тем, чтобы поддержать Австрию в ее противостоянии с Россией, притом что основой целью было избежать поражения в гонке вооружений с Россией, что означало также войну с Великобританией ⁶⁶⁶.

Намного менее известен тот факт, что британское Адмиралтейство, аналог германского Генерального штаба, намеревалось сделать ставку на скорый крах финансовой системы Германии, который должен был парализовать ее экономику и лишить ее вооруженные силы возможности вести войну: эта формула быстрой победы, предполагавшая очень низкие издержки, представляла собой британский эквивалент плана Шлиффена. План Адмиралтейства по разгрому Германии был разработан в комитете по торговле с врагом, во главе которого стоял Гамильтон (Хэм) Каффи (1848–1934), известный как лорд Дезарт. Он не только выводил войну за рамки чисто военных задач, но и предполагал крупномасштабное государственное вмешательство в работу свободно-рыночной экономики. Адмиралтейство стремилось к тому, чтобы в военное время контролировать передвижение торговых судов, несущих британский флаг, и перевозимые ими частные грузы, ввести цензуру на всех телеграфных линиях и осуществлять надзор за финансовыми операциями лондонского Сити. Поскольку Великобритания располагала крупнейшим военно-морским флотом и почти полностью монополизировала инфраструктуру глобальной торговой системы, Адмиралтейство питало необоснованные надежды на то, что ему каким-то образом удастся справиться с воздействием хаоса на экономику самой Великобритании. Все это входило в противоречие с международным правом. Британский кабинет в 1912 году одобрил план Адмиралтейства и даже заранее делегировал ему соответствующие полномочия на случай начала военных действий. Внутренние военные дискуссии в Великобритании касались вопроса о том, сумеет ли Британия избежать участия в чисто военных действиях (отправки войск на континент), оставив Германию без доступа к морским путям, коммуникациям и кредиту ⁶⁶⁷.

В какой-то момент казалось, что Великобритании и Германии удастся отойти от края пропасти. Вильгельм II никак не давал окончательной отмашки к войне, пока ему не сообщили, что Россия объявила мобилизацию ⁶⁶⁸. 1 августа 1914 года в пять часов вечера кайзер подписал приказ о мобилизации, но всего двадцатью тремя минутами позже была получена телеграмма от германского посла в Лондоне. Как сообщал германский посол, британский министр иностранных дел сэр Эдвард Грей «только что позвонил мне и спросил меня, могу ли я дать гарантию того, что, если Франция останется нейтральной в случае войны между Россией и Германией, мы не станем нападать на французов» ⁶⁶⁹. Был ли это аналог (не принятого во внимание) совета Петра Дурново Николаю II не встревать в англо-германские дрязги, то есть выражение мечты Лондона о том, чтобы избежать войны, направив германские армии на восток, на Россию? Лондон не слишком распространялся на эту тему. Разговор Грея с германским послом продолжался всего шесть минут. Но в телеграмме, как представляется, был поднят ключевой вопрос, вокруг которого вращалась вся мировая политика в первой половине XX века и который стал главной дилеммой сталинского режима – в кого метит Германия?

Ликующему германскому кайзеру лондонская телеграмма от 1 августа показалась спасением: речь шла о расколе Тройственной Антанты, о войне не на два, а на один фронт. Грей как будто бы обещал, что Великобритания и даже Франция оставят без внимания поддержку, оказанную Германией Австрии в ее противостоянии с Сербией, а соответственно, и русско-германский конфликт. Фон Мольтке, которого едва не хватил удар, заявил протест, указывая на чрезвычайный риск и хаос, сопряженные с остановкой выполнения четких германских военных планов и (едва ли осуществимым) разворотом целых армий с запада на восток – «Ваше Величество, это невозможно! Перемещение миллионов солдат невозможно сымпровизировать!» ⁶⁷⁰ – но затем пришла новая телеграмма, как будто бы подтверждавшая нейтралитет Великобритании в том случае, если Германия нападет только на Россию, и Вильгельм II приказал подать шампанское. Кроме того, кайзер отправил телеграмму другому своему кузену, королю Георгу V, в которой давал слово, что германские войска, несмотря на продолжение мобилизации на западе страны (в целях обороны), не перейдут французскую границу. Казалось, что сделка состоялась. Но тем же самым вечером британский король прислал ответ, расставлявший точки над i. В этом ответе, составленном Греем, разговор Грея с германским послом назывался «недоразумением» ⁶⁷¹. Было ли это коварством со стороны британцев? Нет, только глупостью. Париж никогда бы не смирился с уничтожением России Германией, потому что это полностью изменило бы соотношение сил на континенте в пользу Германии, да и в любом случае Франция имела перед Россией формальные договорные обязательства. Грей – который называл Германию линкором без руля, но сам вел себя необъяснимым образом, – с запозданием уточнил, что если Берлин хочет избежать войны с Британией, то Германия должна воздержаться и от нападения на Россию. Побелевший от ярости Вильгельм II к облегчению фон Мольтке приказал ему продолжить подготовку к оккупации Бельгии. Его пересмотренный план Шлиффена начал претворяться в жизнь ⁶⁷².

Германия объявила войну России и Франции; Великобритания объявила войну Германии ⁶⁷³. Германские должностные лица посредством хитрых пропагандистских приемов ухитрились подать вступление Германии в войну как вынужденный ответ на «агрессию» со стороны России, которая первой начала мобилизацию ⁶⁷⁴. (Впоследствии Сталин, к большому несчастью, придерживался общепринятой точки зрения, согласно которой всякая мобилизация, даже объявленная в качестве меры сдерживания или самообороны, неизбежно ведет к войне ⁶⁷⁵.)

К исполнению был принят, по крайней мере на первых порах, и план лорда Дезарта, несмотря на то что финансовые группы, министерство торговли и прочие заинтересованные круги решительно выступали против этой большой стратегии. Однако утрата уверенности в июле 1914 года вызвала грандиозную финансовую панику: лондонские банки начали отзывать краткосрочные займы и избавляться от гигантских запасов векселей, ввергнув лондонский рынок в ступор; процентные ставки подскочили. В Нью-Йорке европейские инвесторы отказывались от американских ценных бумаг и требовали платежей золотом. Впрочем, вследствие угрозы войны страховые ставки взлетели так высоко, что морские перевозки золота прекратились, несмотря на то что глобальная финансовая система держалась на этом металле. «Еще до того, как прозвучал первый выстрел, еще до того, как началось уничтожение материальных ценностей, распалась вся мировая сеть кредита, – осенью 1914 года отмечал исполнительный директор фирмы Lazard Brothers. – Биржа закрылась, учетный рынок умер <…> по всему миру остановилась торговля; деньги были в дефиците; у Банка Англии наблюдались проблемы с ресурсами». Нейтральные США не потерпели бы того, что Великобритания в ходе конфликта с Германией разрушит глобальную экономическую систему. Вскоре британское правительство отказалось от попыток разом сокрушить германскую экономику и вместо этого стало постепенно вводить импровизированные меры экономической блокады. Из этого ничего не вышло. Трансокеанский поток предназначенных для Германии товаров и сырья, финансируемый британскими банками и перевозимый на британских судах, только возрастал ⁶⁷⁶. Вместе с тем Британия отправила на континент сухопутную армию.

Мировая война казалась неизбежной. На протяжении десятилетий правящим кругам Германской империи не хватало элементарной осторожности в отношении обретенного ими могущества; империалистической Британии не хватало дальновидных, умелых лидеров, способных смириться с германским могуществом и тем самым обуздать его. Сербские террористы замышляли убийства, невзирая на последствия. Австро-Венгрия, лишившись наследника, сделала ставку на смертельную схватку. Германские правящие круги старались поддержать своего единственного союзника, осажденную Австрию, в то же время не испытывая принципиальной уверенности в способности выиграть гонку вооружений с великими державами, окружавшими Германию, особенно со слабой Россией, чьи военные возможности возрастали день ото дня, и потому разработали оборонительный план, предусматривавший захват всей Европы ⁶⁷⁷. Россия рисковала всем – и вовсе не из-за сомнительных панславянских интересов в Сербии, а из-за того, что неспособность защитить Сербию подорвала бы российский престиж ⁶⁷⁸. И, наконец, Великобритания и Германия не сумели сговориться и в последний момент заключить двустороннюю сделку за счет России, несмотря на такую попытку. (Но подобные намерения сохранялись у обеих сторон.) И если всего этого было недостаточно, на дворе стояло лето: начальник Генштаба фон Мольтке уже во второй раз за сезон отправился в продолжительный отпуск на воды лечить больную печень – на этот раз уехав на месяц в Карлсбад, откуда он должен был вернуться лишь 25 июля; германский гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц находился на водах в Швейцарии; начальник австро-венгерского штаба, фельдмаршал барон Франц Конрад фон Гётцендорф, уехал с любовницей в Альпы; германский и австрийский военные министры тоже взяли отпуск ⁶⁷⁹. Важную роль в этом марше навстречу Армагеддону сыграли и дополнительные структурные факторы – переоценка возможностей военного наступления ⁶⁸⁰. Но если бы у Петербурга имелись неопровержимые доказательства причастности сербской разведки к убийству эрцгерцога, то честь царя, возможно, была бы задета настолько, что он бы отказался оказывать Белграду военную поддержку ⁶⁸¹. Если бы Принцип не проявил упрямства и отправился бы домой после того, как они с сообщниками провалили покушение, или если бы шофера эрцгерцога уведомили о новом маршруте, мировой войны, возможно, удалось бы избежать. Как бы то ни было, решение о начале войны всегда принимают политики, даже в тех случаях, когда эти политики не только определяют судьбу военных структур государства, но и сами вскормлены ими. В 1914 году политики, военные, а главное, правители всей Европы – за немногими исключениями (проницательный Петр Дурново, неуклюжий Эдвард Грей) – зарились на чужие территории и позиции и верили (или надеялись), что война решит все их международные и внутренние проблемы и придаст новый импульс их правлению, полагая, что как раз сейчас настал самый подходящий момент ⁶⁸². Иными словами, когда такие случайности, как поворот машины не в ту сторону на улицах Сараево, поставили перед горсткой людей выбор между мировой войной и миром, те, поколебавшись, выбрали войну, в той или иной степени рассчитывая поддержать государственный престиж, обеспечить расширение территории государства и вдохнуть новую энергию в правящий режим ⁶⁸³.

Сигнал для Ленина

Конфликт, разразившийся в августе 1914 года, перерос в мировую войну отчасти из-за опасений в уязвимости участвующих в нем государств для завоевания, но война затянулась из-за того, что завоевать их оказалось сложно ⁶⁸⁴. Военные действия зашли в тупик уже к осени 1914 года: Великобритания и в меньшей степени Россия сорвали попытку превентивного покорения Франции, предпринятого Германией. С того момента – и на протяжении всех последующих дней – перед всеми воюющими державами не могло стоять более сложного выбора: следовало либо выйти из тупика посредством переговоров, признав, что миллионы солдат зря отдали свою жизнь, либо продолжить поиск возможностей для неуловимого решающего удара, посылая на смерть все новые миллионы солдат. Все участники войны избрали последний вариант. Выражаясь по-иному, если решение о войне сначала приняла Австро-Венгрия, затем Германия, затем Россия и затем Великобритания, то решение затянуть агонию было совместным. У воюющих держав кончились деньги, но они все равно продолжали сражаться. На протяжении 52 месяцев войны власти наиболее образованных и технологически передовых стран мира поставили под ружье 65 миллионов человек. До 9 миллионов погибло, более 20 миллионов было ранено и почти 8 миллионов было взято в плен или пропало без вести – что дает общую сумму потерь в 37 миллионов человек ⁶⁸⁵.

В течение двух лет англичане в основном давали французам и русским принимать на себя тяжесть германских ударов ⁶⁸⁶. Однако в июле 1916 года, во время бойни под Верденом – затеянной немцами в рамках новой стратегии истощения, предполагавшей выход из тупика путем обескровливания французов, – англичане ответили немцам наступлением на реке Сомме, на более западном участке фронта. За первые сутки наступления было убито не менее 20 тысяч британских солдат – и пролетариев, и аристократов – и еще 40 тысяч ранено. Это были самые огромные потери в британской военной истории. Прежде чем битва на Сомме, как и сражение под Верденом, окончилась тупиком, было убито и изувечено 430 тысяч британских солдат (по 3600 в день), а также 200 тысяч французских и порядка 600 тысяч немецких ⁶⁸⁷. В целом на Западном фронте причиной 8 из 10 миллионов смертей на поле боя стали не «индустриальные методы убийства», а давно отлаженные технологии: стрелковое оружие и артиллерия ⁶⁸⁸. Тем не менее артиллерийские снаряды теперь разрывали людей на клочки более чем в 25 милях от линии фронта (притом что захваченное в ходе наступлений измерялось в ярдах). Помимо того что пулеметы стали вполне портативным оружием, они могли делать 600 выстрелов в минуту и часами вести непрерывную стрельбу, изрыгая смертоносный стальной ураган ⁶⁸⁹. Ядовитые газы выжигали легкие бойцам в траншеях, хотя ветер, изменивший направление, нередко гнал отравленные тучи назад, на то войско, которое применило химическое оружие. (Самые большие потери от хлора и горчичного газа из всех участников войны несла русская армия вследствие несовершенства ее противогазов ⁶⁹⁰.) В Османской империи, вставшей на сторону Германии и Австро-Венгрии, армянских подданных в массовом порядке обвиняли в измене – в содействии русским с целью отторжения восточной Анатолии – и убивали либо насильственно переселяли из приграничных областей, что привело к гибели от 800 тысяч до 1,5 миллионов армянских гражданских лиц. В Сербии потери составляли 15 % населения страны, что являлось чудовищной расплатой даже за необдуманное убийство; в то же время вторжения сербских войск в габсбургские владения не привели к восстанию южных славян, показав, что опасения венских властей, подтолкнувшие их к конфликту, в целом были беспочвенными ⁶⁹¹. А что же хваленый германский флот, строительство которого стало одним из главных факторов, спровоцировавших британцев и подтолкнувших Европу к краю пропасти? На протяжении всей Первой мировой войны он дал одно-единственное сражение британскому флоту, летом 1916 года, у побережья Дании, когда британцы потеряли больше кораблей, но немцы отошли и уже не рисковали своим драгоценным флотом.

Именно сама война, а вовсе не кое-как скроенный Версальский мирный договор, породила ужасные последствия, ощущавшиеся десятилетиями. «Эта война при всей ее грандиозности ничтожна, – утверждал Бертран Рассел, преподаватель логики в Кембриджском университете и внук британского премьер-министра. – На кон в ней не поставлено никаких великих принципов, ни одна из сторон не ставит перед собой великих целей, значимых для человечества <…> Англичане и французы говорят, что они сражаются за демократию, но не хотят, чтобы их слова услышали в Петрограде или в Калькутте» ⁶⁹². Помимо чудовищного лицемерия войны, Ленин, вождь большевиков, усвоил тот факт, что люди могут избавиться от целых народов. Но если европейские правители и генералы сознательно посылали миллионы людей на смерть бог знает зачем, то Ленин мог утверждать, что он готов пожертвовать жизнями миллионов ради цели, которая благодаря империалистической войне казалась как никогда оправданной: ради мира и социальной справедливости. Маркс в «Манифесте Коммунистической партии» воздавал должное колоссальной динамичности капитализма, но Ленин подчеркивал его безмерную разрушительность: по его мнению, война показывала, что капитализм безвозвратно исчерпал тот прогрессивный потенциал, которым он когда-то обладал. Точно так же в его глазах себя исчерпали европейские социал-демократы, не выступившие против войны, несмотря на то что они были марксистами ⁶⁹³. По-прежнему принадлежа к международным социалистическим кругам, Ленин отныне стоял на радикально иных позициях. «Я все еще „влюблен“ в Маркса и Энгельса, и никакой хулы на них выносить не могу спокойно, – писал Ленин своей любовнице Инессе Арманд в январе 1917 года из Цюриха. – Нет, это – настоящие люди! У них надо учиться». Он завершает письмо пренебрежительными словами о «каутскианцах», то есть последователях Карла Каутского, немецкого социал-демократа и одного из столпов социалистического Второго интернационала (1889–1916), уничтоженного войной ⁶⁹⁴.

