Kitobni o'qish: «О природе Тьмы, или «Так я избавляюсь от своих кошмаров»»

Серия «Нечто»

Автор-составитель, перевод с английского В. К. Мзареулов

Художник Б. Б. Протопопов

© Мзареулов В.К., авт. – сост., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Часть I
Секреты ремесла

Раскапывая истории со Стивеном Кингом

Это интервью Стивен Кинг дал журналу «Writer's Digest» 16 сентября 1991 года. Он переживал нехарактерно застойный период, когда его продуктивность снизилась, и он пытался скрыться от глаз общественности. В интервью он сказал, что вообще не планировал писать тем летом, предпочитая вместо этого «играть в бейсбол и дурачиться», прежде чем осенью начать свой 26-й роман «Долорес Клейборн». Но вместо этого он начал работать над «Игрой Джеральда», отодвинув ранее анонсированную «Долорес Клейборн» на второй план. Оба романа были опубликованы в следующем году.

Кинг впервые подробно рассказал о механике письма и своем собственном творческом процессе. Много лет спустя он подробно остановился на многих из этих моментов в «Как писать книги».

Интервью было взято по телефону из офиса Кинга в Бангоре, штат Мэн.

Уоллас Строби

– Насколько загодя вы обычно планируете свои романы? Когда вы находитесь в разгаре одного романа, вы знаете, каким будет следующий?

– Нет, на самом деле часто бывает много чего промежуточного. Всегда есть, для меня. Обычно это просто случай перебора идей, которые у меня есть, и некоторые из них работают лучше, чем другие.

С «Игрой Джеральда» это было похоже на незапланированную беременность. Я был в самолете, летевшем в Нью-Йорк, – я не очень хорошо летаю, но в тот день воздух был очень мягким, – и я заснул. Мне приснился сон, в котором можно было что-то спасти, и я сказал: «О, это замечательно, какая замечательная идея. Я должен это написать». Не потому, что это была целая история, а потому, что это была одна из тех ситуаций, которые настолько интересны, что ты думаешь, что если ты начнешь их писать, то тема сама собой всплывет в памяти.

Это как увидеть интересное здание и сказать себе: «Я бы хотел войти и пройтись там». А в некоторых случаях внутри и так ничего нет, это просто интересный фасад. Но в данном случае внутри было много чего.

Так что я работал над этим и много жаловался на это своей жене, потому что я не хотел писать прошлым летом. Я просто хотел поиграть в бейсбол и пошалить, а получилось не так.

Некоторое время я думал, что смогу объединить это с «Долорес Клейборн» и написать одну книгу. Иногда такое случается. Я делал это раньше с «Сезонами ¹» и «Четырьмя после полуночи ²», где истории на самом деле, казалось, сгруппированы вместе, хотя это были романы. Но эти вещи были немного длиннее и просто не впрягались вместе. Так что в конце концов я решил сделать их отдельно. Поскольку я сначала начал работать над «Игрой Джеральда», я решил взять ее.

– Кажется, в ваших последних нескольких романах было много завершений…

– Да!

– …и «Нужные вещи», очевидно, были подведением итогов многого из Касл-Рока…

– На самом деле это был конец многих старых дел.

– Вырисовывается ли перед вами новый путь с грядущими книгами?

– Что интересно, я на самом деле серьезно обдумываю этот вопрос. Раньше я просто отвергал его и говорил: «Ну, это просто следующая вещь. О долгосрочной повестке дня не может быть и речи». И я думаю, что это все еще мой ответ.

Я знаю, что Норрис Риджвик из «Нужных вещей» появляется – у него есть эпизодическая роль, если хотите, – в «Игре Джеральда». Он просто оказался человеком, раскрывающим преступление, и он упоминается в этом контексте. Его никогда не видели на сцене, если можно так выразиться.

Эта часть мира все еще существует, и я всегда чувствовал это во всей своей работе, что она никогда не станет чем-то большим и важным. Что никогда не будет, знаете ли, литературной позы, что у меня будет собственное маленькое графство с труднопроизносимым названием в Миссисипи или что-то в этом роде. Но мне всегда казалось, что каждый раз, когда ты возвращаешься к колодцу и погружаешься в тот иной мир, что все вещи, о которых ты говорил раньше в том ином мире, должны быть там, они должны быть частью истории, которую ты переживаешь. Писать о. Так что это все еще так.

Я думаю, что если я что-то делаю, то стараюсь изо всех сил – и, надеюсь, у меня получается – оставаться творчески живым, а не впадать в своего рода дыхание Чейна-Стокса, когда я делаю одно и то же. Снова и снова. Я не хочу называть имен, но есть люди, которые это делают. Я уверен, что мог бы хорошо зарабатывать на жизнь, просто будучи Стивеном Кингом, мастером современной истории ужасов, без кавычек, до конца своей жизни. Но если бы дело дошло до того, чтобы просто делать это, я бы предпочел вообще не писать. И я мог позволить себе сделать это тоже, в этот момент.

Это был чрезвычайно плодотворный период для меня с точки зрения идей. У меня было четыре или пять подряд, из каждой из которых получились замечательные книги, короткие рассказы или что-то в этом роде. Я примерно знаю, что они из себя представляют. На днях я рассказал об одном своей жене, и она сказала: «Ну и дела, я думаю, что это действительно хорошо. Ты собираешься это записать?» И я сказал: «Ну, я работаю над “Игрой Джеральда”». И она сказала: «Я не имею в виду, что ты собираешься написать книгу, я имею в виду, ты собираешься ее записать, чтобы не забыть?» И мой ответ был: «Если вы забудете это, вы никогда не хотели это писать».

Так что я хотел бы написать все эти вещи, и я полагаю, что был период в моей карьере, когда я бы это сделал. Я до сих пор помню, как работал над «Глазами дракона» и «Мизери» одновременно, утром и вечером. Но тогда я был моложе и больше не могу этого делать.

– Вы имеете в виду только энергию?

– Да, с точки зрения энергии.

– К. С. Форестер, британский писатель, однажды описал свой процесс развития сюжета как бросание различных предметов в воду своего подсознания и оставление их там на недели, месяцы или годы. В конце концов, сказал он, он почувствует, как они сливаются, сливаются и принимают какую-то форму, пока не появится идея, и он сможет начать писать. Как этот процесс работает для вас? Это больше подсознательно?

– Да, так оно и работает. За исключением того, что я никогда не чувствовал, что я что-то создаю. На самом деле, я чувствую, если делаю плохую работу, когда пишу. Лучшая работа, которую я когда-либо делал, всегда вызывает ощущение того, что ее раскопали, что она уже была там. Я чувствую себя не столько писателем или творческим писателем, сколько археологом, который выкапывает вещи, очень осторожно счищает их и разглядывает резные фигурки на них.

Я не работаю по наброску или чему-то подобному. Просто эти идеи будут связаны со мной на каком-то уровне. В серии «Темная башня», которая является своего рода циклом квестов, первая была написана, когда мне было 22 года, а самая последняя – когда мне было 42 года. Это 20 лет спустя, и все связи все еще там, они происходят без труда. Все это ждет своего развития с первой книги. Поверьте, я помню, как писал первую книгу и не планировал продолжений. Просто есть правильные связи, потому что история существует. Только иногда достаешь горшочек из земли, и это как рассказ. Иногда вы получаете больший горшок, что похоже на повесть. Иногда вы получаете целое ведро, которое похоже на роман. В случае же с «Темной башней»…

Дело в том, что я никогда не получаю все это в целости и сохранности. Хитрость, игра и веселье в том, чтобы увидеть, что можно собрать из черепков. Обычно можно получить довольно много.

Но я люблю это. Я имею в виду, когда вещи просто появляются в нужное время. Вы говорите себе: «Ну, я знаю, что будет следующие 30 страниц, но потом я ХЗ». Затем как будто открывается дверь, входит Нечто и говорит: «Звал меня, Автор?» И я говорю: «Не помню, чтобы звал, но ты заходи и помоги мне. Ты пришло, потому что должно быть здесь и сейчас. Спасибо, что пришло». Вот и все.

А в итоге издатели присылают чек. Это похоже на то, что вам платят за прыжок веры. Они знают, что если я сяду и начну писать, все выйдет хорошо. А мне приходит в голову, что все не так, что если я сяду и начну писать, то придет Нечто.

– Когда что-то начинает обретать форму в вашей голове, что обычно приходит первым: персонажи или идея того, что произойдет в истории?

– Для меня это идея. Персонажи – идеальный пробел. В персонажах все пусто. Для меня просто не существует физической сущности персонажей. Если я внутри персонажа, то все. Я не вижу себя, потому что я внутри этого человека. Если этот человек подходит к зеркалу или возникает какая-то ситуация, когда его или ее внешний вид становится важным, это (описание) может быть там. Но единственные люди (описываемые) в книгах, как правило, второстепенные персонажи, за которыми наблюдают главные герои, проходящие через их жизнь.

Если вы вернетесь к «Мертвой зоне», Кристофер Уокен отлично сыграл Джонни Смита в фильме. Но Роберт Де Ниро сыграл бы тоже, да и почти любой хороший актер примерно их возраста, потому что внешность Джонни никогда не описывается. Нет никакой реальной необходимости делать это.

Я не единственный, кто так считает. Когда кто-то говорит «Перри Мейсон» – бум, в сознании людей возникает образ Рэймонда Бёрра, потому что он делал это по телевидению. Но Эрл Стэнли Гарднер никогда не описывал этого парня.

– Но, скажем, в случае с «Куджо», что было раньше, Куджо или Донна Трентон, мать?

– Нет, идея. Первым пришел даже не Куджо. Идея заключалась в том, что мать и сын оказались в ловушке в течение определенного периода времени. На самом деле, первоначальная идея заключалась в том, что она заразится бешенством, и центральным конфликтом книги будет ее борьба за то, чтобы не причинить вреда своему сыну, поскольку она была охвачена безумием, что является своего рода повторением того, что происходит в «Сиянии».

