Kitobni o'qish: «Саладин. Всемогущий султан и победитель крестоносцев»

Предисловие

Саладин (Салах ад-Дин, 1138–1193, султан с 1175) – один из немногих правителей мира Востока, которого нет необходимости представлять любителям английской классики. Этим знакомством мы во многом обязаны Вальтеру Скотту, который проникновенно и с большой симпатией описал эту гениальную личность. Саладину также повезло и в том, что он привлек к себе внимание не только великого романиста; его также высоко ценил король Ричард I Львиное Сердце, благодаря чему он стал известен в истории не только под основным арабским именем аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунийа Юсуф ибн Айюб. Многим он стал близок и знаком под кратким прозвищем Саладин. Образ его, это правда, во многом романтичен и загадочен. В своем романе «Талисман» Скотт рисует портрет знатного султана и одновременно благородного рыцаря, который вызывал восхищение у крестоносцев. Но читатель остается в полном неведении относительно биографии и подвигов героя, и не все то, что говорится о нем на страницах романа, является в полной мере подлинным. Надеемся, что настоящее жизнеописание, которое держит в руках читатель, будет и наиболее полным, основанным на современных ему источниках.

Биографический материал, которым владеют ученые Востока, обширный и исчерпывающий. Нам не следует надеяться, что сохранилось описание каких-либо личных черт, которые так привлекают журналистов: во времена Саладина не было иллюстрированных газет. Но об основных фактах его жизни и чертах характера мы имеем надежные свидетельства, достаточно содержательные и достоверные. Мы привлекаем материал двух основных арабских хроник, авторы которых имели прекрасные возможности выяснить все факты и установить истину, они были мужами учеными и знатными.

Один из них – Баха ад-Дин (Бахауддин ибн Шаддад), который был всего на семь лет моложе Саладина, хотя и пережил его на сорок лет, был арабом из известного племени асад, родился в 1145 г. в Мосуле, что стоит на реке Тигр. Он долго и старательно учился, как и все мусульмане того времени, прежде чем он получил должность кади (судьи). В известном медресе Низамийя в Багдаде, которое основал великий визирь Низам аль-Мульк и где его другом был астроном и поэт Омар Хайям, Баха ад-Дин посещал лекции самых известных преподавателей. Подобно европейским средневековым ученым, они переходили из университета в университет, из испанской Кордовы в среднеазиатский Самарканд, везде преподавали и учили. Он сам стал учителем в своем родном городе Мосуле, и его мудрость и рассудительность обратили на себя внимание атабека Месопотамии, так что он неоднократно поручал ему роль посла в тяжелых политических обстоятельствах.

Баха ад-Дин находился в Мосуле, когда Саладин дважды осаждал его в 1182 и 1185 гг.; он отправился в составе посольства в Дамаск в 1184 г., когда Саладин был настолько впечатлен его способностями, что предложил ему место судьи, от которого посол отказался. Но они снова встретились в Харране весной 1186 г., когда Баха ад-Дин участвовал в подготовке мирного договора между своим сувереном и Саладином.

После совершения хаджа в Мекку и Иерусалим, только что отвоеванный у христиан, он вновь был принят султаном, и с тех пор редко оставлял его. Поступив к нему на службу 28 июня 1188 г., он становится участником всех его последующих кампаний. Баха ад-Дин был свидетелем осады Акры; сопровождал султана, когда тот преследовал Ричарда Львиное Сердце, отправившегося со своим войском в поход вдоль морского побережья; принял заметное участие в сражении за Яффу в 1192 г. Он находился рядом с Саладином во время его смертельной болезни.

После кончины султана он занял высокий пост судьи в Алеппо, где также основывал училища, отдавая все свои силы и личные сбережения для подготовки специалистов в области законодательства.

Один из его учеников оставил трогательное описание почитаемого всеми кади, 85-летнего старика, который был в таком возрасте, когда отапливаемая спальня и густые меха уже не могли согреть остывавшую кровь. Однако престарелый учитель все еще продолжал собирать у себя своих учеников после пятничной молитвы. Сам он уже не мог больше посещать мечеть; продолжая исполнять религиозные обряды дома, он едва держался на ногах. «Он падал от слабости, уподобившись неоперенному птенцу», как говорит его биограф.

В 1234 г. он умер, оставив нам исторический труд «Жизнь Саладина».

В описании первых пяти лет правления Саладина ближайшему другу и советнику султана Баха ад-Дину нет равных. Хотя начальные этапы жизненного пути султана отражены автором с меньшей скрупулезностью и точностью, но и в этой части его труда он описал несколько важных событий, получив сведения о них из первых рук. Видимо, благодаря тесному общению с Саладином, его военачальниками и близкими родственниками он был хорошо информирован о происходящем.

Следует признать, что пишет он, как общепризнанный панегирист, убежденный, что истинный правитель никогда и никому не может причинить зла. Он настолько искренен и бесхитростен в своем повествовании, и явно писал так, как он сам видел и чувствовал, что на биографию не повлияли представления автора об идеальном герое. Жизнеописание, безусловно, несет на себе печать правдивости. Легко прочитывается также личная непредвзятость Баха ад-Дина и характерная для восточных авторов некая гиперболичность изображаемых событий и лиц. Особенно важна достоверность сведений, сообщаемых Баха ад-Дином, который присутствовал при переговорах между королем Ричардом I и Саладином. Для нас он единственный свидетель этого события.

Если Баха ад-Дин воспевал культ преклонения перед героями, то у другого, не менее известного автора отношение к этому более сдержанное и уже нет этого необъяснимого восторга. Ибн аль-Асир имел все причины открыто осуждать человека, узурпировавшего права местных властителей; в его заметках содержится критика образа правления Саладина, и он выдвигает несколько серьезных обвинений.

Ибн аль-Асир, который был курдом из племени шейбан и на пятнадцать лет моложе Баха ад-Дина, родился в 1160 г. в городе Джезират-ибн-Омар, на реке Тигр. Вали, или наместником, был в этом городе его отец. Историк провел большую часть своей жизни, посвятив себя науке, в Мосуле, где его брат был известным советником правителя (атабека) Месопотамии. Второй брат занимал пост в канцелярии Саладина.

Ибн аль-Асир, так же как и Баха ад-Дин, стал очевидцем в 1185 г. осады Мосула Саладином, и потом он сопровождал войско, отправленное правителями Месопотамии в поход на соединение с войском султана во время военной кампании 1188 г. в Северной Сирии. Ибн аль-Асир был также путешественником, и во время посещения Дамаска, Иерусалима и Алеппо он мог лично удостовериться в верности имевшихся у него сведений об этих местах.

Его «История атабеков Мосула», завершенная в 1211 г., также является панегириком, как и биография Саладина, написанная Баха ад-Дином, но это панегирик врагам Саладина. Автор труда так и не простил султану, что он покончил с властью атабеков в Сирии, и великий правитель Мосула стал его простым вассалом. Все, что могло служить принижению образа Саладина – в этом мы можем быть уверены, – не могло пройти мимо внимания Ибн аль-Асира. Все же, несмотря на пристрастное отношение к бывшим сеньорам и благодетелям его семьи, он способен на справедливые оценки. Он признает большие заслуги Саладина перед исламом, и для его последнего труда «Полный свод всеобщей истории», который появился за три года до его смерти в 1233 г., характерно более непредвзятое отношение в отличие от его апологии атабеков Мосула.

Работы этих двух историков дают нам наиболее полную информацию о жизни Саладина. Но имеются и другие авторы, отразившие ту или иную сторону деятельности султана. Среди них Имадуддин аль-Исфахани (родом из Исфахана), арабский писатель и историк, известный под прозвищем аль-Катиб («секретарь»). Он занимал важную должность советника и секретаря Саладина в сирийских провинциях. К сожалению, была опубликована лишь малая часть его трудов. Он сопровождал султана при осаде Акры, и его записки, несмотря на трудно воспринимаемый сухой риторический стиль изложения, важны как свидетельство очевидца.

Усама ибн Мункыз, арабский писатель и полководец, родившийся в крепости Шейзар на Оронте, написал «Книгу назидания», автобиографическую хронику, в которой представил живую картину большинства событий эпохи крестовых походов начиная с 1095 г. и вплоть до своей смерти в 1188 г. Однако, несмотря на то что он прожил несколько лет в Дамаске, лишь в преклонном возрасте он начал часто общаться с Саладином. Воспоминания престарелого араба оставляют после их прочтения чувство разочарования: он был слишком погружен в себя, чтобы помнить о высказываниях и поступках окружавших его людей.

Ибн Халликан, известный арабский биограф многих знатных лиц своего времени, и Абу Шама аль-Макдиси, автор «Книги двух садов в известиях двух династий», хотя и не были современниками Саладина, но оба знали о нем со слов людей, которые общались с ним. Их труды в какой-то степени являются дополнением к скудным сведениям о той эпохе.

Среди хронистов-христиан решительно выделяется несравненный архиепископ Гийом Тирский, который жил в Палестине. Его «История деяний в заморских землях» превосходит по охвату и полноте отражения событий все латинские и арабские хроники того времени, она рассказывает об истории Востока с 1144 по 1183 г. на основе личных впечатлений автора. После кончины столь масштабной личности уже не осталось никого, кто мог бы сравниться с архиепископом, и остается только сожалеть, что он не смог довести повествование до завершения Третьего крестового похода. Гийом Тирский скончался за десять лет до этого. Это было большой потерей не только для биографов Саладина и ученых исследователей. Различные продолжатели труда Гийома Тирского не могут сравниться с ним, великим историком, но ценность их хроник не стоит недооценивать.

Примером может служить «Хроника Эрнуля», являющаяся важным свидетельством современника. Эрнуль был оруженосцем Балиана д’Ибелина, сыгравшего выдающуюся роль в священной войне и часто встречавшегося с Саладином. Эрнуль, несомненно, сопутствовал своему господину в достопамятной Хиттинской битве и позже при обороне Иерусалима. Рассказ Эрнуля, полный живых характеристик отдельных личностей, особенно ценен: он отражает взгляд христиан на события, которые арабские писатели описывают с мусульманской точки зрения.

Полезно упомянуть Itinerarium Regis Ricardi («Итинерарий короля Ричарда») – описание в прозе Третьего крестового похода, написанного на латинском языке. Несмотря на некоторые преувеличения и пристрастность, она представляет собой замечательное повествование о подвигах английского героя.

Таковы основные источники, на основании которых складывается биография Саладина. Все они относятся к свидетельствам очевидцев той далекой от нас эпохи. И даже если рассказчиками являются люди, не бывшие современниками тех далеких событий, то их отделяет от них время жизни не более чем одного поколения, и таким свидетельствам вполне можно доверять.

Довольно странно, что при наличии большого количества письменных материалов о Саладине многие из них не получили должного внимания. Было бы несправедливым не упомянуть о замечательных работах Луи-Франсуа-Клода Морена. Он родился в Провансе, где получил должность королевского цензора и был также генеральным секретарем Академий Марселя и Нанси. В 1758 г. он опубликовал в Париже в двух томах свою книгу «История Саладина, султана Египта и Сирии». Книга осталась практически неизвестной, иначе она была бы обязательно переведена. Это замечательный, в одно и то же время научный и философский труд, с которым стоит ознакомиться, а биография автора не может не вызвать восхищения. Он использовал при написании книги все хроники крестоносцев, труды Баха ад-Дина в издании Шультена, арабский манускрипт Ибн аль-Асира об атабегах. Не возникает вопроса о ценности этих материалов, но он также пользовался более поздними трудами, отчасти неравноценными по содержанию. Речь идет о знаменитом произведении французского востоковеда XVII в. Эрбело де Моленвиля под названием «Восточная библиотека, или Универсальный словарь…». Конечно, было сделано много новых открытий, и появились новые публикации с того времени, но Морен добился замечательного успеха в своей работе. Единственным его серьезным недостатком был соблазн больше читать «между строк», то есть он прибегал при описании исторических событий к «историческому воображению». Несмотря на постоянные обращения к оригинальным источникам, автор зачастую давал собственную трактовку историческим фактам, на что не следует обращать внимания. Гораздо интереснее, например, позволить себе вольность и самому писать историю, но подобное искушение необходимо подавлять, и должно проявлять уважение к букве текста.

Некоторые авторы, рассказывая об истории Месопотамии, начинают свое повествование со Всемирного потопа, полагая необходимым именно таким образом подготовить читателя к ее восприятию. Морен, к примеру, считает, что биографии Саладина следует предпослать предисловие, в котором говорилось бы о Мухаммеде и первоначальной проповеди ислама. Я не намереваюсь испытывать терпения читателей, но без краткого экскурса в историю Западной Азии XI–XII вв. будет не понятна политическая ситуация, в которой Саладин начинал свою карьеру.

Особенно важно было упомянуть достижения его великого предшественника военачальника Занги, завоевателя Эдессы, несбывшиеся честолюбивые замыслы которого подготовили почву для реализации имперских планов Саладина. Однако вводные главы подверглись сокращению, насколько это было возможно.

Автор особенно благодарен Т. А. Арчеру за возможность использовать материалы его труда «Крестовый поход Ричарда I», в частности план маршрута похода короля Ричарда I Львиное Сердце.

Часть первая
Введение

Глава 1
Мир Саладина

В 1132 г. потерпевшая поражение армия, отступая под натиском противника, вышла на левый, восточный берег реки Тигр. На противоположном, западном правом берегу, на высоком утесе стояла неприступная крепость Тикрит, защищенная со стороны суши глубоким рвом. Тайный ход, прорубленный в скале, вел из цитадели к реке. Единственной надеждой отступающих было укрыться в крепости, что зависело от решения ее коменданта. К счастью, он проявил дружеское расположение и помог беглецам переправиться через Тигр. Предоставленные им паромные суда послужили делу возвышения дома Саладина. Спасавшийся бегством полководец, обязанный своей жизнью своевременно оказанной помощи, был Имад ад-Дин Занги, могущественный атабек Мосула. Спустя годы, когда победа вновь осенила его знамена, он не забыл о своем долге перед Тикритом. Памятуя об оказанной ему поддержке, он покровительствовал коменданту во всех его взлетах и падениях. Этим комендантом был отец Саладина.