Свою марксистскую идеологию, справедливость которой кровопролитная война подтверждала так, как никогда не подтверждали никакие довоенные события, Ленин дополнил политикой подражания военным технологиям ⁶⁹⁵. Отныне вести пропаганду было проще простого. В условиях, когда вокруг бушевала война, Ленин написал свою фундаментальную работу «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916), в которой, опираясь на идеи британца Джона Гобсона и австрийца Рудольфа Гильфердинга, утверждал, что капитализм был бы обречен, если бы не эксплуатировал заморские страны. Однако едва ли было необходимо читать Ленина, чтобы провести связь между Первой мировой войной и хищническим колониализмом. В 1876–1915 годах из рук в руки перешли гигантские территории, нередко насильственным образом ⁶⁹⁶. Франция стала обладательницей колониальной империи, в 20 раз превышавшей ее своими размерами, а Великобритания захватила земли, в 140 раз превосходившие ее по площади, и подчинила себе сотни миллионов людей. За пределами Европы лишь Япония сумела отразить натиск европейцев и тоже приобретала колониальные владения, соперничая с Европой в хищности. В покоренной немцами Юго-Западной Африке подавление восстания гереро (1904–1907) вылилось в геноцид – который едва не достиг своих целей: немцы уничтожили до 75 % коренного населения ⁶⁹⁷. Но особенно печальную известность приобрела колониальная империя крохотной Бельгии, своей величиной в восемьдесят раз превосходившая метрополию, которая, в поисках каучука и славы, на протяжении нескольких десятилетий до 1914 года поработила, изувечила и уничтожила до 10 миллионов человек – едва ли не половину жителей Конго ⁶⁹⁸. Но Первая мировая война тем-то и отличалась, что даже в тех странах, где сложилось правовое государство, политики и генералы обращались со своими гражданами не лучше, а зачастую и хуже, чем с колониальными подданными. Генерал сэр Дуглас Хейг, командовавший британскими войсками на Сомме, выказывал полное пренебрежение к человеческим жизням, шла ли речь о противнике или о его собственных людях. «Три года войны и потеря каждого десятого мужчины страны – не слишком большая плата за достижение такой великой цели», – писал он в дневнике. В тех случаях, когда британские потери были слишком малы, генерал считал, что войска теряют волю к победе ⁶⁹⁹. Из 3,6 миллионов человек, призванных в армию в 1914 году в демократической Франции – единственной республике среди великих держав, – к 1917 году в строю осталось менее миллиона. Около 2,7 миллиона было убито, ранено, взято в плен или пропало без вести. В массовом порядке с жизнью расставались и гражданские лица. Ни один крупный европейский город не был разрушен – сражения Первой мировой войны в основном происходили в деревнях и полях, – но «безопасность» государства отныне требовала уничтожения вражеской культуры, что с самого начала продемонстрировали в Бельгии немцы: библиотеки и соборы, олицетворявшие вражескую нацию, подвергались бомбардировкам, а гражданские лица сознательно морились голодом ⁷⁰⁰. «Это не война, – писал раненый индийский солдат, уцелевший во французской мясорубке 1915 года, – это светопреставление» ⁷⁰¹.

Призывники и уклонисты

Сталин не попал на войну. Летом 1914 года, в 36-летнем возрасте, он отбывал второй год четырехлетней ссылки на пустынных просторах Северо-Восточной Сибири, в Туруханске. Это была самая продолжительная ссылка в его жизни: ему пришлось прозябать около Полярного круга до самого 1917 года. На этот раз власти сослали его в места, слишком удаленные от железной дороги, чтобы оттуда можно было сбежать. В то время как два поколения мужчин, самый цвет Европы, гнали на бойню, ему приходилось сражаться самое большее с комарами и со скукой.

Ни одному из вождей большевиков не довелось побывать на фронте. Ленин и Троцкий с комфортом устроились в зарубежном изгнании. В июле 1915 года Ленин писал Зиновьеву: «Не помните ли фамилии Кобы?». Ленин, очевидно, имел в виду его истинную фамилию. Зиновьев не ответил. В ноябре 1915 года Ленин просил в письме другому товарищу: «Большая просьба: узнайте (от Степко [Кикнадзе] или Михи [Цхакая] и т. п.) фамилию Кобы (Иосиф Дж….?? мы забыли). Очень важно!!». Зачем это было нужно Ленину, осталось неизвестно ⁷⁰². Вскоре после этого он увлеченно – и ошибочно – объяснял завоевание 85 % земного шара беспощадными экономическими мотивами. Троцкий, во время войны метавшийся из одной страны в другую, писал газетные статьи об окопной войне и о социально-психологических последствиях войны, о политической жизни во многих европейских странах и в США и о политике социалистических движений по отношению к войне, призывая к созданию «Соединенных Штатов Европы» как к способу остановить кровопролитие ⁷⁰³. Сталин же, как впоследствии отмечал Троцкий, на протяжении величайшего конфликта в истории человечества, войны, потрясшей международное социалистическое движение, не опубликовал ровно ничего существенного. Будущий властитель умов не оставил абсолютно никаких размышлений о войне, хотя бы в виде дневниковых записей ⁷⁰⁴.

Одной из причин этого, по-видимому, была крайняя изоляция. Сталин из забытой богом Сибири отправлял многочисленные письма большевикам, эмигрировавшим в Европу, умоляя прислать уже заказанные им книги, в частности по национальному вопросу. Он подумывал о том, чтобы составить сборник своих работ на эту тему, начиная со статьи 1913 года «Марксизм и национальный вопрос». Еще до войны, в начале 1914 года, Сталин дописал и отослал большую статью «О культурной автономии», но она была утрачена (и так и не найдена) ⁷⁰⁵. В феврале 1916 года он писал Каменеву, что работает над двумя другими статьями, «Национальное движение в его развитии» и «Война и национальное движение», и вкратце изложил их содержание. Он намеревался выявить взаимосвязь между империалистической войной, национализмом и разновидностями государственного устройства с тем, чтобы обосновать существование больших многонациональных государств:

Империализм как политическое выражение <…> Несостоятельность старых рамок «нац. государства», ломка этих рамок и стремление к образованию «государств [многих] национальностей». Отсюда стремление к захвату и война <…> Отсюда вера в нац. освобождение <…> Популярность принципа нац. самоопределения в противовес принципу аннексии. Обнаружившаяся слабость (экономическая и иная) мелких государств <…> Недостаточность совершенно независимого существования мелких и средних государств и фиаско идеи нац. сепарации <…> Расширенный и углубленный союз государств с одной стороны и автономия нац. областей внутри государств с другой <…> она должна выразиться в провозглашении автономии нац. территории внутри государственных национальностей в борьбе за соединенные штаты Европы ⁷⁰⁶.

Эти размышления предшествовали изданию книги Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» и отчасти вторили работам Троцкого о Соединенных Штатах Европы (которые критиковал Ленин). Однако обещанные Сталиным статьи военных лет, которые, как он сообщал Каменеву, «почти готовы», так и не воплотились в жизнь.

Но строгая изоляция не может быть единственным объяснением. В сибирской ссылке Сталин познакомился со своим будущим соперником Янкелем (Яковом) Свердловым (г. р. 1885), сыном гравера-еврея из Нижнего Новгорода, имевшим за плечами четыре года учебы в гимназии. Как и Сталин, Свердлов был заочно кооптирован в большевистский Центральный комитет после пражской партийной конференции 1912 года. Их обоих выдал один и тот же агент охранки из рядов большевиков, Малиновский, и они вместе прожили несколько лет в Туруханске, в том числе и в отдаленной Курейке – поселении, где насчитывалось от тридцати до сорока жителей. В годы войны, находясь в далекой Сибири, Свердлов сумел закончить публицистическую работу «Массовая ссылка (1906–1916)» и ряд статей: «Очерки по истории международного рабочего движения», «Очерки Туруханского края», «Крушение капитализма», «Раскол в германской социал-демократии», «Война в Сибири» ⁷⁰⁷. Писал он и письма, в которых отражалось его соперничество со Сталиным. «Мы с приятелем [Сталиным] во многом рознимся, – писал Свердлов в письме от 12 марта 1914 года, адресованном в Париж. – Он очень живой человек и сохранил, несмотря на свои сорок лет, способность живо реагировать на самые различные явления. Во многих случаях у него возникают новые вопросы там, где для меня их уже нет. В этом смысле он свежее меня. Не подумай, что я ставлю его выше себя. Нет, я крупнее, это он сам сознает… Поспорили, сыграли партию в шахматы, я дал ему мат, затем разошлись за поздним временем. А утром снова встретимся, и так каждый день: нас на Курейке только двое…». В течение недолгого времени они делили одну комнату. «Нас двое» в одной комнате, – писал Свердлов своей второй жене, Клавдии Новгородцевой. – «Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый… Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни». Вскоре Свердлову это надоело и он съехал. «…мы слишком хорошо знаем друг друга, – писал он 27 мая 1914 года Лидии Бессер, жене революционера-инженера. – …что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С тов[арищем] теперь на разных квартирах, редко и видимся» ⁷⁰⁸.

Сталин позволил себе поддаться гнетущим условиям глубокой изоляции, в которой он очутился. Когда утонул один его товарищ по сибирской ссылке, Сталин забрал себе всю его библиотеку, нарушив кодекс поведения ссыльных и укрепив свою репутацию эгоцентриста. Кроме того, Сталин предавался известному развлечению ссыльных революционеров, соблазняя и бросая крестьянских девушек. От него забеременела одна из дочерей его домохозяина, 13-летняя Лидия Перепрыгина, и, когда вмешалась полиция, ему пришлось дать слово жениться на ней, но он не сдержал обещание; у Лидии родился сын, который вскоре умер. (Сталин впоследствии вспоминал собаку Тишку, которая была у него в Сибири, но только не своих подруг и незаконных отпрысков.) В течение восьмимесячной туруханской зимы будущий диктатор делал в речном льду проруби, чтобы ловить себе для пропитания рыбу, как делали и окружавшие его закутанные в меха туземцы, и в одиночестве подолгу охотился в темных заснеженных лесах. («С волками живешь, – впоследствии говорил Сталин, – по-волчьи приходится выть» ⁷⁰⁹.) Внезапно налетавшие слепящие бураны не раз угрожали его жизни. Вечный агитатор и учитель, он увещевал коренных жителей, якутов и эвенков, в своей холодной, тесной съемной комнате, где в окнах не было стекол, тщетно пытаясь поднять их на революционную борьбу. У него были слушатели, но почти не было настоящих собеседников, не говоря уже о последователях. (Якобы существовавший кавказский отряд Сталина, никогда не представлявший собой чего-то большего, чем крохотный кружок не слишком верных сторонников, давным-давно рассеялся и больше уже никогда не собирался снова.) Правда, ему удалось превратить жалкого жандарма, получившего задание стеречь его, в слугу, приносившего ему почту и сопровождавшего его в самовольных поездках на встречи с товарищами-ссыльными в редких поселениях ⁷¹⁰. А его армянский товарищ по ссылке, Сурен Спандарян, в сопровождении своей подруги Веры Швейцер даже навестил его, проделав для этого длинный путь на север по замерзшему Енисею. Однако Сталин, влачивший нищенское существование, главным образом писал всем, кого только знал, с просьбами прислать денег, а также книг. «Мой привет Вам, дорогой Ильич, горячий-горячий привет! – писал он Ленину. – Привет Зиновьеву, привет Надежде Константиновне! Как живете, как здоровье? Я живу, как раньше, хлеб жую, доживаю половину срока. Скучновато, да ничего не поделаешь». Обращаясь к сестрам Аллилуевым (в Петроград), Сталин сетовал на то, что «В этом проклятом крае природа скудна до безобразия» ⁷¹¹. Лидия родила от него второго сына, Александра, – его второго незаконнорожденного отпрыска – и тот выжил, но Сталин бросил его, как бросил первого, Константина, в Сольвычегодске.

В конце 1916 года Сталин получил повестку на воинскую службу. Но в январе 1917 года, проделав на нартах, запряженных оленями, полуторамесячный путь из Туруханска по тундре на призывной пункт, находившийся на юге Сибири, в Красноярске, будущий диктатор был освобожден от службы в армии вследствие физических увечий ⁷¹².

Чего добивалось царское правительство, пытаясь призвать в армию таких ненадежных людей, как Сталин и его сотоварищи по ссылке? Россия, подобно большинству великих держав, перешла на всеобщую воинскую обязанность в 1870-х годах. После этого на протяжении какого-то времени у соответствующих стран не имелось ни административных возможностей, ни финансовых ресурсов для проведения повальных мобилизаций. Во Франции половина призывников на втором году службы выполняла задачи, не связанные с боевой подготовкой, в то время как в Германии в ряды армии нередко не попадало до половины возможных призывников. В России две трети мужчин призывного возраста были освобождены от призыва. По мере приближения Первой мировой войны возникла настоятельная потребность призвать под знамена всех, кого только можно, но власти по-прежнему оказывались не на высоте положения ⁷¹³. И все же после начала войны Россия располагала крупнейшими в мире вооруженными силами, в рядах которых насчитывалось 1,4 миллиона человек. Великобритания и Франция называли эту массовую армию своей союзницы «паровым катком». Более того, несмотря на бунты призывников, только во второй половине 1914 года в армию было призвано еще 5 миллионов российских подданных ⁷¹⁴. Но так же, как в ходе военных действий был убит и ранен почти весь офицерский корпус 1914 года, заметно прорежены были и ряды призывников. На протяжении войны погибло не менее 2 миллионов русских военнослужащих ⁷¹⁵. Царские власти были вынуждены все тщательнее подчищать закрома ⁷¹⁶. Из 178 миллионов человек, по оценкам проживавших в 1914 году в Российской империи, пригодными для воинской службы были почти 18 миллионов человек и 15 миллионов из их числа было призвано в армию. Это было огромное число, но по отношению к общей численности населения не такое большое, как во Франции (8 миллионов из 40 миллионов) или в Германии (13 миллионов из 65 миллионов). Вообще говоря, в годы войны число наемных работников в российском сельском хозяйстве сократилось почти на две трети, а на российских заводах нередко не оставалось квалифицированных рабочих. Кроме того, призыв оставил Россию почти без половины учителей начальных школ (которых и без того было не слишком много). И все же сравнительная малочисленность российской армии указывает на пределы царской власти в обширной империи. Россия была не в состоянии в полной мере воспользоваться ресурсом, наличие которого приводило в ужас верховное германское командование, а именно громадным населением ⁷¹⁷.

При всем сказанном российские солдаты и полевые офицеры хорошо проявили себя на поле боя, несмотря на первоначальную нехватку – более острую, чем у других участников войны – снарядов, винтовок, патронов, обмундирования и обуви ⁷¹⁸. В августе-декабре 1914 года русские армии потеснили немцев на их восточном фланге, а затем сумели нанести тяжелое поражение Австро-Венгрии. Против османских войск русские сражались гораздо лучше, чем британцы, добившись победы после того, как турки зимой 1914/1915 года вторглись в Россию, тщетно надеясь тем самым поднять на восстание российских мусульман. Проблема, однако, была в том, что немцы, оправившись от первого удара, отразили русское наступление и окружили русские войска под Танненбергом (к юго-востоку от Данцига), после чего принудили русских к 300-мильному отступлению ⁷¹⁹. К концу 1915 года войска, подчинявшиеся Германии, не только отняли обратно все, что в прошлом году русские завоевали в габсбургской Галиции, но и оккупировали русскую Польшу с ее жизненно важной промышленностью и угольными шахтами, значительную часть Белоруссии и Курляндию (в Прибалтике), создав угрозу для Петрограда. Тем не менее в 1914–1916 годах русская армия сковывала на Восточном фронте более 100 дивизий центральных держав; до 1917 года Россия захватила в плен больше немцев, чем Великобритания и Франция, вместе взятые ⁷²⁰.

Самодержавие готовит революцию

Россия вступила в войну, имея навязанную самодержавию конституцию, необязательную для исполнения, причем ни одна из сторон в противостоянии между Думой и самодержавием не понимала другую сторону и не сочувствовала ей ⁷²¹. Николай II цеплялся за самодержавие, несмотря на то что это не давало ему никакого личного удовлетворения, а сам он оказался не в состоянии играть возложенную на себя роль ⁷²². При этом царь нередко переигрывал конституционалистов: думские сессии были редкостью. Дума провела одно заседание 26 июля 1914 года, на котором одобрила военные кредиты (что было чистой формальностью), а затем заседала в течение трех дней с 26 по 29 января 1915 года ⁷²³. После отступления 1915 года, которое было объявлено ужасным поражением, несмотря на то что порядок, в котором отступали русские, произвел большое впечатление на немцев (и сорвал их планы), Николай II все же созвал думскую сессию, а в августе 1915 года Павел Милюков, лидер партии конституционных демократов, оказался во главе шестипартийного Прогрессивного блока. В состав этого блока входили почти две трети депутатов Думы, а своей целью он ставил наведение порядка в военной экономике путем создания так называемого правительства доверия ⁷²⁴. На определенном уровне это означало назначение царем кабинета из числа кандидатов, однозначно одобренных Думой. Однако министр внутренних дел, подозревая, что конституционалисты на самом деле стремятся к установлению подлинно парламентского строя, при котором правительство выражает интересы большинства избирателей, называл председателя Думы Михаила Родзянко «напыщенным дураком», утверждая: «Вы просто хотите <…> собрать съезд и предъявить разные ваши требования – ответственное министерство, а может быть даже и революцию» ⁷²⁵. Между тем российские консерваторы пытались противопоставить Прогрессивному блоку Консервативный блок, но в августе 1915 года правые потеряли одного из своих главных вождей, Петра Дурново, который в результате апоплексического удара впал в кому и умер ⁷²⁶.