А затем, к счастью для меня, когда я начал читать о бешенстве, я обнаружил, что для его развития требуется гораздо больше времени, чем я думал. Тогда игра приняла другой вид: «Давайте посмотрим, сможем ли мы собрать их в одном месте таким образом, чтобы никто не мог их найти за то время, которое требуется им, чтобы разобраться с их проблемой, или их проблеме, чтобы разобраться с ними». Потому что это всегда так – или мы, или нас.

Итак, первой приходит ситуация, а за ней персонажи, которые соответствуют этой ситуации. Они как лампочки, которые зажигают историю. В случае с «Куджо» я сказал себе: «Я хочу женщину, которая по той или иной причине изменяла бы своему мужу. И я хочу парня с деструктивным характером, любовника этой женщины, который хочет мутить воду».

Затем вы заключаете договор с самим собой. Вы говорите: «В пределах этих широких ограничений характера пусть делают все, что реалистично». И не останавливайте их, если они делают что-то, что вам не нравится, потому что вам это понравится, если вы действительно посмотрите на это и позволите этому произойти.

Затем, последнее, вы говорите себе: «Что это такое?» Это нормально в тот момент. Но я не думаю, что будет справедливо сесть и написать: «Я собираюсь написать “Великий американский роман” и объяснить, в чем ошиблась американская молодежь в 1968 году». Это вздор. Но нормально сесть после того, как у вас есть история, персонажи и спросить себя о том, что будет дальше.

В случае с «Куджо» я хотел сказать: «Ну, вот эти люди, и их должны были найти, но их так и не нашли. И что это значит? Значит ли это, что это судьба, значит ли это, что это совпадение? Давайте немного подумаем об этом». Это не значит, что вы должны отвечать на эти вопросы, потому что тогда это становится басней Эзопа.

– Вы упомянули наброски. Вы когда-то писали, что обширное изложение было последним прибежищем халтурщика…

– Угу.

– …но я не могу поверить, что вы садитесь за роман и понятия не имеете, куда идете. Как много вы знаете о том, что произойдет, прежде чем начнете писать? Или, переработав одну из ваших любимых уотергейтских фраз: «Что ты знаешь…»

– «…и когда я это узнаю». Ну ладно. У меня прямо сейчас есть идея для романа, и я знаю, что это будет хорошая книга, я просто знаю, что это будет хорошая книга. Эта штука ждет, чтобы ее выкопали.

Как будто мы идем по пустыне и вдруг, высовываясь сквозь твердую оболочку, видим вершину дымохода. Вы знаете, что там внизу есть дом, или, по крайней мере, вы предполагаете, что там есть дом, и я почти уверен, что смогу его выкопать, если захочу.

Недавно мне пришлось сесть на самолет из Лонг-Бич, Калифорния. Я добрался до аэропорта немного раньше, чем пилоты были готовы к вылету, поэтому пошел гулять по этому совсем отчаянному… не знаю, как его назвать, это был авиационный аналог одной из тех загородных полос, где есть «Макдональдс», «Бургер Кинг» и все такое. Только вместо фаст-фуда и аттракционов были воздушные шары, моторы, подержанные самолеты и все такое прочее. У меня возник образ человека, который идет, и его подхватывают люди на черной машине, и я обнаруживаю, что он находится в другой среде, своего рода милитаристской среде, что на самом деле все изменилось. Вот оно. Но мне этого достаточно.

Так что нет никаких набросков, ничего подобного. Это замораживает его, он берет то, что должно быть для меня жидким, пластичным, податливым, и превращает во что-то другое. Эй, для меня это разница между походом на холст и рисованием картины и выходом и покупкой набора Craftsmaster для рисования по номерам.

– В таких длинных книгах как «Противостояние» или «Оно», есть ли проблема держать все прямо? Нужно ли вам начинать делать заметки, когда вы имеете дело с таким количеством персонажей и множеством ситуаций?

– Да. Я знал, что «Оно» будет большим, но не думал, что настолько. И когда я дошел до пятой или шестой сотни страниц, я отдал ее одному из моих секретарей и сказал: «Прочитай это и запиши имена всех персонажей». И как только они это сделали, они поместили список в текстовый процессор, нажали кнопку и расположили его в алфавитном порядке. И в общем это был единственный справочник, который я сделал.

Я могу удержать в уме от пяти до семи главных персонажей – сейчас я думаю о «Лангольерах». Но я думаю, вам следует попробовать остановиться на двух или трех, если только вы не гений, вроде Пола Скотта, написавшего «Квартет Раджи». Очень сложно удержать в уме ряд действительно сложных центральных персонажей. Но когда дело доходит до второстепенных персонажей, я без особых проблем могу связать вместе до 30, потому что они, как правило, такие диккенсовские персонажи, они очень эксцентричны и колоритны. Мне они очень нравятся, и поэтому их легко запомнить.

– Говоря о «Лангольерах», во вступлении к этой истории вы рассказываете об исследованиях, которые вы проводили, разговаривали с пилотами, узнавали конкретные факты о авиалайнерах. Сколько исследований вы обычно проводите для книги и в какой форме?

– Я почти никогда ничего не исследую, если только в этом нет крайней необходимости, и я стал немного более параноиком по этому поводу. Вполне нормально полагаться на свое воображение, если многие люди не читают вас, но как только оно дойдет до того, что я сейчас нахожусь, если вы что-нибудь напортачите, кто-нибудь узнает. У меня пару раз обгорели руки.

Я возьму часть этого и пожму плечами. Время от времени вы попадаете в ситуацию, когда вы не можете исправить ошибку, бывают уникальные ситуации, когда вы просто не можете это сделать. Так случилось в цикле «Темная башня», где по ходу второй книги «Извлечение троих» ошибочно поместил «Кооп-сити» в Бруклин вместо Бронкса. Сюжет требовал, чтобы в третьей книге он был в Бруклине, и я уже получил письма об этом. Так что я просто сделал пометку в начале книги, о том, что я напортачил с географией района Бруклина, чтобы соответствовать ходу сюжета. Такое было и в «Противостоянии» и в некоторых других книгах.

Так же случилось в последнем романе Ричарда Бахмана, «Худеющий». Это роман о цыганах, и в некоторых местах они говорят на цыганском языке. Что я сделал, так это взял с полок несколько старых чехословацких изданий моих работ и просто взял что-то наугад. И меня поймали. Читатели пригвоздили меня за это к позорному столбу, и я заслужил это, потому что мне было лень. Один-два таких случая, и ты умнеешь.

С другой стороны, я не хочу критиковать своих коллег, но есть писатели, для которых исследование стало заменой творчества. Они сосредоточены на том, как и почему все работает. Вы узнаете все, что происходит в большом столичном отеле, но ничего не узнаете о том, что происходит в человеческом сердце.

– Какой у вас сейчас график?

– Я работаю примерно с 7:30 или 8:00 до полудня, может быть, до 12:30, может, до часу дня. Я работаю четыре, может четыре с половиной часа в день, но это семь дней в неделю.

Работу, которую я делаю сейчас, десять лет назад я выполнял быстрее, и это просто следствие того, что я стал на десять лет старше. Но я думаю, что дело также в том, что я трачу на это больше времени. Есть два способа справиться с вниманием людей. Неприемлемый способ – замереть и просто сказать: «Боже мой, я больше так не могу». Другой способ – игнорировать их в значительной степени и попытаться повысить свои стандарты и стать немного более требовательным.

– Сколько слов вы пишете в день?

– Я бы сказал, 2000. Это 14 000 слов в неделю.

– Работая семь дней в неделю, вы должны сталкиваться с отказом мотора, когда вы не можете напечатать пять слов, не написав три из них неправильно. Как вы заводите себя в эти дни? Как вы преодолеваете эти первоначальные барьеры?

– Для меня очень часто реальный барьер на пути к работе – к пишущей машинке или текстовому редактору, – возникает до того, как я туда доберусь.

Сегодня у меня был один из тех дней, когда я подумал про себя: «Я не уверен, смогу ли я это сделать». У меня много таких дней. Я думаю, это действительно забавно, когда люди думают: «Ну, ты же Стивен Кинг, с тобой такого не бывает», как будто я на самом деле не такой, как все остальные.

Но мне нужно было описать напряженную сцену, в которой присутствовало много секса, и я хотел сделать это правильно, но не знал, смогу ли. А это значит, что я околачивался у чайника, дважды перечитывал спортивную колонку и говорил себе: «Ну, тебе не следует этого делать, тебе не следует сейчас ничего читать, потому что ты тонешь. На хрена тебе читать спорт? Ты знаешь, что “Ред Сокс” выиграли, что еще тебе нужно знать?»

И тогда я сказал себе: «Ну, было бы не так уж плохо, если бы ты спустился в зал и потренировался». Так я и сделал, и, наконец, я вернулся, и всегда происходит одно и то же. Я сижу перед этим текстовым процессором и говорю: «Почему я остался в стороне? Как хорошо снова оказаться здесь».

И затем всегда есть те первые несколько вещей, когда ты чувствуешь себя неловко, и есть ощущение, что находишься в среде, к которой точно не принадлежишь. Но потом акклиматизируешься. В этом нет ничего особенно волшебного. Если ты занимаешься этим изо дня в день, цилиндры у тебя в моторе перегорают. Я думаю, что лучший трюк – это опыт. После того, как ты делал это долгое время, ты знаешь, что это станет лучше.

– С большим романом – это крайность, но даже «Нужные вещи» – довольно длинный; вам придется посвятить этому много времени, работы и эмоций. Вы знаете это, когда беретесь за него. Если вы работаете над книгой в течение длительного периода времени, как вы не разлюбите ее за это время?

– Иногда вы разочаровываетесь в этом. В основном, однако, это становится глубже, если это то, что вы должны делать. Я очень фаталистично отношусь ко всему этому, к этому действительно арабскому взгляду на это.