Айюб, получивший по обычаю сарацин прозвище Неджм ад-Дин, или Звезда Веры, удачливый комендант крепости в непростое время, хотя и был мусульманином и уроженцем Востока, принадлежал к великой арийской общности племен и народов. Он не был ни арабом, ни тюрком, но курдом из клана Равадийя и родился в деревне Аджданакан близ Двина в Армении. С незапамятных времен курды вели пастушеский образ жизни в горных областях, расположенных между Персией и Малой Азией. Их клановость и склонность пользоваться тем, что плохо лежит, и в то же время присущие им рыцарское представление о чести и гостеприимстве и безусловная отвага роднили их с арабами «Дней невежества» еще до утверждения ислама и шотландцами-хайлендерами до начала реформ фельдмаршала Дж. Уэйда. Курды были доблестным и воинственным народом, невосприимчивым, как правило, к цивилизации, не привыкшим подчиняться чужой воле и обладавшим многими достоинствами. Немаловажно и то, что из их среды вышел Саладин. О его более далеких предках ничего не известно. Биографы пишут, что его семья была «одной из самых известных и уважаемых в Двине», но, даже если это утверждение и верно, это чисто провинциальный взгляд. Двин, или по-арабски Дабиль, был столицей Внутренней Армении в X столетии. Это был большой, окруженный стеной город, в котором размещалась резиденция губернатора провинции. Его жители были в основном христианами, которые вели успешную торговлю одеждой из козлиной шерсти. Процветало также ковроткачество, в качестве красителя использовали кошениль, известный как кырмыз, из которого получали малиновую и карминовую краски. Евреи и христиане жили здесь в мире под властью мусульманских завоевателей, и армянские церкви стояли рядом с мечетями, где молились мусульмане.

Но Двин уже клонился к упадку, когда Шадхи, сын Марвана и дед Саладина, стал главой «видной и уважаемой» семьи. Поэтому он предпочел, чтобы его многочисленные сыновья делали карьеру в Багдаде, где при дворах халифа и султана могли быть реализованы их честолюбивые планы. Ни о жизни Шадхи, ни о его характере ничего не известно, кроме того, что он был тесно знаком с греком Бирузом, который прежде был рабом в Двине, но сумел подняться до высокого поста при дворе персидского монарха, стал наставником сельджукских правителей, а затем был назначен правителем Багдада. Шадхи обратился к старому другу, и Бируз, покровительствуя ему, сделал его сына Айюба комендантом крепости Тикрит. Возможно, вся семья сопровождала его на новое место службы. Известно только, что Шадхи и его сын Ширкух отправились вместе с Айюбом.

И если последний оправдал доверие своего патрона, проявив мудрость и осмотрительность в своих действиях, Ширкух, неуравновешенный и страстный, разрушил благополучие семьи. Из благородных побуждений он убил обидчика близкой ему женщины, отомстив, таким образом, за оскорбление, нанесенное ей. Бируз уже и так был крайне недоволен тем, что Занги, которого он не любил, было предоставлено убежище, и он был не намерен оставить без последствий преступление Ширкуха. Братьев попросили искать себе другое место службы. Они покинули Тикрит с тяжелым сердцем и посчитали зловещим знамением тот факт, что в ночь их изгнания из крепости у Айюба родился сын. Невозможно было представить худшее предзнаменование, ибо младенец, чьи крики беспокоили собиравшихся в путь людей в ту ночь в крепости Тикрит в лето Господне 1138-е, был Юсуф, известный впоследствии на Востоке и Западе под почетным прозвищем Благочестие Веры, Салах ад-Дин. (В мусульманском летоисчислении это был 532 г., и он находится во временном интервале между 19 сентября 1137 г. и 8 сентября 1138 г. Месяц, в который родился Саладин, неизвестен, и поэтому годом его рождения вполне может быть 1137 г.)

Прежде чем рассказать, куда Айюб увез своего малыша Юсуфа и что выпало на их долю, мы должны кратко обрисовать политическую обстановку, в которой будущий вождь сарацин начинал свою карьеру. Восточный мир в то время сильно отличался от старой империи Халифата. Значительные перемены произошли уже при жизни отца Саладина. Религиозный пыл, который вначале вел армии ислама, продвижение которых было подобно стремительно распространяющемуся огненному палу в степях, от древних арабских земель в Аравии до пустынь Синда (ныне на юге Пакистана) на Востоке (на северо-востоке арабы захватили Среднюю Азию, закрепив завоевания победой над китайцами на р. Талас в 751 г.) и до берегов Атлантического океана на Западе (захватив к 718 г. Испанию и земли на юге современной Франции, но были разбиты в 732 г. при Пуатье франками), не смог сохранить единство обширной империи, сложившейся так удивительно внезапно. Халифат просуществовал более шести столетий, но первоначальная территория империи сохранялась без изменений ее границ едва ли в течение трети этого времени. В VII в. воины наследников арабского пророка Мухаммеда захватили Египет, Сирию, Персию (Иран) и даже области за рекой Окс (Амударья). В начале VIII в. они захватили Испанию. Подобную империю, населенную соперничавшими друг с другом племенами и народами и занимавшую обширные провинции, было невозможно долго удерживать в подчинении центральным властям, которые отдавали распоряжения из Дамаска и Багдада. Правитель любой провинции в мусульманской системе управления легко мог обрести еще большую независимость, чем проконсул Древнего Рима. Сама идея Халифата имела как религиозный, так и административный характер; она побуждала местных правителей брать на себя властные функции, отдавая при этом дань уважения духовному вождю. Религиозные схизмы в исламе, особенно странная и фанатическая преданность имаму Али, последователи которого подвергались преследованиям, также привели к распаду государства.

Уже в IX в. власть в окраинных областях мусульманской империи находилась в руках правителей, которые или отвергали власть халифа Аббасидов в Багдаде, или, по меньшей мере, отдавали ему, как возглавителю верных, лишь внешние почести. Законы халифа даже во дни «доброго Харун ар-Рашида» не исполнялись в Испании и Марокко на западе Халифата, а в Тунисе к ним относились не более чем с определенной долей уважения. Египет, с одной стороны, и Северо-Восточный Иран, с другой, вскоре также последовали примеру западных окраин Халифата, и в середине X в. власть халифа едва ли распространялась за стены его дворца, в котором он был серьезно ограничен в своих правах охраной, состоявшей из наемников, которых он неосмотрительно пригласил для своей защиты. Это состояние полного бессилия продолжалось с небольшими изменениями вплоть до завоевания столицы Багдадского халифата монголами в 1258 г. Время от времени, благодаря слабости соседей или твердой личной власти какого-либо халифа, Аббасиды восстанавливали частично на краткий период свое владычество в долине Тигра и Евфрата. Но даже тогда, когда у халифа была многочисленная армия и он имел больше владений, чем его предшественник, его власть ограничивалась небольшой территорией Месопотамии и его влияние, за исключением его роли верховного главы ислама, было совершенно незначительным в политическом мире Саладина.

Этот политический мир был ограничен рекой Тигр на востоке и Ливийской пустыней на западе. На протяжении полутора веков, прежде чем Саладин начал вмешиваться в дела государства, Египтом управляли фатимидские халифы, схизматическая (шиитская) династия, заявлявшая о своем духовном владычестве, основанном на факте происхождения от Али, племянника пророка Мухаммеда, которая не признавала халифат Аббасидов в Багдаде. В еще большей степени влияла на политику крестоносцев ситуация в Сирии и Месопотамии. Все эти области, от гор Курдистана до Ливана, населяли, что и Аравию, схожие народности с одними и теми же политическими устремлениями. Многие арабские племена с древнейших времен поселились в плодородных долинах Месопотамии, где их наименования сохранились в названиях мест. Племя бедави откочевывало каждый год из Аравии на пастбища близ Евфрата. И многие кланы так и осели во всех областях Сирии. Упадок Халифата дал толчок к образованию арабских государств на территориях, населенных преимущественно арабскими племенами, которые господствовали в X–XI вв. на большей части Сирии и Месопотамии, но к XII в. это закончилось. Арабы остались на своих привычных местах и разбили шатры по всей стране, вплоть до долин верховьев рек в местности Диярбакыр. Они живут там и в наши дни, но уже не как правители тех земель, где они пасли свои стада. Арабское господство в этих областях закончилось навсегда, и началось владычество турок.

В XI в. в пределы Ирана, Месопотамии и Сирии вторглись турки. Их вели потомки Сельджука, вождя туркмен, живших в степях западнее реки Окс (Амударья). В результате нескольких стремительно проходивших кампаний они захватили большую часть Ирана. Затем их войско увеличилось за счет прибывавших из Средней Азии племен турок, и вся Западная Азия, от границ Афганистана до границ Ромейской державы (Восточной Римской империи, названной позднее западноевропейскими историками Византийской) и Египта, была постепенно объединена под властью Сельджукидов. Персы (иранцы), арабы и курды сдались под мощным напором завоевателей. Но как бы ни были велики их владения, вторжение сельджуков имеет большее значение, чем проявление чисто территориальной экспансии. Их приход знаменовал наступление новой эпохи в истории мусульман, это было возрождение мусульманской веры.

В своей книге «Мусульманские династии», вышедшей в 1894 г., я писал: «В момент их появления империя Халифата исчезла. То, что вначале было государством, объединенным под властью одного мусульманского правителя, теперь стало собранием областей под управлением различных династий, ни одна из которых, за исключением, возможно, Фатимидов Египта (а они были схизматиками), не была способна создать империю. Широкое распространение схизмы [шиизма] способствовало обособлению различных провинций исчезнувшей империи. Требовалось действенное средство, и таковым стало вторжение турок. Эти дикие кочевники, не испорченные городским образом жизни и отличавшиеся прежде безразличным отношением к религии, восприняли ислам со всей горячностью их непросвещенной натуры. Они пришли спасти умирающее государство и возродили его. Их отряды шли через Персию [Иран], Месопотамию, Сирию и Малую Азию, опустошая страны и уничтожая каждую правившую там династию. В итоге турки-сельджуки вновь объединили мусульманскую Азию от западной границы Афганистана вплоть до Средиземноморья под властью одного суверена. Они вдохнули новую жизнь в охладевших к вере мусульман, отразили вновь перешедших в наступление византийцев и воспитали поколение фанатично преданных исламу воинов, которые нанесли не одно поражение крестоносцам».

Мелик-шах, самый благородный из сельджукских султанов (1072–1092), был одним из тех правителей, чьи идеи повлияли на эпоху, в которую они жили. Служить ему и быть его придворным было не только привилегией и большой честью. Находясь на службе султана, каждый придворный формировался как личность одновременно с правителем. Люди учились отстаивать свои принципы. Складывался образ поведения своего времени под влиянием образа жизни правителя. Один арабский историк писал, что каждый высший чиновник и губернатор пользовался уважением только в той мере, насколько он соответствовал примеру, подаваемому султаном. Принятая норма поведения не позволяла заподозрить правителя, что он недолжным образом выполнял свои обязанности. В первую очередь Мелик-шах стремился править справедливо. Все его усилия были направлены на достижение процветания своего народа. Мосты, каналы и караван-сараи были свидетельством его политики поощрения торговли и намерения установить прочные связи между областями в пределах государства. Дороги стали безопасными; как говорили, пара путешественников могла без охраны добраться из Мерва (ныне Мары в Туркмении) в Дамаск (в Сирии). Мелик-шах, великодушный и отважный, справедливый и честный, следовал в своей жизни идеалу мусульманского правителя; и его пример глубоко повлиял на умы его последователей.

Великий по своим нравственным качествам и мудрости в управлении, Мелик-шах во многом был обязан своими успехами еще более умному человеку, занимавшему в государстве самый высокий пост визиря. Низам аль-Мульк принадлежит к великим государственным деятелям в истории. Его мусульманские почитатели с подобострастием говорят о его духовных добродетелях и с восхищением рассказывают о том, как он выучил наизусть весь Коран в 12 лет. Но высшее свидетельство его способностей – процветание и прогресс великой империи на протяжении почти трети века, достигнутые благодаря его трудам. Его умение вести дела соединялось с глубоким знанием юриспруденции и поддержкой образования и науки. Именно Низам аль-Мульк вдохновил Омара Хайяма на астрономические исследования, о чем менее известно сегодня, но что было не менее важным, чем сочиненные им «Четверостишия». Именно он основал несколько медресе Низамия в Багдаде. И наиболее важное, по просьбе Мелик-шаха им была написана «Книга о правлении» (опубликована М. Шефером под названием «Сиасет-наме» в 1893 г. в Париже). Султан принял ее в качестве свода законов; как идеальную концепцию государства, в которой воплощено непререкаемое учение о Божественном Праве. Суверен, несомненно, имеет помазание от Бога. Но доктрина также говорит об ответственности правителя перед Богом в отношении своих подданных, которые вверены его попечению. «Кому много дано, с того много и спросится» – вот основной принцип визиря. Он помнил о словах великого Учителя, и его идеал монарха близок к совершенству. Давая определение характеру правителя, он вспоминает отрывок из старой персидской притчи: «Он должен подавлять в себе ненависть, зависть, гордость, гнев, похоть, жадность, пустые надежды, несговорчивость, ложь, алчность, злобу, насилие, эгоизм, вспыльчивость, неблагодарность и легкомыслие. Ему должны быть присущи скромность, уравновешенность, благородство, милосердие, смирение, щедрость, стойкость, терпение, благодарность, жалость, любовь к знаниям и справедливость». Одно веское суждение, как утверждается, больше поможет правителю, чем могучее войско. Его предупреждают о том, что он не должен поощрять фаворитизм и раздавать незаслуженные награды, что ему следует воздерживаться от чрезмерного употребления вина и от не подобающего правителю легкомыслия; но ему советуют строго соблюдать пост, молиться, раздавать милостыню и выполнять все религиозные предписания. В любых обстоятельствах он обязан «придерживаться срединного пути», ведь и сам пророк ислама Мухаммед, неосознанно цитируя Аристотеля, говорил, что во всем нужно выбирать «среднее».

Самое удивительное в системе управления, которую предложил Низам аль-Мульк, и на чем он постоянно настаивал, это неукоснительное исполнение сувереном своего долга перед подданными и частое проведение инспекций для своевременного обнаружения и наказания чиновников-коррупционеров. Дважды в неделю султан был обязан устраивать общественный прием, когда каждый, пусть и самый простой и неизвестный проситель, мог прийти, рассказать о своих жалобах и потребовать справедливого суда. Султан должен был лично внимательно выслушать просителя без какого-либо посредника и решить спорный вопрос на основе равных для всех прав. Рекомендовались различные меры для того, чтобы обеспечить свободный доступ подданного к правителю. Приводился пример некоего персидского суверена, который проводил прием на равнине, восседая на коне, так, чтобы все могли приблизиться к нему. При этом убирались все «ворота, ограждения, прихожие, переходы, занавеси и завистливые дворецкие». Другой правитель заставлял всех просителей одеваться в красные одежды, чтобы он мог легко различить их и пригласить для личной аудиенции. Получил всеобщее одобрение пример правителя из династии Саманидов (Саманидское государство образовалось в Средней Азии после распада Халифата и существовало в 875–999 гг., столица – Бухара). Он напрасно просидел всю ночь под густым снегопадом в середине большой площади Бухары на случай, если какой-нибудь обиженный подданный, которого прогнали дворецкие, придет встретиться с ним.