Еще большее значение, чем эта утрата, имело то, что Николай II по-прежнему неодобрительно относился к правым политическим партиям, организованным с целью поддержать его, как к попыткам «вмешательства» в его прерогативы самодержца ⁷²⁷. Он отказался даже от услуг личного секретаря, который бы привнес порядок в обширный круг его обязанностей и следил бы за исполнением его решений, потому что опасался того, что подпадет под его влияние; поэтому «самодержец» сам вскрывал всю поступавшую к нему корреспонденцию. Впоследствии Троцкий отмечал, что ослабленное самодержавие получило никудышного самодержца, которого оно и заслуживало. В какой-то степени это было верно. Александру III, которого многим не хватало, удавалось навязывать стране свою волю и авторитет; если бы не его безвременная смерть, вызванная болезнью, то в 1914 году ему было бы 68 лет. Тем не менее все связанное с его правлением, указывает на то, что он бы тоже упорно держался за самодержавие со всей его неустроенностью. Один лишь самодержец по-прежнему обладал прерогативой назначать министров, не нуждаясь ни в рекомендациях парламента, ни в его одобрении, и если царь позволял видимой лояльности и хорошей родословной взять верх над компетентностью, то с этим нельзя было ничего поделать. С июля 1914 года по февраль 1917 года в России сменились четыре премьер-министра и шесть министров внутренних дел, причем все они оказались посмешищем ⁷²⁸. (Многие способные должностные лица все чаще предпочитали держаться от них подальше.) Первой реакцией министров на военные неудачи 1915 года было уныние. В то же время генералы, назначенные Николаем II, нередко занимались поиском козлов отпущения, обвиняя их в проблемах, которые создали они сами ⁷²⁹. Николай II вполне предсказуемым образом ответил на кризис 1915 года, приостановив работу ненавистной ему Думы. Вместе с тем царь вообразил себе, что может подать войскам и стране вдохновляющий пример, назначив себя верховным главнокомандующим ⁷³⁰. В сентябре 1915 года Николай II переселился в Ставку верховного главнокомандования в Могилеве, сместив своего дородного кузена великого князя Николая, которого в семейном кругу называли Николашей – а в народе Николаем III.

Почти все представители российского истеблишмента, достаточно высокопоставленные для этого, отговаривали царя от такого шага. В их число входило восемь из двенадцати министров царя, выступивших с соответствующими письменными рекомендациями – и еще двое сделали это в устном виде: все они опасались того, что военные неудачи теперь могут непосредственно отразиться на престиже монарха и монархии. Но их призывы остались тщетными: даже подавляющее большинство высших должностных лиц государства было бессильно изменить волю самодержца. Если не считать тех (весьма редких) случаев, когда сам самодержец менял свою точку зрения, царская система не имела корректирующих механизмов.

Печально известные личные недостатки царя проявились в полной мере и самым фатальным образом. В Могилеве, примерно в 490 милях от бесившей царя российской столицы, Николай II наконец как будто бы нашел желанный и недостижимый мир, в котором не было «ни политических партий, ни диспутов, ни правительства, ни оппозиции, а есть лишь единый русский народ, готовый сражаться месяцами и годами до последней капли крови». Как и во время продолжительных побегов из Петербурга в Крым, Николай II совершал длительные прогулки со своими английскими сеттерами, разъезжал по окрестностям в «роллс-ройсе», слушал музыку, играл в домино, раскладывал пасьянсы и смотрел кино. Время от времени царя в Могилеве навещал наследник Алексей, который «разгуливал там со своим ружьем и громко распевал песни», мешая проводить военные советы. По правде говоря, при всей любви Николая II к пышной романтике армейской жизни, он почти не разбирался ни в стратегии, ни в тактике, хотя опять же, в них не разбирался ни «Николаша», выпускник Академии Генерального штаба, ни германский император Вильгельм II. Впрочем, начальником своего штаба Николай II назначил одаренного генерала Михаила Алексеева, довольно субтильного человека и при этом «громадную боевую силу» ⁷³¹. В то же время нужно было позаботиться о мобилизации населения страны на войну и о внутренней политике, но вследствие бегства Николая II в Могилев столица воюющей империи, по сути, оказалась в руках его супруги, а не сильной политической фигуры наподобие Витте или Столыпина ⁷³². Александра, которую, по словам французского посла Мориса Палеолога, одолевали «постоянная грусть, неясная тоска, смена возбуждения и уныния <…> легковерие, суеверие», не стеснялась давать советы по кадровым и политическим вопросам и ставить своего мужа-«самодержца» перед свершившимися фактами ⁷³³. «Не бойся того, что остается позади, – писала она Николаю, – не смейся над глупой старой женкой, но у нее надеты невидимые „штаны“» ⁷³⁴. Все, что российское чиновничество и офицерский корпус, отдававшие все силы грандиозной войне за выживание их отечества, слышали о царском режиме, и все его аспекты, которые они лично наблюдали, уязвляли их до глубины души.

Какими бы ни были личные недостатки Николая II, даже он на несколько порядков превосходил Александру как возможную самодержавную властительницу. К тому же она была немка. Так как название «Санкт-Петербург» звучало слишком по-немецки, город был переименован в Петроград, но Россию успела охватить шпиономания. «Нет ни одного слоя общества, в котором бы наверняка не нашлось шпионов и предателей!» – громогласно утверждал военный прокурор, арестовавший сотни человек, включая давно занимавшего свою должность военного министра генерала Владимира Сухомлинова. Тот был неповинен в измене, но в ходе публичного судебного разбирательства по его делу прозвучали крайне неприятные слова о глубочайшей коррупции и некомпетентности, объявленные подстрекательством (это опасное искажение фактов предвещало некоторые аспекты большевизма, вскоре пришедшего к власти) ⁷³⁵. Александра тоже неустанно писала Николаю о «предателях-министрах» и «предателях-генералах». Но вскоре героями слухов о «темных силах» стали уже она сама и ее окружение, включая Григория Распутина (Новых) – «нашего Друга», как называли его царь и царица. Этот сын бедного крестьянина, родившийся в 1869 году в Западной Сибири, необразованный и малограмотный, выдававший себя за монаха бродяга-паломник, сумел подняться к самым верхам власти. Согласно слухам, от него несло как от козла (потому что он никогда не мылся) и он был похотлив как козел. Его причисляли к запрещенной секте хлыстов, проповедовавших «радения», участники которых «грешили, чтобы избавиться от греха»; сам Распутин советовал своим последователям не противиться искушениям, особенно плотским, и спрашивал: «Как можно покаяться, сперва не согрешив?» ⁷³⁶. Ходили рассказы о его придворном гареме, отображавшиеся в карикатурах, на которых из голых грудей Александры высовывались ловкие руки Распутина. Все это было мифом. Тем не менее на публике, согласно донесениям охранки, Распутин вступал в беседы с ресторанными певичками, демонстрируя им при этом свой пенис. Мнимый «святой старец» пользовался сексуальными услугами со стороны дворянок, стремившихся воспользоваться его влиянием при дворе, и рассылал главным министрам полуграмотные записки с различными требованиями. Должностные лица боялись навлечь на себя его неудовольствие – он никогда не прощал обид – и регулярно делали ему денежные подарки, но порой доставалось и ему самому. 29 июня 1914 года – на следующий день после убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево – некая кандидатка в убийцы, связанная с соперником Распутина, монахом, за которым стояли высокопоставленные придворные фигуры, – всадила нож в живот святому старцу, но Распутин, у которого из раны вывалились кишки, выжил ⁷³⁷.

В течение всей войны самые влиятельные российские министры тщетно пытались изгнать «сибирского бродягу» из столицы. Александра не поддавалась ни на какие уговоры ⁷³⁸. Почему? По какой причине она позволяла распоясавшемуся самозванцу, которого называли германским агентом, распоряжаться в российских коридорах власти? На это имелись две причины. Во-первых, несмотря на все разговоры о том, что Распутин вершит дела государства через Александру, именно царица использовала мнимого монаха, заставляя его выдавать ее кадровые и политические предпочтения за «божественную волю» и тем самым делать ее желания более приемлемыми в глазах набожного Николая II. Распутин проявлял свою власть в тех случаях, когда у Александры не было своей точки зрения, но у него самого не имелось сколько-нибудь определенных и устойчивых политических взглядов ⁷³⁹. Во-вторых, наследник страдал гемофилией, из-за которой в любой день мог умереть вследствие внутреннего кровоизлияния в суставы, мышцы или мягкие ткани, и никакого лекарства от этого не существовало, но Распутину каким-то образом удавалось облегчить страдания «маленького».

Семью Николая II будто преследовало проклятие. Его первый брат (и следующий претендент на престол), Александр, в младенчестве умер от менингита (в 1870 году). Его следующий брат, великий князь Георгий, товарищ Николая II по детским играм, умер в 1899 году в 28-летнем возрасте (порой можно было услышать, как царь наедине смеется над шутками Георгия, которые он записал и хранил в специальной коробке). После этого наследником до 1904 года оставался младший брат Николая II Михаил, пока рождение Алексея не сделало его вторым в очереди и кандидатом на роль регента в том случае, если бы Николай II умер до наступления совершеннолетия Алексея (то есть до 1920 года). Но потом у наследника была диагностирована неизлечимая гемофилия. Еще осенью 1912 года в императорском охотничьем заповеднике в окрестностях Варшавы, в то время принадлежавшей царской России, восьмилетний Алексей, выходя из лодки, ударился бедром. Это незначительное происшествие вызвало у него обширное внутреннее кровоизлияние и опухоль в районе паха, которая воспалилась, следствием чего стал сильный жар (свыше 40 °C). Казалось, что наследник обречен, но об операции не было и речи: кровотечение из хирургического разреза было бы невозможно остановить. Николай и Александра молились перед самыми почитаемыми иконами. Воззвали они и к Распутину, странствовавшему в то время по Сибири. «Бог воззрил на твои слезы и внял твоим молитвам, – отвечал тот телеграммой. – Твой сын будет жить». После получения телеграммы кровотечение чудесным образом прекратилось, жар спал, а опухоль рассосалась ⁷⁴⁰. Врачи были поражены; царственная чета еще сильнее привязалась к святому старцу, способному творить чудеса. Свою руку к этому приложил и великий князь Михаил. Осенью 1912 года, когда пошли разговоры о том, что царевича Алексея причащают перед смертью, Михаил, следующий претендент на престол, улизнул от охранки и сбежал в Вену со своей любовницей, разведенной простолюдинкой Натальей Вульферт, создав впечатление, что он сознательно отказывается от прав на трон. В итоге единственным наследником остался болезненный мальчик ⁷⁴¹. Жизнь Алексея по-прежнему висела на волоске – угроза для его жизни могла возникнуть, когда он падал со стула или хотя бы просто сильно чихал, – но Распутин своим бормотанием всякий раз успокаивал мальчика (и его мать) и останавливал кровотечение.

Мистицизм и оккультизм были широко распространены в российских привилегированных слоях – как и в аристократических кругах других стран Европы, – однако Николай и Александра испытывали вполне законную тревогу за судьбу династии. И все же в европейских монархиях нормой было держать дела двора в секрете и российские царствующие особы не желали разглашать государственную тайну, которая бы все объяснила – и могла бы вызвать сочувствие со стороны народа. Даже главные генералы и министры не знали правды об Алексее. Информационный вакуум, порожденный этим обстоятельством, способствовал разгулу самых диких слухов об оргиях самозваного монаха с участием Александры и его гнусной придворной камарильи. Эти истории получили большое распространение, нанося такой урон монархии, на который были не способны никакие мнимые шпионы вроде Сухомлинова. Уличные торговцы способствовали символическому избиению Романовых, распространяя такие брошюры, как «Тайны Романовых» и «Жизнь и приключения Григория Распутина», издававшиеся тиражами от 20 тысяч до 50 тысяч экземпляров. А среди неграмотных широкому хождению историй о нравственном упадке монархии и о том, как она изменяет стране, способствовали открытки, скетчи, легко запоминающиеся стихи и анекдоты ⁷⁴². «Какой смысл воевать, – говорили солдаты на фронте, – если немцы уже всем заправляют?» ⁷⁴³.

Самый большой парадокс состоял в том, что к 1916 году, невзирая на все препятствия, трудами российских властей, которым оказывали содействие созданные по инициативе общественности организации, тесно связанные с государственными учреждениями, резко улучшилось состояние оборонной промышленности ⁷⁴⁴. Вплоть до того года России приходилось закупать большую часть вооружений за рубежом, и русским солдатам нередко с трудом удавалось раздобыть боеприпасы для своего оружия – японских винтовок «Арисака», американских «Винчестеров», британских «Ли-Энфилд», которые доставались им наряду с древними русскими «Берданами» ⁷⁴⁵. Войскам на фронте не хватало снарядов, винтовок, обмундирования и обуви (армии требовалась четверть миллиона пар обуви в неделю) ⁷⁴⁶. Однако после двух лет войны российские заводы начали в больших количествах выпускать винтовки, боеприпасы, радиостанции и аэропланы ⁷⁴⁷. Российская экономика в 1916 году процветала: уровень занятости, прибыли предприятий и фондовый рынок были на подъеме. Воспользовавшись резким приростом производства, а также возможностью проводить рекогносцировку вражеских позиций с воздуха, генерал Алексей Брусилов в июне 1916 года организовал смелую наступательную операцию. По идее он всего лишь наносил фланговый удар по Австро-Венгрии в рамках наступления России на германские позиции, имевшего своей целью ослабить нажим на Францию и Англию (которые теряли силы в бойне под Верденом и на Сомме). Но Брусилов, использовавший примитивную разновидность передовой тактики – сочетание артиллерийского удара с мобильными пехотными соединениями, – всего за несколько недель, атакуя на широком фронте, сокрушил оборону австро-венгров и учинил опустошение у них в тылу. Его силы уничтожили почти две трети австро-венгерских войск на восточном фронте: 600 тысяч человек было убито и ранено, 400 тысяч попало в плен ⁷⁴⁸. Потрясенный австрийский начальник генштаба указывал, что «следует поскорее заключить мир, иначе мы будем фатально ослаблены, если не уничтожены» ⁷⁴⁹. Но вместо этого непосредственное командование габсбургскими силами было поручено германскому фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу – он называл эти события «самым тяжелым кризисом из всех, какие знал Восточный фронт» ⁷⁵⁰.

«Мы выиграли войну», – похвалялся российский министр иностранных дел, впрочем, добавляя, что «боевые действия продлятся еще несколько лет» ⁷⁵¹. Так или иначе, успехи Брусилова были сведены на нет другими русскими полководцами. Один непокорный генерал даже загнал в болото элитную императорскую гвардию, где эти «лучшие в Европе образчики человечества в том, что касается телосложения» стали легкой мишенью для германских аэропланов ⁷⁵². Кроме того, Брусилова подвела железная дорога и у него кончились боеприпасы. Сам Брусилов понес ошеломляющие потери в 1,4 миллиона убитых, раненых и пропавших без вести и остался без резервов. В довершение несчастья России пришлось срочно спасать Румынию, которая встала на сторону Антанты именно благодаря успехам Брусилова и тут же потерпела катастрофическое поражение. Тем не менее Брусиловский прорыв стал самой успешной операцией Антанты за всю войну и оптимисты в России предвещали, что 1917 год наконец-то принесет стране победу. Впрочем, в политическом плане положение становилось все более зыбким. «В нашей монархии, – отмечал в 1916 году один бывший министр юстиции, – найдется лишь горстка монархистов» ⁷⁵³.

Вскоре более вероятной стала казаться уже не победа, а политический взрыв. Осенью 1916 года произошел ряд мятежей – порой с участием целых полков – на окраинах Петрограда, где располагались тыловые части, переполненные необученными призывниками, которые братались с рабочими ⁷⁵⁴. Вдобавок Николай II перевел осужденного за предательство Сухомлинова – которому, как было известно, покровительствовала Александра – из тюрьмы под домашний арест и тем самым подлил масла в огонь, пожиравший образ династии. 1 ноября 1916 года пользовавшийся всеобщим уважением Павел Милюков, выступая с думской трибуны, обрушился на правительство, выразив свое возмущение скверным ведением войны в звучной фразе: «что это, глупость или измена?». Многие депутаты кричали: «глупость!», другие – «измена!», но нашлось немало и тех, кто восклицал: «и то и другое!». Милюкову устроили овацию ⁷⁵⁵. Публикация подстрекательской речи была запрещена, но благодаря разочарованному монархисту из числа думских депутатов, видному члену Союза русского народа Владимиру Пуришкевичу она нелегально распространялась в тысячах экземпляров на фронте. Сам Пуришкевич в Думе называл царских министров марионетками Распутина. За несколько часов до начала думских каникул Пуришкевич принял участие в убийстве Распутина, организованном князем Феликсом Юсуповым совместно с кузеном царя великим князем Дмитрием Павловичем, а также с сотрудниками британской разведки. Изуродованный и изрешеченный пулями труп Распутина был найден в ледяных водах Невы спустя несколько дней, 19 декабря 1916 года ⁷⁵⁶. Возмущенный Николай II все же втайне испытывал облегчение ⁷⁵⁷. Однако многие представители истеблишмента, радуясь сенсационной кончине «внутреннего немца», тем не менее продолжали бить тревогу. Великий князь Александр Михайлович после убийства Распутина писал своему кузену-царю: «Как бы странно это ни выглядело, Ники, у нас на глазах происходит революция, которой способствует правительство» ⁷⁵⁸.

Самодержец, по непонятной причине покинувший столицу воюющей державы, псевдомонах, в отсутствие самодержца заполучивший необъяснимую власть при дворе, чехарда ничтожеств, втихомолку сменяющих друг друга на министерских должностях, крики об измене на первых полосах всех газет, в уличных парламентах на каждом углу и в Думе – все это безнадежно подрывало образ самодержавия. «Вынужден сообщить, – телеграфировал в Париж в январе 1917 года Морис Палеолог, посол Франции – ближайшей союзницы России, – что в настоящий момент во главе Российской империи стоят безумцы» ⁷⁵⁹. Те, кто распространял слухи о грядущем дворцовом перевороте, рассуждали о том, будут ли убиты и Николай II, и Александра, или только одна царица ⁷⁶⁰. Генерал Алексеев и прочие военачальники вели в Ставке дискуссии о том, каким образом им удалось самостоятельно устроить Брусиловский прорыв, и начали задумываться о вещах, которые прежде казались немыслимыми. Но что, если бы первыми против Николая II поднялись левые силы?