Когда я начинаю роман, я в основном думаю о том, насколько изящны и забавны определенные идеи и сцены. Я помню, что это был мой ответ на «Салемов удел». Когда я покончил с «Нужными вещами», я был очень доволен. Когда вы применяете идеи на практике, они обычно перестают быть аккуратными и забавными. Действительно, в «Нужных вещах» есть сюжетная линия о двух школьных учителях-геях, которые поссорились из-за кокаина и стреляют друг в друга. Когда я это придумал, я сказал: «Как здорово, как смешно», а когда это получилось, это было грустно и ужасно.

Поэтому я думаю, что в длинной работе ключом к тому, чтобы не разлюбить ее, является углубление того, что я знаю о персонажах, чтобы они больше нравились читателям, и те больше смотрели на мир их глазами.

– Каждый писатель в какой-то момент, особенно работающий над длинной книгой, столкнется с кризисом уверенности, когда вы прочитаете 600 страниц чего-то, и вы оглянетесь назад, и ваш первый порыв будет: «О, это кусок дерьма…»

– Угу.

– …а второй: «Я потратил все это время на это. Что мне делать?» Есть ли что-нибудь, что вы можете сделать, чтобы преодолеть это?

– Я не знаю. Это хороший вопрос. В прошлом году я потратил около четырех месяцев на написание романа под названием «Бессонница». Это длинная работа, около 550 страниц. Это не хорошо. Это не подлежит публикации. А я уже давно пишу и издаю книги.

Если взять ее по частям и глава за главой, она хороша. Но я не вынесу ее на свет божий. Она сломана. И я иногда возвращаюсь к ней и говорю: «Ну, я мог бы ее опубликовать», но потом приходит то Нечто и говорит: «Нет, ты реально не можешь».

Я вижу ее как раскопки, что я пытаюсь вытащить историю из земли, говорю, что она сломана, и мне становится ясно, что она похожа на скульптуру трубопровода, в котором ни одна из труб не соединяется так, как должна. Что-то соединяется, но многое нет, это какой-то беспорядок. Единственным выходом было убрать рукопись в ящик стола и запереть его на замок, – что я и сделал.

Но для других книг или других историй, когда вы проходите через процесс написания, переписывания и переписывания, всегда наступает момент, когда это выглядит как дерьмо. Но эта потеря перспективы является частью процесса написания, переписывания и полировки. Вы учитесь ожидать этого, учитесь рассчитывать на себя и говорить: «Это так хорошо, как я когда-либо думал, что это будет, и это лучше, чем когда я впервые решил сесть и посвятить свое время этому тексту. Я просто больше не вижу этого, потому что я слишком близко к нему».

Это как повторять одно и то же слово снова и снова в течение 45 минут. Он теряет всякий смысл, который когда-то был, и это просто звук. Но это все равно слово для того, кто его слышит.

– И все же вы закончили «Бессонницу»?

– Да. Самое обидное, что последние 80 или 90 страниц прекрасны (смеется). Но вещи просто не соединяются, в нем нет той романной округлости, которая должна быть. И, может быть, когда-нибудь вы ее прочтете, но она не захватит вас надолго.

– Вы когда-нибудь бросали рассказ или роман?

– Да, не раз.

– Было ли это потому, что идея заводила в тупик, или потому, что у вас внезапно появилась идея, которая вам понравилась больше?

– Бывало и так, и так, много раз просто закончилось вдохновение. Не знаю, как сказать… это как одна ходуля вместо пары.

У меня есть незаконченный роман под названием «Добро пожаловать в Клируотер», над которым я много думал. Я написал начало в 1981 или 1982 году и с тех пор два или три раза пытался сдвинуть его с мертвой точки. Вы всегда думаете о том, чтобы вернуться к ним, и в вашей голове возникает мысленный эквивалент пакетов из-под молока с картинками на них, говорящих: «Вы видели эту историю? Вы знаете, чем она заканчивается?»

«Противостояние» было таким же. Оно просто закончилось. Я убрал его, и он остался там, и я был убежден, что это никогда не будет сделано. И тут мне пришла в голову одна мысль. Я подумал про себя: «Ну, если бы произошел взрыв, вы могли бы взорвать большую часть персонажей», и это снова открыло для меня историю.

Многое в этом бизнесе связано с верой и уверенностью. Это так просто. И я верю, и у меня есть уверенность, что в какой-то момент я поеду вперед, и все сложится.

У меня почти такая же ситуация была с «Темной половиной». Я ее написал, но ничего хорошего в ней не видел. Она была плоской и не блистала. И вот однажды я ехал на машине, воробьи взлетели перед машиной, и у меня в голове как будто погас этот яркий свет. Я знал, как это будет работать, и что это было то, что нужно книге. Пока что, какими бы ни были воробьи для моего нового романа «Бессонница» ³, они просто еще не прилетели. И когда они это сделают, я узнаю.

– При таком успехе редакторов, несомненно, пугает работа с вашими книгами…

– Я не думаю, что Чак Веррилл ⁴ сильно напуган (смеется). Он просто продолжает нести свой крест.

– Вас беспокоит, что вы не получаете никакой обратной связи и рекомендаций, которые вы получали в начале своей карьеры?

– Нет, я пытался позаботиться об этом. Иногда мне кажется, что я немного более неряшлив, чем был. Знаешь, у тебя есть некоторые из тех старых мужских привычек (старческим голосом): «Не говори мне, как сделать эту шляпу, мальчик. Я делаю эти шляпы с тех пор, как ты был в утробе матери. Я знаю, что я делаю», – а у этой гребаной шляпы нет полей, или она вывернута наизнанку. Так что вы должны слушать.

И все же есть склонность через какое-то время говорить себе: «Мне 44, моему редактору 35. У него молоко на губах не обсохло. Что он, на хрен, может знать?» Ну, на самом деле он знает довольно много. Я стараюсь слушать, стараюсь учитывать это и говорю: знаете, если вы самая большая обезьяна в джунглях, вам лучше быть очень осторожным.

– С точки зрения писательского мастерства, с профессиональной точки зрения, какой худший совет вам когда-либо давали?

– Худший совет? «Не слушайте критиков». Я думаю, что вам действительно следует прислушиваться к критикам, потому что иногда они говорят вам, что что-то сломано, что вы можете исправить. Я думаю, что совет «Не слушайте критиков» – это своего рода защитная фраза, которая говорит, что если вы засунете голову в песок, вы не услышите плохих новостей, и вам не придется менять то, что вы делаете. Но если прислушаться, иногда можно избавиться от вредной привычки. И эй, критики… никто из нас их не любит, но если они все говорят, что что-то – кусок дерьма, то они правы.

Ужасы, алкоголь и рок-н-ролл

Беседовал Тим Адамс

Газета «Гардиан», Великобритания, 14 сентября 2000 г.

– Вы только что из больницы, как вы себя чувствуете?

– В основном все отлично. Я все еще испытываю то, что они называют хронической болью в ноге и бедре, но все налаживается… Когда я ехал сюда, чувствовалась скованность – как будто всему моему телу 52 года, а бедру лет 85. Я сейчас не говорю: «Я еду в Нью-Йорк», я говорю: «Я тащу свою ногу в Нью-Йорк». Но я уже две или три недели не пользуюсь костылями…

– Вам еще предстоят операции?

– Доктор только что сделал еще несколько рентгеновских снимков. Они всегда умеют заставить тебя почувствовать себя ничтожеством. Они говорят: «Весь этот металл не беспокоил бы вас так сильно, если бы в вас было больше веса, если бы ваши ляжки были пожирнее…» Так что во всем виноват я сам…

– Мне очень понравились ваши мемуары [ «Как писать книги»]. Трудно ли вам было их писать?

– Намного сложнее, чем я думал. Годами люди спрашивали меня, как ты делаешь то или это. И поэтому я подумал, что напишу книгу, и мне больше не придется отвечать на одни и те же вопросы снова и снова. Я написал около 150 страниц, а затем то, что я хотел сказать, как-то ускользнуло от меня, и я остановился, а затем я был почти готов вернуться к этому, когда со мной произошел несчастный случай.

– Это отличается от написания художественной литературы?

– Где-то на середине работы над книгой, я понял, что хотел бы написать такой роман. Я имею в виду, это как секс в некотором роде: вы скорее сделаете это, чем напишете об этом. Но я надеюсь, что книга будет ценной. Я надеюсь, что это будет ренегатский букварь. Я не думаю, что учителям удастся заставить 13-летних его читать, но надеюсь, что 13-летние придут к нему сами.

– Что заставило вас включить в книгу автобиографические элементы?

– Я хотел обратиться к центральному вопросу: почему вы пишете эти ужасные вещи? На этот вопрос нет прямого ответа, можно только задать встречный вопрос: «Почему вам нравится брокколи?» Вы не можете этого объяснить, это заложено в вашей системе, это генетика. Но я думаю, что есть набор событий, которые превращают потенциального писателя в писателя действующего, и есть моменты вашей жизни, которые приводят вас к пониманию того, что вы хотите делать.

– Это была своего рода терапия?

– Я не пытался прояснить ситуацию этой книгой. Я не большой поклонник психоанализа: я думаю, что если у вас есть проблемы с психикой, вам нужны хорошие таблетки. Но я действительно думаю, что если у вас есть мысли, которые вас беспокоят, неразрешенные загадки, то чем больше вы говорите о них, пишете о них, тем менее серьезными они становятся. По крайней мере, так я вижу свою работу в ретроспективе. [смеется] Я не собирался писать о своей жизни, но, конечно же, не могу и отделить жизнь от работы. Я назвал первую часть книги «Жизнеописание», потому что хотел сказать: вот мои истоки, «вот где я был, вот как я сюда попал».

– Над чем еще вы работали?

– Я заканчиваю роман под названием «Ловец снов» и работаю над книгой с Питером Страубом под названием «Талисман II».

– Как вы организуете сотрудничество?

– Это как играть в теннис: мы очертили корт – синопсис, а теперь кидаем друг другу мячик по электронной почте.

– Чей голос доминирует?

– На данный момент мне кажется, что голос этой книги больше похож на голос Питера Страуба, поэтому я пытаюсь немного с этим справиться…

– Кажется, вы изо всех сил пытаетесь пробовать что-то новое. До несчастного случая вы говорили о том, что вообще бросите писать, что еще есть возможность?