Необходимо было прилагать особые усилия, чтобы не допустить ненадлежащего управления со стороны губернаторов провинций. «Когда чиновник получает должность, от него ожидают благожелательности к Божьим созданиям. Он не должен требовать от них большего, чем предписано законом, и поступать с предупредительностью и рассуждением. Никогда не должно требовать уплаты налогов ранее назначенного срока, иначе люди, под давлением обстоятельств, будут принуждены продавать свои товары за полцены, разорятся и разойдутся в разные стороны». Рекомендовалось регулярно инспектировать сборщиков налогов и других чиновников, а за нарушения жестоко карать. «Соглядатаи, переодетые купцами, дервишами и прочими, должны постоянно разъезжать по дорогам различных провинций и посылать сообщения о том, что они слышат и видят, чтобы ничто не ускользнуло от их внимания». Другой предупредительной мерой было заменять всех сборщиков налогов и агентов каждые два или три года, чтобы они не укоренялись на одном месте и не использовали занимаемую ими должность в корыстных целях. Также предлагалось назначать для контроля над всей империей инспекторов высокого ранга, бывших вне подозрений, которые получали бы содержание из казны, а не получали его за счет местных налогов. «В таком случае выгода от их честности сторицей восполнит оплату их труда». Отлаженная и быстро функционирующая сеть курьерской почты поддерживала действенные связи между инспекторами и центральным правительством. Наконец, правильное поведение крупных вассалов гарантировалось заложниками, которых они посылали ко двору правителя и которых отпускали каждый год, и там постоянно содержалось не менее пятисот заложников.

Эти меры, принимаемые для нормального функционирования административных органов, и частые инспекции были тем более необходимы основанной на военной организации империи, правящая верхушка которой была иноземного происхождения. Власть Сельджукидов держалась на войске, в котором, по большей части, воины были наемниками, а командирами были рабы из дома правителя. Свободным людям высшее командование не доверяли, если только речь не шла о какой-либо дальней провинции. От персов и арабов на службе не ожидали, как правило, лояльности их турецким завоевателям. Было безопаснее полагаться на рабов, воспитанных при дворе, которые были лично преданы сельджукским правителям. Эти белые рабы или мамлюки¹, уроженцы страны кипчаков и Центральной Азии, составляли личную охрану султана, занимали основные должности при дворе и в армии. Шаг за шагом, поднимаясь вверх по служебной лестнице, в зависимости от своих личных достоинств и милостей правителя, они в итоге получали свободу и власть. Они получали в награду крепости, города и даже провинции. При этом мамлюки обязывались нести военную службу султану. Вся империя была организована на этой феодальной основе, которая, казалось, была привычной для турок и которая была унаследована от сельджуков и введена Саладином в Египте. Там она просуществовала при мамлюках султана столетия. Большая часть Персии (Ирана), Месопотамии и Сирии была поделена на военные области, во главе которых стояли сельджукские командиры, бывшие рабы, телохранители-мамлюки. Они владели ими согласно жалованной грамоте султана, который мог отозвать ее, и жили за счет налогов, собираемых ими. При этом они обязывались выполнять одно условие – поставлять воинов султану по его требованию.

Крупные феодалы, в свою очередь, передавали более мелкие фьефы своим вассалам, которые обязаны были предоставлять воинов своему сеньору, когда ему требовалась поддержка. Мы читали о примитивном методе извещения: когда необходимо было начать призыв в войско, стрелу выпускали из лука в одном лагере и она падала в другом, третьем и так далее; стрела летела от деревни к деревне и выполняла, таким образом, роль сигнала для сбора. После завершения кампании войско феодала распускалось и возвращалось домой. Так всегда поступали и во время зимы, но воины были обязаны снова стать под знамена феодала весной. В перерыве между призывами командующий должен был находить общий язык со своим ближайшим окружением, своей личной гвардией и теми наемниками, которых можно было уговорить остаться в полевом лагере. Саладин, как мы увидим, неизменно сохранял этот обычай. Когда вассалы находились на своей земле, им было позволено собирать только предусмотренные законом налоги, составлявшие приблизительно десятую часть всей производимой продукции, и им строго предписывалось не угнетать народ и захватывать их собственность. «Земля и все жители на ней принадлежат султану, – писал великий визирь, – и феодалы и губернаторы поставлены только для того, чтобы их защищать». Вне всякого сомнения, до тех пор, пока существовала Сельджукская империя, всемогущие шпионы держали в страхе мздоимцев. Но когда верховная власть исчезла во время смуты, которая предшествовала установлению твердого порядка при Нур ад-Дине и Саладине, вместо «покровительства» пришло время бедствий. Нам постоянно встречаются в литературе сообщения о феодалах и эмирах, которые, поддержанные своими сторонниками, встали на тропу войны. Зачастую на разбитых дорогах Месопотамии происходили короткие стычки соперничавших отрядов, заканчивавшиеся победой одной из сторон, затем следовала жестокая расправа и раздел награбленной добычи. Жизнь пастуха, земледельца и купца, должно быть, была бурной и довольно опасной в условиях, когда феодалы-соседи постоянно выясняли свои отношения, а справедливые заветы Мелик-шаха и его мудрого визиря просто забывались в пылу борьбы.

Арабский хронист, склонный больше описывать военные подвиги, никогда не забывал написать и о положении мирных жителей. Стоит заметить, что, указывая на добродетели важного сеньора, он особенно подчеркивает его справедливое и сострадательное отношение к своим подданным. С восхищением Ибн аль-Асир упоминает в «Атабегах» о правителе Мосула Ак-Сонкуре (Белый Сокол). Он называет его «мудрым правителем и защитником своего народа». Справедливость была характерной чертой всего периода его правления. Товары на рынках были дешевы, дороги абсолютно безопасны, повсюду царил порядок. Его принципом было заставить отвечать за преступления ту область, в которой оно произошло: если на караван нападали грабители, то ближайшая деревня должна была возместить убытки купца, так что все население исполняло функцию полицейского, оказывая покровительство путешественникам. Имеются свидетельства, что этот добрый правитель ни разу не нарушил своего слова, и то же самое можно сказать и о многих других мусульманах, в отличие от вождя христиан эпохи крестовых походов. Пример справедливого и добродетельного вождя вызывает среди его слуг желание подражать ему, и несложно во многих случаях проследить последствия такого влияния. Крупный феодал старался окружить себя преданными слугами и вассалами, которые могли поддержать его на войне, помочь расширить границы владений и проводить его политику при управлении своими поместьями. От их преданности зависело процветание его семьи. Когда феодал умирал, его вассалы и мамлюки объединялись вокруг его наследника, помогали вступить во владение фьефом и оказывали ему поддержку. Ни один слабый правитель не имел шанса остаться у власти в это бурное время. Он должен был быть сильным на войне и непреклонным в условиях мира. Зачастую случалось, что эмир не мог удовлетворить требования или гарантировать преданность своего окружения, которые передавали властные функции более популярному властителю.

Несмотря на то что призванием многих властителей империи была только война и они отличались свирепым нравом, ничто так не привлекает в цивилизации Сельджукидов, как то огромное значение, которое они придавали образованию и науке. Несмотря на то что училища существовали в мусульманских странах и прежде, следует признать, что сельджуки в XI–XII вв., прежде всего благодаря влиянию Низама аль-Мулька, улучшили и подняли уровень образования на Востоке на более высокую ступень. Известные медресе Низамия в Багдаде, основанные самим визирем, стали тем средоточием научной деятельности, откуда жажда познания мира распространилась на Персию (Иран), Сирию и Египет. Подобным центром высокого знания стал Университет Азхар (аль-Азхар) в Каире. Среди сельджукских правителей основание нового училища становилось столь же благочестивым поступком, как и возведение мечети или отвоевание города у «неверных». Подобно им могущественные феодалы и представители многочисленных династий, возникших, когда власть Сельджукидов клонилась к закату, обращали особое внимание на вопросы образования, и ко времени Саладина центрами науки и образования стали Дамаск, Алеппо, Баальбек, Хомс, Мосул, Багдад, Каир и другие города. Преподаватели переходили из училища в училище, совсем как наши средневековые ученые странствовали из одного университета в другой. Многие из этих образованных людей и государственных министров (часто они совмещались в одном лице) были потомками тех придворных, что служили сельджукским султанам. Атабек Мосула Занги, несмотря на всю свою энергию и военный талант, вряд ли удержал бы бразды правления своей обширной империи, если бы не помощь его визиря и правой руки Джамала ад-Дина, прозванного аль-Джавад, Щедрый, дед которого устраивал бега леопардов при дворе султана Мелик-шаха. Он удачно руководил работой нескольких правительственных кабинетов, и настолько притягательными были его манеры и искусство вести беседу, что Занги приблизил его к себе и дал ему должность генерального инспектора своего княжества и председателя дивана (государственного совета). Его содержание равнялось десятой части всех взращенных плодов земли, и он тратил его неограниченно на дела благотворительности: щедро жертвовал на нужды паломников в Мекке и Медине, строил акведуки и мечети, содержал ушедших на покой людей. Когда Занги умер, «воздух потрясли рыдания сокрушенных горем» вдов и сирот и бесчисленных бедняков, считавших его своим благодетелем.

Ряды образованных и ученых людей пополнялись из всех частей мусульманского мира. Профессоров из Нишапура с удовольствием слушали в аудиториях Дамаска. Персидские мистики, такие как ас-Сухраварди, встречались с традиционалистами, такими как Ибн Асакир, чьи похороны в 1176 г. посетил сам Саладин. В том же году в Каир приезжает иностранец из Хативы в далекой Андалусии, привлеченный слухами о возрождении там научного знания. Это был Ибн Фирро, сочинивший большую поэму из 1173 стихов на основе хадисов Корана «ради вящей славы Аллаха». Этот кладезь знаний скромно признался, что его память отягощена таким количеством знаний, что под их тяжестью падет верблюд. Тем не менее, когда пришло время выступить перед переполненным слушателями залом, от него так и не услышали ни одного достойного слова. Неудивительно, что кади (духовное лицо, несущее обязанности судьи) аль-Фадиль, правитель Египта при Саладине, дал ему приют в своем доме и похоронил его в своем личном мавзолее. Присутствие таких философов, обладавших холодной мудростью, смягчало порывистый и горячий нрав вождей. Многие из великих воителей этого века находили отдохновение в обществе людей культуры. И хотя победоносный атабек мог воскликнуть, что «звон мечей милее ему музыки сладкоголосых певцов, и встретиться с достойным врагом – большее удовольствие, чем игры с женщиной», все же ему нравилось общаться с мудрым советником аль-Джавадом. Его наследник Нур ад-Дин был предан обществу ученых мужей, поэты и писатели собирались при его дворе, в то время как Саладин находил особое удовольствие в разговорах с известными богословами и важными юристами. Самый кровожадный феодал не мог обойтись без поэта и историка. Ту же картину можно было наблюдать и спустя столетия в эпоху мамлюкских султанов Египта. Какими бы варварами и дикарями они ни выглядели, склонные к кровавым преступлениям и предательству, они любили искусство, поощряли развитие изящной словесности и украсили Каир памятниками изысканной архитектуры. Дело представляется таким образом, что на Востоке насилие может всегда идти рука об руку с культурой и хорошим вкусом, и не один мрачный Саул находил отдохновение после своих подвигов в музыке и пении.

Эпоха сельджуков имела далеко идущие последствия, но сама династия просуществовала недолго. Меньше чем за полвека после того, как они пришли в Персию (Иран) завоевателями, большое государство, которое они вознамерились создать и сохранить, раскололось на части. Три сельджукских правителя самодержавно властвовали один за другим, не опасаясь соперничества и мятежа; но когда в 1092 г. умер Мелик-шах, разразилась междоусобная война между его сыновьями и состоялся раздел империи. Одни Сельджукиды продолжали царствовать в Нишапуре, Исфахане и Кермане; другие – в Дамаске и Алеппо, и третьи – в Анатолии (Малой Азии). Но они стали отдельными частями некогда единого мощного целого и не могли больше сопротивляться напору сил, стремившихся разрушить господство Сельджуков извне и изнутри. Их падение стало неизбежным следствием их феодальной организации; они были подорваны собственными петардами. Рабы, которых они завозили ради своей защиты, их же и погубили, и большие фьефы, созданные для защиты империи, как оказалось, стали главным источником опасности. Основной дефект европейского феодализма присутствовал также и в системе, организованной Сельджукидами. Раб был обязан работать на господина, вассал был в подчинении у своего сеньора. Но их преданность и обязанность работать не распространялась на иного господина. Если какой-либо вассал считал, что у него достаточно сил выступить против своего сеньора, то, в свою очередь, его вассалы, его слуги и рабы следовали за ним. Они не были обязаны своей службой сеньору. Вассал также не приносил присягу своему сеньору, аналогичную той, что приносилась суверену. Иногда у вассала просыпалось чувство лояльности, которое заставляло его оставить взбунтовавшегося сеньора и перейти на сторону короля. По мере того, как власть суверена слабела, это чувство уже больше не возникало, и крупные феодалы были в состоянии создать свое собственное независимое государство со своими вассалами. Когда империя распадалась, воевавшие полководцы становились независимыми правителями. Мамлюки, одерживавшие победы в интересах своих правителей, становились регентами или губернаторами (атабеками), и делегированные им права они меняли на полноценные права правителя, становясь наследственными властителями.

В XII в. большая часть Сельджукской империи оказалась под управлением мамлюков, которые преобразовали свои фьефы в независимые государства. В Иране и за рекой Окс (Амударья) основателем могучих династий становился кравчий и мажордом. И рабы этих рабов образовали небольшие княжества на границах владений их господина. Таким образом, раб становился распорядителем наследия своего господина и после его смерти получал верховную власть в Дамаске. Так, Занги, основатель династии атабеков Мосула, был сыном раба Мелик-шаха. Ортукиды и другие местные династии Месопотамии имели схожее происхождение. Однако вести свою родословную от раба не считалось зазорным. На Востоке отношение к рабу было зачастую лучше, чем к сыну, а быть рабом Мелик-шаха давало право на особое уважение. Крупные вассалы-рабы Сельджукидов пользовались уважением и почетом, как и любой бастард средневековой аристократии. Когда они наследовали верховную власть, то передавали своим потомкам традиции своих бывших господ. Атабеки Сирии и Месопотамии вели цивилизационную работу, начатую мудрым визирем Мелик-шаха (Низамом аль-Мульком). Внутренние распри помешали ей продолжаться и дальше, но основное препятствие для нее в XII в. представляли крестоносцы.