Последняя из последних соломинок

Революции подобны землетрясениям: их всегда предсказывают и иногда они происходят. На протяжении всего 1916 года и в начале 1917 года о грядущей революции (как и о еврейских погромах) предупреждали почти все отделения охранки ⁷⁶¹. Все главные вожди революционеров – Ленин, Мартов, Чернов, Троцкий – находились за границей, а многие из второстепенных лидеров социалистов, проживавших в Петрограде, были нейтрализованы охранкой, если не своими собственными политическими ошибками ⁷⁶². 9 января 1917 года, в двенадцатую годовщину Кровавого воскресенья, на улицы столицы вышли 170 тысяч забастовщиков, выкрикивавших: «Долой правительство предателей!» и «Долой войну!», но в тот день благодаря многочисленным арестам обошлось без революции. 14 февраля 1917 года в столице забастовало до 90 тысяч рабочих и полиция снова произвела массовые аресты ⁷⁶³. Но забастовки не прекращались; 22 февраля из-за локаута на Путиловском заводе, объявленного вследствие недовольства рабочих зарплатой, на улицы вышли тысячи человек ⁷⁶⁴. Из-за нехватки топлива закрылся ряд заводов, что увеличило число праздношатающихся рабочих. К тому же после морозного января февраль в Петрограде выдался не по сезону теплым. 23 февраля, в Международный женский день – 8 марта по европейскому календарю – на улицах столицы состоялись демонстрации с участием около 7 тысяч женщин, трудившихся за гроши на петроградских ткацких фабриках; они кричали не только «Долой царя!» и «Долой войну», но и «Хлеба!». С какой стати участницы демонстраций в Международный женский день требовали хлеба? Вопреки распространенным мифам царским властям удавалось удовлетворять потребности воюющей страны, как продемонстрировало поначалу хорошо снабжавшееся наступление Брусилова (к концу 1917 года на складах скопилось 18 миллионов артиллерийских снарядов) ⁷⁶⁵. Но царское государство едва справлялось с организацией продовольственного снабжения ⁷⁶⁶. Чрезвычайная ситуация со снабжением страны продовольствием оказалась своего рода последней из последних соломинок.

Довоенная Россия кормила и Германию, и Англию, обеспечивая 42 % глобальных поставок пшеницы. Вся империя – от зернохранилищ до железных дорог – работала как грандиозный механизм по экспорту зерна, в огромных объемах снабжая хлебом самые отдаленные рынки до тех пор, пока война не покончила с внешней торговлей – что в теории должно было улучшить питание российского населения (сидевшего на голодном пайке) ⁷⁶⁷. Правда, площадь посевов несколько сократилась, так как многие крестьяне отправились на фронт и в города, а западные области страны были оккупированы противником. Более того, призванные в армию мужчины, прежде выращивавшие хлеб, теперь потребляли его – в 1916 году армии досталась половина российского зерна, предназначенного для рынка ⁷⁶⁸. Но это была не главная проблема. Не была главной проблемой и транспортная система, на которую почти все возлагали вину. Действительно, железнодорожная сеть не была приспособлена для того, чтобы доставлять хлеб на рынки внутри империи. И все же более существенным было то, что многие крестьяне отказывались продавать зерно государству из-за низких цен, в то время как цены на промышленные товары, необходимые крестьянам (такие, как косы), резко подскочили ⁷⁶⁹. Но, пожалуй, что еще более существенно, государственные органы контроля, руководствуясь сильнейшими антикоммерческими побуждениями, вытеснили оклеветанных, но необходимых посредников (мелких хлеботорговцев), но не сумели в должной мере заменить их, тем самым дезорганизовав внутренний рынок зерна ⁷⁷⁰. Так, несмотря на наличие в России запасов продовольствия, к концу января 1917 года поставки хлеба в северную столицу из южных зернопроизводящих регионов не достигали даже одной шестой от абсолютного минимального уровня ежедневного потребления ⁷⁷¹. Правительство долго не желало вводить нормирование, опасаясь того, что учреждение карточной системы породит ожидания в отношении снабжения, которые оно будет не в силах удовлетворить. Тем не менее 19 февраля правительство наконец с запозданием объявило о введении карточек с 1 марта. Эта попытка разрядить ситуацию привела к панической скупке продовольствия. В хлебных лавках били стекла. Отмечалось, что продавцы в этих лавках прячут товар – очевидно, для его спекулятивной перепродажи. Кроме того, по Петрограду гуляли слухи о том, что, хотя многие хлебные лавки из-за нехватки муки работают всего несколько часов в день, в дорогих ресторанах беспрепятственно подают свежеиспеченный белый хлеб ⁷⁷². Один из агентов охранки предполагал, что «подпольные революционные партии готовят революцию, но если революция состоится, это случится само собой, на манер голодного бунта» ⁷⁷³.

Всего через четыре часа после того, как царское правительство объявило о введении нормирования, в Петрограде состоялась демонстрация женщин, требовавших хлеба; через семь дней после этой демонстрации самодержавие, столетиями правившее Россией, перестало существовать.

Зимой 1917 года Россия не страдала от голода, как в 1891 и 1902 годах, память о которых еще была жива, хотя события тех лет не привели к свержению царского режима. (Голод 1891–1892 годов унес не менее 400 тысяч жизней ⁷⁷⁴.) Во время Первой мировой войны нехватка продовольствия в Германии – отчасти вызванная британской блокадой, призванной уморить голодом гражданское население Германии и сломить ее волю, – уже спровоцировала крупные городские волнения поздней осенью 1915 года, которые повторялись ежегодно, однако германское государство продержалось до 1918 года, пока правящий германский режим не потерпел поражение в войне. Ни хлебные марши, ни даже всеобщие забастовки еще не являются революцией. Да, социалистические агитаторы кишели на заводах и в казармах, находя там отзывчивых слушателей ⁷⁷⁵. Столицу покорили революционные песни – подобно тем, которые на каждое 1 мая пел в Тифлисе Сталин, – новые формы обращения друг к другу («гражданин», «гражданка») и в первую очередь убедительные рассказы о бессмысленной мясорубке войны и разгуле коррупции в верхах, заполнявшие символический вакуум, разъедавший царизм, и вооружавшие людей солидарностью ⁷⁷⁶. Некоторые участники петроградских демонстраций предавались пьянству и грабежам, но многие другие подкладывали под пальто полотенца, тряпье и старые одеяла в ожидании ударов казачьих нагаек. Охрипшие от криков люди, заполонившие улицы Петрограда в конце февраля 1917 года, вели себя смело и решительно. Впрочем, протестующие толпы часто проявляют решимость и отвагу, но революции все равно остаются редкостью. За революцией стоит не решительность толпы, а нежелание элиты поддерживать существующий политический строй. Хлебные демонстрации, как и забастовки, лишь показали, что самодержавный режим уже лишился опоры. У него почти не осталось защитников.

Дело было даже не в женщинах, вышедших на улицу: генерал Брусилов предупреждал, что у армии осталось продовольствия не более чем на десять дней – и не было сомнений в том, что он, как и прочие военачальники, возлагает вину за это на самодержавие. «Всякая революция начинается сверху, – писал один высокопоставленный царский чиновник, – а наше правительство ухитрилось превратить самые верноподданные элементы страны в своих критиков» ⁷⁷⁷. В высших эшелонах власти множились отчаянные заговоры по смещению царя, в которых участвовали даже великие князья из Романовых. Уже в конце 1916 года бывший председатель Думы Александр Гучков сообща с заместителем председателя Думы начал обсуждать с верховным командованием возможность насильственного отречения Николая II в пользу Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича и назначения правительства, ответственного перед Думой. (В частности, Гучков выдвигал планы «захвата» царского поезда.) Параллельно этому заговору начальник штаба генерал Алексеев предлагал князю Георгию Львову арестовать Александру, а если Николай II будет протестовать, заставить его отречься в пользу «Николаши» (великого князя Николая), находившегося тогда в Тифлисе. Куда более серьезным было то, что в январе 1917 года, еще до хлебных демонстраций и стачек, генерал-лейтенант Александр Крымов, удостоенный многих наград за доблесть, потребовал частной встречи с председателем Думы Михаилом Родзянко и избранными депутатами, на которой заявил им: «Армия охвачена такими настроениями, что все встретят с радостью известие о перевороте. Это неизбежно <…> мы вас поддержим» ⁷⁷⁸. Разумеется, мы никогда не узнаем, был бы какой-нибудь из планов заговора по свержению Николая II воплощен в жизнь, даже если бы не начались забастовки. Но после того, как улицы столицы оказались во власти масс, элиты не упустили возможности избавиться от самодержца.

Репрессии и дезертирство

Накануне женского хлебного марша Николай II ненадолго вернулся в Александровский дворец в Царском Селе, в окрестностях столицы, но 22 февраля он уже снова был в своем убежище в Могилеве. Там он с головой ушел в изданную на французском историю покорения Галлии Юлием Цезарем. (И что с того, что Франция была союзницей России.) «Мой мозг здесь отдыхает – никаких министров и никаких назойливых вопросов, требующих рассмотрения», – писал царь Александре 24–25 февраля ⁷⁷⁹. В эти дни, когда царя не одолевали никакие назойливые вопросы, половина петроградской рабочей силы, до 300 тысяч озлобленных людей, объявила забастовку и заняла основные улицы и площади русской столицы. Александра – один из главных источников, из которых царь узнавал о беспорядках, – не придавала значения демонстрациям, описывая их как «хулиганское движение: мальчики и девочки бегают и кричат, что у них нет хлеба», и уверяя супруга, что беспорядкам, как и не по сезону теплой погоде, скоро настанет конец ⁷⁸⁰. Но у царя имелись и другие источники информации. Николай II, почти у всех вызывавший презрение своей нерешительностью, отправил с фронта недвусмысленный приказ покончить с беспорядками.

Предыдущее массовое восстание в столице, связанное с Русско-японской войной, приняло ужасающие масштабы, но окончилось провалом ⁷⁸¹. Отсутствие у Николая серьезной озабоченности, возможно, объяснялось удачным опытом применения силы в 1905–1906 годах ⁷⁸². Разумеется, все это было еще при Дурново, до того, как все пятилетние напряженные усилия Столыпина пошли прахом, и до того, как расправа с Распутиным лишила самодержавие последних остатков легитимности. На этот раз за порядок в столице отвечал генерал-майор Сергей Хабалов, глава Петроградского военного округа. Правда, он был кабинетным генералом, никогда не командовавшим войсками на поле боя. У Хабалова были такие помощники, как генерал-майор Александр Балк, бежавший из Варшавы вследствие ее захвата немцами и назначенный Николаем II комендантом Петрограда лишь после того, как других кандидатов на эту должность не осталось. В свою очередь Балк, любимец Александры и Распутина, подчинялся министру Александру Протопопову, пятому российскому министру внутренних дел за 13 месяцев. Этот переменчивый, многословный человек, поочередно поддававшийся различным маниям, ранее едва не довел свою ткацкую фабрику до банкротства, а теперь следовал советам, которые получал на спиритических сеансах от духа покойного Распутина ⁷⁸³. Николай II почти сразу же передумал и хотел сместить Протопопова, но не смог преодолеть сопротивление Александры, которой он писал: «Мне жаль Протопопова – он хороший, честный человек, но <…> не может решиться ни на что <…> Рискованно оставлять Министерство внутренних дел в руках такого человека в такие времена!.. Только я очень прошу тебя, не втягивай в это дело нашего Друга. Ответственность здесь лежит на мне, и поэтому я желаю быть свободным в моем выборе» ⁷⁸⁴.

Но вместо этого ненадежный министр внутренних дел Протопопов получил едва ли не диктаторские полномочия – царь сказал ему: «Делайте все необходимое, спасайте положение». Но Протопопову было далеко до Дурново. Впоследствии вину за Февральскую революцию возлагали на кумовство при назначении Протопопова – которому оказывали протекцию не только Александра с Распутиным, но и Родзянко и прочие должностные лица ⁷⁸⁵. Однако Хабалов и Балк были готовы к подавлению выступлений. Правда, в столице России, имевшей общепризнанную репутацию полицейского государства, в 1917 году насчитывалось всего 6 тысяч полицейских, что было слишком мало для предотвращения массовых скоплений. Но Россия располагала в своем тылу гигантскими армейскими гарнизонами, предназначавшимися для решения как военных, так и политических задач: один только петроградский гарнизон насчитывал 160 тысяч солдат, к которым прибавлялось еще 170 тысяч, находившихся в пределах тридцати миль от города. Это было вдвое больше, чем в мирное время ⁷⁸⁶. В 1905 году, когда режим уцелел, весь гарнизон Санкт-Петербурга насчитывал всего 2 тысяч человек ⁷⁸⁷; раздутые тыловые войска в 1917 году состояли всего лишь из воспитанников кадетских корпусов и необученных призывников, но подавляющее большинство столичного гарнизона составляли кавалерия (казаки) и элитные гвардейские части. Это была грозная сила. Более того, в начале февраля 1917 года Петроградский военный округ был отделен от Северного фронта именно с той целью, чтобы высвободить войска для подавления вероятных гражданских беспорядков ⁷⁸⁸. И теперь эти демонстрации начались: утром 24 февраля люди снова вышли на улицы, требуя хлеба.

25 февраля примерно в девять вечера Николай II телеграфировал Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить беспорядки в столице, недопустимые во время тяжелой войны с Германией и Австрией» ⁷⁸⁹. Хабалов и Балк уже обратили внимание на то, что кое-кто из казаков стремился избежать столкновения с петроградскими толпами. «День 25 февраля был нами проигран во всех отношениях», – впоследствии вспоминал Балк, отмечая, что «толпа почувствовала слабость власти и обнаглела» ⁷⁹⁰. Имея на руках приказ царя, Хабалов и Балк ближе к полуночи 25–26 февраля уведомили министров, собравшихся на совещание, о намечавшейся на следующий день расправе. Частная квартира, где проходило совещание, загудела от возражений. Узнав о грядущих репрессиях, министр иностранных дел предложил «немедленно же всем отправиться к Государю Императору и молить Его Величество заместить всех нас другими людьми». Большинство министров было склонно к тому, чтобы попытаться прийти к «компромиссу» с Думой ⁷⁹¹. Однако в предрассветные часы охранка начала действовать, арестовав более сотни человек, числившихся в ее досье революционерами, а днем 26 февраля по сигналу, поданному трубачами, царские войска открыли огонь по демонстрантам, в некоторых случаях используя пулеметы. Около пятидесяти человек было убито и еще не менее ста ранено (из трехмиллионного населения города) ⁷⁹². Эта демонстрация силы как будто бы проредила ликующие толпы. Кроме того, она прибавила решимости министрам ⁷⁹³. Вечером 26 февраля 1917 года глава охранки по телефону доложил коменданту Петрограда Балку, что, как он ожидает, «завтра беспорядки пойдут на убыль». Как и в 1906 году, репрессии, казалось, достигли своей цели ⁷⁹⁴.

Впрочем, такая уверенность была необоснованной. Аналитики охранки сделали верный вывод, что в 1905–1906 годах лишь лояльность войск спасла царский режим. И сейчас, как полагал один из агентов охранки, «все зависит от линии поведения воинских частей: если последние не перейдут на сторону пролетариата, то движение быстро пойдет на убыль» ⁷⁹⁵. Впрочем, тревогу вселяло то, что одна из элитных гвардейских частей – Павловский гвардейский резервный батальон – попыталась остановить стрельбу по гражданским лицам. Другая гвардейская часть – Волынский полк – выполнила полученные приказы ⁷⁹⁶. Однако волынские гвардейцы всю ночь провели в разговорах о том, что их заставляют убивать мирных людей, и когда 27 февраля на улицы вновь вышли люди, выказывая неповиновение, волынцы – 24 тысячи солдат – перешли на сторону демонстрантов ⁷⁹⁷. Неожиданно восставшие волынцы направили агитаторов и в другие расквартированные поблизости части столичного гарнизона, призывая их к мятежу. Распаленные бунтовщики громили и поджигали отделения охранки ⁷⁹⁸. Кроме того, они выпускали из тюрем уголовников и своих товарищей – многие из них лишились свободы всего несколькими днями раньше во время массовых арестов, произведенных охранкой, – и врывались в арсеналы и на оружейные заводы. По Петрограду на реквизированных грузовиках и бронеавтомобилях начали разъезжать вооруженные люди, хаотично палившие во все стороны ⁷⁹⁹. «Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта», – телеграфировал Хабалов в Ставку. Но в то же время он умолял ее «прислать немедленно надежные части с фронта». Тем же вечером он сообщил в Ставку, что «мятежники овладели большей частью столицы» ⁸⁰⁰. Хабалов подумывал о бомбардировке российской столицы с аэропланов ⁸⁰¹. Судя по всему, он утратил всякое понимание происходящего, но даже тщательно организованные репрессии достигают цели лишь в той мере, в какой за ними стоит авторитетная власть – а царская власть уже давно лишилась авторитета ⁸⁰².