– Ну, мы, наркоманы, всегда говорим, что бросим, а потом такие опа – и нет. Я постоянно говорю, что надеюсь, что знаю, когда остановиться – когда это начинает становиться однообразным. И я знаю, что я гораздо ближе к концу, чем к началу. У меня есть эти книги из серии «Темная башня», которые я хотел бы закончить, но потом что-то случается, и ты переключаешь интерес на другое.

– На что именно?

– Есть один парень, рок-н-ролльщик, Джон Мелленкамп, он связался со мной в ноябре прошлого года и сказал: «У меня есть идея для мюзикла». Он пришел ко мне в гости, настроил под меня мою гитару – она никогда еще не звучала лучше – и рассказал мне эту историю, историю о привидениях, звучало здорово. Так что потом мы как бы что-то придумали. Так что теперь он прислал мне CD с демо, которое он сделал. Так что я зарядился этим. Я никогда не писал для музыки… И если вам нужны привидения, то, думаю, я тот парень, к которому «обратятся»… У меня нет с этим проблем, но мне интересно пробовать что-то новое. Долгое время я думал о сцене. «Мизери», например, – это почти пьеса в книге.

– Вы все еще находите время для исполнения собственной музыки?

– Ну, «The Remainders» собираются этой осенью выступить с Роджером МакГуинном из «The Byrds». Очень странно. Так что нет, я играю недостаточно.

– Мечтали ли вы в детстве стать рок-звездой?

– Я никогда не был достаточно хорош. Я играл на клавишных в группе, и много играл на гитаре в кофейнях, вы знаете, в тот период, когда Донован был в своем джинсовом стиле. А потом я долгое время не играл. Потом мы собрали группу для съезда «Американских книготорговцев» в 1993 году, и через некоторое время мы стали достаточно хороши, чтобы пьяные не бросали в нас мусором. Наверное.

– Каков ваш репертуар?

– Мы играем американскую гаражную музыку шестидесятых; «Луи, Луи». Что-то вроде «Ласт Кисс», многое из Бо Диддли…

– Читая вашу книгу, создается впечатление, что вы никогда не сомневались, что станете рассказчиком. Чувствуется очень многое из детства писателя.

– Я недавно говорил об этом со своей невесткой. Однажды мы подарили моему сыну саксофон, потому что он хотел играть в «E Street Band», но он особо на нем не играл. Нужно быть голодным до этого. Моя мать говорила, что когда она была беременна мной, она выходила на дорогу, брала деготь и жевала его, потому что в нем было что-то, что ей – и мне – было нужно. Это как тяга. Нам нравится думать о том, какие мы умные. Но я думаю, что талант писателя заложен в нас, он весь там, по крайней мере, его основные элементы. Вы не можете изменить его, как не можете выбрать, быть правшой или левшой.

– Ваш отец писал рассказы. Как вы думаете, передалась ли вам часть таланта по наследству?

– Я никогда не видел ни одной истории моего отца. Моя мать говорила, что у него были кипы и кипы рукописей. До этого он служил в торговом флоте. Он посылал свои тексты в журналы вроде «Аргоси» и «Тру». Таких журналов сейчас не выпускают – с обложками, на которых парни отбиваются ножами от медведей-гризли. Но я узнал об этом позже… Оба моих сына пишут художественную литературу. Моя жена опубликовала пять романов, а я написал 35 или 36. Это ген, как цвет глаз…

– Считаете ли вы, что в этом смысле генетика изменила наши представления о судьбе, предположив, что наша жизнь предопределена?

– Я не знаю. В какой-то степени. Но все равно возможны разные вариации. Наша дочь, например, учится в школе богословия.

– Что пишут ваши сыновья?

– Мой младший сын учится на программе художественной литературы в аспирантуре Колумбийского университета. Он пишет что-то среднее между Бретом Истоном Эллисом, Лаверной и Ширли. Смешные, сумасшедшие вещи. Как тот парень, Т. Корагессан Бойл… Мой старший сын пишет много разных вещей. Безумные вещи, но отличные…

– Вы поощряли или отговаривали их писать?

– Я бы не хотел загораживать им солнце, так сказать, но писательство – это отличная работа, не требующая поднимать тяжести, хотя оплата труда большинства писателей не такая уж большая, но все равно, эй, это здорово, это нормально…

– Вы казались невероятно целеустремленным с самого начала… Были ли периоды сомнений, когда вы думали, что у вас может не получиться?

– У меня был период, когда я думал, что, возможно, недостаточно хорош для публикации. Я начал продавать короткие рассказы в мужские журналы, когда учился в колледже. Я женился через шесть или семь месяцев после окончания учебы, и в течение двух лет я продавал, может быть, по шесть рассказов в год, и у меня были деньги, которые я зарабатывал преподаванием, и это был приличный доход. А потом я как бы вышел из Зоны. И в течение года или около того я ничего не мог продать, много пил, не принимал наркотики, поскольку не мог себе их позволить, писал в основном дерьмо, но затем появилась «Кэрри», и я снова был в порядке. Но в течение того года я думал, что стану учителем в старшей школе, и больше меня ничего не ждет.

– Можете ли вы вспомнить момент, когда пьянство стало проблемой?

– Ну, я всегда пил, с тех пор, как закон мне это позволил. И не было времени, когда бы целью не было напиться настолько, насколько я мог себе позволить. Я никогда не понимал общественного потребления спиртного, это всегда казалось мне чем-то вроде поцелуя сестры. По сей день я не могу себе представить, почему кто-то хочет нажираться ради общения.

– В подростковом возрасте в вас, похоже, было много злости. Пьянство было симптомом… чего?

– Не совсем. У меня было очень невинное детство. Очень буколическое. Я рос в маленьком городке. Невинность – абсолютно точное определение. Никаких наркотиков, никаких шприцев, никаких бандитских разборок. Для нас было большим событием, если наши родители куда-то уходили, и мы могли поиграть в бутылочку с девчонками и поставить несколько пластинок.

– Так откуда же взялась эта тьма, присущая таким вещам как «Ярость»?

– Я написал ее в 18. Я заканчивал школу. Я думаю, что гнев – это ключевая или руководящая эмоция у мальчиков, скажем, от 14 до 18 лет. Много ярости, много гормонов. Единственная причина, по которой, я думаю, в Англии не было Эриков Харрисов и Диланов Клиболдов (вы же знаете, кто это? Дети, которые устроили расстрел в школе Колумбайн), заключается в том, что у английских детей нет доступа к оружию. Но у всех есть эта ярость, есть эта неуверенность. Ярость позволяет людям найти некий катарсис.

– Похоже, в школе ты был на грани. Ты был вовлечен в общество, но как аутсайдер…

– В точку. Я был достаточно в теме, чтобы ладить с людьми. Я никогда не был неразговорчивым в общении. Не был одиночкой. И это спасло мне жизнь, спасло мой рассудок. Это и писательство. Но по сей день я не доверяю никому, кто говорит, что школа – это хорошее время. НИКОМУ. Ты можешь быть счастлив в 8 или даже в 28 лет. Но если ты скажешь, что был счастлив в 16, я бы сказал, что ты или гребаный лжец или неадекват…

– Что побудило вас вести альбом с записями о Чарли Старквезере, серийном убийце?

– Ну, это никогда не было похоже на «Давай, Чарли, убей еще». Скорее, это было похоже на «Чарли, если я когда-нибудь увижу кого-то вроде тебя, я смогу поскорее сбежать». И я думаю, что в самый первый раз, когда я увидел его фотографию, я понял, что смотрю в будущее. Его глаза были двойным нулем. Там просто ничего не было. Он был как бы форейтором того, чем может стать Америка.

– Как вы думаете, был ли этот импульс – сохранить альбом – схож с тем, который побудил вас начать писать?

– Писательство, конечно, было отдушиной. Меня всегда завораживали истории о насилии, саспенсе и ужасах. Может быть, это потому, что у меня есть особая двойная Х-хромосома или что-то в этом роде, и, может быть, если бы не писательство, я был бы чрезвычайно опасным человеком. Конечно, я написал достаточно действительно отвратительных вещей, чтобы это стало возможным. Но я старался быть хорошим гражданином, в том смысле, что у меня была возможность говорить об этих вещах, и пока вы можете продолжать говорить, все будет хорошо…

– Вы когда-нибудь сознательно писали видения американского будущего?

– Нет, это всегда было больше о ситуативных вещах. Возьмем «Ярость». Берем ребенка, даем ему пистолет и отправляем в школу. Отличный план, что же могло пойти не так? И вы думаете, что он, наверное, облажался, а может, и гениален. А потом вы все это прорабатываете. Книга была стокгольмским синдромом до стокгольмского синдрома. Все дети начали переходить на его сторону. Предположение книги заключается в том, что дети в 16 лет сумасшедшие. По сути сумасшедшие. И я думаю, что они…

– Оказал ли на вас влияние «Повелитель мух»?

– Еще бы. Очень сильное.

– В какой степени вы чувствовали, что вживаетесь в персонажа вроде Чарли Декера в «Ярости»? Или он живет в вас?

– Был ли мной Чарли Деккер? Ну да, конечно, в том смысле, что все персонажи – это я. Женщины – это я в юбках, я полагаю. Но есть еще один элемент. Это элемент вдохновения, который поднимает вас выше точки, где персонажи – это просто вы, где вы действительно достигаете чего-то почти трансцендентного, и люди в истории – это действительно люди. Они уходят. Это произошло впервые в «Ярости».

– Можете ли вы создать условия для того, чтобы этот творческий скачок произошел? Вы может его предчувствовать?

– Обычно это застает тебя врасплох. Когда я сел работать над «Ловцом снов», я испытывал ужасные боли, банками принимал тяжелые лекарства, ходил на костылях, с фиксатором на ноге, но когда ложился спать, думал только об этом парне на охотничьей стойке, на дереве, как на платформе стрелка, куда ты иногда идешь, когда тебя ранили. И я думал, вот этот парень, начинает идти снег, он хочет поймать своего оленя, потому что сейчас сезон охоты, и вот идет эта штука, которую он считает оленем, но это человек… Это все, что у меня было. Больше ничего я о нем не знал. И я начал писать эту историю, ничего особенного не ожидая, надеясь, что она отвлечет от боли. И вдруг у меня появилась эта огромная, огромная книга, в тысячу страниц. И все из этой одной ситуации.

