Kitobni o'qish: «Мост»

1959. Мост

Мост появился в этих краях прежде домов, улиц и людей. Оттого и посёлок назвали по нему: других примет у здешних мест тогда попросту не было.

Осенью пятьдесят девятого тут были только шесть брезентовых палаток геологической партии, буровая вышка да баня, сколоченная из ящиков из-под аммонала: геологи уверяли, что пар в ней от этого злее. Всё хозяйство жалось к левому берегу Серебрянки. Река была неширокая, метров сорок, бурая от торфа, и имя своё получила не за воду, а за лёд: зимой он выходил таким прозрачным, что сквозь него виднелось дно, и в ясный день камни внизу блестели, будто кто-то рассыпал по ним мелочь. На правом берегу, в двух километрах от воды, геологи нашли руду.

Бригада Фёдора Хромова добралась сюда в октябре, когда солнце ещё вставало, хоть и ненадолго, и бродило низко над тундрой, как больной по коридору. Прибывших работников было немного: девять плотников, два тракториста и повариха Дуся. Сам бригадир в свои тридцать два успел повидать немало переправ. Сапёром он застал последний год войны, потом строил их на Двине и под Архангельском и с тех пор твёрдо знал: сначала ставят мост, а уж потом думают, кому по нему ходить.

От последней железнодорожной станции до Серебрянки было двести с лишним километров, и пути через них не существовало вовсе: тундра, болота, которые ещё не успели встать, да редкие вешки, оставленные геологами. Ехали три недели, на санях за тракторами. Ночевали в балках, жались к железным печкам, и Дуся умудрялась кормить всех горячим, даже когда ветер опрокидывал котёл и щи приходилось варить заново. Плотники ворчали, что их завезли на край света. Дуся отвечала, что край был два дня назад, его проехали, и жаловаться теперь поздно.

Первую ночь на берегу Фёдор не спал. Сидел у костра, курил одну самокрутку за другой и слушал реку. Серебрянка ещё не встала и шумела в темноте ровно, без передышки, будто за стеной кто-то без конца наливал воду в огромный таз. Вокруг на сотни километров не было ни одного огня, кроме этого костра, и Фёдору подумалось, что если сейчас подняться над землёй, как самолёт, то никакого посёлка внизу не увидишь: только крошечную рыжую точку в темноте. Точку, которую можно задуть.

Утром он разметил створ.

Геологи встретили бригаду с плохо скрытым облегчением. Их было десять человек, и они жили на этом берегу с весны: искали, бурили, мёрзли, спорили над картами и считали дни до отъезда. Начальник партии, сутулый мужчина в очках, перемотанных изолентой, первым делом показал Фёдору образцы — тяжёлые серые камни в деревянных ящиках, подписанные химическим карандашом. Хромов повертел один в руках, пожал плечами и вернул. Камни его не занимали. Его интересовала река: какое дно, какой лёд, где самое узкое место и куда весной пойдёт вода. Об этом геологи знали мало, и Фёдор полдня ходил по берегу один, тыкая в воду длинным шестом и что-то записывая в блокнот.

Брёвна приходилось везти с юга, а зимней дороги ещё не было, так что начали с неё. Гать через болота клали в три наката, трактора вязли, и однажды целый день ушёл на то, чтобы вытащить один из них из трясины, в которую тот провалился по самую кабину. Потом забивали сваи в мёрзлый грунт, отогревая землю кострами. Огонь не гас круглые сутки, и к ноябрю, когда солнце перестало вставать совсем, только по огням и можно было понять, где кончается берег и начинается река.

В декабре едва не утонул Сенька Ряхин, самый молодой в бригаде.

Лёд у свай был ещё тонкий, и ходить по нему запрещали строго, но у Сеньки выскользнул из рук топор, проехал по льду метров пять и остановился, поблёскивая в свете прожектора. Таких на всю бригаду было одиннадцать, и за каждый Фёдор спрашивал лично. Сенька подумал секунду и шагнул.

Хруст услышали все. Звук был короткий, сухой, как будто переломили толстую ветку. Сенька ушёл под воду сразу, по самые плечи, и уцепился за край полыньи, а лёд крошился у него под пальцами, и парень даже не кричал, только хватал ртом воздух.

Фёдор лёг на лёд раньше, чем кто-нибудь успел сообразить, что произошло. Пополз, толкая перед собой багор, и, когда до полыньи оставалось метра два, выставил его вперёд.

— Хватай. Двумя руками. Не дёргайся.

Сенька схватил. Пальцы у него уже не гнулись, и держался он, кажется, не руками, а одним страхом. Фёдор тянул медленно, без рывков, спиной чувствуя, как лёд под ним проседает и снова выпрямляется, будто дышит. Потом подбежали остальные, легли цепью, схватили бригадира за валенки, и через минуту Сенька лежал на берегу у костра, синий, трясущийся, с обледеневшей чёлкой, и всё ещё сжимал в кулаке топор.

— Достал, — выговорил он, стуча зубами. — Фёдор Палыч, я его достал.