Глава 2
Первый крестовый поход
1096—1099

Мелик-шах, великий сельджукский султан, скончался в 1092 г., и между его сыновьями вспыхнула борьба за власть. Спустя четыре года, в 1096 г., начался Первый крестовый поход на Восток. Крестоносцами были взяты Эдесса (в 1097), Антиохия (в 1098) и много других крепостей. В 1099 г. христиане штурмом захватили Иерусалим. На протяжении нескольких следующих лет крестоносцы овладели большей частью Палестины и побережьем Сирии, городами Тортоса (1102), Акра (1104), Триполи (1109) и Сидон (1110), а взятие Тира в 1124 г. знаменовало пик их могущества. Этот быстрый триумф имел причиной отчасти физическое превосходство и личное мужество людей Севера, но в основном это было следствием отсутствия организованного сопротивления. Низам аль-Мульк умер раньше своего господина, и не оказалось знающего государственного мужа, способного примирить наследников султана Мелик-шаха. В то время как сельджукские правители спорили за корону в братоубийственной войне, крупные вассалы, хотя и близкие к независимости, еще не осознали своей силы. Все боролись за осколки разбившейся диадемы, каждый завидовал своему соседу, но ни один из них не осмеливался стать лидером. Основатели династий вступили в борьбу, но сами династии еще не успели сложиться. Сельджукиды все еще властвовали в Месопотамии и Северной Сирии, и многочисленные муниципалитеты городов и коменданты крепостей только начинали осознавать, что власть Сельджукидов всего лишь тень славного прошлого и что господство вполне может перейти к наиболее сильным из них.

Это было время колебаний и неопределенности, все с глубоким удивлением наблюдали предсмертные конвульсии умиравшей империи. Наступило междуцарствие, полное хаоса, обещавшее длиться до тех пор, пока новые силы не обретут свою дееспособность. Короче говоря, настал самый подходящий момент для вторжения из Европы. Поколением раньше власть Сельджукидов казалась несокрушимой. Поколением позже Занги и Нур ад-Дин, утвердившись в тех областях Сирии, где ранее господствовали Сельджукиды, вполне могли сбросить захватчиков в море. Звезда удачи вела молитвенников Первого крестового похода, они были готовы воспользоваться представившейся возможностью, значение которой они едва ли понимали. Петр Отшельник и папа римский Урбан II выбрали благоприятный момент с удивительной проницательностью и безошибочностью решения, как будто они глубоко изучили азиатскую политику.

Крестоносцы вошли подобно клину в старое дерево мусульманской империи, расколов ее ствол на части.

За семь лет до рождения Саладина, когда Фульк Анжуйский в 1131 г. взошел на трон в Иерусалиме, Латинское королевство все еще было в расцвете своих сил. Сирия и Верхняя Месопотамия лежали у ног крестоносцев, которые почти ежедневно совершали набеги от Мардина и Диярбакыра до Эль-Ариша и «ручья Египта». Однако в действительности страна не была окончательно покорена. Крестоносцы удовлетворились ее частичной оккупацией, и в то время, как они владели прибрежными землями и многими крепостями во внутренней части страны, вплоть до Иордана и Ливана, они не собирались полностью завоевывать страну. Крупные города Алеппо, Дамаск, Хама, Хомс были в руках мусульман, и крестоносцы их так и не захватили. Единственный большой город, который крестоносцы удерживали во внутренней области страны кроме Иерусалима, была Эдесса, да и ее они уже должны были в скором времени потерять. Латинское королевство представляло собой ряд княжеств, графств, баронств и фьефов; это не было системным завоеванием, а только временной оккупацией, притом крайне неэффективной. В момент его наивысшего могущества господство «франков» распространялось на территорию протяженностью свыше 800 км с севера на юг и до 80 км, немногим больше или меньше, в ширину. На севере графство Эдесса (Урфа) простиралось от границ Диярбакыра (отчасти выходя за них) до места немного севернее Алеппо и включало в себя такие важные фьефы, как Сарудж, Талль-Башир (Турбессель), Самосата и Айн-Таб (Антеп). К западу и югу от графства Эдесса располагалось Антиохийское княжество, в которое одно время входили Тарс и Адана в Киликии; его земли тянулись от реки Пирам (Джейхан) вдоль морского побережья до Маргата (Маркаба) и немного севернее, а со стороны суши его территория подходила к мусульманским городам Алеппо и Хама. Среди его фьефов были Аль-Атариб (Джереп), Маарра, Апамея с портом Лаодикея. К югу от княжества Антиохия находилось графство Триполи, представлявшее собой узкую полосу земли между Ливаном и побережьем Средиземного моря, с городами Маргат (Маркаб), Тортоса (Антарсус), Триполи, Джубайль и замком Крак-де-Шевалье. Сеньором всех этих государств был король Иерусалима; королевский домен протягивался от Бейрута и далее через Сидон, Тир, Акру, Кесарию, Арсуф, Яффу вплоть до крепости Аскалон на границе с Египтом. На востоке его граница проходила по долине реки Иордан и Мертвому морю. В состав королевских земель входили: графство Яффа и Аскалон (крепости Ибелин, Бланшгард и Мирабель и города Газа, Лидда и Рамла); Эль-Карак (Крак) и Шаубак (Монреаль), две отдаленные крепости по ту сторону Мертвого моря, контролировавшие караванный путь из Дамаска в Египет; княжество Галилея, включая Тиверию, Сафад, Каукаб (Бельвуар) и другие твердыни; синьория Сидон; более мелкие фьефы Торон, Бейсан (Бетшеан), Наблус и др. Достаточно одного взгляда на карту, чтобы понять, что все эти христианские владения находились на расстоянии одного дневного перехода или, самое большее, двух дней пути от любого мусульманского города либо крепости с гарнизоном, из которых местные жители могли совершать набеги в отместку за вторжение франков. Автобиография одного из престарелых современников Саладина арабского писателя Усамы дает нам примеры постоянной партизанской войны, сменявшейся краткими периодами относительного мира и спокойствия. Самые первые поселенцы Первого крестового похода имели несомненное намерение установить дружеские связи со своими мусульманскими соседями. Большинство земледельцев на христианских территориях были, конечно, мусульманами, и постоянное взаимодействие европейцев с ними, общественные связи и связи личного интимного характера имели тенденцию нивелировать имевшиеся различия и подчеркнуть общность интересов и добродетелей. В наше время редко бывает так, чтобы третье поколение европейской семьи, проживающей на Востоке, не приобрело, в той или иной степени, типичных восточных черт. Первые крестоносцы после 30 лет пребывания в Сирии становились очень похожими по характеру и привычкам на тех людей, которых они частично завоевали, среди которых они жили и чьих дочерей они не считали зазорным брать себе в жены. Постепенно они превращались в левантинцев. Их называли пулланы (Pullani).

Мусульмане, со своей стороны, едва ли были менее терпимы, но вряд ли могли одобрить брак с «политеистами», как они называли христиан. Однако были готовы работать на них и брать за это деньги. Многие мусульманские правители находили для себя приемлемым заключать союзы с франками, даже направленные против своих мусульманских соседей.

Это интересное сближение между двумя соперничавшими народами высоко оценивал в своих замечательных мемуарах 90-летний Усама ибн Мункыз, выходец из семьи правителей княжества Шейзар. Усама был свидетелем многих исторических событий, и ему в жизни сопутствовала удача. Он родился в 1095 г., за три года до взятия Антиохии, которое дало франкам point d’appui (точку опоры) для завоевания Иерусалима. И он умер в 1188 г., когда Святой город только что был отвоеван Саладином. Он наблюдал, как поднималась волна крестоносного движения, как прилив достиг максимальной точки, а затем наступил отлив. В прожитые им долгие 93 года уместилась вся история Латинского королевства Иерусалима, и в них отсутствовал только поход Ричарда I Львиное Сердце. Семья Мункизидов, благородного происхождения, владела крепостью Шейзар, руины которой и сегодня возвышаются над Оронтом. Мощная крепость располагалась на крутом утесе хребта Ансария, к которому вела только вьючная тропа. пересекавшая реку. Тропа упиралась в реку, а на другом берегу она появлялась вновь и ныряла в тоннель, пробитый в скале, а затем шла по дощатому мосту. Крепость располагалась в непосредственной близости от христианских гарнизонов, на полпути между городами крестоносцев Антиохия и Триполи, подвергаясь опасности набегов разных отрядов, которых можно было видеть из крепостных бойниц.

Шейзар был одним из тех небольших приграничных государств, что находились между землями мусульман и крестоносцев. Наиболее безопасной политикой в таких условиях было сочетать правоверие с дипломатией. Невозможно было найти более удобное место, откуда можно было наблюдать за борьбой, которая шла, не прекращаясь, на протяжении всего XII столетия. Нет свидетельства более компетентного и надежного, чем свидетельство арабского князя, который наблюдал за противостоянием со смотровой башни Шейзара. Он знал всех великих полководцев войны и сам часто принимал участие в сражениях. В первой своей битве он участвовал под командованием неистового турка Иль-Гази, человека, который сделал больше, чем кто-либо, в борьбе с крестоносцами, посеяв в их рядах страх, прежде чем пришел Занги. Усама служил и под командованием самого Занги, и присутствовал при известном отступлении с переправой через реку Тигр в Тикрит, когда своевременная помощь Айюба принесла богатство дому Саладина. Усама не раз видел Танкреда, когда этот правитель осаждал Шейзар; и ему запомнился тот великолепный конь, которого крестоносец получил в подарок от его кастеляна. Король Иерусалима Балдуин II де Бург содержался пленником в крепости несколько месяцев в 1124 г. и вознаградил хозяев за их обходительность, разорвав все договоренности, more Francorum (как это было в обычае франков), когда был освобожден. Жослен де Куртене был еще одним известным персонажем, принимавшим участие в военных экспедициях, которые постоянно переходили через Оронт. Писатель видел, как Иоанн Комнин вел осаду его крепости, напоминавшей гнездо орла, возвышавшейся на «Петушином гребне». Позднее он нанес визит королю Фульку в Акре и объяснялся с ним при помощи переводчика, поскольку Усама не знал лингва франка и, несмотря на то что был арабом, должен был называть себя «рыцарем, согласно традиции моего народа и семейства; и чем мы восхищаемся в рыцаре, так это его рост и худоба». Усама имел не только случайные знакомства с известными людьми, посещавшими Шейзар, или встречался с ними во время кратких экспедиций во владения франков. Много лет он прожил в Дамаске, при дворе Нур ад-Дина, где он вел для него дипломатическую переписку с Египтом. Он даже стал гостем фатимидского халифа в Каире и имел фьеф, у него было двести голов рогатого скота, тысяча овец, он собирал богатые урожаи пшеницы и фруктов. В последние дни своей жизни он был близок к Саладину, которого восхищала его поэзия и импровизированная декламация.

Усама проводит разграничительную линию между осевшими на землю франками, семьями первых крестоносцев, которые привыкли к восточной жизни и завязали дружеские отношения с соседями-мусульманами, и вновь прибывшими, ханжами-пилигримами и нищими авантюристами, явно не скрывавшими страсть к грабежу и наживе, что нарушало взаимопонимание, установившееся между приверженцами двух вер в Палестине. «Те франки, – пишет он, – которые пришли, и поселились среди нас, и поддерживают отношения с мусульманским сообществом, стоят значительно выше тех, кто прибыл позднее… Пришельцы, вне всякого сомнения, более бесчеловечны по своей природе, чем первые переселенцы, которые сблизились с мусульманами». Личная дружба была частым явлением между поселенцами-крестоносцами и их соседями мусульманами, и для мусульманина не было чем-то необычным пользоваться гостеприимством рыцаря-христианина. Усама сам имел знакомство с некоторыми храмовниками, которых он называл «друзьями» и которых предпочитал перед всеми другими франками. Когда он посетил Иерусалим, тамплиеры предоставили ему одну из часовен, расположенную поблизости от ставшей христианским храмом мечети Аль-Акса, где он мог прочитать свои мусульманские молитвы; он вошел с ними в святилище, посетил «Купол скалы» и «Купол цепи». Не скупится Усама и на похвалы гостеприимству рыцарей Святого Иоанна. Он был свидетелем Божьего суда в двух его видах: поединка и испытания водой, что не прибавило ему уважения к христианской юриспруденции. Не может скрыть Усама своего возмущения фактом частых нарушений клятв, принесенных крестоносцами, которые часто не соблюдали договоров с «неверными». Восхищаясь храбростью крестоносцев, он тем не менее подчеркивает их приверженность оборонительной тактике, говорит об их осмотрительности, строго расписанных войсковых передвижениях, о мерах предосторожности против засад и других военных хитростей и об их самообладании после достижения победы и нежелании ввязываться в длительные преследования отступающего противника. Прирожденный житель Востока, он не одобрял праздное времяпрепровождение, громкий радостный хохот, безумную тягу к удовольствиям, которую он подмечал у всех франков. Восточный человек благородного происхождения никогда не мог понять ребяческое шутовство и широкие ухмылки в среде людей с положением и здравомыслящих. Еще меньше Усама был готов терпимо относиться к малейшему проявлению в обществе той нежной страсти, которую он, как истинный мусульманин, скрывал за занавесями своего гарема. Он не переносил удивительную свободу, которую позволяли себе мужья-христиане по отношению к женам. «Они не знают, что значит честь, – писал он, – не знают и ревности. Если они отправляются в путешествие в чужую страну и берут с собою жен, то, встретив незнакомого человека, они позволяют ему взять жену за руку и отвести ее в сторону для беседы, в то время как муж стоит поодаль, пока разговор не закончится! Если беседа затягивается, муж женщины уходит и оставляет ее одну со своим собеседником!»