– То есть эта история на самом деле была метафорой вашей собственной боли?

– Это связано двумя способами. Персонажа в стойке на дереве сбила машина, и он выздоравливал, я знал, что это такое. А потом, когда я писал об этом, я не думал о боли так много. Меня как будто загипнотизировало…

– Вы когда-нибудь боялись того, что может выйти наружу, когда вы находитесь в таком состоянии?

– Пару раз я сам был в шоке. «Кладбище домашних животных» ужасало, когда я вывалил его на бумагу.

– В вас есть внутренний цензор?

– Думаю, мне удалось его ошеломить и заставить подчиниться [смеется]…

– В этом смысле вы должны иметь большую веру в человеческую природу, доверяя своим инстинктам.

– В какой-то степени. В «Ловце снов» есть чрезвычайно жуткие моменты, и я обнаружил, что самому хочется отшатнуться. Но теперь я старше, и это делать немного сложнее. И все же, мне не хотелось бы думать, что я настолько закален, что не могу напугать себя.

– Стало ли сложнее предвосхищать ужасы реальной жизни?

– Вряд ли, с тех пор, как я начал писать, что общество стало лучше. Вы видели это шоу «Выживший». Довольно близко к «Повелителю мух». Они выгоняют одного парня с острова каждую неделю. Конечно, они не гонятся за ним с заостренными палками, но меня не покидает ощущение, что им этого хочется. Я начал писать такую книгу лет 15 назад. Она называлась «На острове», и в ней рассказывалось о богатых людях, которые уговорили уличных мальчишек отправиться на остров и стать дичью для охоты с помощью пейнтбольных шаров. Они приезжают туда – и охотники на самом деле стали стрелять боевыми патронами. Двое или трое сбежали и ждали, когда эти богатые парни вернутся. У меня она где-то на полке. «Выживший» – это своего рода идея Стивена Кинга, и она пользуется огромным успехом.

– Есть ли в таких книгах сатирический элемент?

– Я не сатирик. У меня есть чувство юмора, но я очень американец и люблю свою страну, в горе и радости. Я в этой культуре по уши. Нью-Йорк – это не Америка. Лос-Анджелес – это не Америка. Настоящая Америка здесь. Нью-Йорк – это просто шумиха, это витающий в воздухе хайп, там нет никакой истории. Все истории здесь, если вы знаете, где искать. Я не могу высмеивать своих соотечественников. Я – они.

– Вы часто выезжаете из Мэна?

– У нас с женой есть наше место во Флориде. Но здесь мы проводим 8–9 месяцев в году. Думаю, было время, когда мне больше нравились Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Когда я в Бангоре, люди относятся ко мне как к соседу, а не как к знаменитости-фрику с двумя головами, и это слишком хорошо, чтобы от этого отказываться.

– Как вы думаете, это одна из причин огромной преданности ваших читателей?

– Я, наверное, литературная версия группы «Grateful Dead»…

– Ни у одного другого писателя нет таких преданных поклонников, как у вас… Что вы сделали для этого?

– Джон Гришэм в бизнесе всего десять лет… Но нет, у него нет такой связи. Это своего рода феномен Джерри Гарсии. Что бы они ни получали от меня в историях, от моего голоса, это то, что заставляет их чувствовать себя комфортно, безопасно. И это забавно, учитывая, что именно я пишу. Но так и должно быть.

– Вы когда-нибудь боялись, что ваши истории найдут отклик не в тех головах?

– Время от времени происходит что-то странное. Несколько лет назад я ездил в Филадельфию с сыном на баскетбольный матч. Табби была здесь, и она услышала, как разбилось окно, и снаружи был парень, который утверждал, что у него бомба (на самом деле это была куча карандашей, ластиков, скрепок и всего такого). Он сбежал из психиатрической больницы и кричал, что я украл у него «Мизери». Табби сбежала прямо в халате и ждала полицию… И время от времени приходит письмо от кого-то, живущего где-то в озоновом слое, от людей, которые убеждены, что я украл их идеи. Одна женщина написала, что я пролетел над ее домом на самолете U2 и украл ее мысли для «Сияния». Но никто никогда на самом деле не угрожал убить меня, тьфу-тьфу-тьфу. Хотя есть парень в Калифорнии, Стивен Лайтфут, который считает, что мы с Рональдом Рейганом сговорились убить Джона Леннона …

– Вас такое триггерит?

– Нет. Я не боюсь необычного. Я не одержим мытьем рук, не думаю, что есть инопланетяне, которые слышат наши мысли, и не думаю, что кто-то придет убить меня. Есть вещи, которые я использовал, но которые меня пугают или которые вызывают отвращение: пауки, летучие мыши. Так что нет, я не необычный в этом смысле.

– Когда я читал твою книгу, твои дяди и тети показались мне потрясающими персонажами.

– Кажется, все, кого я знал, рассказывали истории, или, может быть, мне просто нравились истории, и я их запоминал.

– Они рассказывали истории о твоем отце?

– Нет, он был как не-лицо из «1984».

– Вы хотели услышать о нем больше?

– Я думаю, нам было стыдно, что у нас нет отца. Я думаю, моей матери было очень стыдно, что ее бросили с двумя маленькими мальчиками на руках, когда ее сестры крепко держали своих мужей. И я думаю, что стыд – это самая легкопередаваемая эмоция, и стыд-то она нам и передала. Когда мы пошли в школу, я помню, как она очень ясно сказала нам: «Теперь, если кто-нибудь спросит о вашем отце, скажите, что он служит в ВМС. Это не ложь». Насколько мы знали, это не было ложью. Но я понял суть. У меня был отец. Нет, я не был бастардом. Я повторял это слово в слово, и, конечно, никакого развода тоже не было.

– Вы никогда не пытались выяснить, что с ним случилось?

– Ну, на самом деле мы его нашли. Мой брат его нашел. А произошло вот что. Телеканал CBS делает биографии знаменитостей, как правило, не спрашивая их согласия, но они мягкие и не доставляют хлопот. Перед этим они уже делали такую передачу обо мне. В этот раз они поговорили с моим братом, а у него нашелся номер социального страхования моего отца, и по нему ребята с CBS нашли его… Точнее, узнали о его судьбе. Мой отец, как выяснилось, умер в Пенсильвании в середине восьмидесятых. У нас даже есть несколько его фотографий. Он завел новую семью: трех мальчиков и девочку. Моих сводных братьев и сестру.

– Вы никогда не встречались?

– Нет. Никогда. Они не знают о моем существовании, и я думаю, что так и должно быть.

– Почему?

– Ну, женщина, на которой женился мой отец – напомню, с матерью он не разводился, – была бразильянкой, судя по фото, очень красивой, и разумно предположить, что она была католичкой. В таком случае двоеженство – это очень серьезный грех, и это имело бы серьезные последствия для этих детей, и я не мог так с ними поступить, не мог принести эти знания. Не буди лихо, решил я… Я не говорил обо всем этом раньше, потому что не хочу, чтобы эта история была широко опубликована в Соединенных Штатах, по понятным причинам…

– Чем вы руководствовались, создавая писателя Ричарда Бахмана?

– Я хотел посмотреть, есть ли во мне что-то кроме имени, но я также хотел опубликовать эти книги. Они думали, что я засорю рынок. Это были не совсем «кинговские» книги, а для начинающего автора они были коротковаты.

– Беспокоитесь ли вы о том, что в вашем успехе есть элемент случайности?

– Не беспокоюсь, но мне этот фактор и правда любопытен. Интересно узнать, есть ли во мне что-то, или я просто выиграл в издательскую лотерею. Полагаю, и то, и другое. Но в первую очередь многие звезды сошлось для меня на «Кэрри», на успехе книги и фильма. Но даже тогда я не был голубоглазым мальчиком – звездой сезона. Питер Бенчли был. И где он сейчас?

– Чувствовали ли вы давление, связанное с необходимостью повторить успех, после того как ваша карьера пошла в гору?

– Нет, я всегда писал с удовольствием. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда я просто срезал углы, чтобы выполнить контракт или уложиться в дедлайн. Я могу срезать углы, но писать я всегда любил.

– Алкоголь когда-нибудь мешал?

– С алкоголем я был просто алкоголиком. Но алкоголизм развивался медленнее, чем наркомания, то есть я в 1975 году я выпил «Х» литров, а в 1976 году это было, может быть, «Х+20».

– И всегда пиво?

– Ну, хотел я именно пиво, но если его было не достать, то пил все что горит. Наркотики – это другое. С кокаином – один вдох, и он просто овладевает телом и душой. Что-то в моей системе хотело этого, и кокаин занимал недостающее звено: щелк. Свет бывает включен или выключен, нет промежуточных положений. Кокаин был моим переключателем «вкл». Я начал году в 1979 и сидел на нем лет восемь. Недостаточно долго, чтобы иметь право называть себя наркоманом, но дольше, чем Вторая мировая война. [смеется] И так я чувствовал большую часть времени. Я не скрывал, что пью, но я скрывал наркотики, потому что я сразу понял, что это проблема. Бывает, что люди живут одним днем, но не до такой степени, как наркоманы. Тебе пофиг на вчера и на завтра. Ты просто ловишь настоящее. Я был под кайфом большую часть восьмидесятых, и я не особо склонен к рефлексии, поэтому мне никогда не приходило в голову, что это было экзистенциальной вещью, или что это было расточительством или чем-то еще. Это было просто то, что я делал в тот день.

– В своей книге вы говорите о том, какое влияние оказало пьянство на книги. А какой эффект оно оказало на семью?

– Трудно сказать. Я это хорошо скрывал, так что они никогда не знали, что именно искажало мое настроение. Приливы и отливы бывают, и даже если вы не знаете, что в них виновата Луна, вы все равно знаете, когда безопасно идти на пляж.