События развивались стремительно. Председатель Думы Родзянко, человек амбициозный и в то же время боявшийся толпы, слал в могилевскую Ставку отчаянные телеграммы о «состоянии анархии» в столице, умоляя царя отменить указ о роспуске Думы, чтобы та могла легальным образом собраться и сформировать подотчетное ей правительство. «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать», – заметил Николай II ⁸⁰³. Тщетно ожидая от царя разрешения, лидеры Думы не желали нарушать закон и самовольно продолжать ее работу. Тем не менее двое депутатов Думы из числа социалистов уговорили от пятидесяти до семидесяти из 420 думских депутатов собраться на «частную» встречу в том же Таврическом дворце, который был отдан Думе, но не в разукрашенном Белом зале, где она обычно заседала. Эти депутаты объявили себя не правительством, а «Временным комитетом Государственной думы для водворения порядка» ⁸⁰⁴. Одновременно в том же самом Таврическом дворце собрались сотни представителей левых сил – многие из которых утром того дня были освобождены из тюрем, – чтобы заново основать Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов 1905 года ⁸⁰⁵. Так у Временного комитета появился конкурент. В свою очередь, министры царского правительства телеграфировали в могилевскую Ставку о своей отставке; царь отказался ее принимать, но министры все равно начали разбегаться. «Дело было в том, что во всем этом огромном городе [Петрограде] нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти, – вспоминал один правый депутат Думы. – Не было, в сущности, ни одного министра, который верил бы в себя и в то, что он делает» ⁸⁰⁶. Самодержавие теряло сторонников не только на улицах столицы и в столичном гарнизоне, но и в коридорах власти.

Измена

Благодаря полицейским донесениям Николай II знал, что англичане в Петрограде – посольство союзной державы, ради которой он вступил в войну – содействуют думской оппозиции, выступающей против него ⁸⁰⁷. В тот день, 27 февраля, он получил в Ставке экстренные послания, отправители которых, в том числе и его брат великий князь Михаил, возможный регент при несовершеннолетнем Алексее, умоляли его учредить новое «Правительство доверия», состоящее из депутатов Думы ⁸⁰⁸. Вместо этого, обвиняя Хабалова в неспособности подавить беспорядки, царь принял два решения: во-первых, ранним утром следующего дня он собирался отправиться в столицу (возвращение в которую заняло бы 14–16 часов езды на поезде), а точнее, в расположенное под Петроградом Царское Село, где он жил с Александрой и детьми; во-вторых, в столицу с фронта посылались экспедиционные силы (800 человек) под командованием генерала Николая Иванова ради «водворения порядка» ⁸⁰⁹. Начальник штаба генерал Алексеев отрядил на подмогу экспедиции Иванова много дополнительных частей – не менее восьми боевых полков. Николай II наделил 66-летнего генерала Иванова диктаторской властью над всеми министерствами ⁸¹⁰. Но сам царь так и не вернулся в столицу. Лукавый представитель думского Временного комитета сознательно распространял дезинформацию, преувеличивая размах волнений среди рабочих на железной дороге, из-за чего царский поезд почти два дня метался туда и обратно. Наконец вечером 1 марта царь добрался до Пскова, где размещалась ставка командования Северного фронта. Генерал Иванов без проблем прибыл в Царское Село, но тем временем его начальник генерал Алексеев передумал и по телеграфу приказал ему воздержаться от каких-либо действий в столице. Вместо этого Алексеев, получавший донесения об учреждении думского Временного комитета и об уменьшении анархии в Петрограде, начал уговаривать Николая II согласиться на формирование думского правительства.

Находившийся в Пскове командующий Северным фронтом генерал Рузский стал склоняться к мысли о необходимости создания думского правительства задолго до Алексеева; сейчас, понукаемый Алексеевым, он стал добиваться этого от своего неожиданного гостя – самодержца ⁸¹¹. Николай II согласился позволить председателю Думы Родзянко сформировать правительство, но настаивал на том, чтобы оно было подотчетно ему, а не Думе. Впрочем, позже, получив еще несколько телеграмм от Алексеева, царь в конце концов дал разрешение на создание правительства, ответственного перед Думой. Кроме того, по просьбе Алексеева Николай II лично наказал Иванову: «пожалуйста, ничего не предпринимайте» (в ближайшее время) – а затем удалился в спальный вагон ⁸¹². Царя, после стольких лет упорного сопротивления, наконец, согласившегося на реальную конституционную монархию и парламентский режим, мучила бессонница ⁸¹³. Николаю II, лежавшему без сна, осталось неизвестно, что в течение четырех часов начиная примерно с 3.30 утра Рузский вел мучительно медленные переговоры с находившимся в столице Родзянко по прямому проводу или с помощью аппарата Юза (способного передавать около 1400 слов в час). Родзянко поразил генерала известием о том, что с учетом радикальных настроений, охвативших столицу, уже слишком поздно учреждать конституционную монархию – по крайней мере с Николаем II в качестве монарха ⁸¹⁴.

Алексеев, которого Рузский ввел в курс дела, взял на себя переговоры со всеми командующими фронтов, призывая их поддержать отречение Николая II с целью «спасти армию». Всем командующим – разделявшим корпоративный дух Генерального штаба – предлагалось отправить по две телеграммы: непосредственно в Псков, царю, с требованием отречения, и копию Алексееву. Тем же утром, 2 марта 1917 года, генерал Рузский, согласно полученной от Алексеева инструкции, явился к самодержцу в царский поезд с лентами своего разговора с Родзянко, настаивавшим на отречении в пользу царевича Алексея и великого князя Михаила в качестве регента ⁸¹⁵. Николай II просмотрел ленты, отошел к окну вагона, помолчал, а затем заявил, что «если это необходимо для благополучия России, он готов снять с себя свои полномочия». Никакого решения при этом принято не было. Впрочем, около двух часов дня пришли телеграммы от Брусилова и всех прочих командующих фронтами, а также от Алексеева, с единодушным требованием отречения; Рузский доставил их царю, который перекрестился и вскоре после этого приказал, чтобы в Ставке подготовили манифест об отречении. Неизвестно, отказался бы Николай II от своего священного призвания, если бы добрался до Царского Села и объятий Александры. («А ты один, не имеющий за спиной армии, пойманный как в мышеловку, что ты можешь сделать?» – телеграфировала ему женушка 2 марта ⁸¹⁶.) Как всегда, оставаясь стоиком, теперь уже бывший царь тихо переживал. «Вокруг меня, – делился он сокровенными мыслями с дневником, – лишь измена, трусость и обман!» ⁸¹⁷ Дневники царя свидетельствуют, что к отречению его подтолкнула лишь настойчивость его генералов ⁸¹⁸.

Таким образом, всему причиной в итоге была измена, принявшая обличье патриотизма.

Нарушая свои клятвы – как-никак, принесенные царю, – главнокомандующие, возможно, воображали, что они спасают армию. Ежемесячно в стране прибавлялось от 100 тысяч до 200 тысяч дезертиров, пополнявших ряды демонстрантов и преступных шаек и наводнявших ключевые железнодорожные станции ⁸¹⁹. Помимо этого, февральское восстание перекинулось из Петрограда на Москву и Балтийский флот, угрожая фронту ⁸²⁰. Еще во время беспорядков, вызванных Русско-японской войной, Алексеев сделал вывод, что «революция сверху всегда менее болезненна, чем революция снизу» ⁸²¹. Но несмотря на то, что на устах у многих представителей гражданских элит были слова «военная диктатура», примеры которой можно было найти в настоящем и в недавнем прошлом – такие, как фактическая диктатура генерала Людендорфа в Германии и диктатура офицеров-младотурков в Османской империи, – Алексеев и российские военные воздержались от притязаний на власть ⁸²². Едва ли русским генералам не хватало уверенности в своей способности взять на себя управление гражданской сферой (они уже узурпировали значительную часть полномочий гражданской власти с целью вести войну). Более того, благодаря генеральному штабу и столичному военно-морскому штабу Алексеев был очень хорошо осведомлен о некомпетентности и неискренности гражданских вождей России. Но офицеры не желали играть роль вспомогательных полицейских сил и подавлять внутренние мятежи, с презрением относясь к этой грязной работе, препятствовавшей выполнению армией военных задач и очернявшей ее репутацию в глазах общества. Более того, прочно укоренившийся в их мозгах этос офицеров Генерального штаба сильно сужал их политический кругозор ⁸²³. Соответственно, Алексеев, стремясь покончить с беспорядками, охватившими столицу воюющей страны, и спасти армию и флот, усматривал – или думал, что усматривает – решение во Временном комитете Думы, который бы работал под номинальным руководством нового царя, хорошенького мальчика Алексея ⁸²⁴. Но в итоге все эти расчеты обернулись просчетом.

* * *

Россия была настоящей великой державой, однако обладавшей трагическим изъяном. Ее порочное, архаическое самодержавие могло уступить место какой-либо более удачной системе, лишь будучи выхолощенным. Самодержавие, отсталое по своим принципам, не говоря уже о практике, умерло вполне заслуженной смертью в водовороте, в котором сплелись англо-германское противостояние, сербский националистический бедлам, гемофилия, унаследованная от королевы Виктории, патологическое состояние двора Романовых, неспособность русского правительства снабжать воюющую страну продовольствием, решимость мужчин и женщин, вышедших на улицу с требованиями хлеба и справедливости, мятеж столичного гарнизона и измена российского верховного командования. Но нельзя сказать, что Первая мировая война сломала работоспособную самодержавную систему; она лишь окончательно расколола уже сломанную систему.

Не зная о том, что генералитет уже добился от Николая II согласия на отречение, самозваный Временный комитет Думы отправил с этой целью в Псков двух делегатов. Оба эмиссара – Александр Гучков и Василий Шульгин – были давними монархистами и ветеранами дворцовых заговоров. Они явились к царю небритыми; что касается Шульгина, тот, как говорят, и вовсе походил на арестанта ⁸²⁵. «Дав свое согласие на отречение, я должен быть уверен, что вы приняли во внимание, какое впечатление это произведет на всю Россию, – заявил Николай II этой парочке. – Не повлечет ли это опасные последствия?» ⁸²⁶. Без последствий не обошлось.

К февралю 1917 года Петр Дурново уже полтора года как лежал в могиле, но его предсказания, сделанные в феврале 1914 года, постепенно исполнялись: бунт конституционалистов против самодержавия ускорил массовую социальную революцию. Ленин все еще жил вне России, в нейтральной Швейцарии, отделенной от нее германскими траншеями. Сталин, один из бесчисленных ссыльных, прозябал в захолустном сибирском городе Ачинске. Туда, как и почти во все прочие места Российской империи (включая и его родную Грузию), Февральская революция прибыла по телеграфу («Все в руках народа»). 3 марта местный совет взял власть в Красноярске, центре обширного края, и приступил к арестам местных должностных лиц царского режима. Сталин – впервые почти за семнадцать лет получивший свободу – направился по Транссибирской железной дороге в Петроград. Ему предстояло преодолеть почти 3 тысячи миль. Кроме такого же, как он, ссыльного большевика Льва Каменева, вместе с ним ехала его новая подруга Вера Швейцер, вдова члена большевистского Центрального комитета Сурена Спандаряна, в 34-летнем возрасте расставшегося с жизнью из-за болезни легких среди тех же туруханских безлюдных просторов, где отбывал ссылку и Сталин. 12 марта 1917 года будущий диктатор прибыл в столицу империи, обутый в валенки и не имевший при себе почти никакого багажа, кроме пишущей машинки ⁸²⁷.

Глава 6
Спаситель-калмык

Некоторые товарищи говорили, что так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были расшатаны основы народного хозяйства.

И. Сталин, выступление на съезде большевистской партии, конец июля 1917 года ⁸²⁸

Спасите Россию, и благодарный народ увенчает вас!

Реплика одного из конституционных демократов, обращенная к верховному главнокомандующему генералу Лавру Корнилову, август 1917 года ⁸²⁹

Поразительно! – воскликнул некий рево-люционер-эмигрант, узнав из газет о свержении монархии в России. – Это так невероятно и неожиданно!» ⁸³⁰. Ему было сорок семь лет и его звали Владимир Ульянов, хотя он был больше известен как Ленин. Он уже почти семнадцать лет жил за пределами России. Понятно, что крах царского режима с его гнетом и коррупцией, с его узкой привилегированной прослойкой и повсеместной бедностью, и прежде всего с его неустанным подавлением человеческого достоинства, внушал самые смелые надежды. Вся воюющая империя словно бы вышла на один гигантский, бесконечный политический митинг, охваченная чувством, что теперь может случиться все что угодно ⁸³¹. Оказалось, что отстранение царя и династии от власти во время эпохальной войны лишь обострило едва ли не все проблемы управления страной, которые оно было предназначено решить. Само собой, падение какого бы то ни было авторитарного режима само по себе еще не порождает демократию. Условием для создания и сохранения конституционного строя является устойчивая поддержка со стороны масс, а также наличие эффективных инструментов власти. Ничего этого не имелось у Временного правительства, пришедшего на смену царю.

По мере того как измученную войной страну охватывали анархия и надежда, в ней множились новые и обновленные массовые организации ⁸³². В их число входили революционные движения – большевики и все прочие, – низовые советы и солдатские комитеты, но в первую очередь армия и флот. В 1914 году население Российской империи, составлявшее 178 миллионов человек, было рассеяно по территории в 8,5 миллиона квадратных миль, однако по причине войны около 15 миллионов подданных империи оказалось призвано в ряды массовой организации – российского парового катка. Это беспрецедентное сосредоточение людей после устранения царя обеспечило доселе недостижимый уровень политической активности, когда дело доходило до полноценных съездов выборных депутатов на самом фронте. В середине 1917 года численность фронтовых войск составляла около 6 миллионов человек. Помимо этого, еще 2,3 миллиона насквозь политизированных солдат насчитывалось в многочисленных тыловых гарнизонах, расположенных почти во всех городах империи ⁸³³. Для этих миллионов Февральская революция означала «мир» – конец казавшейся бесконечной Первой мировой войны – и зарю новой эры.

Еще задолго до 1917 года простые люди с готовностью усвоили идею о непримиримом конфликте между трудом и капиталом, но вместо того, чтобы говорить о классах как таковых, они обычно говорили о противостоянии света и тьмы, чести и бесчестия. Борьбу со своими господами они воспринимали как путь, ведущий через страдания и искупление к спасению, а вовсе не в таких понятиях, как накопление капитала, прибавочная стоимость и прочие марксистские категории ⁸³⁴. Все изменилось после того, как весь печатный и устный публичный дискурс в революционной России, от полей и заводов до армии, флота и коридоров власти оказался заражен классовым языком. Даже такие классические либералы, как конституционные демократы, стремившиеся стоять над классами (или вне классов), согласились с определением февральских событий как «буржуазной» революции, тем самым совершив фатальную ошибку ⁸³⁵. Этот шаг неявно предполагал, что Февральская революция – не конец процесса, а лишь промежуточная станция на пути к грядущей новой революции, которая покончит с либеральным конституционализмом. После того как 1917 год обернулся массовым привлечением к политике солдат и матросов, объединенных в гигантскую организацию, российская армия прошлась паровым катком не по Германии, а по политической системе своей собственной страны.

С учетом той роли, которую исполняла армия в 1905–1906 годы в ходе спасения режима, и с учетом аналогичной роли, которую она вполне могла исполнить и на этот раз, решение царя сыграть в кости из железа представляло собой игру ва-банк, ставка в которой делалась на патриотизм масс. Фатальным изъяном царского режима оказалась его неспособность привлечь массы к политике, однако по причине всеобщей политизации масс, вызванной войной, конституционный эксперимент 1917 года мог иметь какие-либо шансы на выживание лишь в том случае, если бы он был распространен не только на какие-либо массы, но и на мобилизованных солдат и матросов. Но если Первая мировая война, по сути, преобразовала политический ландшафт, резко усилив движение за социальную справедливость, еще до 1917 года обеспечившее популярность социалистическим идеям, то Временное правительство не сумело ответить на этот вызов. Вся его символическая вселенная, венчавшая его жалкие правящие структуры – от использования лишенного короны царского орла в качестве символа государства до нового национального гимна «Боже, народ храни», который полагалось петь на мелодию гимна «Боже, царя храни», сочиненную Глинкой, – потерпела плачевный крах. Карикатуры на Временное правительство сопровождались популярными памфлетами, песнями и жестами, дискредитировавшими все буржуазное, и нападками на образованных, прилично одетых, грамотных людей как на толстосумов и мошенников – буржуазию высмеивала даже российская газета «Биржевые ведомости» ⁸³⁶. В то же время в 1917 году в еще большей степени, чем даже в 1905–1906 годах, российская конституционная революция тонула в многогранной левой революционной культуре, находившей воплощение в запоминающихся жестах и образах – таких, как «Интернационал», красные флаги и красные лозунги, а также расплывчатая, но убедительная программа народовластия: «Вся власть Советам». Весной 1917 года (задолго до большевистской революции) появился такой мощный символ, как серп и молот, который вскоре стал обозначать связь (реальную или ожидаемую) между чаяниями городского населения и крестьян, объединенных возможностью социальной справедливости (социализма). Как справедливо отмечал один современник, для политических настроений в 1917 году было характерно «повальное стремление громадной части россиян непременно, во что бы то ни стало объявлять себя социалистами» ⁸³⁷.

