Kitobni o'qish: «Невероятный эксперимент: загробная жизнь существует?»

LE TEST. Une expérience inouïe: la preuve de l’après-vie? / Stéphane Allix. – Albin Michel.

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates.

Охраняется законом об авторском праве. Нарушение ограничений, накладываемых им на воспроизведение всей этой книги или любой ее части, включая оформление, преследуется в судебном порядке.

© Éditions Albin Michel, Paris, 2015

© Перевод на русский язык, оформление, издание на русском языке. ООО «Попурри», 2025

* * *

Нет ничего более просветляющего, чем естественная смерть дорогого человека.

Мишка Зелигер-Шатлен

Вступление

После смерти отца я положил в его гроб четыре предмета. Я никому не говорил об этом. Затем обратился к медиумам, которые утверждают, что умеют общаться с мертвыми.

Смогут ли они назвать эти предметы?

Это тест.

Мой отец, Жан-Пьер Алликс, умер 16 июня 2013 года в возрасте восьмидесяти пяти лет. Он был замечательным отцом, которого я любил и люблю до сих пор. Он научил меня быть человеком, для которого слово и чувство чести превыше всего. Он вдохновил меня стать человеком, требовательным к себе и другим, а также к тем, кто гордится своим наследием. Он научил меня быть любознательным, проявлять проницательность, а еще слушать, не делая поспешных выводов. Своим примером он показал, что жизнь удивительна и что именно способность удивляться, независимо от возраста, спасает нас от отчаяния. Он объяснил, как смотреть, читать, понимать и искать. Он познакомил меня с Толстым, Флобером и Стендалем и показал, насколько важно строить фразы, которые не только о чем-то говорят, но и которые приятно читать. «Текст – это музыка», – говорил он.

По мере прочтения книги вы поймете, почему я считаю, что отец – больше, чем просто объект конкретного эксперимента, а именно теста, в котором участвовали шесть медиумов, двое мужчин и четыре женщины. Он мой напарник, невидимый, но центральный персонаж данной книги, присутствовавший порой с трудом, часто с волнением и время от времени даже с юмором.

При его жизни мы много раз говорили о смерти: в 2001 году в результате аварии в Афганистане я потерял брата, а он остался без сына, так что эта тема присутствовала в нашей семье. Мы рассуждали о том, что было бы интересно попробовать провести такое исследование вместе, уже после того, как он уйдет.

В день похорон, когда я был один в траурном зале и пока никто не видел, за несколько минут до того, как гроб плотно закрыли, я положил внутрь четыре предмета и записку, спрятав их под тканью, которой было покрыто тело отца. С этого момента и до закрытия гроба я оставался рядом и следил за тем, чтобы никто не смог увидеть оставленные предметы. Поэтому абсолютно уверен, что до сегодняшнего дня был единственным человеком, который знал о наличии предметов в гробу.

В то субботнее утро 22 июня 2013 года я положил рядом с телом отца:

– длинную тонкую кисть для рисования;

– тюбик белой акриловой краски;

– компас;

– карманное издание Дино Буццати «Татарская пустыня», одной из любимых книг моего отца;

– маленькую записку в конверте цвета экрю.

Я предварительно сфотографировал каждый предмет перед тем, как положить его в гроб. Затем обратился к отцу, глядя на пустоту над ним, а не на его тело. Я объяснил, что делаю и что его задача будет заключаться в том, чтобы сообщить медиумам, что это за предметы. Чуть больше года спустя я предложил нескольким медиумам участвовать в небольшом эксперименте, суть которого описал очень уклончиво…

Наука и медиумизм

Можно ли на самом деле разговаривать с мертвыми? Многие женщины и мужчины утверждают, что умеют, и даже делают это при помощи своей профессии. Некоторые из них не являются шарлатанами. Так кто же они? Цель данного теста – проверить шесть медиумов, известных своей надежностью, честностью и, конечно же, признанным опытом.