– Большую часть времени вы были в ясном сознании?

– Позже моя жена говорила мне, что каждое утро до двух часов дня я был с бодуна, а с пяти вечера и до полуночи я был бухой в говнище. Так что был период около трех часов, когда она могла говорить со мной как с разумным человеком…

– Это, должно быть, было очень тяжело для нее и детей?

– Ну, полагаю, это должно было иметь эффект. Я никогда не говорил: «Давайте выпьем джина с тоником перед ужином». Мне приходилось выпить двенадцать стопок джина с тоником, а потом сказать «к черту ужин» и выпить еще двенадцать. Так что, полагаю, с этим было трудно жить.

– Почему она осталась с вами?

– Ну, она меня ждала. Но она ясно дала понять, что не будет ждать до бесконечности, пока я выправлю свою жизнь… Но это было, наверное, лет через двадцать. Я имею в виду, когда мы впервые вышли, я напился.

– Какого рода пьяницей вы были? Тип Джека Торранса из «Сияния»?

– Это никогда не было связано с качанием на люстрах или выбрасыванием людей из окна, или с сексом, или вечеринками. Я не часто ходил в бары. Я мог одолеть только одного пьяного придурка – меня самого. Я писал. Я не помню многого из этого. Дети принимали мое пьянство как часть жизни. Не особенно пагубную часть. Я не бил их. В общем, я не думаю, что я сильно отличался от многих отцов, которые выпивают три-четыре мартини, когда приходят с работы, вино за ужином и так далее.

– Ну, может быть, немного по-другому…

– Мне очень понравилась история о большой метели в 76-м, гораздо хуже, чем идеальный шторм, она парализовала все. Внешний мир был похож на гребаную Венеру или что-то в этом роде: никаких домов, только снег. Бостон был закрыт на 12 дней, пригородные поезда застряли, пассажиры грелись в школьных спортзалах. Той ночью полиция была вынуждена вламываться в винные магазины, – честное слово! – потому что у этих бизнесменов началась белочка, они пугали детей, потому что не привыкли к жизни, где они не могли выпить виски в пять или шесть часов. Так что общество довольно отлаженное. И я не был более неуправляемым, чем кто-либо другой.

– А как насчет вашего здоровья… были ли долгосрочные последствия?

– Мне нравится думать, что моя зависимость от кокаина была скрытым благословением, потому что без кокаина я бы продолжал пить до пятидесяти пяти лет, и в «New York Times» написали бы: «Писатель Стивен Кинг умирает от инсульта». Как только вы добавляете кокаин, вы в конечном итоге поворачиваете назад, потому что, по моему опыту, эта штука съедает вас изнутри…

– Когда наступил тот момент в 1987 году, когда ваша жена вылила всю вашу пустую тару на пол, вы сразу же убрались?

– Не совсем… В то время я был очень успешным автором, и такой успех не заставляет тебя смиренно говорить: «Да, я думаю, ты прав. Я мудак». Скорее, он заставляет тебя говорить: «Кто ты, черт возьми, такой, чтобы говорить мне остепениться? Разве ты не понимаешь? Я король этой чертовой вселенной, понимаешь?» Так что мне потребовался год, чтобы собраться с мыслями, вернуться на путь истинный. Хуже всего было в 87–88 годах, когда я искал разрядку, способ жить с выпивкой и наркотиками, не отказываясь от них полностью. Излишне говорить, что у меня этого не вышло.

– Но писательство оставалось неизменным на протяжении всего этого времени?

– Был перерыв в девять месяцев, когда не было сил даже для этого. Говорят, что депрессия не способствует хорошему или плохому письму. Но потом она вернулась. Когда я отказался от наркотиков и алкоголя, моим первым чувством было: «Я спас свою жизнь, но за это придется заплатить, потому что у меня больше не будет ничего, что давало бы мне кайф». Но я наслаждался своими детьми. Моя жена любила меня, и я любил ее. И в конце концов я снова начал писать, и я обнаружил, что этого достаточно. Глупость в том, что, вероятно, так было всегда.

– После аварии у вас не возникало соблазна снова начать пить?

– Да нет, никогда. Если бы этот парень врезался в меня в 1986 году, он бы убил меня на месте, потому что мое тело уже было трахнуто. Но когда случилась авария, я уже пришел в неплохую форму. Ты выходишь из чего-то такого и не думаешь об алкоголе. Ты думаешь только о том, как тебе больно.

– Когда вы будете в форме, я так понимаю, вы планируете отыграться на сбившем вас грузовике. Не хочется сделать то же самое с его водителем?

– Ну, это парень, у которого совсем немного мозгов. Я не могу винить его. Если бы он ударил меня намеренно – другое дело. Хотя иногда у меня бывают фантазии о том, что будет, если я пересекусь с ним на темной дорожке.

– Казалось, что все шло как по сценарию, вся эта авария была какой-то мрачной. Вы изменили свое мнение о судьбе?

– Это большой вопрос, Тим. Я не знаю. Я склоняюсь к идее, некая сила скорее управляет всем, чем нет. Называйте это судьбой, называйте это богом. Есть так много вещей: если бы я вышел из дома на пять минут позже, или если бы Табби пришла, как она часто делала, и, может быть, я бы тогда немного дальше отошел на обочину; вы продолжаете с переменными. Так что у вас остается этот парень, который сбивает меня на пустой дороге, когда, скажем, НАСА не может заставить ракету приземлиться на Марсе со всеми мозгами и технологиями в мире, тогда, возможно, вы думаете, что что-то происходит. Или, может быть, НАСА просто следует нанять Брайана Смита.

– Авария дала вам новую тему для размышлений?

– Это дало мне новые темы для написания, конечно. Хоть это и ужасно, но вы должны заставить это работать на себя. Иначе это ничего не значит. И, черт возьми, я, вероятно, мог бы пройти милю без костыля. Так что это нормально. Я в порядке.

– Вы, должно быть, тоже по-другому относитесь к смерти?

– В каком-то смысле ты чувствуешь, что у тебя есть призовой ход. Выпал номер рядом с твоим.

– Что побудило вас опубликовать свои работы в интернете?

– Я уже делал это однажды с «Верхом на пуле». У него было 500 000 просмотров, но в некоторых случаях они отдавали его даром, пытаясь накачать электронные книги. Он был зашифрован, но его взломали. Это было похоже на гребаного динозавра. И это сводило меня с ума. Но издатель любил эту часть. Они говорят, как боевой клич: «Не дайте себя надуть». Не позволяйте украсть то, что вам причитается за ваши творческие усилия. Вы знаете так же хорошо, как и я, что издатели книг или музыки, руководители студий, им наплевать на писателя, творца. Их интересует только их чековая книжка.

– За все эти годы вы были разочарованы тем, как ваши книги публиковались?

– Ох. Короткий ответ – нет. Я пытался вежливо бороться с этим. Если я вижу, что на фотосессии пытаются поставить мрачные багровые тона, чтобы писатель ужастиков выглядел жутко, я ухожу. Я спрашиваю их, когда они фотографируют чернокожего писателя, приносят ли они арбуз и бочку, чтобы он мог на ней сидеть, понимаете? Унизительно, когда тебя пытаются втиснуть в какое-то одно измерение. Но тут я может быть и сам виноват. Как только они решат, что ты шлюха, они хотят надеть на тебя юбку, не так ли?

– То есть «Плющ» стал ответом на это?

– Я думал, что просто выложу это на сайт. Марша, моя помощница, сейчас придет, чтобы помочь мне разместить первую главу. Ты можешь ее украсть? Да. Тебе нужно лгать, чтобы ее украсть? Да. Так что если ты чувствуешь себя хорошо, обманывая меня на доллар, вперед. Я так же нервничаю, как и перед тем, как мы выпустили серийный роман «Зеленая миля»… Для меня это стало головной болью и хлопотами, потому что есть много людей в издательстве, которые надеются, что я потерплю неудачу.

Последствия аварии

– Вы предвидите закат эпохи книг?

– Мне нравятся книги, и я думаю, что издательское дело жизненно важно, и что книги будут оставаться важнейшим культурным критерием нашего общества на протяжении многих лет. Ребята вроде Кингсли Эмиса, которые годами твердят, знаете ли: «Книги мертвы, общество катится под откос, бла-бла, культурная пустошь, идиоты, идиоты, телевидение, поп-музыка, деградация», – а потом появляется что-то вроде «Гарри Поттера», чертов кирпич в 734 страницы, и продается тиражом в пять миллионов экземпляров за двенадцать часов. Это на одном уровне с Бритни Спирс и Эминемом. Так что Кингсли ничего не остается, кроме как сказать: «Ну, Дж. К. Роулинг или Стивен Кинг – это не литература». Ну, извините! Это может не отвечать критериям литературы, принятым в тусовке Кингсли, но это точно на несколько ступенек выше «The Real Slim Shady», – и это вам говорит человек, который обожает тот альбом Эминема… Эпоха книг не закончилась. Ни за что… Может быть закончилась эпоха НЕКОТОРЫХ книг. Люди иногда говорят мне: «Стив, ты когда-нибудь напишешь нормальный серьезный роман?», – и под этим они подразумевают роман о профессорах колледжа, у которых проблемы с импотенцией или что-то в этом роде. И я должен сказать, что такие вещи меня просто не интересуют. Почему? Я не знаю. Но мне потребовалось около двадцати лет, чтобы перестать стыдиться того, что я делаю, книг, которые я пишу… Конечно, всегда будет рынок для дерьма. Просто посмотрите на Джеффри Арчера! Он пишет так, как старики трахаются, не так ли?