Как «социализм» превратился в большевизм и как большевики превратились в ленинцев – два разных вопроса. Ни Ленин, ни большевики не изобрели и не сделали крайне популярным в России давно существовавший символический репертуар европейского социализма, получивший дополнительный мощный импульс благодаря войне и Февральской революции. Но если Российская империя прошла через массовую социалистическую революцию разума и духа, творившуюся на городских улицах и в деревнях, на фронте и в гарнизонах, в приграничье и даже в зарубежных регионах, примыкающих к российской границе, задолго до большевистского переворота в октябре 1917 года, то большевики в 1917 году (и позже) сумели заявить претензии на социалистический революционный репертуар и, более того, сравнительно быстро почти целиком монополизировали его. «Революция» пришла к Ленину, и он оказался готовым взять ее в свои руки, даже вопреки желаниям большей части большевистской верхушки.

Роль, сыгранная Сталиным в 1917 году, служит предметом дискуссий. Николай Суханов (Гиммер), вездесущий хроникер революционных событий, член партии эсеров, женатый на большевичке, отчеканил бессмертную формулировку, написав, что Сталин, каким он был в 1917 году, производил «впечатление серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно. Больше о нем, собственно, нечего сказать» ⁸³⁸. Эта формулировка Суханова, опубликованная в начале 1920-х годов, была абсолютно неверна. Сталин принимал самое активное участие во всех дискуссиях и делах верхушки большевистского руководства, а накануне и во время переворота находился в самой гуще событий. «Никогда прежде я не видел его в таком состоянии! – вспоминал Давид Сагирашвили (г. р. 1887), еще один социал-демократ из Грузии. – Такая спешка и лихорадочная работа были для него совершенно нетипичны, так как обычно ему была свойственна крайняя флегматичность, чем бы он ни занимался» ⁸³⁹. В первую очередь Сталин заявил о себе как о мощном рупоре большевистской пропаганды. (Несмотря на все разговоры – по большей части негативные – о его участии в экспроприациях в безумные дни 1905–1908 годов, в подполье он с самого начала в действительности выступал в качестве агитатора и пропагандиста.) 1 мая 1917 года он отмечал в типичной для него зажигательной передовице: «Третий год проходит с тех пор, как хищническая буржуазия воюющих стран втянула мир в кровавую бойню» ⁸⁴⁰. Он выступал перед партийными кругами, как и перед широкой публикой, с одной речью за другой, многие из которых были опубликованы в печати. Сталин часто писал для главной большевистской газеты, в то же время еще больше работ редактируя и готовя к печати ⁸⁴¹. В самые критические месяцы, с августа по октябрь, он написал около сорока передовиц для «Правды» и временно заменявших ее газет «Пролетарий» и «Рабочий путь» ⁸⁴². Весь этот словесный потоп – резко контрастировавший с его молчанием за почти три первых года войны, – главным образом сводился к призывам захватить власть от имени Советов, что для Ленина означало «от имени большевиков».

Воссоздание работоспособных государственных институтов и новой власти, призванных заполнить зияющую пустоту, было грандиозной задачей, которую продолжающаяся война делала еще более неподъемной, сужая спектр политических возможностей. Может показаться, что все это заранее предопределяло установление новой диктатуры. Однако страна сама собой не в состоянии скатиться в диктатуру так же, как она не способна прорваться к демократии. Диктатуру тоже необходимо выстраивать и укреплять. А современная диктатура – правление немногих от имени многих – требует не только вовлечения масс в политику, но и мощного символического репертуара и системы представлений, наряду с эффективными инструментами управления и хорошо мотивированными репрессиями ⁸⁴³. В условиях государственного распада, который Россия претерпевала в 1917 году, идея о том, что из буйного хаоса родится сильная современная диктатура, может – как и соответствующие опасения – показаться надуманной. Однако один из ключей к установлению большевистской власти лежал в неустанном стремлении русского истеблишмента найти спасителя. Всевозможные попытки предотвратить триумф большевизма, особенно те, которые были связаны с верховным главнокомандующим генералом Лавром Корниловым, в итоге привели к обратному результату, решительно укрепив большевизм. Итоги участия масс в политике после февраля 1917 года сохраняли зависимость как от войны и принципиальной структуры солдатских настроений, так и от призрака контрреволюции – по аналогии с развитием французской революции после 1789 года. Для большевиков идея контрреволюции была подарком судьбы.

Свобода против сильной власти

Российская конституционная революция получила второй шанс – на этот раз, в отличие от 1905–1906 годов, в отсутствие самодержца. Тем не менее над Временным правительством с самого момента его зарождения нависала тень неудач и незаконности. Николай II согласился отречься от престола в пользу 13-летнего Алексея и назначить регентом своего брата, великого князя Михаила. Верховное командование и председатель Думы Родзянко, будучи монархистами, ставили на то, что ангелоподобная фигура Алексея сплотит страну, в то время как сами они получат свободу действий. Однако царь, еще раз посовещавшись с придворным врачом, снова услышал от него, что гемофилия неизлечима, а ведь после того, как на болезненного мальчика будет возложена корона, Николаю пришлось бы расстаться с ним и отправиться в изгнание, и потому царь, обуреваемый отцовскими чувствами, импульсивно отказал в праве на престол и Алексею, сразу же назвав своим преемником Михаила ⁸⁴⁴. Однако согласно закону 1797 года о престолонаследии преемником царя мог быть только его законный наследник, в данном случае – первородный сын Николая II, а несовершеннолетний, каким был Алексей, не имел права отрекаться от престола ⁸⁴⁵. Помимо того что называть наследником великого князя Михаила было незаконно, никто не удосужился спросить его мнения; 3 марта в Петрограде состоялась поспешная встреча с его участием. Павел Милюков, лидер конституционных демократов (кадетов), настаивал на сохранении монархии, упирая на традиции и необходимость предотвратить развал государства; напротив, Александр Керенский, в то время – левый думский депутат, уговаривал Михаила отречься, исходя из настроений народа ⁸⁴⁶. Михаил выслушал их, все обдумал и решил не принимать царского венца, если только будущее Учредительное собрание не призовет его на трон ⁸⁴⁷. Таким образом, то, что начали генералы, добившись отречения Николая II, завершили политики: Россия фактически превратилась в республику. Два юриста наспех составили манифест об «отречении», согласно которому Михаил вручал «неограниченные полномочия» Временному правительству, хотя у великого князя не было на это никакого права. В хаосе, сопровождавшем смену режима, манифест нецаря Михаила Романова об «отречении» стал единственной «конституцией», на которую когда-либо опиралось никем не избранное Временное правительство ⁸⁴⁸.

Революция по определению связана с пренебрежением юридическими тонкостями. Но в данном случае одиннадцать человек – по сути, лично отобранные 58-летним Милюковым, который забрал себе Министерство иностранных дел, – сменили не только выхолощенное самодержавие, но и Думу, из которой они вышли ⁸⁴⁹. И дело было не в том, что Дума оказалась вне закона. К марту 1917 года большинство фронтовых частей если и не доверяли Думе, то по крайней мере признавали ее ⁸⁵⁰. Дума, несмотря на все ее изъяны, все же имела репутацию института, на протяжении многих лет выступавшего против самодержавия. А после ее роспуска некоторые ее члены продолжали собираться, игнорируя волю царя. Однако черновой протокол первого заседания Временного правительства (состоявшегося 2 марта) свидетельствует о том, что эта группа избранных была не прочь прибегнуть к пресловутой статье 87 царских Основных законов, предусматривавшей правление без парламента, за что конституционалисты сурово осуждали Столыпина. Кроме того, в протоколе отмечалось, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству» ⁸⁵¹. По сути, Временное правительство присвоило себе прерогативы как законодательной, так и исполнительной власти: бывшей Думы (нижней палаты) наряду с Государственным советом (высшей палаты, отмененной правительственным декретом), бывшего Совета министров (представлявшего собой исполнительную власть и распущенного согласно указу Николая II об отречении), а вскоре после этого – и отрекшегося царя. Первоначально Временное правительство заседало в Таврическом дворце, отданном Думе, но затем перебралось в роскошный императорский Мариинский дворец, где проходили формальные заседания Совета министров и Государственного совета. Очень немноголюдные «частные» совещания Думы (председателем которой оставался Михаил Родзянко) продолжались до 20 августа 1917 года, а министры Временного правительства время от времени отправлялись в Таврический дворец, чтобы в частном порядке встретиться с депутатами Думы, утратившей всякий смысл. Но никакого законодательного собрания не существовало. Депутаты Думы призывали к восстановлению легальной законодательной власти, но Милюков и прочие члены Временного правительства отказывали им в этом ⁸⁵².

Что все это значило? Временное правительство не было исполненным благих намерений, но оказалось неудачливым сборищем, с которым покончили беспрецедентный экономический коллапс и большевистский мятеж. Смутьяны из числа старорежимного истеблишмента уже давно заявляли, что хотят конституционную монархию с «ответственным» правительством, под которым они имели в виду правительство, опиравшееся на парламентское большинство, но в тот момент, когда история призвала их к великим делам, они немедленно создали очередное центральное правительство, подвешенное в пустоте. После того как 2 марта в многоколонном Екатерининском зале Таврического дворца Милюков впервые публично огласил состав Временного правительства, ему задали вопрос: «Кто вас выбрал?» «Нас выбрала русская революция», – ответил Милюков и дал клятву не держаться за власть «ни минуты после того, как свободно избранные народом представители скажут нам, что они хотят на наших местах видеть людей, более заслуживающих доверия» ⁸⁵³. Никто не выбирал их и, что самое важное, никто так и не получил возможности сместить их. Правда, самозваное правительство пообещало «начать немедленную подготовку к созыву Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, которое определит форму правления и примет конституцию страны». К этому правительство добавляло, что не имеет «ни малейшего намерения воспользоваться военной ситуацией, чтобы каким-либо образом замедлить проведение реформ и необходимых мер». Может показаться, что такое всенародно избранное Учредительное собрание, грядущий созыв которого и диктовал «временный» характер существующего правительства, делало Думу излишней ⁸⁵⁴. Но за все восемь месяцев существования Временного правительства, состав которого трижды менялся (в мае, июле и сентябре), конституционное собрание так и не было созвано. И это упущение не может быть объяснено сложными обстоятельствами. (В 1848 году, после падения Июльской монархии во Франции, Учредительное собрание было созвано через четыре месяца.) Собственно говоря, Милюков и кадеты сознательно не спешили проводить выборы в Учредительное собрание, в своем кругу опасаясь того, как проголосуют «уставшие от войны» солдаты и матросы, не говоря уже о крестьянских массах ⁸⁵⁵. Конституционалисты, не имевшие конституции, шарахались от избирательной урны. Февральская революция представляла собой либеральный путч.

На протяжении всей войны в Петрограде, как и в Москве, находились классические либералы, кричавшие, что им следует брать власть в свои руки – и вот они получили власть, или по крайней мере им так казалось ⁸⁵⁶. Единственный социалист в первом составе Временного правительства, 36-летний Керенский – занимавший сперва должность министра юстиции, затем военного министра и, наконец, премьер-министра, хотя до 1917 года он не имел серьезного опыта работы в исполнительной власти, – впоследствии писал, что «после отречения императора вся машина государственного аппарата была разрушена» ⁸⁵⁷. Это так, но Керенский сам энергично добивался отмены монархии. Кроме того, Временное правительство сознательно содействовало распаду российского государства. 4 марта 1917 года, вместо того, чтобы взять под свое крыло чинов гибнущей царской полиции, чьи отделения в столице подвергались разгрому, Временное правительство формально упразднило Департамент полиции и охранку, переведя офицеров Отдельного корпуса жандармов в армию. Однако новая «гражданская милиция», призванная прийти на смену полиции, самым плачевным образом не справлялась со своими обязанностями: грабежи и распад общества распространялись все шире, причиняя ущерб не только богатым, но и бедным и позоря дело демократии ⁸⁵⁸. (Как и можно было ожидать, кое-где во главе милиции вставали бывшие заключенные, бежавшие или освобожденные из тюрем во время хаоса.) 5 марта 1917 года Временное правительство в порядке борьбы с «привилегиями» и «контрреволюцией» отправило в отставку всех губернаторов и заместителей губернаторов, за немногими исключениями принадлежавших к числу потомственных дворян. Некоторые из этих провинциальных представителей исполнительной власти сами подали в отставку, а некоторые были арестованы местными революционерами. И все же большинство губернаторов участвовало в торжествах по случаю учреждения нового Временного правительства – и им за это отплатили, обойдясь с ними как с фигурами, нелояльными по своей природе ⁸⁵⁹. Временное правительство так и не создало своих учреждений на местах, а «комиссаров», которых оно командировало в местные органы власти, зачастую игнорировали. Вместе с тем этим местным органам требовалось время для того, чтобы наладить работу, а затем их нередко захлестывал экономический и административный хаос. Единственными уцелевшими заметными институтами «старого режима» были аппараты министерств и армия. Однако влияние функционеров из центральных органов власти ослабевало, в то время как армия при всем ее значении была окончательно погублена Временным правительством при Керенском ⁸⁶⁰.

В новой России существовал организационный принцип, который нельзя было игнорировать и который ожидал того, кто им воспользуется: путеводная звезда «революции». Отвергнув Думу как опору нового правительства, Милюков тем самым пригласил на ключевую парламентскую роль выборный Петроградский совет. Последний, чье воссоздание и стало толчком к формированию Временного правительства, постепенно занимал в Таврическом дворце – этом символе сопротивления царизму и выборного представительства – все больше и больше помещений ⁸⁶¹. И все же, представляя собой гибрид представительной и прямой демократии (наподобие Якобинского клуба), Совет – численность которого со временем превысила 3 тысячи человек – изо всех сил и, как мы увидим, в итоге безуспешно старался оправдать доверие своих избирателей в условиях все более радикализующихся ожиданий ⁸⁶². Более того, еще до объявления о создании Временного правительства солдаты столичного гарнизона, получив от Военной комиссии Думы приказ вернуться в свои казармы и соблюдать дисциплину, 1 марта 1917 года ворвались на заседание Совета и предъявили ему свои требования. Разъяренные солдаты сперва пытались добиться того, чтобы их выслушала Дума, но получили отпор ⁸⁶³. «Я не знаю, к кому обращаться, кого слушать, – жаловался в тот день на армейские власти один из солдат-депутатов Петроградского совета. – Ничего не разобрать. Давайте хоть что-нибудь проясним» ⁸⁶⁴. Так называемый Приказ № 1 давал «комитетам из выборных представителей от нижних чинов» право определять взаимоотношения между солдатами и офицерами, тем самым, по сути, покончив с формальной дисциплиной в армии. Де-факто такое положение дел уже существовало в мятежном гарнизоне, но теперь и солдатам, и матросам на фронте де-юре следовало подчиняться офицерам и Временному правительству лишь в том случае, если эти приказы не были сочтены противоречащими постановлениям Совета ⁸⁶⁵. 9 марта царь обратился к новому военному министру, Александру Гучкову, одному из двух депутатов-монархистов, отправленных Думой к Николаю II с целью добиться от него отречения, с вопросом о том, будет ли это отречение иметь какие-либо последствия. Сейчас же Гучков узнал об обращенном к армии Приказе № 1 только после того, как тот был опубликован. Он телеграфировал генералу Алексееву в фронтовую ставку, сообщая, что «Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет», которому подчиняются «войска, железные дороги, почта и телеграф». Гучков предложил всем членам правительства подать в отставку и тем самым признать, что оно не обладает реальной властью ⁸⁶⁶.

Всего Временное правительство продержалось 237 дней, 65 из которых были потрачены на попытки сформировать кабинет (это было больше, чем просуществовал какой-либо из четырех его кабинетов). Загвоздка была еще и в том, что фактическая власть Совета тоже очень сильно переоценивалась. Солдатские комитеты не считали себя обязанными подчиняться Совету. 5 марта Временное правительство и Совет совместно издали Приказ № 2, который однозначно опровергал слух о якобы полученном солдатами праве самим выбирать себе офицеров и подтверждал необходимость армейской дисциплины – но все было тщетно ⁸⁶⁷. Троцкий дал этой ситуации знаменитое определение «двоевластия», но, скорее, можно было говорить о «двойных притязаниях на власть»: со стороны Временного правительства, не имевшего ни законодательного органа, ни эффективных органов исполнительной власти, и Петроградского совета, представлявшего собой неповоротливый квазизаконодательный орган, который не обладал законным признанием в этом качестве.

Существовала и третья сила: правые партии, первоначально смирившиеся с сенсационной заменой развалившегося самодержавия Временным правительством, но при этом жившие в страхе и в надежде ⁸⁶⁸. Около 4 тысяч должностных лиц «старого режима» были арестованы во время Февральской революции, многие сдались сами, пока толпа не разорвала их на куски. Собственно говоря, крови было пролито относительно немного: жертвами революции стали до 1300 раненых и 169 убитых, главным образом на военно-морских базах в Кронштадте и Гельсингфорсе, где матросы расправлялись с офицерами (которых молва обвиняла в измене). Тем не менее в революционной печати множились нападки на организации правого толка, а революционеры громили отделения самой одиозной из ультраправых групп, черносотенцев. (Петроградский совет конфисковал у правых часть типографий, чтобы использовать их в своих целях.) Через несколько недель после отречения Николая II Владимир Пуришкевич – один из тех, кто в 1905 году основал ультраправый Союз русского народа, и один из убийц Распутина – разразился памфлетом, широко разошедшимся в машинописном виде, в котором утверждал, что «старая власть не может воскреснуть» ⁸⁶⁹. Однако к июлю 1917 года позиции ультраправых вновь укрепились, а Пуришкевич демонстративно называл российских революционеров из числа евреев настоящими именами и требовал разгона Петроградского совета, а также реорганизации «трусливой» власти ⁸⁷⁰. Что касается менее радикальных правых, многие из них небезосновательно полагали, что они сыграли значительную роль в свержении Николая II, и стремились найти свое место при новом строе, однако различные союзы дворян и землевладельцев, деловые элиты, церковные функционеры, должностные лица царского государства, правые военные офицеры и самозваные патриоты всех мастей с огромным трудом добивались признания со стороны нового строя после февраля 1917 года. Наоборот, традиционных консерваторов обвиняли в «контрреволюции» лишь за то, что они пытались воспользоваться своим законным правом на создание организаций ⁸⁷¹. Эти обвинения в адрес истеблишмента, по большей части готового и впредь оказывать поддержку Февральской революции, но, по сути, лишенного права на это, стали самоисполняющимся пророчеством.