Людей, профессионально использующих особую способность общаться с потусторонним миром, во Франции больше, чем можно себе представить. К ним обращаются тысячи людей, но мало кто говорит об этом. В чем заключается смысл медиумизма? Есть ли основания для расследования? Реальны ли подобные способности? Считается ли это социальным явлением, которое можно свести к мошенничеству, неосознанному со стороны одних медиумов или полностью сознательному со стороны шарлатанов? Имеем ли мы дело с коллективной иллюзией? C формой самоубеждения со стороны людей, неспособных преодолеть реальность утраты? Или речь идет о настоящем общении с потусторонним миром? Это дар или проклятие для тех, кто его практикует? Это священная миссия или иллюзия? С помощью шести встреч и шести тестовых сеансов, свидетелями которых вы станете, я постараюсь строго и объективно ответить на все вопросы.

Медиумы утверждают, что умершие присутствуют рядом с ними (они видят, чувствуют, разговаривают с покойными) и нашептывают информацию прямо на ухо! После анализа вы убедитесь, что полученные данные подтверждают правдоподобность этой идеи: какая-то часть нашей личности или сущности, вероятно, продолжает существовать после физической смерти в форме, способной общаться с медиумом.

На сегодняшний день жизнь после смерти является рациональной гипотезой, подтверждается научными исследованиями, проведенными в области медиумизма.

Медиум – человек, который, устанавливая связь с одним или несколькими умершими людьми, получает информацию, порой очень личную, о человеке, которого встречает впервые в жизни. И это поистине один из самых загадочных моментов медиумизма, поскольку в настоящее время никакое объяснение не дает возможности определить стандартным образом, как такое возможно.

Оказываясь перед незнакомым клиентом, которого видит впервые, медиум способен предоставить ему фактическую информацию, утверждая, что получил ее от умерших людей. Вопрос: откуда берется эта информация? Исследования на данную тему проводятся на протяжении нескольких десятилетий такими специалистами, как Гэри Э. Шварц¹ или Джули Бейшель² из Уиндбриджского института. Цель исследований заключается в определении природы информации, которую медиумы способны получить в ходе тщательно контролируемых протоколов.

Стандартные способы получения информации о незнакомом человеке – это прежде всего мошенничество или обман: медиум вполне мог бы заранее собрать сведения о нужном вопросе или покойном человеке. Исследователь Джули Бейшель объясняет, что ее протокол исследования исключает такую возможность, поскольку на протяжении всего эксперимента медиум знает только имя покойного. Еще одним традиционным объяснением, говорит она, является холодное чтение, когда медиум использует визуальные или слуховые подсказки, получаемые от клиента, чтобы предоставить информацию, которая находит отклик у последнего. Это еще называют «ментализм». Чтобы избежать подобной ситуации, в экспериментах, которые проводит Джули Бейшель, человек, играющий роль клиента, физически не присутствует в одном помещении с медиумом, а человек, проводящий эксперимент, не знает ничего об испытуемом или потенциальных умерших. Последнее возможное объяснение: информация, предоставляемая медиумом, настолько общая, что ее можно применить ко всем людям. Чтобы исключить такой вариант, Джули Бейшель просит медиума ответить на четыре конкретных вопроса о покойном человеке: описание внешности, личность, хобби или деятельность и причина смерти.

Результаты, полученные в ходе множества последовательных испытаний, позволяют окончательно исключить такие традиционные объяснения, как мошенничество, директивный допрос или внушаемость. Это стало возможным благодаря протоколам, используемым исследователями вроде Джули Бейшель или Гэри Шварца.

Так каким же образом медиумы получают информацию о живых и умерших, о которых ничего не знают? Исследователи придерживаются двух гипотез для объяснения полученных результатов: либо медиумы действительно общаются с умершими, либо речь идет о некоей форме телепатии, и данная интерпретация уже сама по себе довольно необычна. Согласно последней гипотезе, медиум может читать мысли человека, который обращается к нему. Предполагают, что он не разговаривает с духом, а получает информацию, вынимая ее из головы находящегося рядом человека.