— Дурак ты, — беззлобно отозвался Хромов. — Ещё раз полезешь на тонкий лёд — сам тебя утоплю.

Сеньку растёрли спиртом, завернули в два тулупа, а Дуся отпоила его чаем с малиновым вареньем, которое берегла с самой дороги. Ночью Фёдор вышел к полынье. Её уже затягивало: вода чернела, густела, на ней проступала мутная плёнка. Река не злилась и не прощала. Ей просто не было никакого дела до людей, которые копошились у неё на берегу. Фёдор постоял и вернулся в палатку. Эту мысль он никому не рассказывал.

— Фёдор Палыч, а на кой он тут, мост? — спросил через неделю Сенька, уже здоровый и снова болтливый. — Там же ничего нет.

Парень кивнул на правый берег. Там действительно ничего не было: снег, темнота и ровная земля без единого бугра до самого горизонта, которого в полярную ночь всё равно не разглядеть.

Хромов затянулся самокруткой и долго смотрел в ту же сторону.

— Пока нет. А лет через десять там будет комбинат. Через двадцать — город. И какой-нибудь начальник станет ездить по нашему мосту на "Волге" и даже не заметит, что под ним река.

— Обидно, — шмыгнул носом Сенька.

— Это и есть хорошая работа. Когда её не замечают.

Мост закончили в феврале. В день, когда забили последнюю скобу, впервые за три месяца показалось солнце, краешком, на несколько минут, над самой кромкой тундры, и вся партия — геологи, плотники, трактористы и Дуся в мужском тулупе — высыпала на лёд смотреть. Свет лёг на мост косо, жёлто, и новые брёвна в нём стали медовыми. Один закричал "ура", другой заплакал, хотя потом оба отпирались.

Последнюю скобу Фёдор вбивал сам. Вторая, запасная, так и осталась у него в кармане ватника, и он её почему-то не вернул на склад.

Первым по мосту проехал трактор с санями, гружёнными буровыми трубами. Хромов прошёл следом пешком до середины и остановился. Внизу, под прозрачным льдом, лежали камни, и солнце зажгло их все разом, будто на дне реки включили маленький город.

Хромов обернулся. За спиной дымили палатки и стояли люди. Впереди не было ничего — только ровная белая гладь, за край которой уже опускалось солнце. Фёдор постоял ещё немного и вернулся к своим. Почему-то ему не хотелось первым ступать на тот берег.

Весной из области пришла бумага: присвоить посёлку наименование. Начальник партии, человек без всякого воображения, долго грыз карандаш, а потом спросил у Дуси, что у них тут вообще есть. Дуся подумала и ответила, что есть мост.

Так и записали: Мостовой.

1963. Руда

Коле Хромову было семь лет, когда отец впервые посадил его себе на плечи и велел смотреть внимательно, потому что такое бывает один раз.

Мать привезла его в Мостовой двумя годами раньше, летом шестьдесят первого, когда от станции уже ходили грузовики по новой дороге, а на месте геологических палаток стояли бараки, склад, контора и столовая с длинными столами, покрытыми клеёнкой. Прежнюю жизнь, в Котласе, у бабушки, Коля почти забыл. Вспоминалось только, что там росли деревья, а здесь их не оказалось вовсе, и первое время он всё допытывался, куда их дели. Мать объясняла, что тут им зябко. Коля долго их жалел и не понимал, почему людям не холодно, а деревьям холодно.

Посёлок за эти годы вырос так, что Фёдор Павлович, когда приезжал с другого участка, иногда останавливался посреди улицы и подолгу оглядывался, будто не узнавал места. На правом берегу, там, где когда-то была одна ровная белизна, теперь поднимались корпуса комбината: серые коробки цехов, копёр над шахтой, высокая труба обогатительной фабрики, ещё не дымившая. На левом строили первые пятиэтажки, кирпичные, с балконами, и это казалось чудом: в бараках ничего подобного не водилось. Улицу ещё никак не называли, говорили просто "где каменные дома". Школа помещалась в бараке, отопление в ней было печное, и в сильные морозы учительница разрешала сидеть на уроках в шубах.

Деревянный мост через Серебрянку стоял как ни в чём не бывало. По нему ездили грузовики и автобус до станции, шли люди на смену и со смены. Начальники ездили на "Победе", а не на "Волге", но в остальном Фёдор оказался прав: никто не замечал, что под мостом река.

Первую руду отправили в марте. К этому дню готовились месяц. На площади у конторы сколотили трибуну, обтянули её кумачом, повесили портреты. Из области прилетели два начальника в одинаковых пыжиковых шапках, а из Ленинграда — корреспондент с фотоаппаратом. Духовой оркестр, собранный из всех, кто хоть когда-нибудь держал в руках трубу, неделю репетировал в столовой марш, и Дуся, которая так и осталась в Мостовом и заведовала теперь этой самой столовой, грозилась выгнать их всех на мороз, потому что от марша у неё прокисало тесто.