Стивен Кинг: «Мы боимся перемен»

Беседовали Натаниэль Рич и Кристофер Леманн-Хаупт

Журнал «The Paris Review», № 189, осень 2006

Стивен Кинг начал это интервью летом 2001 года, спустя два года после того, как его сбил микроавтобус во время прогулки недалеко от его дома в Сентер-Ловелл, штат Мэн. Ему повезло выжить в аварии, в результате которой у него были рваные раны волосистой части головы, спадение правого легкого и множественные переломы правого бедра и ноги. Шесть фунтов металла, имплантированных в тело Кинга во время первоначальной операции, были удалены незадолго до того, как автор беседовал с The Paris Review, и он всё ещё испытывал постоянную боль. «Ортопед обнаружил всю эту инфицированную ткань и разъярённую плоть, – сказал Кинг. – Бурсы просто выпирали наружу, как маленькие глазки». Интервью проходило в Бостоне, куда Кинг, страстный болельщик «Ред Сокс», временно переехал, чтобы смотреть, как его команда борется за выход в Мировую серию. Хотя он всё ещё был слаб, он вернулся к ежедневному писательству, а по вечерам брал рукопись на «Фенуэй Парк», чтобы править её между иннингами и во время смен питчеров.

Второй сеанс интервью с Кингом состоялся в начале этого года в его зимнем доме во Флориде, который, как оказалось, находится недалеко от места весенних тренировок «Ред Сокс» в Форт-Майерсе. Дом расположен на конце песчаного островка и выглядит – благодаря высокому сводчатому потолку – как перевернутая парусная лодка. Было жаркое солнечное утро, и Кинг сидел на крыльце в голубых джинсах, белых кроссовках и футболке с логотипом острого соуса Tabasco, читая местную газету. Накануне та же газета напечатала его домашний адрес в деловом разделе, и поклонники всё утро проезжали мимо, чтобы хоть мельком увидеть всемирно известного автора. «Люди забывают, – сказал он, – что я настоящий человек».

Кинг родился 21 сентября 1947 года в Портленде, штат Мэн. Его отец бросил семью, когда Кинг был совсем маленьким, и его мать переезжала по стране, прежде чем снова осесть в Мэне – на этот раз в маленьком городке Дарем в глубине штата. Первый опубликованный рассказ Кинга, «Я был подростком-грабителем могил», появился в 1965 году в фэнзин под названием Comics Review. Примерно в то же время он получил стипендию для поступления в Университет штата Мэн в Ороно, где встретил свою жену Табиту, романистку, с которой у него трое детей, и в браке с которой он всё ещё состоит. Несколько лет он пытался прокормить молодую семью, стирая постельное белье в прачечной мотеля, преподавая английский в старшей школе и изредка продавая рассказы в мужские журналы. Затем в 1973 году он продал свой роман «Кэрри», который быстро стал бестселлером. С тех пор Кинг продал более трёхсот миллионов книг.

Помимо сорока трёх романов, Кинг написал восемь сборников рассказов, одиннадцать сценариев и две книги о писательском мастерстве, а также в соавторстве со Стюартом О'Нэном написал «Верные», дневник чемпионского сезона «Ред Сокс» 2004 года. Практически все его романы и большинство рассказов были экранизированы. Хотя критики долгое время не воспринимали его всерьёз, – один обозреватель «The New York Times» назвал Кинга «писателем довольно занимательной и нелепой чепухи», – в последние годы его творчество получило большее признание, и в 2003 году он получил медаль за выдающийся вклад в американскую литературу от Национального книжного фонда. Кинг также был отмечен за свои преданные усилия по поддержке и продвижению творчества других авторов. В 1997 году он получил премию «Писатели для писателей» от журнала «Poets & Writers», а недавно был выбран редактором издания «Лучшие американские рассказы» (Best American Short Stories) за 2007 год.

Лично Кинг производит впечатление доброжелательного, остроумного, искреннего человека и говорит с огромным энтузиазмом и откровенностью. Он также щедрый хозяин. На середине интервью он подал обед: жареную курицу, – которую он тут же стал рубить пугающе острым ножом, – картофельный салат, салат из капусты, салат из макарон и на десерт – пирог с лаймом. Когда его спросили, над чем он сейчас работает, он встал и повёл к пляжу, который тянулся вдоль его участка. Он объяснил, что когда-то на конце островка стояли два других дома. Один из них рухнул во время шторма пять лет назад, и куски стен, мебели и личные вещи до сих пор выносит на берег во время прилива. Действие своего следующего романа Кинг поместил в другой дом. Он всё ещё стоит, хотя и заброшен и, несомненно, населён привидениями.

– Сколько вам было лет, когда вы начали писать?

– Хотите верьте, хотите нет, но мне было около шести или семи, я просто копировал кадры из комиксов, а потом придумывал свои собственные истории. Я помню, как сидел дома из-за тонзиллита и писал рассказы в постели, чтобы убить время. Кино тоже оказало большое влияние. Я с самого начала любил фильмы. Помню, как мама водила меня в «Radio City Music Hall» на «Бэмби». Ого, размеры этого места и лесной пожар в фильме произвели на меня большое впечатление. Поэтому, когда я начал писать, у меня была склонность писать образами, потому что это было всё, что я знал в то время.

Начинающий автор

– Когда вы начали читать взрослую литературу?

– Наверное, в 1959 году, после того как мы вернулись в Мэн. Мне было бы двенадцать, и я ходил в эту маленькую школу с одним классом по улице от моего дома. Все классы были в одной комнате, а сзади стоял сортир, который вонял. В городе не было библиотеки, но каждую неделю штат присылал большой зелёный фургон под названием «книгомобиль». Там можно было взять три книги, и им было всё равно, какие – не обязательно детские. До этого я читал Нэнси Дрю, братьев Харди и тому подобное. Первые книги, которые я выбрал, были из серии про 87-й полицейский участок Эда Макбейна. В той, что я прочитал первой, полицейские приходят допросить женщину в её квартире в трущобах, и она стоит там в нижней юбке. Полицейские говорят ей одеться, а она хватает себя за грудь через юбку, сжимает её и говорит: «Чтоб вам провалиться, копы!» И я подумал: «Чёрт!» Тут же что-то щёлкнуло у меня в голове. Я подумал: «Это реально, это действительно могло произойти». Это был конец братьям Харди. Конец всей подростковой литературы для меня. Типа, пока!

– Но вы читали не только популярную литературу.

– Я не знал, что такое популярная литература, и в то время мне никто не сказал. Я читал самые разные книги. За одну неделю я читал «Зов предков» и «Морского волка», на следующей неделе – «Пейтон-Плейс», а через неделю – «Человека в сером фланелевом костюме». Что приходило в голову, что попадало под руку, то я и читал. Когда я читал «Морского волка», я не понимал, что это была критика Ницше Джеком Лондоном, а когда я читал «Мактига», я не знал, что это натурализм, что это Фрэнк Норрис говорит: «Ты никогда не выиграешь, система всегда победит тебя». Но я понимал их на другом уровне. Когда я читал «Тэсс из рода д'Эрбервиллей», я сказал себе две вещи. Во-первых, если она не проснулась, когда тот парень трахнул её, значит, она действительно крепко спала. А во-вторых, женщина в то время не могла поймать удачу. Так я познакомился с женской литературой. Мне так понравилась эта книга, что я прочитал кучу Харди. Но когда я прочитал «Джуда Незаметного», это положило конец моей фазе увлечения Харди. Я подумал: «Это, б… дь, смехотворно. Ни у кого жизнь не бывает настолько плохой». Дайте мне передышку, понимаете?

– В «Как писать книги» вы упоминаете, что идея вашего первого романа «Кэрри» пришла к вам, когда вы соединили две не связанные между собой темы: подростковую жестокость и телекинез. Часто ли такие неожиданные связи становятся для вас отправной точкой?

– Да, такое случалось много раз. Когда я писал «Куджо», – про бешеную собаку, – у меня были проблемы с мотоциклом, и я услышал о месте, где его могли починить. Мы жили в Бриджтоне, штат Мэн. Это курортный городок, озёрное сообщество в западной части штата, но север Бриджтона – это действительно глушь. Там много фермеров, которые живут по старинке. У механика был фермерский дом и автомастерская через дорогу. Я привёз туда свой мотоцикл, и когда я въехал во двор, он заглох окончательно. И из гаража вышел самый большой сенбернар, которого я когда-либо видел в жизни, и направился ко мне.

Эти собаки страшные всегда, но особенно летом. У них отвислые губы и слезящиеся глаза. Они выглядят нездоровыми. Он начал рычать на меня, низко в горле: рррррррррррр. В то время я весил около ста кило, так что я был тяжелее собаки, может быть, всего килограмм на пять. Из гаража вышел механик и сказал мне: «О, это Боузер», или как там звали собаку. Это был не Куджо. Он сказал: «Не беспокойтесь о нём. Он так ведёт себя со всеми». Я протянул руку к собаке, а собака бросилась на мою руку. У парня в руке был один из тех разводных ключей, и он ударил собаку по заду. Стальным ключом. Звук был как от выбивания ковра. Собака только раз взвизгнула и села. А парень сказал мне что-то вроде: «Боузер обычно так не делает, должно быть, ему не понравилось твоё лицо». Сразу же я оказался виноват.

Я помню, как испугался, потому что негде было спрятаться. Мотоцикл заглох, и я бы от него не убежал. Если бы не человек с ключом, и собака решила бы напасть… Но это была не история, а просто кусочек чего-то. Пару недель спустя я размышлял об этом. У нас с женой был «Форд Пинто» – наша первая новая машина. Мы купили её на аванс от «Doubleday» за «Кэрри» – две тысячи пятьсот долларов. У нас сразу же начались с ней проблемы, потому что что-то было не так с игольчатым клапаном в карбюраторе. Он залипал, карбюратор заливало, и машина не заводилась. Я беспокоился, что моя жена застрянет в этом «Пинто», и подумал: «Что, если она поедет чинить эту машину, как я чинил свой мотоцикл, игольчатый клапан залипнет, и она не сможет завести её – но что, если вместо просто злой собаки, собака действительно сойдет с ума?»