Правда, из результатов следует то, что такая форма телепатии является пассивным актом: в этом случае медиум получает картинки, образы, однако относительно общения с умершими медиумы говорят о настоящих интерактивных беседах. Еще примечательно то, что во многих случаях информация, предоставляемая медиумом, неизвестна человеку, который участвует в эксперименте в качестве клиента. Гэри Шварц отмечает: «Часто мы получаем неожиданные сведения о людях, о которых знает выступающий в качестве клиента. Иногда мы получаем от медиума информацию, которую клиент считает ложной или ничего не знает об этом, а позже она оказывается верной».

Подобные ситуации очень сбивают с толку, поскольку телепатический образ не должен противоречить мыслям человека, из чьей головы медиум его черпает. Более того, как отмечает Джули Бейшель, психические чтения являются частью практики многих медиумов. По их словам, они очень хорошо умеют различать телепатию и общение с покойным человеком: ощущение, связанное с каждой из этих ситуаций, разное. К тому же они испытывают такие ощущения с детства. Мы убедимся в этом в деталях.

Таким образом, научный подход к медиумизму позволяет сделать вывод, который словами Джули Бейшель звучит так: «Аномальное получение информации – это факт, но мы не можем определить, откуда она приходит. Данные подкрепляют идею о сохранении сознания, о жизни после смерти. Какая-то часть нашей личности или сущности продолжает существовать после физической смерти в форме, способной общаться с медиумом. Данные также подкрепляют и другие гипотезы, не связанные с сохранением сознания: возможно, ясновидение, телепатия или предвидение позволяют медиумам получать информацию, не общаясь с мертвыми. Однако теперь, начав работать над опытом медиумов, мы склонны думать, что сохранение сознания – это объяснение, наиболее обоснованное данными».

Благодаря проведенным исследованиям, а также тем, которые я провел в течение последних лет³, на сегодняшний день существование жизни после смерти является более чем убедительной гипотезой для меня. Вот уже более десяти лет я провожу расследования по всему миру, встречаясь с учеными, врачами, мужчинами, женщинами и детьми, у которых был невероятный опыт контакта с умершими. Я работаю и общаюсь с медиумами уже долгие годы. Все это время я оставался строгим и объективным журналистом. И именно такая позиция позволяет сегодня признать очевидное: смерть – это не конец жизни.

Еще данной книгой я хотел бы внести вклад в изучение обсуждаемой темы с помощью неоспоримых результатов, с которыми вы познакомитесь по мере прочтения. Помимо простого желания доказать, что жизнь продолжается после смерти, я хотел изучить, как происходит общение между двумя мирами. Между живыми и мертвыми. Я постоянно спрашивал медиумов: что происходит с человеком после того, как его тело превратилось в пыль? Что происходит с личностью после смерти? Ведь мы продолжаем быть, в этом, повторюсь, я сегодня уверен. Но быть кем? Точно таким же человеком, как и при жизни на земле? Или личность меняется? Что происходит в первые недели после смерти? Куда мы идем? Кого встречаем?

Кто это существо, которым стал отец после смерти и которое общалось со мной?

Я приглашаю вас узнать то, что понял за месяцы расследований. Это ошеломляет. Каждая из шести следующих глав посвящена портрету медиума (женщины или мужчины) и представляет собой полный тестовый сеанс, проведенный с ней или с ним. Еще никогда я не заходил так далеко в интервью. В них медиумы проливают уникальный свет на такие темы, как конец жизни, смерть, жизнь после нее и общение с умершими. В заключительной главе психиатр Кристоф Форе, специалист по поддержке людей, находящихся в конце жизни, рассказывает об особенностях процесса траура и дает полезные советы, связанные со смертью и медиумизмом.

Написание данной книги изменило мою жизнь. Возможно, она изменит и вашу.