Коля сидел у отца на плечах, и сверху ему было видно всё: трибуну, красную и праздничную на фоне синей полярной темноты; толпу, такую огромную, что он и не подозревал, сколько в Мостовом народу; прожектора, бившие в небо; пар изо ртов; красные флажки в руках у детей. А главное — самосвалы. Их стояло пять, огромных, тёмно-зелёных, с кузовами выше барака, и в каждом громоздилась гора чёрно-серых камней, присыпанная снегом.

— Пап, это и есть руда?

— Она самая.

— Она некрасивая.

Фёдор Павлович засмеялся, впервые за весь вечер. Потом сунул руку в карман ватника и вытащил оттуда камень величиной с куриное яйцо.

— На. Смотри.

Коля взял. Камень оказался неожиданно увесистым для своего размера, холодным и шершавым. Серый, как всё вокруг. Но когда Коля повернул его к прожектору, внутри что-то вспыхнуло: мелкие золотистые искры, будто в камень вмёрзли крошки света.

— Ух ты, — выдохнул он.

— Вот за этим сюда все и приехали, — пояснил отец. — За искрами. Только их из камня надо достать. Для этого и комбинат.

— А потом что?

— А потом из них сделают что-нибудь нужное. Провода, машины. — Фёдор Павлович пожал плечами, и Коля качнулся, едва не потеряв шапку. — Я, Колька, мосты строю. Мне что из руды сделают, без разницы. Мне главное, чтобы по мосту довезли.

Начальник в пыжиковой шапке говорил с трибуны долго. Коля почти ничего не понял, кроме того, что Мостовой теперь будет большим, что здесь вырастет город на тридцать тысяч человек, что будут школы, больница, Дом культуры и даже бассейн. Про бассейн Коля не поверил, но все вокруг зааплодировали, и он тоже захлопал, зажав камень в варежке.

Потом оркестр заиграл свой марш, громко и почти не фальшиво, и первый самосвал тронулся к мосту.

Все двинулись следом, по обеим сторонам дороги, с флажками и криками, и Коля, возвышаясь над головами, видел, как тяжёлая машина въезжает на деревянный настил. Мост вздохнул. По-другому этот звук назвать было нельзя: брёвна приняли вес, просели, скрипнули — длинно, низко, будто старик поднимается с лавки. Отец под Колей вдруг стал твёрдым, как столб, и не дышал, пока самосвал не съехал на другой берег. Потом прошёл второй, третий. Мост вздыхал под каждым.

— Пап, ему тяжело?

— Тяжело, — честно признал Фёдор Павлович. — Его на трактора строили. На сани. Про такие махины тогда никто и не думал.

— А он сломается?

— Не сломается. Мы его на совесть делали. — Отец помолчал. — Но бетонный нужен. Я им уже третий год говорю.

Бетонный мост поставят ещё через восемь лет, чуть выше по течению, а деревянный разберут, оставив в реке только сваи. Но тогда, в шестьдесят третьем, этого никто не знал, и Коля просто смотрел, как пять самосвалов один за другим пересекают реку и уходят в темноту, к станции, где их ждал поезд.

Дуся в тот вечер кормила всех бесплатно. Начальство разрешило ей потратить на праздник месячный запас сгущёнки, и она напекла столько блинов, что ими можно было выстлать дорогу до самого моста. Детей она усаживала отдельно, в углу, за длинный стол, и подкладывала каждому, приговаривая, что на первой руде голодным быть нельзя, примета плохая. Коля съел девять блинов и спрятал десятый в карман, для отца, а отец потом нашёл его в Колиной варежке, раздавленный и холодный, и съел, не поморщившись.

Вечером в столовой были танцы. Детей отправили по домам, и Коля долго не мог уснуть в их комнате в бараке, где за фанерной перегородкой кто-то храпел, а за другой ругались. Он лежал и сжимал в кулаке камень, который отец так и не забрал. Потом не выдержал, встал, отодвинул занавеску на окне и прижался носом к холодному стеклу.

Из окна было видно реку и мост. По мосту шли грузовики, уже обычные, рабочие, со светящимися фарами, и на тёмной воде, ещё не схваченной у берегов льдом, их огни дробились и дрожали. Фар было много, одна за другой, будто кто-то тянул через реку бусы. А дальше, на правом берегу, горели окна цехов, фонари на копре, прожектор на трубе фабрики.

Отец вернулся поздно, пахнущий морозом и табаком, и застал Колю у окна.

— Ты чего не спишь?

— Смотрю.

Фёдор Павлович постоял у него за спиной. Потом присел на корточки, чтобы видеть то же самое, что и сын.

— Знаешь, когда мы приехали, тут один костёр горел. Один на всю тундру. А теперь вон сколько света.

— Это ты сделал?

— Не я один. — Отец потрепал его по шапке, которую Коля так и не снял. — Но мост — я.

Камень с золотыми искрами Коля хранил всю жизнь. Сначала в коробке из-под монпансье, потом на полке, потом в ящике с инструментами. Никому, кроме сына, он его не показывал, да и сыну — всего однажды, повторив то, что когда-то услышал от отца: за этим сюда все и приехали.