Столь мирные взаимоотношения, которые отличают терпимость и доброжелательность, между христианином и мусульманином не могли длиться долго. Первое же дуновение фанатизма должно было разорвать эту тонкую паутину на части. Реакция последовала с обеих сторон. По мере того как первые поселенцы становились более терпимыми и покладистыми в общении с местными жителями, чтобы не сказать беспечными и распущенными, позднее прибывшие европейцы имели больше причин выказывать свое рвение. Вслед за политическим авантюризмом и военной аннексией пришло время набожных пилигримов и почти ничем не прикрытого грабежа. Как только крестоносцы, пришедшие первыми, обеспечили в Палестине безопасность пилигримам, те начали буквально осаждать святыни. Их скудный опыт не давал им возможности понять, почему первые переселенцы начали практиковать терпимость. Слепой фанатизм и беззаконие паломников-авантюристов скрывались под маской благочестия. Все эти люди могли вызывать у мусульман только чувство озлобления. К тому же они постоянно побуждали вождей крестоносцев совершать ничем не спровоцированные набеги ради грабежа местного населения. Так описывал сложившееся в конце первой четверти XII в. положение мусульманский историк Ибн аль-Асир:

«Франки совершали набеги день за днем. Много зла причиняли они мусульманам, оставляя после себя руины и запустение. Особенно страдала от набегов область Диярбакыр вплоть до Амиды. Они не щадили ни правоверных, ни еретиков. Они отняли у жителей Месопотамии все серебро и все ценности, которыми они обладали. В Харране и Ракке они угнетали местное население, подвергая его унижениям и оскорблениям, заставляя его каждый день выпивать чашу смерти… Все пути к Дамаску были отрезаны, за исключением тех, что проходили через Рахбу и пустыню, и купцы и путешественники были вынуждены подвергаться опасностям и нести все тяготы долгого пути по пустынной местности, рискуя потерей собственности и жизни от рук бедуинов. Франки даже вымогали деньги со всех городов в окрестности и решились на то, чтобы послать своих людей в Дамаск для освобождения рабов-христиан. Они принудили горожан Алеппо заплатить налог, равнявшийся половине получаемых ими доходов…»

С другой стороны, сарацины, по крайней мере мусульмане-турки, хотя и разобщенные на то время и неспособные дать решительный отпор врагу, были по природе воинами и по воспитанию фанатиками. Военная организация сельджуков была призвана взращивать нацию бойцов, и их недавнее обращение в ислам, их невежество и постоянное влияние фанатиков-мулл привело к тому, что они со всем пылом новообращенного восприняли новое учение. Каждый небольшой удел, возвысившийся из-за ослабления центральной власти, становился инкубатором воинов, любой из которых был яростным приверженцем ислама. Так же как и их противников христиан, мусульман побуждали вести религиозные войны два основных фактора – добыча и рай (куда попадали правоверные воины). И какой бы фактор ни был преобладающим, одно несомненно – требовались они оба и сильный вождь, чтобы превратить этих воинов в настоящую армию, готовую умереть за веру. Было необходимо провозгласить «священную войну», джихад, и дать им военачальника, чье мужество и военный гений должны уважать все. И турецкие вожди и их вассалы в одночасье стали церковью воинствующей, с которой крестоносцам предстояло серьезно считаться. Вождь был обретен в лице человека по имени Имад ад-Дин Занги.

Глава 3
Предвестник
1127

Среди многочисленных сельджукских командиров, бывших рабов Мелик-шаха, которые были награждены за свою службу важными постами, Ак-Сункур занимал высокое место. Будучи постельничим при дворе, он был посвящен в тайны своего царственного господина и имел привилегию стоять справа от него во время придворных приемов и заседаний государственного совета. Затем он стал правителем провинции Алеппо, и его «правление было временем милосердия и просвещения». Его имя стало нарицательным за его верность и честность. Умер он в 1094 г., служа сыну своего прежнего господина. После него остался Занги, 10-летний сын, получивший впоследствии прозвище Имад ад-Дин – столп Веры. Величайшей личностью в Месопотамии был тогда Кербога, правитель Мосула и многих других городов, вассал сына Мелик-шаха и его наследник. Кербога не забыл своего старого друга Белого Сокола, и он вызвал Занги и его мамлюков к своему двору. «Приведите мне его, – писал он, – ведь он сын моего друга по оружию, и мне следует заняться его воспитанием». Мамлюки прибыли в Мосул, и им были дарованы фьефы, и они сопровождали своего нового сеньора в его кампаниях. Однажды под Амидой, когда исход сражения был неясен, Кербога обнял Занги перед всем войском, а затем поручил его заботам мамлюков, сказав: «Берегите сына вашего бывшего господина, сражайтесь за него!» Они окружили мальчика и с такой яростью бросились в бой, что сражение было выиграно. Это было в первый раз, когда 15-летний Занги побывал на поле битвы.

С той поры много лет он жил жизнью привилегированного фаворита при дворе нескольких правителей Мосула; был известным оруженосцем своих сеньоров-воинов, которые владели пограничными землями, расположенными между владениями Полумесяца и владениями Креста. Он вырос в высокого смуглолицего юношу, имевшего аристократическую внешность. Взгляд его, казалось, пронзал собеседника. Характер у него был столь же прям, как и его осанка. Вплоть до того времени, как ему исполнилось 38 лет, он продолжал играть второстепенную роль как в политической жизни Месопотамии, так и во всех войнах, что она вела. Сменилось пять правителей Мосула, и каждый из них относился к нему как к сыну. Ему жаловали фьефы и поручали командование над экспедициями, постоянно направлявшимися против франков. Как-то раз, при осаде Тиверии, Занги отличился, совершив воинский подвиг. Во главе своих людей он отразил вылазку противника и преследовал его до ворот города, на которых остался след от удара его копья. Тогда, обернувшись назад, он увидел, что остался один. Его воины отстали от него после произошедшей стычки, и он продолжал скакать в одиночку. Некоторое время он оставался в этом опасном положении, продолжая сражаться с франками, в надежде на то, что его люди развернутся и присоединятся к нему, чтобы продолжить атаку. Но когда никто так и не появился на поле боя, он нехотя отступил, проложив себе путь мечом, и вернулся без единой раны к своим. Его подвиг стал широко известен и в других странах, и с той поры он стал известен под именем аш-Шами, то есть Сириец.

В 1122 г. сельджукский султан пожаловал Сирийцу награду за его военную службу – фьеф Васит, в то время это был большой и важный город, а также назначил его правителем Басры. При назначении на административный пост в империи от соискателя требовалось, чтобы ему было 36 лет. Занги тогда исполнилось 37, это был минимально возможный возраст для занятия государственной должности. Выбор султана быстро оправдался. Арабы, жившие в «области болот» в Нижней Месопотамии, которые питались водами рек Тигр и Евфрат, стремились восстановить свое господство над плодородными землями, орошаемыми великими реками. Но до тех пор, пока Занги охранял границу, они не в состоянии были это сделать. Арабский историк дает яркое описание решающей битвы арабов с турками, произошедшей 1 марта 1123 г. Арабов возглавлял знаменитый эмир Дубай, сын Садака, из племени асад. Он обосновался в Хилле, напал на Мадаин (Ктесифон) и даже отправился завоевывать Город мира, сам Багдад, столицу Аббасидского халифата. Халиф аль-Мустаршид не был увальнем, он лично возглавил свою турецкую гвардию, построил свои войска, и, одетый в черные одежды и тюрбан, с плащом пророка на плечах и священным посохом в руке, взошел на борт своей галеры. Достигнув противоположного берега, он был встречен своим большим вассалом аль-Бурсуки, правителем Мосула, Занги из Басры, главным кади, главой благородных Сейидов, представителем улемы, другими известными воинами и сановниками. Как только все собравшиеся увидели хорошо знакомый балдахин над лошадью халифа, то тотчас же упали на колени и поцеловали землю перед ним. Аль-Мустаршид принял их в своем шатре, и один за другим вассалы принесли клятву верности. Затем они двинулись на Хиллу, вражескую твердыню. Дубай встретил их у канала, названного Нилом, который соединял Тигр и Евфрат, и обе стороны приготовились к битве.

У арабов было 10 тысяч конных воинов и 12 тысяч пеших; у халифа насчитывалось не более 8 тысяч кавалерии, а количество пеших воинов не превышало 5 тысяч. Командующий правоверными расположился со своей ставкой позади боевой линии, но на виду у всех сражающихся. Перед ним стояли священнослужители, каждый с открытым Кораном перед ним. Весь Багдад молился в тот день, преклонив колени и произнося Священное слово, он просил у Бога защиты. В то время как Слово было прочитано один раз, Коран – тысячу раз в этот тревожный час. Правым крылом войска халифа командовал Занги, а левым – эмир, и на это крыло был направлен главный удар врага. Антар вел бедуинов во время двух замечательных конных атак, почти принудив войска халифа к бегству, когда Занги, применив искусный маневр, зашел арабам во фланг и при поддержке аль-Бурсуки опрокинул воинов противника в канал. Это было сокрушительное поражение, пленных вырезали без всякой жалости, командующий противника бежал, а его женщины попали в руки победителей.

После одержанной победы Занги решил попытать счастья при дворе. Он устал быть на посылках у временщиков-властителей. Он созвал своих сторонников и соратников и обратился к ним так: «Наше положение стало нетерпимым. Все время избирают новых правителей, а мы должны потакать их капризам и причудам! Они посылают нас то в Ирак, то в Мосул, сегодня в Месопотамию, завтра в Сирию. Что же вы мне посоветуете в таком случае?» Тогда Зайн ад-Дин Али, которому Занги доверял больше всех, сказал: «Мой господин, у туркмен есть пословица: «Если кому-нибудь понадобится возложить камень себе на голову, то пусть этот камень добудут с одной из высоких гор». Так и здесь. Если необходимо, чтобы мы кому-нибудь служили, то пусть это будет султан». Занги внял совету и отправился в Хамадан ко двору сельджукида Махмуда. Здесь он некоторое время выжидал, не требуя ничего, кроме привилегии его отца стоять на почетном месте близ трона. Этой честью он пользовался, пока его карманы не опустели. «О, мой друг Али, – сказал он Зайну ад-Дину, – мы действительно возложили камень на наши головы, как ты и предлагал, но, о боже, как тяжела эта ноша!»

Наконец однажды султан поехал играть в поло в сопровождении своих придворных. Когда пришло время выбирать партнеров, он подозвал Занги, подал ему мяч и сказал: «Иди и играй». После игры он обратился к придворным и начал укорять их за грубую лесть. «И как можете вы не испытывать стыда, – вопрошал он. – Вот стоит перед вами хорошо известный вам всем человек, отец которого занимал высокое положение в государстве, и ни один из вас не сделал и самого малого – не одарил его каким-либо подарком и не пригласил к своему пиршественному столу! Клянусь Аллахом, если он так долго и не получал от меня должности и не был пожалован фьефом, так это только из-за того, что я хотел увидеть, как вы поступаете в отношении него». Затем, обратившись к Занги, сказал: «Я даю тебе в жены вдову Кандаглая, и мои люди дадут тебе золота на устройство свадьбы».

Кандаглай был богатейшим вельможей при дворе, и его супруга была обеспеченной, подобно дочери султана. На следующий день после бракосочетания удачливый царедворец совершил торжественный выезд в окружении приближенных, своих и жены.

Прибытие Занги ко двору оказалось удачным, и он в 1124 г. вернулся в свои два объединенных в один фьефа – Басру и Васит, которыми управлял твердой и щедрой рукой.

Когда султан и его духовный сюзерен выступили в поход, Занги защитил Васит от нашествия войск халифа. Захватив все суда, какие только мог, и разместив на них своих воинов, он вовремя явился на помощь султану, который тогда находился под Багдадом. Тот был глубоко поражен этим поступком и испытал облегчение, увидев приближавшуюся флотилию своего верного вассала. В результате халиф был принужден заключить мир. Сельджукид милостиво согласился поселиться в своем нежеланном жилище в Городе мира. Занги сделали правителем Багдада, к чему он так долго стремился, и под его патронатом к тому же оказался весь Ирак. Осенью 1127 г. он стал эмиром Мосула; также он получил в управление область Джазира (в переводе с арабского «остров») в Месопотамии. Занги превратился не только в крупного феодала и правителя обширных областей; ему поручили почетную обязанность воспитателя двух сыновей султана. Новое назначение поставило его на передний край борьбы с латинской угрозой. С этого времени он защитник веры в войне с франками, подлинный Сид Кампеадор Востока. Его панегирист так характеризует Занги, прибегая к рифмованной прозе: «Он вторгся в пределы владений франков и их опустошил, и за постигшие правоверных несчастья врагам отомстил. И засиял, поблекший в небесах, полумесяц ислама, как прежде бывало, и солнце веры, вспыхнув, больше не угасало. И мусульмане в парадных одеждах чинно шагали и испить из в вечность текущих источников победы желали. Прекратилось при нем тринитариев [христиан] засилье, и отринул он веры их ложь и бессилье. Поклонение Богу Единому [Аллаху] на „острове“ и в Сирии восстановилось, и паства вокруг ислама объединилась».

Однако прежде, чем скрестить мечи с крестоносцами, Зангив должен был обеспечить надежность полученной им власти. До этого он был одним из вельмож, большим полководцем, но не царем. Но в Мосуле, в 350 км по прямой от Багдада, он обладал почти полной независимостью и не разрешал вмешиваться в дела своего правления. Созданная им административная система получила бы одобрение и идеального правителя Мелик-шаха, система управления которого послужила моделью управления для всех государств, возникших на руинах сельджукской империи. Она основывалась на личной власти, которую обслуживало множество инспекторов, сообщения которых проверяла разветвленная сеть армии информаторов. Занги имел осведомителей при дворах всех соседних государств и даже при дворе султана, и он прекрасно знал, чем занимается султан с утра до вечера. Каждый день прибывали гонцы с донесениями, и Занги был первым, кто узнавал самые свежие новости. Самое искреннее гостеприимство оказывалось всем гостям, но оно сочеталось со строгим надзором. Ни один посланец не мог проехать через подвластные Занги области, заранее не известив его и не получив на то разрешения. Когда приезжали послы, им выделяли проверенных сопровождающих, чтобы те не допускали неуместного обращения к послам народа и не давали им возможности больше узнать о стране. Подданным Занги не разрешалось покидать его владения, чтобы они ненароком не выдали тайных сведений о слабых местах его обороны; если кому-либо удавалось бежать, он требовал его выдачи. Когда группа крестьян переехала из Мосула в Мардин, Занги обратился к правителю этого города Темюрташу из династии Артукидов с просьбой отослать их обратно. На что Темюрташ возразил: «Мы полностью доверяем нашим феллахам и берем с собираемого ими урожая только десятину; если бы вы поступали так же, эти крестьяне не оставили бы вас».

«Скажи своему хозяину так, – ответил Занги гонцу. – Если бы ты взимал даже одну сотую часть урожая, и то это было бы слишком много, принимая во внимание, что ты живешь в роскоши и праздности в своем горном Мардине; если бы я поднял налог до двух третей для всей производимой продукции, это было бы ничто для моих служб. Поскольку я имею не только личных врагов, но должен вести к тому же священную войну. И если бы не я, ты не смог бы выпить в безопасности и чаши простой воды в твоем Мардине, поскольку франки захватили бы его. По этой причине до тех пор, пока эти крестьяне не будут отосланы назад, то, говорю это твердо, я вывезу каждого пахаря из Мардина и поселю его в Мосуле».