Генри

Я очень жду сеанса. Я знаю Генри Виньо много лет, и нас связывает настоящая дружба. Впервые я встретился с ним в ноябре 2006 года, тоже для теста, с фотографией моего брата Тома́, погибшего в Афганистане пятью годами ранее. Результат первого сеанса был впечатляющим⁴. Генри ничего обо мне не знал и, совершенно точно, в тот день общался с моим братом.

Сомнений у меня, однако, было много. Я вышел из маленькой квартирки, где Генри проводил сеанс, разрываясь между изумлением и неверием. Изумлением от осознания того, что он рассказал невероятное количество очень точных подробностей о брате, его жизни, характере, о конкретных обстоятельствах смерти (и так далее), подробностей, которые можно объективно получить только от одного человека – моего брата, погибшего пятью годами ранее! И неверием: мой разум еще не был готов принять тот очевидный факт, что брат говорил со мной после своей смерти.

Такое неверие стойкое и цепляется за малейшее сомнение, малейшую предоставленную возможность. В тот ноябрьский день 2006 года меня, например, смущало то, что Генри ни разу не сказал, что моего брата зовут Тома́. Он подробно описал место, где произошла авария, как брат погиб в автокатастрофе (он получил травму головы), но не назвал его имени. Вот что казалось странным. Почему, находясь с нами в комнате, как утверждал Генри, брат не попросил: «Эй, кстати, скажи ему, что меня зовут Тома́»? Это казалось мне непонятным, нелогичным, и такой простой факт смазывал совершенно необъяснимую реальность: Генри рассказал очень много других достоверных сведений.

Впоследствии я обнаружил причину такого явного противоречия. И это один из фактов, которые мне очень важно изучить в ходе теста с шестью медиумами, согласившимися принять участие в эксперименте. Вкратце (это очень значимый момент, мы будем возвращаться к нему на протяжении всей книги): часть мозга медиумов, которая получает слова, картинки, информацию от умерших, не совпадает с той частью мозга, которая отвечает за озвучивание информации живому человеку, обратившемуся за помощью. Исследователь Джули Бейшель объяснила это во время беседы, состоявшейся в Тусоне, штат Аризона, несколько лет назад: «Имена и даты являются проблемой для многих медиумов. Я думаю, так происходит потому, что данная информация зависит от левого полушария мозга. Имя – метка, а цифры и метки обрабатываются левым полушарием мозга. По нашему мнению, медиумизм – процесс, происходящий преимущественно в правом полушарии мозга. Поэтому элементы, которые обычно фильтруются левым полушарием, труднее воспринимать и интерпретировать во время данного процесса». Тут можно провести параллель с первыми секундами после пробуждения. В этот момент у вас в голове, возможно, все еще присутствует последнее сновидение, которое вы только что видели. Оно здесь, вы чувствуете его, память о нем запечатлена внутри, со всей силой и деталями. Но вы поворачиваетесь в постели, и еще до того, как встали, оно блекнет. Когда вы пытаетесь записать сновидение или рассказать его партнеру (партнерше), слова, которые вы используете, странным образом разрушают часть увиденного. Рассказывая сновидение или фиксируя его в письменном виде, вы сводите его к словам. Оно перекраивается. Оно практически становится чем-то другим. Фактически, вы переключаетесь с правого полушария мозга, которое видит сновидения, на левое полушарие, которое пытается описать его. И все «заклинивает». Тем не менее сохраняется размытое ощущение фрагментов сновидения: было больше… какой-то момент ускользает от вас… вот этот цвет был… как бы это сказать? Нет, несмотря на все усилия, вам не удается подобрать слова. Случалось с вами когда-нибудь что-то подобное? Что ж, у медиума, как мы убедимся позже, происходит примерно то же самое: во время сеанса он должен оставаться в своеобразном состоянии сна, в этом тонком пространстве хрупких ощущений, где он находится в контакте с умершими, и пересказывать вам это словами. Способность постоянно переключаться с одного на другое, не нарушая хрупких ощущений, является секретом хорошего медиума.