Потом я додумал: «Или, может быть, она будет бешеной». Вот тогда что-то действительно зажглось у меня в голове. Как только у тебя в голове уже есть столько кусочков, ты начинаешь видеть все разветвления истории. Ты говоришь себе: ну, почему кто-то не пришёл и не спас её? Там живут люди. Это фермерский дом. Где они? Ну, ты говоришь, я не знаю, это часть истории. Где её муж? Почему её муж не пришёл спасти её? Я не знаю, это часть истории. Что произойдёт, если эта собака её укусит? И это должно было стать частью истории. Что, если она начнёт беситься? После того, как я написал около семидесяти или восьмидесяти страниц книги, я узнал, что инкубационный период бешенства слишком длинный, поэтому её заболевание бешенством перестало быть фактором. Это одно из тех мест, где реальный мир вторгся в историю. Но так всегда. Ты видишь что-то, потом это соединяется с чем-то другим, и получается история. Но ты никогда не знаешь, когда это произойдёт.

– Есть ли другие источники для вашего материала, помимо опыта?

– Иногда это другие истории. Несколько лет назад я слушал аудиокнигу Джона Толанда «Дни Диллинджера». Одна из историй о том, как Джон Диллинджер и его друзья Хомер Ван Митер и Джек Гамильтон бежали из Маленькой Богемии, и как Джека Гамильтона застрелил в спину полицейский после пересечения реки Миссисипи. Потом с ним происходит куча других вещей, в которые Толанд особо не вдаётся. И я подумал: мне не нужно, чтобы Толанд говорил мне, что произошло, и мне не нужно быть привязанным к правде. Эти люди законно вошли в область американской мифологии. Я сам придумаю свою хрень. Так я написал рассказ «Смерть Джека Гамильтона».

Или иногда я использую кино. В «Волках Кальи», одной из семи книг серии «Тёмная Башня», я решил посмотреть, смогу ли я пересказать «Семь самураев» Куросавы и «Великолепную семёрку». История, конечно, одинакова в обоих случаях. Она о фермерах, которые нанимают стрелков, чтобы защитить свой город от бандитов, которые постоянно приходят, чтобы украсть их урожай. Но я хотел немного повысить ставки. Поэтому в моей версии вместо урожая бандиты крадут детей.

– Что происходит, когда реальный мир вмешивается, как с инкубационным периодом бешенства в «Куджо»? Вы возвращаетесь назад?

– Ты никогда не можешь согнуть реальность, чтобы служить вымыслу. Ты должен согнуть вымысел, чтобы служить реальности, когда узнаёшь такие вещи.

– «Куджо» необычен тем, что весь роман представляет собой одну главу. Вы планировали это с самого начала?

– Нет, «Куджо» был стандартным романом с главами, когда создавался. Но я помню, как думал, что хочу, чтобы книга ощущалась как кирпич, брошенный в твоё окно. Я всегда считал, что книги, которые я пишу, – и у меня достаточно эго, чтобы думать, что каждый романист должен так делать, – должны быть своего рода личным нападением. Это должно быть как если бы кто-то перепрыгнул через стол, схватил тебя и разделал под орех. Это должно быть у тебя на лице. Это должно расстроить тебя, потревожить. И не только потому, что тебя тошнит. Я имею в виду, если я получаю письмо от кого-то с надписью «Я не смог поесть за ужином», моё отношение – отлично!

– Как вы думаете, чего мы боимся?

– Я не думаю, что есть что-то, чего я не боюсь на каком-то уровне. Но если вы имеете в виду, чего мы боимся, как люди? Хаоса. Чужака. Мы боимся перемен. Мы боимся разрушения, и вот что меня интересует. Я имею в виду, есть много писателей, чьё творчество я действительно люблю, – один из них американский поэт Филип Бут, – которые пишут об обычной жизни прямо, но я просто не могу этого делать.

Я однажды написал небольшую повесть «Туман». Она о тумане, который накрывает город, и история следует за несколькими людьми, запертыми в супермаркете. Там есть женщина в очереди на кассе, у неё коробка грибов. Когда она подходит к окну посмотреть, как надвигается туман, менеджер забирает их у неё. И она говорит ему: «Верни мне мои грибочки».

Мы ужасно боимся разрушения. Мы боимся, что кто-то украдёт наши грибы в очереди на кассе.

– Значит ли это, что этот страх – главная тема вашей прозы?

– Я бы сказал, что то, что я делаю, похоже на трещину в зеркале. Если вы вернётесь к книгам от «Кэрри» и дальше, то увидите наблюдение за обычной жизнью американского среднего класса того времени, когда была написана конкретная книга. В каждой жизни наступает момент, когда тебе приходится иметь дело с чем-то необъяснимым для тебя, будь то слова врача «У вас рак» или розыгрыш по телефону. Поэтому, говорим ли мы о привидениях, вампирах или нацистских военных преступниках, живущих в соседнем квартале, мы всё ещё говорим об одном и том же – о вторжении необычайного в обычную жизнь и о том, как мы с этим справляемся. То, что это показывает о нашем характере, наших взаимодействиях с другими и обществе, в котором мы живём, интересует меня гораздо больше, чем монстры, вампиры, вурдалаки и привидения.

– В «Как писать книги» вы так определяете популярную литературу: это литература, в которой читатели узнают аспекты своего собственного опыта – поведение, место, отношения, речь. В своей работе вы сознательно ставите цель запечатлеть конкретный момент времени?

– Нет, но я и не пытаюсь этого избежать. Возьмите «Мобильник». Идея возникла так: я вышел из отеля в Нью-Йорке и увидел женщину, разговаривающую по мобильному телефону. И я подумал про себя: что, если она получила сообщение по мобильнику, от которого не могла устоять, и ей пришлось убивать людей, пока кто-нибудь не убьёт её? Все возможные разветвления начали прыгать у меня в голове, как шарики для пинбола. Если бы все получили одно и то же сообщение, то все, у кого был мобильный телефон, сошли бы с ума. Нормальные люди увидели бы это, и первое, что они сделали бы, – позвонили бы своим друзьям и семьям по мобильным телефонам. Так что эпидемия распространилась бы как ядовитый плющ. Потом, позже, я шёл по улице и вижу какого-то парня, который, по-видимому, псих, орет сам на себя. И я хочу перейти улицу, чтобы уйти от него. Только он не бомж; он одет в костюм. Потом я вижу, что у него в ухе одна из этих штук, и он говорит по мобильному телефону. И я подумал про себя: я очень хочу написать эту историю.

Это была мгновенная концепция. Потом я много читал о бизнесе мобильных телефонов и начал смотреть на вышки сотовой связи. Так что это очень современная книга, но она выросла из беспокойства о том, как мы сегодня общаемся друг с другом.

– Как вы думаете, «Мобильник» из-за своей своевременности может выглядеть устаревшим через десять лет?

– Может быть. Я уверен, что другие книги, например, «Воспламеняющая взглядом», сейчас выглядят древними. Но меня это не беспокоит. Хочется надеяться, что истории и персонажи выделяются. И даже антиквариат имеет кое-какую ценность.

– Вы думаете о том, какие из ваших книг останутся?

– Это лотерея. Никогда не знаешь, кто будет популярен через пятьдесят лет. Кто будет в фаворе в литературном смысле, а кто нет. Если бы мне пришлось предсказать, какие из моих книг люди будут читать через сто лет, если вообще будут читать, я бы начал с «Противостояния» и «Сияния». И «Салемов удел» – потому что людям нравятся истории про вампиров, и её предпосылка – классическая вампирская история. В ней нет никаких особых наворотов. Она не вычурная, она просто страшная. Так что я думаю, люди будут её читать какое-то время.

– Когда вы оглядываетесь на свои романы, вы как-то их группируете?

– Я пишу два разных типа книг. Я думаю о таких книгах как «Противостояние», «Отчаяние» и серия «Тёмная Башня» как о книгах, которые идут «наружу» (outies). А есть книги вроде «Кладбища домашних животных», «Мизери», «Сияние» и «Долорес Клэйборн», которые идут «внутрь» (innies). Обычно поклонникам нравятся либо «аути», либо «инни». Но не оба типа.

– Но даже в более сверхъестественных книгах ужас психологический, верно? Это не просто бука, выпрыгивающая из-за угла. Так разве нельзя все книги охарактеризовать как «инни»?

– Ну, моя категоризация также касается персонажей и их количества. «Инни» обычно посвящены одному человеку и уходят всё глубже и глубже в одного персонажа. «История Лизи», мой новый роман, – это «инни», например, потому что это длинная книга, и в ней всего несколько персонажей, но книга вроде «Мобильника» – это «аути», потому что там много людей, и она о дружбе, и это что-то вроде дорожной истории. «Игра Джеральда» – самая «иннивая» из всех «инни». Она только об одном человеке, Джесси, которую приковали наручниками голой к кровати. Маленькие вещи становятся такими большими – стакан воды, её попытки опрокинуть полку над кроватью, чтобы сбежать. Начиная эту книгу, я помню, как думал, что Джесси была гимнасткой в школе, и в конце она просто закинет ноги назад за голову, за спинку кровати, и окажется стоя. Написав около сорока страниц, я сказал себе: «Лучше бы мне проверить, работает ли это». Так что я взял своего сына – думаю, это был Джо, потому что он более гибкий из двух мальчиков, – и отвёл его в нашу спальню. Я привязал его шарфами к стойкам кровати. Моя жена вошла и спросила: «Что ты делаешь?» А я сказал: «Я провожу эксперимент, не обращай внимания».

Джо попытался сделать это, но не смог. Он сказал: «Мои суставы так не работают». И снова это то, о чём я говорил с бешенством в «Куджо». Я говорю: «Господи Иисусе! Это не сработает!» И единственное, что ты можешь сделать в этот момент, – сказать: «Ну, я мог бы сделать её гуттаперчевой». Потом ты думаешь: «Да ну, это читерство».

«Мизери» – это всего два персонажа в спальне, но «Игра Джеральда» ее бьет – один персонаж в спальне. Я подумал, что в конце концов появится ещё одна книга, которая будет называться просто «Спальня». В ней вообще не будет персонажей.

– Марк Сингер написал в «The New Yorker», что вы потеряли часть своей аудитории с «Куджо», «Кладбищем домашних животных» и «Игрой Джеральда», потому что эти романы были слишком болезненными для читателей. Вы думаете, что это действительно так?