Наконец, оставалась империя. После ликвидации мультинационального института царской власти многие приграничные территории империи провозгласили себя национальными единицами (не губерниями), обладающими «автономией в составе свободной России», но потоки экстренных телеграмм, которые они слали в адрес столичного Временного правительства, зачастую оставались без ответа, и приграничные земли – Финляндия, Польша, Украина, Кавказ, Прибалтика – понемногу вставали на путь к фактической независимости. Как писал в июне 1917 года Максим Горький, «все согласны, что российское государство трещит по всем швам и разваливается, как старая баржа в половодье» ⁸⁷².

Разумеется, в глазах многих людей это ослабление государства несло с собой свободу. 1–11 мая 1917 года мусульманские депутаты усопшей Думы в качестве акта религиозной и общинной солидарности провели первый Всероссийский съезд мусульман, на который прибыло около 900 делегатов (вдвое больше, чем ожидалось), представлявших все части страны и все оттенки политического спектра – приглашение на съезд отклонила лишь ничтожная горстка мусульманских активистов-большевиков. Съезд открылся декламацией одной из сур Корана, после чего профессор С. А. Котляревский, начальник Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий при Министерстве иностранных дел Временного правительства выступил с речью, в которой обещал свободу совести и развитие национального образования, в то же время призывая сохранить единую страну вместо федерации, основанной на этнотерриториальных единицах. Многие мусульманские делегаты выразили свое разочарование. Некоторые, особенно татары, выступали за единое государство для всех тюркских народов (во главе с татарами); несколько делегатов-пантюркистов отказались говорить по-русски, хотя не было такого тюркского языка, который был бы понятен всем делегатам. Окончательная резолюция по вопросу о государственной организации носила компромиссный характер: «формой государственного устройства России, наиболее обеспечивающей интересы мусульманских народностей, является демократическая республика на национально-территориально-федеральных началах; причем национальности, не имеющие определенной территории, пользуются национально-культурной автономией». Хотя более 200 делегатов подписали петицию протеста по поводу резолюции за равное право женщин на наследство и против полигамии, она была принята большинством голосов – тем самым Россия стала первой страной с крупной мусульманской общиной, в которой это произошло ⁸⁷³.

Свобода, несомненно, пьянила ⁸⁷⁴. Все подданные Российской империи наслаждались беспрецедентным уровнем гражданских свобод, не зависевшим от социального статуса: свободы собраний и печати, равенства перед законом, выборов в местные органы власти на основе всеобщего избирательного права, и Временное правительство, в котором преобладали юристы и интеллектуалы, зафиксировало эти права с навязчивой юридической дотошностью ⁸⁷⁵. Керенский с ликованием провозгласил Россию – перешедшую от последнего в Европе самодержавия к «самому демократическому» из европейских правительств – «самой свободной страной в мире», и он был прав ⁸⁷⁶. Однако свобода в отсутствие эффективных государственных институтов в конечном счете не может быть долговечной. Она играет роль приглашения для всевозможных авантюристов и кандидатов в спасители ⁸⁷⁷. Февральское опьянение свободой всего через несколько месяцев переродилось в отчаянную тоску по «сильной власти» ⁸⁷⁸. К лету 1917 года многие видные классические либералы из числа конституционных демократов наряду с традиционными правыми и ультраправыми увидели спасителя в генерале Лавре Корнилове, верховном главнокомандующем российской армии.

Корнилов, которому в 1917 году исполнилось 47 лет, был низкорослым, худощавым и жилистым человеком с монголоидными чертами лица, но при этом у него имелось много общего с 39-летним Джугашвили-Сталиным – коренастым мужчиной среднего роста. Корнилов, как и он, был плебеем – в отличие от Ленина и Керенского, выходцев из мелкого дворянства, – и тоже родился на периферии империи, в данном случае в Усть-Каменогорске (Оскемене) на берегах Иртыша (притока Оби). Отец Корнилова был казаком, мать – крещеной алтайской калмычкой (калмыки представляли собой смесь тюркских, монгольских и прочих племен, покоренных монгольскими вождями); он был воспитан православным христианином среди кочевников-пастухов из казахских степей империи. Но если Сталин стремился подавить в себе грузина и слиться со своим русским окружением, то Корнилов, по крови наполовину русский, подчеркивал свои экзотические корни, окружив себя телохранителями-туркменами в красных халатах, носившими высокие меховые шапки и кривые сабли и по-туркменски называвшими своего господина Великим бояром (Корнилов бегло говорил на этом языке). Корнилов отличался от Сталина еще и тем, что обучался в российских военных училищах. Он тоже оказался блестящим учеником и после службы на границе с Афганистаном – откуда он водил экспедиции в Афганистан, китайский Туркестан и Персию – Корнилов окончил Академию Генерального штаба в Санкт-Петербурге. В 1903–1904 годах, когда Сталин неоднократно находился в кавказских тюрьмах и сибирской ссылке, Корнилов служил в Британской Индии, где под предлогом изучения языка он готовил проницательные разведывательные донесения о состоянии британских колониальных войск. Во время Русско-японской войны, когда Сталин поднимал на борьбу грузинские марганцевые рудники, Корнилов отличился в боях на просторах Маньчжурии, после чего занимал должность российского военного атташе в Китае (1907–1911). Там он снова активно исследовал страну, изъездив ее в седле, и познакомился с молодым китайским офицером Цзяном Цзеши, более известным как Чан Кайши, который впоследствии после провала конституционной революции объединил Китай и правил им около двадцати лет. Умный и отважный Корнилов казался вылепленным из того же теста, что и Чан Кайши. Во время Первой мировой войны Корнилов командовал пехотной дивизией и был повышен в чине до генерал-майора. В 1915 году, прикрывая отступление Брусилова, Корнилов попал в плен к австро-венграм, но в июле 1916 года ему удалось бежать и вернуться в Россию, за что он удостоился многих почестей и аудиенции у царя. «Он был всегда в первых рядах, – отмечал Брусилов, описывая поведение своего подчиненного на поле боя, – и благодаря этому снискал расположение у своих солдат, любивших его» ⁸⁷⁹.

Звезда Корнилова восходила одновременно с тем, как закатывалась звезда Керенского. Семья последнего была родом из Симбирска, из того же города в Центральной России, где жила и семья Ульяновых. «Я родился под тем же небом», что и Ленин, – писал Керенский. «С высокого берега Волги я видел те же бескрайние просторы». Отец Керенского был учителем в той же школе, где учились Ленин и его брат Александр, и даже недолгое время возглавлял ее; в свою очередь, отец Ленина был губернским школьным инспектором и знал Керенского-отца, который впоследствии увез свою семью в Ташкент ⁸⁸⁰. Но если Ленин собирался пойти по стопам отца и учился на юриста (в Казанском университете), намереваясь стать государственным служащим, хотя в итоге бросил учебу, то Керенский, который был на одиннадцать лет моложе Ленина, получил диплом юриста (в Санкт-Петербурге) и работал по специальности: в 1905 году, вступив в партию эсеров, он защищал в суде жертв царских репрессий. Керенский едва ли не единственный из членов Временного правительства не боялся масс. Он насаждал квазимонархический культ самого себя как «вождя народа», своего рода царя-гражданина. «В свои лучшие моменты он был способен передавать толпе сильнейший заряд нравственного электричества, – писал Виктор Чернов. – Он заставлял ее смеяться и плакать, падать на колени и воспарять к небесам, поскольку сам поддавался эмоциям момента» ⁸⁸¹. Коленопреклоненные солдаты и прочие люди целовали одежду Керенского, плакали и молились ⁸⁸². Керенский предпочитал одеваться в полувоенном стиле – как впоследствии привыкли одеваться и Троцкий со Сталиным, – но при этом он сравнивал себя не с Наполеоном, а с графом де Мирабо, популярным оратором, который во время Французской революции пытался держаться среднего пути. (После того как Мирабо в 1791 году умер от болезни, его тело первым захоронили в Пантеоне; однако в 1794 году его прах выбросили из могилы, которую отдали Жан-Полю Марату.) Но по мере того, как Россия погружалась в анархию, Керенский тоже начал говорить о необходимости «сильной власти». При нем Временное правительство начало посягать на гражданские свободы, а также освободило и взяло на службу многих арестованных должностных лиц царского Министерства внутренних дел, но «сильная власть» оставалась недостижимой ⁸⁸³. Отсюда и всплеск преклонения перед Корниловым. И в фокусе разговоров о «человеке на коне», о Наполеоне русской революции оказался спаситель-калмык ⁸⁸⁴. Но в итоге идея военной «контрреволюции» – отражавшая с одной стороны надежду, а с другой страх – оказалась более мощной, чем ее реальный потенциал.

Помощники Ленина

Фракция большевиков во главе с Лениным проявила себя в 1917 году как неорганизованная, но крепкая группа уличных бойцов ⁸⁸⁵. Как утверждали большевики, в их рядах к тому моменту состояло около 25 тысяч человек, что невозможно проверить, так как зачастую членство в большевистской партии не обставлялось формальностями, однако ядро наиболее активных большевиков насчитывало порядка тысячи человек, а верхушка партии (если эти люди не находились в изгнании или в тюрьме) могла разместиться вокруг одного стола. И все же после февральских событий большевизм стал в столице массовым явлением: на петроградских оружейных и машиностроительных заводах, тянувшихся по берегам Малой Невы, на гигантских Адмиралтейских верфях, на обширном Путиловском заводе, в районе Петрограда, известном как Выборгская сторона, где было сосредоточено большое количество промышленных рабочих, попавших под шквал большевистской агитации. Иными словами, радикальный настрой рабочих был связан с радикальной позицией Большевистской партии. В частности, Выборгский район, по сути, превратился в автономную большевистскую коммуну ⁸⁸⁶.

Штаб-квартира партии большевиков, где нашел прибежище и Сталин, первоначально находилась в «реквизированном» особняке в стиле модерн, с канделябрами на стенах и превосходными гаражами, идеально расположенном – не только поблизости от Выборгского района, но и прямо напротив Зимнего дворца. Это здание было отобрано у примы-балерины российского Императорского Мариинского театра польки Матильды Кшесинской, которая стала владелицей особняка благодаря своим любовникам – Николаю II (который состоял с ней в связи до своей свадьбы) и одновременно сменившим его двум великим князьям из Романовых ⁸⁸⁷. (Впоследствии Кшесинская утверждала, что видела в саду особняка большевичку Александру Коллонтай в ее, Кшесинской, горностаевой шубке, оставленной в доме ⁸⁸⁸.) Подобные захваты зданий были незаконными, но Временному правительству, у которого не было полиции, бороться с ними было затруднительно. Так, Федерация анархистов-коммунистов, вырвавшихся из тюрем, захватила бывшую виллу покойного Петра Дурново в красивом парке, примыкавшем к заводам на Выборгской стороне ⁸⁸⁹. Помимо Выборгского района, главным оплотом большевиков стал Балтийский флот, базировавшийся в Гельсингфорсе и Кронштадте (около Петербурга) и доступный для большевистских (а также анархо-синдикалистских) агитаторов. Там, куда не было доступа большевистским агитаторам – на украинских заводах, на Черноморском флоте, – массы, склонявшиеся к социализму, не отождествляли себя с их партией. На просторах российской деревни большевизм был слабо представлен на протяжении большей части 1917 года (из тысячи делегатов I Всероссийского съезда крестьянских депутатов большевиками числились около двадцати) ⁸⁹⁰. Наконец, в 1917 году по всей России насчитывалось не более дюжины-другой большевиков-мусульман ⁸⁹¹. И все же в руках большевиков находились стратегические позиции – в столице, в столичном гарнизоне и на фронте поблизости от столицы.

Большевикам приходилось каким-то образом набирать очки, и это им вполне удавалось. В глазах тех, до кого доходило послание, неустанно распространяемое Сталиным и другими, большевизм располагал несравненными инструментами привлечения сторонников: абсолютной ненавистью к войне и таким универсальным объяснением, как эксплуатация имущим классом неимущего класса, которое получало такой отзвук, какой было невозможно себе представить в самых смелых мечтах. Вместе с тем война вовсе не обязательно вела к триумфу большевизма. Как мы увидим, Временное правительство не просто решило не выходить из войны, но и затеяло катастрофическое наступление в июне 1917 года ⁸⁹². Это решение дало шанс самым радикальным элементам, и Ленин постарался, чтобы большевистская партия извлекла из него все, что можно.

Ленин, живя в изгнании в Цюрихе, где его пристанищем была комната рядом с колбасной фабрикой, призывал к поражению своей страны в войне, но эти призывы не имели для него никаких юридических последствий. Наоборот, на него распространялась всеобщая амнистия жертвам царизма, объявленная Временным правительством в марте 1917 года. Однако он не имел официального разрешения на возвращение и в любом случае был отрезан от России германскими траншеями ⁸⁹³. С тем чтобы вернуться на родину, он втихомолку обратился через посредников к германским властям, тем самым рискуя, что его объявят немецким агентом – что было катастрофическим обвинением, уже нанесшим смертельный удар по царскому самодержавию ⁸⁹⁴. Берлин, щедро раздававший деньги российским радикалам, особенно эсерам, с тем чтобы свергнуть Временное правительство и принудить Россию к выходу из войны на германских условиях, не устоял перед идеей оказать помощь и фанатичному вождю большевиков – известному ему как «татарин по фамилии Ленин» ⁸⁹⁵. Тем не менее обе стороны старались избежать обвинений в том, что Ленин служит врагам, и потому его переправили через Германию в Россию в так называемом пломбированном вагоне – иными словами, его вагон был заперт, а все контакты с германскими властями по пути следования осуществляли нейтральные швейцарские посредники. 27 марта 1917 года (по русскому календарю) из Цюриха в направлении на Берлин и далее на балтийское побережье отбыл поезд с тридцатью двумя русскими эмигрантами: девятнадцатью большевиками (в число которых входили Ленин, его жена Надежда Крупская, его бывшая любовница француженка Инесса Арманд, а также Зиновьев с женой и ребенком) и прочими радикалами ⁸⁹⁶. Такие социал-демократы, принадлежавшие к меньшевикам, как Мартов и Аксельрод, решили не идти на риск быть обвиненными в измене и не стали заключать сделку с немцами, не получив на нее согласия от Временного правительства (в итоге меньшевики отправились на следующем поезде) ⁸⁹⁷.

Единственное обязательство, которое взял на себя Ленин, заключалось в агитации за освобождение австрийских и немецких гражданских лиц, содержавшихся под стражей в России. Он без всякого зазрения совести воспользовался транспортными и финансовыми услугами со стороны немцев с тем, чтобы свергнуть власть в России, так как предполагал, что война приведет к революции и в Германии. Но Ленин не был немецким агентом и добивался достижения собственных целей ⁸⁹⁸. Ленин втянул большевиков в дискуссию о том, как им вести себя в том случае, если они будут задержаны на российской границе по приказу Временного правительства и допрошены, но эти опасения не материализовались ⁸⁹⁹. (Карлу Радеку, обладателю австро-венгерского паспорта, было отказано во въезде в Россию как подданному вражеского государства.) Встревоженный посол союзной России Франции, выслушав министра иностранных дел Милюкова – который мог бы не пустить Ленина в страну, – расценил прибытие вождя большевиков как новую радикальную угрозу ⁹⁰⁰. Однако Ленин не был арестован на петроградском Финляндском вокзале (расположенном в Выборгском районе – «большевистской коммуне»), куда он прибыл в 11.10 вечера 3 апреля 1917 года, на следующий день после пасхального воскресенья. Ленин взобрался на броневик, освещенный специально привезенными прожекторами, и обратился с речью к собравшемуся на вокзале скопищу рабочих, солдат и матросов, видевших его впервые в жизни.