Пока я еду через Париж в район, где живет Генри, задаюсь вопросом, как наша дружба могла бы повлиять на предстоящую беседу. Сделает ли взаимное доверие этот тест менее напряженным для него или, наоборот, сам процесс эксперимента будет сковывать его? Стресс является важным фактором, поскольку человек должен настроиться на тонкое восприятие, а оно трудноуловимое и очень хрупкое. На это тонкое восприятие, которое, как можно было бы предположить, связано с интуицией, или шестым чувством, мгновенно влияет малейшая эмоция. А стресс, страх, что не получится, – это очень сильная эмоция. Всем медиумам, которые участвуют в тесте, придется столкнуться с подобным моментом.

Несмотря на то что мы давно знакомы, Генри никогда не встречался с моим отцом. Да, можно предположить, что Генри сообщили о его смерти, которая случилась больше года назад. Даже если и так, то, кроме данной информации, он больше ничего не знает об обстоятельствах смерти отца и, разумеется, о том, что я втайне сделал в траурном зале, где гроб был герметично закрыт. Любопытно, что Генри ни разу не упомянет об установлении контакта именно с моим отцом, тем не менее вы станете свидетелями того, что придет именно он…

Я, как обычно, выехал раньше, опасаясь, что у меня возникнут проблемы с парковкой. Я направляюсь в 13-й округ Парижа, к северу от Площади Италии, и быстро нахожу парковочное место в нескольких минутах ходьбы от дома Генри. Я в нетерпении. Ожидаю назначенного времени, сидя за рулем, и, как я делал в течение нескольких дней, пользуюсь возможностью обратиться вслух к отцу и ко всем другим умершим членам моей семьи, которые могли бы услышать меня в невидимом мире. Я прошу их о помощи. О помощи в написании книги. О помощи папе, чтобы он смог рассказать Генри, что я положил в его гроб. Разговаривая вслух в машине, внезапно ловлю себя на мысли, что с одним из предметов – книгой Дино Буццати «Татарская пустыня» – могут возникнуть сложности: медиуму будет почти невозможно понять название, даже если папа и сообщит, ведь простое имя трудно уловить. Удастся ли хоть кому-нибудь из шести медиумов назвать этот роман? С остальными предметами на первый взгляд проще, а как же с книгой? В тот момент я еще и представить себе не мог, что чуть более чем через час во время сеанса произойдет невероятная синхроничность, когда мой отец найдет решение…

Я вхожу в квартиру с задернутыми шторами. Генри улыбчивый и веселый, как обычно. Это человек, который всегда счастлив, даже когда жизнь его дразнит. Он выглядит хорошо и подает мне знак войти в гостиную, которая служит местом проведения сеансов. Простая комната, маленький столик, сдвинутый в угол стены, запах сигарет. Я сразу чувствую, что он тоже боится этого момента. Он сообщает, что уже давно не проводил сеансов. Семейные обязанности, неприятный бронхит… Это будет его первый сеанс за последние несколько недель. Ой! Не ржавеет ли медиум, пока не практикует?

Уже темно, но он опускает жалюзи, погружая комнату в полумрак. Генри любит работать в темноте. Пока я не даю никаких сведений или фотографий, чтобы посмотреть, кто появится спонтанно. Кто из умерших вокруг меня захочет высказаться?

Генри садится за свой маленький столик, заваленный различными бумагами, моленными образами, включая позолоченную иконку с изображением Падре Пио, со стоящей на нем пепельницей, и прячет лицо в ладонях, чтобы избавиться от ненужных мыслей. Я сижу напротив, сосредоточенный и в ожидании. Минуты проходят в тишине, прерываемой лишь несколькими приступами кашля. Бронхит и сигареты несовместимы. Мне интересно, как он может сосредоточиться, так кашляя. А потом все постепенно начинается.

– Ты часто зажигаешь свечи? – спрашивает он меня.