Уехавших крестьян срочно вернули назад. В другой раз Занги вынудил султана выдать ему беглеца-вельможу; несчастный был брошен в темницу, и о нем больше так ничего и не услышали.

Занги не отличался снисходительностью. Рассказывали о том, как однажды он застал лодочника спящим на своем посту, в то время как он должен был быть в полной готовности и ждать его; когда лодочника разбудили, он был так напуган, увидев представшего перед ним своего наводившего на всех страх господина, что упал замертво на месте. Рабы Занги жаловались, и не без основания, на его жестокость, а его слуги пребывали в таком страхе, что даже не осмеливались просить его еще раз повторить приказание, смысл которого им не был ясен. Передавали, что однажды Занги дал подержать слуге сухарь и забыл об этом, а слуга не осмелился его выбросить. Прошел почти год, когда Занги вспомнил об этом и призвал к себе слугу, а тот немедленно достал сухарь, завернутый в салфетку. Его исполнительность была вознаграждена важным назначением.

Занги хорошо разбирался в людях. И каждый раз, когда ему встречался способный слуга или толковый чиновник, то этот человек мог быть уверен, что ему будут доверять и оказывать поддержку. Более того, каким бы суровым правитель ни был, он не позволял никому тиранить своих подчиненных. «Может быть только один тиран в стране в данное время», – говаривал Занги. Однажды в походе, когда ему стало известно, что один из близких к нему командиров выбросил зимой на холод еврейскую семью, чтобы освободить ее дом для собственного постоя, Занги стоило лишь вызвать этого командира и посмотреть ему в глаза. Тогда он смиренно вышел из города и поставил свою палатку под дождем в непролазной грязи. Чиновникам не позволялось притеснять людей и вести себя распущенно. В эту эпоху не было более строгого наказания, как за правонарушения в отношении женщин. Жены воинов правителя были под его особой защитой, и никто не мог покуситься на их честь, когда их мужья были на военной службе. Занги не поощрял свое окружение в приобретении новой собственности. «До тех пор, пока мы правим страной, – говорил он, – какая вам польза от ваших поместий, если ваш фьеф, пожалованный вам за военную службу, приносит вам твердый доход?

Отряд крестоносцев-фуражиров (миниатюра из манускрипта XIII в., летопись Гийома Тирского)

Если мы потеряем страну, то и вы лишитесь своих поместий. Когда приближенные султана имеют во владении земли, то они всячески подавляют, угнетают и грабят народ». Занги никогда не позволял своим воинам топтать крестьянские посевы. «Они шли, – пишет хронист, – словно между двух натянутых канатов», и ни одному из них не позволялось взять даже пук соломы, прежде не заплатив крестьянину за него. Любое насилие в отношении населения сурово наказывалось: нарушителей распинали. Занги устанавливал умеренные налоги для бедных, но богатые города, наподобие Алеппо, несли основную тяжесть расходов на военные кампании.

Однако в итоге за свои вложенные в предприятие деньги он давал возможность получать хорошие доходы. Результаты сурового и строгого правления Занги были хорошо видны на примере его процветающих владений и особенно возродившейся столицы. Отец историка Ибн аль-Асира сообщает следующее: «Я помню, каким был Мосул, когда наш правитель, павший впоследствии смертью мученика, пришел впервые к власти. Большая часть города лежала в руинах, и пустое пространство протягивалось от Квартала барабанщиков вплоть до Цитадели и дворца… Старая мечеть была оставлена, и все дома вблизи крепостных валов были покинуты на расстоянии брошенного камня… Но с течением времени, когда правил правитель-мученик, страна оказалась под его защитой, следы заброшенности исчезли, и властям не дали превратиться в тирана. Положение улучшилось, и об этом стало известно вокруг, и народ стал приходить и селиться здесь. Вот уж действительно „великодушие рождает привязанность“. Мосул и другие города стали застраиваться домами, и кладбища исчезли, вытесненные пригородами».

Занги возвел большой Дом правителя напротив Альмейды (большая площадь для проведения спортивных соревнований), в два раза увеличил высоту крепостных стен и построил ворота, названные в его честь Баб аль-Имади. Прежде, до начала его правления, Мосул был беден плодами земли, так что, когда купец продавал виноград, он отрезал часть кисти ножницами, чтобы точнее был ее вес. Но когда Занги возродил город, вокруг него возникли цветущие сады, и было изобилие гранатов и груш, яблок и винограда, так что еще сохранялись плоды предыдущего урожая, как уже поспевал новый.

Глава 4
Падение Эдессы
1127—1144

Занги остался в истории совсем не потому, что он возродил Мосул и окрестные области. Он стал известен именно как защитник ислама от крестоносцев в то самое время, когда дело мусульман, как представлялось, находилось в отчаянном положении. Сельджукские вожди Месопотамии были разобщены, они могли равным образом или начать враждовать друг с другом, или «пойти по пути Аллаха». И они никоим образом не собирались признавать руководство нового правителя Мосула. Вся страна была поделена на множество военных фьефов по образцу земельных владений Занги, и в каждом из них были свои вассалы, а среди крупных феодалов были люди, давно обеспечившие себе вес и известность в обществе. Военачальник Артук был основателем династии Артукидов; его два сына Сокмен и Иль-Гази имели свои резиденции соответственно в Хасан-Кейфе и Мардине уже с начала столетия. Они прославились своими набегами на франков. Ни один вождь не вызывал даже в малой степени такого ужаса у крестоносцев, как этот дикий турок-сельджук. Из своей горной твердыни он совершал набеги по всей Северной Сирии. Когда жители Алеппо попросили его о покровительстве, он отправился на помощь городу во главе 3 тысяч конных воинов и 9 тысяч пехотинцев. Он пошел на приступ холма Ифрин, сильно укрепленного франками, и одержал решительную победу. В этой битве пал регент Антиохии Рожер. Иль-Гази умер в 1122 г., когда Занги получил свое первое назначение. Сын Иль-Гази Темюрташ получил в наследие горную крепость Мардин и Алеппо. И хотя он был человеком покладистым, который предпочитал вести спокойную жизнь, он не забывал, чем он был обязан своему отцу.

Его двоюродный брат Давид, который унаследовал Хасан-Кейф в 1108 г., стал самым известным вождем во всей области Диярбакыр. Когда он однажды призвал турок-сельджуков выступить в поход, каждый воин препоясал свои чресла в радостном предвкушении битвы, и вскоре 20 тысяч человек собрались под его знамена. Такой вождь не собирался уступать первое место кому бы то ни было, и Занги вскоре понял, что он должен что-то предпринять, чтобы можно было беспрепятственно следовать своим дальнейшим планам. Надо было или подчинить себе Диярбакыр, или каким-то образом обезвредить. Продвигаться в Сирию, находясь под угрозой атаки во фланг, было небезопасно. Первой целью Занги стал город Джезирет-ибн-Омар (Джизре), который недавно сбросил власть Мосула. Полководец форсировал Тигр; часть воинов переправилась вплавь, часть – на лодках. Его сторонники среди горожан оказали ему помощь, и он вошел в город. Сделано это было своевременно: на следующий день уровень воды в реке поднялся на высоту человеческого роста, и перейти ее уже стало невозможным. Из Джизре он направился к Нисибину, некогда бывшему известным городом; император Траян за его взятие получил почетный титул Парфянский. Теперь это был один из городов под властью Артукидов, и, чтобы завоевать его, Занги прибег к недостойному способу. Он поймал одного из вражеских почтовых голубей, посредством которых в Месопотамии и Сирии обычно передавали донесения, и послал с ним заведомо ложное сообщение, которое привело к быстрой капитуляции Нисибины, та же участь постигла и Синджар.

Здесь Занги ждала новая опасность. Города, контролировавшие верхнее течение Евфрата, – Эдесса, Сарудж, Бира и другие – были аванпостами христиан. Они находились в руках Жослена де Куртене, и гарнизоны их состояли из элитных войск. Их невозможно было просто оставить в тылу, не предприняв простейших мер предосторожности. Поэтому Занги заключил перемирие с Жосленом, который, вероятно, был рад тому, что было отсрочено столкновение с таким сильным противником. Атабек получил возможность беспрепятственного продвижения в Сирию. Он был занят наведением порядка на своих новых территориях, когда Алеппо обратился к нему с призывом избавить его от притеснений со стороны франков. Это была та самая возможность, которую Занги так ждал. Он сразу же переправился через Евфрат (1128), прошел через Манбидж и был с ликованием встречен в Алеппо. Единственный сирийский феодал, который мог противостоять крестоносцам, был Тугтигин, атабек Дамаска, но он только что скончался. В последний момент Занги, теперь уже Сириец par excellence (по преимуществу), занял его место и стал защитником отчаявшихся мусульман в борьбе с «неверными».

Господин Алеппо, Занги более года оставался в Северной Сирии, досаждая, как мог, христианам. Имея от султана жалованную грамоту, дававшую ему право быть правителем всех западных провинций, Занги осадил сильно укрепленный замок Атариб (Аль-Атариб), расположенный на расстоянии однодневного перехода от Алеппо, для которого он был постоянной угрозой. Его гарнизон состоял из отборных воинов, и благодаря своему положению и присущей его защитникам отваги и лихости это была одна из мощнейших твердынь латинян. На протяжении долгого времени все яростные приступы Занги с успехом отбивались, но он все теснее сжимал кольцо окружения и не отчаивался. Осажденные оказались в бедственном положении, и король Иерусалима Балдуин II провел военный совет, на котором решался вопрос, стоит ли ему идти им на помощь. Некоторые предполагали, что этот вопрос не заслуживает обсуждения, и сарацины будут отбиты, как это и бывало до сих пор. Но один из присутствовавших на совете, как сообщает хронист, «лишь дьявол знает почему», увидел в действиях Занги нечто более серьезное. «Пожар вспыхнет от этих искр, – сказал он, – и под этой дымовой завесой скрывается пламя. Не тот ли это молодой лев, который оставил свой след в Тиверии?»

Балдуин II решился наконец прийти на помощь осажденному Атарибу и отправился в поход «с конными и пешими воинами, своими принцами, рыцарями и графами, с подъятыми знаменами и крестами» на встречу со «львом из Тиверии». Советники Занги предложили ему отступить к Алеппо, но он не внял их советам: «Давайте будем уповать на Аллаха и выступим им навстречу, что бы ни случилось». Вместо того чтобы ждать подхода вражеского войска, он именно так и поступил. Завязалась яростная битва. Занги во главе своих людей атаковал противника вновь и вновь, выкрикивая слова пророка Мухаммеда: «Почувствуйте вкус ада!» Крестоносцы были разбиты наголову. «Мечи Аллаха пронзили шеи его врагов», и спаслись только единицы из принявших участие в сражении, которые и поведали о произошедшей бойне. Они обратились в бегство, но что могло помочь, когда «бутылка была осушена и цикады прервали свою песню»? Пощады не было никому. «Мученик» брел через море крови, раскалывая головы и ломая кости, пока поле боя не покрылось изувеченными телами и отсеченными конечностями. Удалось спастись только тем, кто спрятался под грудами трупов или «бежал на верблюдах под покровом ночи».

Лишенный последней надежды, Атариб был взят приступом, его укрепления были срыты, а воины гарнизона были убиты или уведены в рабство. На протяжении многих лет поле битвы было покрыто горами человеческих костей. Потери были с обеих сторон, и Занги намеревался отправить раненых по домам и дать отдых своим людям. Заключив перемирие с ближайшей крепостью Харим (Харенц), он вернулся в Мосул в 1130 г. уже в качестве самого известного вождя в исламе. О подвигах Занги знала вся страна, и его имя стало синонимом отваги и жестокости. Sanguineus (Кровавый) – так его отныне называли крестоносцы, и он написал это имя кровью на поле битвы под Атарибом.

Четыре года Занги отдыхал от священной войны (джихада). В Мосуле у него было много дел, он должен был удерживать в подчинении окрестных вождей. Смерть султана, его суверена, в 1131 г. привела к очередной войне за наследие Сельджукидов, в которой Занги тоже принял участие. Именно в этой кампании он потерпел поражение от кравчего Караджа, который заставил войско Занги в беспорядке отступить к Тигру, где паромные суда коменданта Тикрита спасли Занги от окончательного разгрома. Халиф попытался воспользоваться этой неудачей атабека и заставить его заплатить по старым счетам. Но предпринятая им осада Мосула в 1133 г. закончилась тем, что его, в свою очередь, окружил Занги, который принудил осаждавших сдаться, и после трех месяцев бесполезных усилий его святейшество отступил. На востоке горизонт снова прояснился, и атабек вновь обратил свои взоры на Сирию. Для того чтобы успешно вести джихад, было необходимо овладеть Дамаском, сердцем Сирии, теперь же это был не более чем аванпост франков. Дамаск должен был быть во власти Занги, и тогда, объединив войска Сирии и «Острова», он сможет сбросить «христиан-собак» в море.

Это была мечта, которой не было суждено осуществиться. Произошло это только после смерти Занги. Его первая попытка в 1135 г. закончилась ничем. Тогда умный государственный деятель, правивший Дамаском от имени нескольких номинальных властителей, Муин ад-Дин Анар (Айнард латинских хроник), принял единственно верное решение, чтобы сорвать планы Занги. Он заключил союз с франками. Крестоносцы сами в не меньшей степени опасались поборника ислама и были готовы помочь Дамаску сдержать его продвижение. Когда летом 1137 г. Занги вновь прибыл в Сирию, он обнаружил, что франки поддержали Анара, и первым шагом Занги было заставить их отступить вместе с королем Иерусалима в замок Барин (Монферран). Арабские историки пишут, что замок «располагался на горном гребне, гораздо выше горных пиков» на головокружительной высоте, до которой не могли подняться уставшие птицы. Франки считали его несокрушимой твердыней. Тем не менее, когда Занги задействовал против крепостных стен несколько мангонелей (метательных машин-камнеметов), Монферран был принужден спустить флаг. Истощенный и павший духом гарнизон сдался на почетных для себя условиях. Занги подарил королю Иерусалима (с 1131 по 1143 г.) Фульку одеяние для торжественных церемоний, и, как признает Гийом Тирский, атабек «относился к своему врагу довольно любезно».