На обширных просторах Российской империи мало кто слышал о Ленине ⁹⁰¹. До многих из сотен тысяч сел и деревень даже известие о Февральской революции не дошло раньше апреля и весеннего таяния снегов. Возвращение Ленина, пришедшееся на 3 апреля, совпало с началом массового захвата земли в России – явления, не наблюдавшегося во время французской революции 1789 года. Накануне Первой мировой войны российским крестьянам принадлежало около 47 % земель империи, включая леса и луга; в течение сорока лет после отмены крепостного права крестьяне покупали землю у дворян – нередко коллективно (общиной), порой индивидуально, особенно после столыпинских реформ 1906 года ⁹⁰². Но если дворянские землевладения примерно сравнялись своими размерами с крестьянскими, то крестьяне по-прежнему составляли 80 % населения, а дворяне – всего 2 % ⁹⁰³. Крестьяне жили надеждой на тотальное перераспределение земли, а царское правительство в годы войны лишь подхлестывало эти ожидания, конфисковав землю у этнических немцев, проживавших в Российской империи, и обещая раздать ее доблестным русским солдатам и безземельным крестьянам. В свою очередь, армейское начальство обещало бесплатную землю всем награжденным медалями, вследствие чего среди солдат пошли слухи о том, что после окончания войны все они получат землю ⁹⁰⁴. Всего царское правительство в годы войны конфисковало не менее 15 миллионов акров земельных угодий – включая и отобранное в обмен на минимальную или нулевую компенсацию у некоторых из наиболее продуктивных производителей зерна в империи, что внесло свой вклад в острую нехватку зерна в 1916 году и в хлебные бунты в 1917 году ⁹⁰⁵. И теперь крестьяне последовали примеру, захватывая пахотные земли, тягловый скот и сельскохозяйственные орудия в ходе так называемого черного передела. Временное правительство пыталось противодействовать этому, указывая, что следует дождаться созыва Учредительного собрания, которое примет решение о земельной реформе. Более того, даже когда захваты земли превратились в массовое явление и несмотря на то, что у Временного правительства никогда не было возможностей, чтобы предотвратить такие захваты или вернуть захваченные земли их прежним хозяевам, оно отказывалось соглашаться на безвозмездную экспроприацию земель крестьянами.

Многолетние колоссальные усилия крестьян, направленные на реализацию мечты Столыпина о появлении слоя независимых, зажиточных фермеров, хозяйствующих на крупных консолидированных земельных участках, в 1917–1918 годах буквально в одночасье пошли прахом в отсутствие какого-либо сопротивления; напротив, многие крестьяне специально уменьшали размеры своих владений ⁹⁰⁶. Даже небольшие консолидированные фермы подверглись переделу. Крестьянская община получила второе дыхание ⁹⁰⁷. В то же время крестьяне, совершая противозаконные деяния, оправдывали их ссылками на свои гражданские права ⁹⁰⁸. Главными объектами передела становились дворянские имения. Во многих случаях они пережили Первую мировую войну лишь благодаря возможности использовать труд 430 тысяч военнопленных, а согласно логике, к которой прибегали крестьяне после февраля 1917 года, в том случае, если трудиться в имении было некому и его земли не использовались, его захват был законным ⁹⁰⁹. Более того, во многих случаях захват земли не производился одним махом; вместо этого крестьяне заводили разговор об «избытке» земли у дворян и о том, чтобы распахать неиспользуемые земли, – и забирали себе все больше и больше. Но поскольку большинство земельных захватов осуществлялось коллективно, всей деревней, когда все делили ответственность и все участвовали в дележе добычи, вывезенной на телегах, уровень радикализма общины обычно диктовался наиболее радикальными из ее членов. А радикалы неизменно подзуживали односельчан к тому, чтобы присваивать себе все больше и больше чужого имущества и даже сжигать ценные усадебные дома. Жатки и веялки были слишком большими для того, чтобы увозить их, и их бросали, иногда разламывая. Что касается скота, то крестьяне нередко разводили огонь, забивали овец, гусей, уток и кур и устраивали пир ⁹¹⁰. Но в конечном счете далеко не всем крестьянам удалось воплотить свои чаяния в жизнь: около половины крестьянских общин в результате революции вообще не получили новой земли, а значительную часть той земли, которая «досталась» крестьянам, они уже и так арендовали. По оценкам одного исследователя, около 11 % дворян-землевладельцев протянуло до 1920-х годов, обрабатывая остатки своих земель ⁹¹¹. И все же из этого следует, что подавляющее большинство земель подверглось экспроприации. Крестьяне перестали платить крупным землевладельцам и коллективно экспроприировали около 50 миллионов акров дворянских земель ⁹¹².

Одинокая фигура Ленина совершенно теряется на фоне этих грандиозных событий – настоящей крестьянской революции. И все же он сыграл в 1917 году ключевую роль. Марксистская теория утверждает, что общество развивается поэтапно, последовательно проходя через феодализм, капитализм и социализм к коммунизму, и потому к социализму оно может прийти лишь после того, как минует буржуазно-капиталистический этап. Почти все большевики полагали, что социалистическая революция неизбежна, но вопрос заключался в том, когда она произойдет: они яростно дискутировали о том, завершилась ли фаза «буржуазной» или «демократической» революции или же условия для социалистической революции еще не сложились. Ленин не говорил о немедленном скачке к социализму, что было бы святотатством, однако он призывал ускорить движение к социализму – как он выражался, встать «одной ногой в социализме» – и немедленно захватывать политическую власть, не дожидаясь завершения буржуазной революции ⁹¹³.

В Петрограде русское Бюро большевиков – объединявшее тех, кто не находился в зарубежном изгнании подобно Ленину, – возглавляли 32-летний Александр Шляпников и 27-летний Вячеслав Молотов, которые (особенно Молотов) не придавали значения Временному правительству, считая его контрреволюционным. В свою очередь, Сталин и Каменев призывали к условной поддержке «демократической» революции, то есть Временного правительства, с тем чтобы демократическая революция пришла к своему логическому концу. Когда оба они 12 марта 1917 года вернулись из Сибири в Петроград, никого из них не пригласили в русское Бюро, хотя Сталина было предложено позвать туда с «совещательным голосом». (Ему ставили в вину наличие «некоторых личных черт», очевидно, имея в виду неблаговидные поступки по отношению к товарищам по сибирской ссылке ⁹¹⁴.) На следующий день Молотов, подобно Ленину, с ранних лет и до конца жизни проявлявший себя человеком непреклонным, был оттеснен в сторону и Сталин стал полноправным членом русского Бюро, в то время как Каменев получил должность редактора «Правды» ⁹¹⁵. При Каменеве и Сталине «Правда» немедленно перешла от абсолютного отрицания Временного правительства к его лицемерной поддержке, исходя из того, что оно обречено, но до тех пор призвано сыграть серьезную историческую роль. Ленин, еще не вернувшийся в Россию, пришел в ярость. Его первое возмущенное письмо было напечатано в «Правде» с поправками, искажавшими его суть, а второе и вовсе не попало на ее страницы ⁹¹⁶. Но затем он лично явился в Петроград.

На границе Ленин приветствовал Каменева шутливым упреком: «Что у вас пишется в „Правде“?» ⁹¹⁷. Даже сейчас главный большевистский орган не желал печатать тезисы своего вождя. 6 апреля 1917 года тезисы Ленина были решительно отвергнуты на заседании ЦК большевиков. В конце концов, буржуазно-демократическая революция только началась, страна нуждалась в земельной реформе, выходе из войны, экономической реформе, а каким образом ко всему этому могло привести свержение Временного правительства пролетариатом? (Как выразился один из большевиков, «Разве можно считать демократическую революцию закончившейся? Крестьяне не получили землю!» ⁹¹⁸) В частности, Каменев настойчиво подчеркивал, что буржуазным классам в городах и более зажиточным крестьянам еще предстоит проделать большую историческую работу и довести буржуазно-демократическую революцию до завершения, тем самым подготовив почву для социалистической революции ⁹¹⁹. Сталин расценивал ленинские тезисы как схему: «в них нет фактов, и потому они не удовлетворяют» ⁹²⁰. В конце концов «Правда» 7 апреля напечатала десять «Апрельских тезисов» (всего около пятисот слов) за подписью Ленина, но в сопровождении редакционного комментария, написанного Каменевым: получалось, что партия дистанцируется от своего вождя ⁹²¹.

Если верхушка большевистской партии не была склонна к скорому захвату власти, то это в еще большей степени было верно применительно к Петроградскому совету. В конце марта, еще до возвращения Ленина в Россию, представители Совета создали новый орган – Всероссийский центральный исполнительный комитет в составе 72 человек, а также отделы по снабжению продовольствием, по экономике, по иностранным делам, тем самым стремясь распространить полномочия Петроградского совета на всю Россию. Кроме того, Совет обещал поддерживать «буржуазное» Временное правительство при соблюдении ряда условий (за это проголосовало около половины депутатов-большевиков) ⁹²². 3 апреля на Финляндском вокзале в бывшей царской комнате Ленина от имени Петроградского совета приветствовал его председатель, грузинский меньшевик Николай (Карло) Чхеидзе. Оказавшись снаружи, Ленин осудил сотрудничество Петроградского совета с Временным правительством, завершил свое выступление словами «Да здравствует всемирная социалистическая революция!» и уехал на броневике в штаб-квартиру большевиков в особняке Кшесинской. Там, уже сильно за полночь, он выступил с «громоподобной» речью примерно перед семьюдесятью членами своей фракции, рассевшимися вокруг него на стульях ⁹²³. На следующий день, на заседании Петроградского совета в Таврическом дворце, он снова зачитал свои радикальные «Апрельские тезисы», утверждая, что жалкая российская буржуазия не способна выполнить свои исторические задачи, что вынуждало Россию к ускоренному переходу от буржуазно-демократической к пролетарско-социалистической революции ⁹²⁴. Один из большевиков, взяв слово, сравнил Ленина с анархистом Бакуниным (который ожесточенно полемизировал с Марксом). Другой оратор назвал тезисы Ленина «бредом сумасшедшего» ⁹²⁵. Если верить словам одного из друзей жены Ленина Надежды Крупской, знавшей его с 1894 года, даже она говорила: «Боюсь, что Ленин, похоже, сошел с ума», что, возможно, стало одной из причин, по которым он освободил ее от обязанностей своего главного секретаря ⁹²⁶. Еще один большевик полагал, что «после того, как Ленин ознакомится с состоянием дел в России, он сам откажется от этих своих построений» ⁹²⁷. Когда Ираклий Церетели, председатель Центрального исполнительного комитета Совета (и грузинский меньшевик), выступил с обоснованным опровержением взглядов Ленина и в то же время протянул ему ветвь мира – «как ни непримирим Владимир Ильич, но я уверен, что мы помиримся» – Ленин встал в ложе и крикнул: «Никогда!» ⁹²⁸.

Ленин неустанно обрабатывал свое ближайшее окружение, вместе с тем время от времени обращаясь с балкона особняка Кшесинской к собиравшимся возле дома толпам. В конце апреля 1917 года на большевистской партийной конференции большинством голосов были приняты резолюции Ленина, отчасти благодаря порой более радикальным провинциалам, которых вывели на передний план, а также прочим лоялистам, поддерживавшим своего вождя ⁹²⁹. Впрочем, несмотря на формальную политическую победу Ленина в конце апреля, верхушка большевиков оставалась расколотой по вопросу о том, следует ли стремиться к установлению советской власти в противоположность завершению буржуазно-демократической революции, а если следует, то когда к этому приступать. Ленин, продолжая настаивать на необходимости воспользоваться моментом, утверждал, что большевистский Центральный комитет отстает от масс. (В этом он оказался прав: мобилизация масс повлекла за собой и мобилизацию будущих элит, включая большевистское руководство ⁹³⁰.) В то же время Сталин, первоначально поддерживавший Каменева, превратился в важнейшего союзника Ленина.

Сталина несправедливо обвиняют в том, что он «пропустил» Октябрьскую революцию. Да, он действительно пропустил прибытие Ленина на Финляндский вокзал (возможно потому, что был на митинге, пытаясь переманить левых меньшевиков на сторону большевиков) ⁹³¹. Кроме того, Сталин первоначально не принял еретических радикальных тезисов Ленина, оглашенных 3 апреля (за что он публично принес извинения в 1924 году) ⁹³². Однако на конференции в конце апреля Сталин впервые в жизни выступил с официальным политическим отчетом перед большевистской аудиторией, порвал с Каменевым и встал на сторону Ленина. «Только единая партия может привести народ к победе», – писал Сталин об апрельской конференции в «Солдатской правде» ⁹³³. Впрочем, Сталин не стал униженно признавать свою вину: если Ленин выступал за национализацию земли, то Сталин требовал раздать землю крестьянам – что в итоге и было сделано ⁹³⁴. Кроме того, Сталин не был согласен с лозунгом Ленина о превращении «империалистической войны» в «европейскую гражданскую войну», полагая, что массы, помимо земли, хотят мира – и Ленин тоже стал призывать к немедленному заключению мира ⁹³⁵. Так Сталин ухитрился стать лояльным сторонником Ленина, защищая взгляды, которых он придерживался наряду с другими. Когда кандидатура Сталина в члены нового Центрального комитета партии в составе девяти человек подверглась критике со стороны кавказских товарищей, утверждавших, что они хорошо его знают, Ленин поручился за него. «Тов. Коба мы знаем очень много лет, – заявил Ленин делегатам с правом голоса. – Видали его в Кракове, где было наше Бюро. Важна его деятельность на Кавказе. Хороший работник во всяких ответственных работах» ⁹³⁶. На выборах в ЦК Сталин получил 97 голосов – больше было отдано только за Ленина и Зиновьева (и тому и другому вскоре пришлось уходить в подполье). Кроме того, Сталин сменил Каменева на посту редактора «Правды».

В качестве редактора и агитатора Сталин обнаружил талант очень понятными словами излагать сложные вопросы. Очевидно, он извинился перед Молотовым за то, что предал его в марте – «Ты был ближе всех к Ленину в начальной стадии» – а затем, воспользовавшись тем, что они жили одной коммуной, увел у Молотова подругу ⁹³⁷. Впрочем, вскоре Сталин перебрался на квартиру к Аллилуевым, забрав с собой все свои пожитки: пишущую машинку, а также книги и кое-какую одежду, упакованную в тот же плетеный чемодан, с которым он вернулся из Сибири. Дочери Аллилуева Наде исполнилось шестнадцать, и в конце лета 1917 года она вернулась в квартиру в преддверии нового школьного года. Сталин знал Аллилуевых с 1900 года (с тифлисских дней), а Надя родилась на следующий год. Он обращался с ней как с дочерью, читая ей, ее сестре Анне и их подругам рассказы Чехова («Хамелеон», «Душечка») ⁹³⁸. В устах Сталина, совершенно покорившего сердца девочек, скука, одиночество и отчаяние сибирской ссылки превращались в драматические истории о революционных подвигах. Девочки звали его Сосо, и он тоже называл их по прозвищам. Их мать, Ольга Аллилуева, относилась к Сталину с большой симпатией – не исключено, что у них был роман, – но ей не нравилось, что ее дочь-подросток влюбилась в 38-летнего вдовца ⁹³⁹. Надя могла вести себя вызывающе – в том числе и по отношению к Сталину, – но в то же время, как он заметил, она не пренебрегала домашними делами. Через десять месяцев он уже ухаживал за ней в открытую ⁹⁴⁰. Впрочем, все это было позже. Сейчас же Сталин превращался в протоаппаратчика и защитника ленинской линии. Впоследствии даже Троцкий признавал, что «в закулисной работе по подготовке фракции к голосованиям Сталин был очень ценен», снисходительно добавляя: «он умел быть убедительным для среднего командного состава, особенно для провинциалов» ⁹⁴¹.

Впрочем, наряду со Сталиным в том апреле заявила о себе другая фигура из ЦК: 32-летний Яков Свердлов, с которым Ленин наконец лично познакомился 7 апреля 1917 года и которому он тут же начал поручать различные дела, с которыми Свердлов умело справлялся. Свердлов, родившийся в 1885 году, худощавый человек с козлиной бородкой и в пенсне, вступил в ряды российских социал-демократов в 1902 году в Нижнем Новгороде и участвовал в событиях 1905 года, находясь на Урале. В 1917 году Свердлов в еще большей степени, чем Сталин, оставался совершенно закулисным персонажем. Он не был оратором, но в то же время у него был командирский бас и суровый взгляд. Ленин поставил его во главе маленького «секретариата», формально созданного на партийной конференции в апреле 1917 года ⁹⁴². В 1906–1917 годах, когда Свердлов находился в царских тюрьмах и в сибирской ссылке, он проявил способность запоминать наизусть реальные имена, псевдонимы, местоположение и характеристики однопартийцев, рассеянных по ссылкам, не доверяя бумаге никаких предосудительных сведений. Кроме того, он дважды делил со Сталиным жилье (в Нарыме и Курейке), что приводило к острым личным конфликтам и определенному соперничеству между ними ⁹⁴³. Однако теперь они работали бок о бок. По сути, более молодой Свердлов давал Сталину своего рода уроки партийного строительства, в то время как выступления они оставили на долю ораторов – таких, как Зиновьев. В особняке Кшесинской насчитывалось менее полудюжины женщин, занятых конторским трудом, и потому координировать работу многочисленных партийных организаций приходилось Свердлову при содействии Сталина. Он принимал множество посетителей и, в свою очередь, посылал эмиссаров в большевистские комитеты в провинции, поручая им основывать местные периодические издания и привлекать новых членов и тем самым выказывая умение обращаться с провинциалами. Свердлов, одержимый мелочами, вникал решительно во все и в то же время ставил во главу угла конкретные действия. Разумеется, как и во всех политических движениях в 1917 году, в рядах большевиков царил бедлам. В условиях 1917 года организационная работа не была – и не могла быть – ориентирована на создание централизованной и тем более «тоталитарной» партии; ее цель заключалась в том, чтобы заставить большинство на собраниях партийных представителей в столице поддержать позицию Ленина. Иными словами, манипулируя правилами, доводами и предпочтениями, Свердлов демонстрировал своему помощнику Сталину, как организовать лояльную ленинскую фракцию ⁹⁴⁴.