Любопытно, что он задает такой вопрос, потому что именно в это утро, перед тем как прийти на нашу встречу, я зажег одну, чего никогда не делал. Глядя на пламя свечи, я разговаривал с папой. А вот для моей жены Наташи мысленно молиться о своих близких перед зажженной свечой – почти ежедневный жест.

– Я – нет, но Наташа часто делает это.

– Есть духовная благодарность за регулярно зажигаемые свечи по нескольким умершим для тебя и Наташи.

– На самом деле я сделал это сегодня утром, прежде чем прийти…

– Есть благодарность за этот свет… я увидел это некоторое время тому назад, еще до того, как мы начали.

После преамбулы снова воцаряется молчание. Генри сосредоточивается, закрыв лицо руками.

– Я смутно вижу лицо какого-то умершего человека, который носил бороду, что-то вроде козлиной бородки, какую раньше носили многие…

– Мне это ни о чем не говорит.

Услышав эти слова Генри, я внезапно вспоминаю своего прадеда Жоржа, который носил козлиную бородку и усы. Но я ничего не говорю по этому поводу, потому что без дополнительных уточнений со стороны Генри эта фраза слишком расплывчата. Снова проходит какое-то время.

– Поль – это тебе о чем-то говорит? Или Жан-Поль?

– Да.

– Это Поль или Жан-Поль? Я услышал «Поль», но это может быть и Жан-Поль.

– Это Поль.

– Покойный? Потому что он там, наверху…

– Да.

– Он пытается показать мне какие-то инструменты, похоже, хирургические, из операционного блока, да, это так; либо человек подвергся хирургическому вмешательству, либо операция повлияла на его уход с земли… как бы там ни было, его оперировали перед тем, как он ушел… операция была необходима, и он покинул землю сразу после нее. Это тебе ни о чем не говорит?

Одним из самых болезненных событий для Лизы, матери моего отца, стала смерть ее старшего брата Поля. Вообще, он объявлен пропавшим без вести 18 февраля 1915 года в возрасте тридцати одного года во время ожесточенных боев в деревне Босежур, в регионе Шампань-Арденны. Все деревни в этом районе Марны полностью разрушены, но только деревня Босежур так и не была восстановлена. С тех пор память об исчезновении Поля является значимым фактом в истории нашей семьи.

Как можно исчезнуть на поле боя? Я не могу себе представить, что это значит. Нам ничего не известно о точных обстоятельствах его смерти. Пропавший без вести означает, что не обнаружено никаких следов его останков, поэтому маловероятно, что он был ранен, перенес операцию и умер во время нее. Почему тогда его сочли пропавшим без вести? Учитывая данную неопределенность, я оставляю вопрос без ответа и ничего не уточняю Генри по этому поводу. Он продолжает, и вот тут-то начинается путаница.

– Этот человек здесь, я вижу его. Похоже, у него проблемы с желудком. Ты знаешь об этом?

– Я не знаю. Ты имеешь в виду Поля?

– Кажется… А нет, подожди. У кого-то другого были серьезные проблемы с желудком, и ему сделали операцию. Это не Поль…

Похоже, что несколько человек проявляют себя, детали, которые улавливает Генри, накладываются друг на друга. Меня поразило появление Поля, человека из нашей семьи, чье исчезновение потрясло бабушку, но еще больше меня поразило упоминание об имевшем проблемы с животом человеке, которого к смерти привела операция. Потому что это именно то, что произошло с отцом!

У него была проблема с желудком, асцит: его живот сильно раздувался от скапливающейся внутри жидкости. За последние месяцы жизни ему сделали несколько пункций в больнице. Из него удаляли по нескольку литров жидкости с помощью большой иглы. Последний прокол и без того сильно ослабленного организма незадолго до смерти отнял у отца последние силы, он впал в кому и на следующий день умер. Человек, который появляется одновременно с Полем, у которого «были серьезные проблемы с желудком» и которого «оперировали перед тем, как он ушел»; эта операция, которая «повлияла на его уход с земли»… Это точно отец! А Поль был его дядей.

Между тем Генри возвращается к Полю, сообщает о нем новую уникальную информацию.