Этот необычный акт милосердия был проявлением простого благоразумия. Занги стало известно, что в Сирию прибывают значительные подкрепления из Европы, и, спешно заключив перемирие с Дамаском, Занги отступил к Мосулу. Ситуация для него складывалась не лучшим образом. Император Иоанн Комнин ввел свою армию в Сирию, и к ней присоединились не только войска государств крестоносцев. К ней примкнули и мусульманский правитель Дамаска и его вассалы. Иоанн начал обмениваться дружественными посольствами с Занги. Мы читаем о преподнесенных дарах – соколах и леопардах для охоты, и о заключенном договоре, гарантировавшем неприкосновенность городских прав Алеппо. Но подобные соглашения не стоили той бумаги, на которой они были написаны. Христианские церковные деятели заявили, что клятва, данная неверным, ничего не значит. «Император овладел Бизаа и Кафар-Табом», а затем, в апреле 1138 г., осадил Шейзар, крепость семейства Усамы на Оронте. До Занги дошел призыв о помощи, и он поспешил с войском к крепости. Несмотря на то что у него не было достаточно сил, чтобы выбить противника с окружающих крепость высот, но его угрожающие маневры, ложный слух о идущем на подмогу Давиде из Хасан-Кейфа, наряду с дипломатическими ходами и прямом подкупе, подвигли императора изменить свое решение, поскольку его уже начинало возмущать безразличие и легкомысленное поведение латинских правителей. И на 24-й день осады «ромейский волкодав» снялся с места, бросив свой обоз, в котором, в частности, было 18 огромных мангонелей, которые Занги сразу же взял себе. Случилось так, пишет Ибн аль-Асир, что «Аллах избавил верующих от сражения» (Коран, 33: 25. Сура аль-Ахзаб).

Императорский демарш не оправдал себя; но взаимопонимание между Дамаском и Иерусалимом продолжало сохраняться. Напрасны были усилия Занги, старавшегося примирить правителей сирийской столицы при помощи своего брака с Замурруд Хану, овдовевшей матерью действующего правителя. Да и свою дочь он выдал за эмира. Молодой человек был убит вскоре после свадьбы, и все надо было начинать сначала. Ничто не могло соблазнить или запугать Анара, истинного правителя города, даже жестокая казнь гарнизона Баальбека, его собственного фьефа, после того, как гарнизон сдался в октябре 1139 г., несмотря на предоставленный Занги аман (залог безопасности) и присягу на Коране. Эта предательская бойня только укрепила союз с христианами, который еще более упрочился после подписания договора. При этом Анар согласился выплачивать королю Иерусалима ежемесячно 20 тысяч золотых монет и отдать ему Банияс, если король поможет ему отбить город у Занги и изгнать его самого из страны. Город был взят странными союзниками, но Занги избавил их от необходимости выполнять последнюю часть соглашения и вывел свою армию из Сирии. Поставив отца Саладина правителем Баальбека в качестве вознаграждения за долгую и верную службу, Занги оставил Дамаск, так и не взяв его, и вернулся в Мосул.

Сопротивление Дамаска нарушило планы Занги относительно Сирии. Теперь он готовился атаковать крестоносцев в другом месте. Получив отпор на юге, он намеревался нанести по ним удар с горного севера. Он все рассчитал. Для защиты своего тыла и фланга он занял Шахрзур и Ашиб (который он восстановил и дал ему название в свою честь Эль-Имадия; или Амадия, как он называется и в наши дни) и породнился с царем Армении, сделав его своим союзником. Затем он начал поэтапное наступление на противника. Один за другим ему сдавались города Диярбакыра, пока не остановился с армией перед крепкими стенами Амиды. Он начал осаду города, следуя арабской пословице: «Меч – лучшее доказательство твоего права, чем предъявление пергамента». Но Амида не была его целью, он нацелился на большее. Как писал восточный хронист, «он флиртовал с Амидой, желая Эдессу».

До тех пор, пока его старый соперник Занги, Жослен де Куртене, удерживал известный епископский город, который, согласно преданию, был городом Каллирои, богини источника пресных вод, Занги не осмеливался даже приближаться к нему. Беспокойный граф внушал неподдельный ужас всему Диярбакыру и Сирии: воистину «дьявол среди неверных», как его называли в мусульманских анналах. Эдесса была самым мощным аванпостом христианского государства. Но теперь Жослен был мертв, и на его месте восседал уже совсем другой Жослен. Столь же доблестный, как и его отец, но зачастую действовавший импульсивно, медлительный и стремившийся прежде всего к удовольствиям, Жослен II предпочитал комфортное времяпрепровождение в своем Талль-Башире (Турбесселе) суровой жизни в горах. Осада Амиды, которая была простой уловкой Занги, была достаточным поводом для графа удалиться в его прекрасное сирийское поместье. Его приближенные не нашли ничего лучшего, как последовать его примеру, и Эдесса была оставлена на попечение халдейских и армянских купцов, imbelles viri («мужей, неспособных к войне»), не умевших обращаться с оружием, которые полагались только на наемников, которым часто задерживали жалованье на год и больше. С такими защитниками мощь стен значила мало.

Для Занги настал удачный момент, и когда город оставил и его правитель и рыцари-крестоносцы, он снял осаду Амиды и быстро направился к Эдессе. Первым делом Занги призвал гарнизон к сдаче, не желая разрушить царственный город. Но когда он получил отказ – жители помнили о Баальбеке, – то решил найти ответ в Коране и, получив благоприятное предсказание, отдал приказ начать осаду. Занги применил осадные машины и опытных саперов, подверг город жестокой бомбардировке, раз за разом его воины шли на приступ, пока осажденные не поняли слов Корана: «Стала тесной земля для них, несмотря на свою широту» (Коран, 9: 118).

После неоднократных неудачных приступов были наконец вырыты подкопы, в которые сложили вязанки хвороста и подожгли. Занги самолично осмотрел подкопы и сказал: «Пусть ни один человек не отужинает со мной вечером, пока он не войдет со мной в Эдессу утром». После месячной осады 23 декабря 1144 г. через открывшийся в стене огромный пролом воины устремились в город. Их пьянило чувство победы, и они были намерены отомстить за все те оскорбления, которым подверглись мусульмане со стороны властителей Эдессы. Теперь пришло время кровавого отмщения за все те преступления рыцарей Балдуина и Жослена: набеги, грабежи, поджоги, резню мирных жителей. В приступе гнева мусульмане не щадили никого, «они убивали вдов и чужаков и предавали смерти сирот». Они переворачивали кресты, резали монахов и священников, разрушали и бросали себе под ноги все, что встречалось на их пути, но не трогали собственность купцов. Юношей и девушек они брали в рабство. Это было жестоко, но разве не говорит Коран о том же наказании свыше? «Такой была Хватка твоего Господа, когда Он схватил селения, жители которых были несправедливы. Воистину Хватка Его мучительна, сурова» (Коран, 11: 102).

Занги триумфально вступил в город, и был поражен его красотой и величавостью, и сильно опечалился тем, что город пострадал по его вине. Он прекратил грабежи и заставил воинов отпустить пленных юношей и девушек, подобных газели, и вернуть всю добычу. Занги позволил жителям (тем, которые остались в живых) вернуться в свои дома, чтобы город мог возродить свое былое великолепие, и он не жалел усилий, чтобы загладить нанесенный ему урон.

Эдесса, по словам арабского историка, была «важнейшим завоеванием»: мощный ствол Латинского королевства был подрублен. Сарудж и другие окрестные города сразу же сдались, и долина Евфрата была наконец освобождена из-под гнета неверных. «Явилась истина, и сгинула ложь» (Коран, 17: 81), – было провозглашено по всей стране. Ислам одержал решительную победу. О ней говорили во всем цивилизованном мире и рассказывали об удивительных знамениях, предвещавших это событие. В одной дальней стране святой человек, смирявший свою плоть постом, вышел однажды из своей кельи к людям с радостным просветленным лицом и сказал собравшимся так: «Один из братьев сказал мне, что Занги взял в этот день Эдессу». Случайно оказавшиеся здесь участники осады обратились к нему со следующими словами: «О, господин! Мы знали, что победим с того самого раза, когда мы увидели тебя взошедшим на стену с боевым кличем „Аллах акбар“!». Святой отрицал, что он был в Эдессе, но те люди горячо поклялись, что они сразу же узнали в нем того человека, стоявшего на крепостной стене. Еще более странными были слова мусульманского мудреца в Палермо. Король сицилийский Рожер² ликовал по поводу недавних побед его войска над сарацинами и спросил его: «Где же был твой пророк, который не пришел на помощь своим верным?» Мудрец ответил: «Он помогал завоевать Эдессу!» Придворные разразились смехом, но король властно остановил их: слова старца поразили его. Вскоре они получили свое объяснение.

Великий атабек ненадолго пережил свой триумф. Без сомнения, последующие два года были потрачены на обустройство его новых владений, ведь он так и не вернулся в Мосул. Продолжая следовать своим планам по созданию Сирийской империи, в 1146 г. Занги осадил крепость Джабар, совсем недалеко от Евфрата. Когда однажды ночью он спал, отяжеленный выпитым вином, один из его рабов прокрался в его шатер и начал допивать из его кубка. Возникла перебранка, и от шума Занги проснулся, отчитал сотрапезников, а затем заснул снова. Зная его крутой нрав, они испугались, что утром последует наказание, и пришли в отчаяние. Однако правитель осажденной крепости предложил им деньги за его убийство. Они набрались храбрости и закололи его спавшего. Евнух Ярукташ нанес смертельный удар, затем все трое бежали в крепость. Когда была поднята тревога, великий эмир уже умирал. Один из присутствовавших рассказал, что он застал своего господина, когда он еще дышал.

«Увидев меня, он подумал, что я готовлюсь нанести ему последний смертельный удар. И он поднял руку, словно моля о пощаде. Я закричал: „О, мой господин, кто сделал это?“ Но у него уже не было сил ответить, и в эту минуту он испустил последний вздох».

Так умер Имад ад-Дин Занги. Случилось это 14 сентября 1146 г. Эмир всех эмиров и столп Веры погиб в возрасте 62 лет от меча, к которому он прибегал столь часто без всякой жалости. Его великие честолюбивые планы так и не осуществились, цель его жизни не была достигнута. Он лежал, предательски убитый своими же людьми, которые ели с ним за одним столом, и никто не обращал на него никакого внимания. Его сыновья и палачи сразу же начали оспаривать друг у друга право на его наследство и искать покровительства у того, кто мог прийти ему на смену. Войско, потрясенное преступлением и невосполнимой потерей, в смятении рассеялось. А человек, который вел своих воинов и заботился о них, лежал одиноко в своем холодном шатре. Обрядить покойника и похоронить его близ Сиффина на поле славной битвы (657 г.), в которой пало так много правоверных пять столетий назад, было поручено чужакам из Ракки. Когда настали более спокойные времена, его сыновья возвели купол над могилой. Восхищавшиеся Занги летописцы назвали его героем и «мучеником». Некоему святому старцу Занги явился в те дни в видении, и лик его был светлый и умиротворенный, и спросил его старец: «Как Бог встретил тебя?» – «Со всепрощением», – ответствовал Занги. «По какой причине?» – был второй вопрос. И ответ был: «По причине Эдессы».

Тем временем крестоносцы ликовали, в своих стишках на скверной латыни они называли доброй весть о смерти «кровавого человекоубийцы». Но они слишком рано радовались. Занги и вправду был мертв, но успел сделать очень много, чего не смогли добиться христианские князья. Он оставил после себя сына Нур ад-Дина и своего последователя Саладина, вождей, которые знали, как успешно докончить дело, начатое Занги. Спустя сорок лет после смерти великого атабека Святая земля уже принадлежала Саладину, и Иерусалим снова перешел во владение мусульман.

Часть вторая
Египет
1138—1174

Глава 5
Юность Саладина
1138—1164

Мы прервали наше повествование об Айюбе 1138 г., когда он в печали покидал крепость Тикрит вместо со своим братом в ту самую ночь, когда родился Саладин. Они отправились в Мосул к Занги, и прием, оказанный им, их не разочаровал. Великий атабек не забыл о переправе у Тикрита на Тигре. Он не был тем человеком, который мог отказаться от верного помощника. Оба брата служили в его войске и участвовали во многих битвах, и когда Баальбек пал в октябре 1139 г., Айюб был назначен комендантом завоеванного города. Баальбек или Гелиополис, древний «город Солнца», славился не только своей древностью и своими храмами. Он имел выгодное расположение на возвышенном месте. Он находился между хребтами Ливаном и Антилив, поднимаясь над долиной Эль-Литани, на высоте около 200 м над уровнем моря, и считался самым холодным городом в Сирии. Легенда рассказывает, как люди однажды спросили у Холода: «Где нам искать тебя?» И он ответил: «Мой дом в Баальбеке». Хотя теперь его уже никак нельзя назвать прекрасным городом, таковым он был в те дни, когда римский император Антонин Пий (р. в 86, правил в 138–161) построил здесь грандиозный храм, частично сохранившийся до наших дней. Баальбек во времена Айюба все еще был значимым городом, который окружала крепостная стена, а в западной его части возвышалась цитадель. В окрестностях простирались плодородные поля, было много садов и огородов. Город еще не затронуло варварское нашествие монголов, и он не успел пострадать от страшного землетрясения, которое и стало причиной его сегодняшнего запустения. Как писал в 1154 г. арабский географ аль-Идриси, городские «давильни переполняли виноградные кисти», свежая пресная вода текла через город, мастерские пользовались водой, которая подавалась с помощью водяных колес. Решение Занги поставить Айюба на столь высокий пост, отдав ему в управление такой крупный и процветавший город, служило убедительным доказательством его доверия. Тем более что это был самый южный аванпост на подступах к враждебному для Занги Дамаску, расположенному всего в 57 км по прямой от него.

Здесь сын Айюба провел несколько лет своего детства. Согласно преданию, это были счастливые годы, но более о них ничего не известно. Мы не знаем ничего о семье Айюба между 1139 и 1146 гг., времени его пребывания в Баальбеке. Несомненно, что Саладин получил обычное для мусульманского мальчика образование. Возможно, что сына коменданта обучали наилучшие учителя. Будучи набожным, Айюб основал в Баальбеке суфийскую обитель. Его сын, вне всякого сомнения, долгие годы изучал Коран, арабскую грамматику, основы риторики, поэзии и богословия. Вне зависимости от того, какова была национальность правителя сарацин в те дни, для каждого из них образовательным стандартом считался арабский язык. Глубокое понимание Корана и традиций, обучение чистому арабскому стилю и тонкостям синтаксиса арабского языка – такова была основная цель образованных, но немногочисленных учителей, которым была доверена задача воспитания одаренных юношей.

Какое бы образование ни получил Саладин в Баальбеке, оно поблекло перед лицом представившихся впоследствии возможностей. Ему еще не исполнилось и девяти лет, когда покровитель его отца был убит. И конечно, смерть великого атабека послужила прежнему владетелю Баальбеку, то есть Дамаску, важным сигналом. Айюб не предпринял никаких усилий по защите Баальбека. Ведь он был тактичным, осторожным человеком, хорошо понимавшим свои личные интересы. Он видел, что два сына Занги, которым досталось наследство отца, не доверяли и следили друг за другом. Им не было дела до Баальбека. Мосул был далеко, Алеппо стушевался. С другой стороны, Дамаск был близок и был готов вернуть себе утраченные владения. Когда дамасское войско вошло в Баальбек, находившийся в цитадели Айюб, прежде чем капитулировать, заключил с ним соглашение. Ему достался довольно большой фьеф, который включал в себя 10 деревень близ Дамаска; кроме того, он получил большую денежную сумму и дом в столице. Его прозорливость и опыт управления вскоре принесли ему высокий пост при дворе Абака, внука Тугтигина, а еще через несколько лет он стал командующим армии Дамаска.

Айюб занимал этот важный пост, когда сын Занги, эмир Алеппо Нур ад-Дин Махмуд, выступил в поход на Дамаск в апреле 1154 г. Нур ад-Дин по праву занимает второе место среди великих защитников ислама после Саладина. После катастрофы при Джабаре государство атабека распалось на две части. Сайф ад-Дин, старший сын, утвердился в Мосуле, младший Нур ад-Дин стал наместником Сирийской провинции. Едва он занял трон в Алеппо, как был призван на защиту Эдессы. Сразу же после смерти Занги народ Армении призвал своего бывшего графа Жослена де Куртене вновь взять Эдессу. В ноябре 1146 г. он захватил врасплох защитников города, когда те спали, и город стал его. Однако цитадель продержалась до прибытия Нур ад-Дина, и тогда Жослен с войском предусмотрительно отступил, в то время как армяне, пытавшиеся сбежать, надеясь на его защиту, попали в западню: оказавшись между воинами гарнизона цитадели и подоспевшей на помощь армией, они были изрублены на куски. Foris gladius et intus pavor (Извне меч, а внутри ужас).

Гийом Тирский описывает произошедшее так: «Было прискорбно смотреть и горестно рассказывать, как беспомощная толпа стариков и больных, пожилых матрон и молодых служанок, старух и младенцев, еще не отнятых от груди, скопившаяся в проеме городских ворот, частью была потоптана всадниками, частью раздавлена толпой, частью безжалостно посечена мечами». Очень немногим удалось спастись, уйдя вместе с отступавшим войском Жослена де Куртене, которое Нур ад-Дин преследовал вплоть до Евфрата.

Позже попал в плен и сам Жослен; он был ослеплен и брошен в темницу в Алеппо, где умер после девяти мучительных лет. Вслед за его поражением было покончено с владычеством франков во всем графстве Эдесса и в приграничной северной области. Неудачный Второй крестовый поход, который возглавили император Конрад III и король Людовик VII, еще больше обескуражил христиан. Они пришли по призыву святого Бернарда, чтобы изгладить позор Эдессы. Но они покрыли себя еще большим позором в сражении у Дамаска в 1148 г., когда бдительный Анар, уже не опасавшийся Занги и поддерживаемый, несомненно, Айюбом, не давал христианам возможности близко к нему подойти, и он видел, как таяли их силы.

«С места сбора в Тиверии войско, впереди которого несли Святой Крест, направилось к Иордану и перешло его; впереди шли сеньоры земель короля Балдуина, затем следовали французы и последними немцы. Глиняная стена, что окружала знаменитые сады Дамаска, не могла быть препятствием для такого войска. Но плодовые сады с узкими тропинками, большим количеством деревьев и высокими травами представляли собой довольно надежную защиту для города. Повсюду на этом обширном зеленом пространстве, густо поросшем деревьями, сарацины устраивали засады и всячески препятствовали продвижению наступавших воинов. Или же они занимали высокие строения, поднимавшиеся тут и там, словно каменные острова среди моря зеленых насаждений, и стреляли из луков во врага с верхних этажей. Наконец, после продолжительных стычек, сады были очищены, и христиане, терзаемые жарой и жаждой, устремились к реке, но там столкнулись со свежими силами противника. „Почему мы не продвигаемся вперед?“ – вскричал Конрад III, находившийся на отдалении позади воинов. Поняв причину, он ринулся вперед к авангарду войска сквозь ряды французов. Применив тактику тевтонов, он и его рыцари спешились и, прикрываясь стеной щитов, скоро загнали врага обратно в город.

Теперь началась серьезная осада, которая, по словам Гийома Тирского, „могла бы стать успешной, если бы не алчность великих князей, которые начали переговоры с жителями города“. По совету предателей лагерь был передвинут к юго-западу, где, по слухам, стена была слишком слабая, чтобы выдержать нападение. Но здесь крестоносцы столкнулись с более серьезным врагом, чем сильные укрепления, поскольку на новом месте они были отрезаны от реки и лишены доступа к плодовым садам. Из-за нехватки продовольствия и отсутствия настоящих командиров отчаяние охватило войско, так что многие начали говорить об отступлении. К тому же между сирийскими франками и их европейскими собратьями существовали завистливые отношения, и Анар, визирь Дамаска, не замедлил использовать в своих целях этот источник раздора. Он обратился к первым и указал им, насколько глупо было помогать своим братьям захватить Дамаск, взятие которого будет не более, чем прелюдией к захвату Иерусалима. Его аргументы, как бы сомнительны они ни были, к тому же подкрепленные подкупом, привели к снятию осады» (Арчер и Кингсфорд. «Крестовые походы»). На Пасху 1149 г. бравые крестоносцы уже были в пути, возвращаясь на родину.

Находясь в таком тяжелом положении, ни один человек, способный носить оружие, не мог бездействовать. Айюб, хотя он, возможно, еще и не стал главнокомандующим, пока Анар не скончался в августе уже после снятия осады, несомненно, сыграл выдающуюся роль в обороне города. Саладин, конечно, был еще слишком мал и мог быть не более чем заинтересованным зрителем. Западноевропейская легенда рассказывает о том, как Алиенора Аквитанская, королева Франции (р. 1122, королева 1137–1152), имела любовную связь с будущим «Солданом». Но поскольку Саладину было тогда всего лишь 11 лет, ревнивый король франции Людовик VII нашел, как представляется, более вероятную причину для развода с женой, состоявшегося позднее.

Пять лет спустя Айюб принял самое деятельное участие в смене династии. Именно он поддержал сына своего старого покровителя в борьбе за столицу Сирии. Случилось так, что пока старший брат договаривался с Дамаском и приобрел там большую власть, младший брат Асад ад-Дин Ширкух, Горный Лев, начал служить Нур ад-Дину. И такую храбрость он проявлял в сражениях, что его хозяин не только даровал ему важные города во фьефе, такие как Эмеса и Рахба, но поставил его командующим армии, которая должна была взять Дамаск.

Появилась, казалось, великолепная возможность. Франки были дискредитированы и опозорены после провала Второго крестового похода. В Месопотамию, находившуюся под управлением старшего сына Занги, пришло спокойствие. Неукротимый Анар, который неоднократно восставал на великого атабека, был мертв. И на его место пришел Айюб, брат которого был полководцем у Нур ад-Дина и пользовался его доверием. И уже правитель Дамаска подобострастно отдавал почести эмиру Алеппо. Час осуществить мечту Занги о Сирийской империи со столицей в Дамаске пробил.

В апреле 1154 г. Нур ад-Дин во главе своего войска появился под каким-то предлогом перед так и не покоренным городом. Ширкух начал переговоры с братом. За шесть дней все было улажено. Айюб остался верен своей давней привязанности к клану Занги и принял сторону более сильного претендента. Ему пришлось договариваться, чтобы не быть неблагодарным. Жители Дамаска, подобно разбредшемуся стаду овец, теперь, когда Анар умер, покинули своего наследственного господина и, следуя совету Айюба, открыли ворота новому могущественному властителю. Нур ад-Дин мирно вошел в Дамаск, а братья были должным образом вознаграждены. Айюб был единственным среди придворных, который имел право сидеть в присутствии правителя, и был назначен комендантом Дамаска. Ширкуху была дана Эмеса, и он также стал вице-губернатором всей Дамасской провинции. Паром на Тигре стал талисманом. Но если братья были обязаны своим первым успехам фортуне, то в дальнейшем им помогли продвинуться их таланты и отвага.

С 1154 по 1164 г. Саладин проживал в Дамаске при дворе Нур ад-Дина. Ему оказывали знаки почтения, соответствующие его положению сына коменданта. Что касается того, чем он занимался, что изучал, как проводил свое время и с кем, арабские хроники хранят полное молчание. Нам сообщают, что юноша проявил «замечательные способности», что Нур ад-Дин научил его «ходить по пути праведности, быть добродетельным и выказывать ревность в борьбе с неверными». Будучи сыном коменданта, Саладин, естественно, занимал привилегированное положение, но у него еще не проявились черты будущего величия. Он был просто образцом уравновешенной добродетели, которая гнушается «немощи благородных умов». Это все, что мы знаем о Саладине вплоть до того дня, когда ему исполнилось 25 лет. Сирийская знать, а по своему рангу Саладин занимал такое же высокое положение, молодые годы посвящала учебе, а в зрелом возрасте их делом была война и охота и занятие литературой. Облава на льва была привилегией монархов, но соколиной и псовой охотой занимались с неукротимой энергией. Мы читаем о гончих и соколах, которых регулярно привозили из Константинополя, где занимались их выведением. Но нет ни малейшего намека на то, что Саладин в юности был заядлым охотником. Все, что нам известно, так это о том, что он предпочитал уединение и, как и его мудрый отец, в отличие от импульсивного дяди, строил свою жизнь на принципах благоразумия и умеренности. Когда пришло время выбирать пути в жизни – или путь активный, но ведущий к почестям и славе, или другой путь мирного существования, – Саладин, как мы увидим, выбрал последний. Это не было формальным noli episcopari (лат. «не желаю стать епископом»), но скорее неосознанным протестом удалившейся от мира личности против беспокойной жизни честолюбца-карьериста. Саладин был из породы тех людей, которые отмечены печатью величия. И все же, хотя после удачного начала своего пути он не упускал ни малейшей возможности укреплять свою власть, имеется большое сомнение в том, встал бы Саладин на эту стезю, если бы не настоятельные уговоры его друзей. Бедная событиями юность могла вполне перейти в спокойную старость, и Саладин мог просто остаться Саладином из Дамаска, и тогда его малоизвестное имя так и не смогло бы приобрести европейское произношение.

Маловероятно также, что он мог бы стать известным ученым или поэтом. Если судить по его зрелым годам, литературные вкусы Саладина не шли дальше богословия. Конечно, он любил поэзию, но ему в большей степени нравилось вести богословскую полемику. Изучение священных традиций и проверка текстов, формулировки канонического права и объяснения отрывков из Корана, отстаивание истинного правоверия – все это приносило ему несказанное удовольствие. Так же как и его отец Айюб, Саладин был прежде всего предан исламу и в Дамаске имел большие возможности укрепляться в вере. Обучение в те дни означало вооружить себя богословскими знаниями, что было важнее всего. И люди толпами прибывали с Запада, из Самарканда и Кордовы учить и обучаться в мечетях и медресе Дамаска. Они приносили с собой знания других стран, иные обычаи и иные искусства. Возможно, Саладин сидел и слушал в западном углу Большой мечети Омейядов, когда Ибн Аби-Усрун читал там свои лекции. У него не могло быть лучшего учителя, кроме как того, что был первым педагогом своего времени и выделялся своими талантами. Нур ад-Дин не только взял его с собою в Дамаск, но основал в большинстве крупных городов Сирии училища, чтобы он мог там преподавать, и его чудесный дар открылся бы всем. Он стал судьей в Месопотамии, что свидетельствует о верности Саладина прежним связям. Когда старик ослеп, юноша из Дамаска, ставший величайшим из султанов, не позволил лишить его почетной должности.

Доказательством замкнутого образа жизни Саладина в юности и в пору взросления служит косвенный факт, что приводит ученый-ориенталист И. Деренбург. Усама ибн Мункыз, который провел в Дамаске почти все десятилетие с 1154 по 1164 г. и поддерживал тесные связи при дворе, когда ему случалось там бывать, ни разу не упоминает о юноше. Когда наконец в 1174 г. он встретил Саладина, ему должны были его представить. Находись он постоянно при дворе, Усама должен был бы знать его. В то же время следует помнить, что арабскому полководцу в начале его пребывания в Дамаске было от шестидесяти до семидесяти лет, и он вряд ли обратил бы внимание на какого-то молодого человека. К тому же старый поэт с импульсивной богемной натурой не мог иметь общих интересов с уравновешенным по характеру юношей, который предпочитал общаться со священнослужителями. Возможно, Саладин видел в образе жизни Усамы предупреждение для себя, а престарелый араб вполне мог считать благоразумного сына коменданта не более чем педантом.

Тот факт, что Саладин, впоследствии ставший известнейшим полководцем своего времени, ничем особым не проявил себя вплоть до 25-летнего возраста, довольно любопытен. Достаточно только вспомнить, что его дядя Ширкух, который побудил Саладина к участию в жизни общества, был правой рукой Нур ад-Дина, его способным и честолюбивым военачальником. Поговаривали, как пишет Ибн аль-Асир, что он был помощником правителя во власти. Когда в 1159 г. Нур ад-Дин был уже при смерти после тяжелой болезни, что приковала его к больничной койке в Алеппо на несколько месяцев, Ширкух, ставший тогда, без всякого сомнения, первым вельможей Сирии, уже собирался взять власть в свои руки. Ему помешал это сделать благоразумный Айюб, который предлагал не спешить, поскольку было неясно, закончится ли болезнь смертельным исходом, или правитель выздоровеет. В 1160 г. Ширкух возглавил караван паломников из Дамаска в Мекку, обустроив все предприятие с небывалой роскошью. Однако в его сияющей свите мы не видим Саладина, несмотря на всю религиозность последнего и понимание им того, что хадж для мусульманина – высший акт благочестия. Конечно, Ширкух играл выдающуюся роль во всех войнах Нур ад-Дина; в 1162 г. он отвоевал у франков Харим, овладел 50 сирийскими крепостями. В результате владения сына Занги расширились до Мараша на границе с сельджукским Римским (Иконийским) султанатом на севере и до Банияса у подножия горы Хермон и Бусры в Хауране на юге.

Саладин не участвовал в этих походах. Если бы он, хотя бы в малейшей степени, имел отношение к каким-либо военным действиям, мы можем быть уверены, что его биографы рассказали бы об этом. Так продолжалось до тех пор, пока Ширкух не совершил известную экспедицию в Египет, и вот тогда будущий «Султан всех мусульман» покинул свое добровольное затворничество и решительно занял место своего дяди – как истинный наследник Занги и защитник ислама.