– Поль очень грустил перед своим уходом, я вижу, как блестят слезы в его глазах… Мне приходит буква «Ф»… фамилия, имя?

Умирать невесело, тут ничего оригинального, а вот буква «Ф»! Фамилия Поля была Лафит. Не тороплюсь ли я связывать все детали? Тем не менее эти несколько следующих друг за другом элементов очень точно сочетаются друг с другом: Поль Ф. и Поль Лафит; мужчина, который умер сразу после операции на желудке, что как раз и произошло с моим отцом, племянником Поля. Я молчу и пока держу все это при себе.

Сеанс продолжается, и снова наступает долгое молчание.

Поскольку я никак не направляю Генри, у меня создается впечатление, что он улавливает множество скрытых образов: например, он видит меня ребенком, который очень быстро поднимается по лестнице; а ведь когда я был маленьким, мы жили в доме по улице Гей-Люссака в Париже на пятом этаже, куда я взбегал по лестнице. Он довольно точно описывает мой детский характер. Я прошу рассказывать все, что приходит к нему, и при этом не сообщаю никаких дополнительных подробностей.

– Ты хранил дома револьверный или винтовочный патрон? – внезапно спрашивает он меня.

– Да.

– Потому что мне показывают его в руках, не знаю почему…

У меня дома есть несколько патронов без пороха от автомата Калашникова, привезенных из поездок в Афганистан. Но при чем здесь эта деталь? У меня такое ощущение, что это результат некоего волнения со стороны умерших: они пытаются передать какие-то красноречивые детали, касающиеся разного времени или разных людей из моей семьи, но получается немного лихорадочно и беспорядочно. Если бы я помог Генри, это, несомненно, позволило бы ему лучше сосредоточиться на том или ином человеке по ту сторону, на той или иной детали. Но сначала я все-таки хочу понаблюдать, что происходит, когда медиум улавливает все, без какой-либо нацеленности на конкретного умершего.

Подобная ориентация, характерная для сеанса медиумизма, порой может быть для прорицателя способом притвориться, что он общается с умершими, в то время как на самом деле выдает расплывчатые банальности одну за другой: именно мы придаем смысл вещам, в которых его нет. Я очень внимателен к данному моменту, но в то же время прекрасно осознаю, что мое молчание усложняет Генри задачу, пусть оно и сохраняет необходимую объективность. Однако упомянутый человек с проблемой желудка – это отец, я в этом убежден, точно так же, как осознаю и то, что, не получив от меня подтверждения, Генри не «зацепил» эту душу, не сконцентрировался на ней и продолжает позволять своему разуму странствовать по тонкому миру.

– В твоей семье когда-нибудь у кого-нибудь была змея? Это необычно…

– Да, у меня.

Я обожал этих животных, и у меня была одна в виварии. Мой брат Тома́, погибший в апреле 2001 года, тоже был большим поклонником змей и тоже держал нескольких в своей комнате.

– У тебя? – удивился Генри. – Я вижу перед собой ползущую змею… у тебя была змея?

– Да, у моего брата тоже, кстати.

– А… любопытно, я увидел перед собой змею, ползающую по столу…

Все как я и предполагал: Генри не испытывает трудностей, он кое-что улавливает. Просто следует учитывать тот факт, что перед ним как бы находится то возникающая, то исчезающая толпа, невидимая для меня, люди в которой одновременно подают ему знаки. Мой отец находится в центре этой толпы и, похоже, не сможет привлечь внимание Генри больше других духов, пока мы будем работать вслепую. Да, перед глазами души у Генри находится нечеткая толпа духов. Я действительно усложняю ему задачу, храня молчание.

Мы друзья, он знает мою историю и раньше уже несколько раз улавливал детали о моем брате с поразительной точностью. Поэтому я нисколько не сомневаюсь в его способностях. Тем не менее сеанс вселяет в него определенную тревогу, и это, должно быть, не позволяет ему полностью расслабиться. Кроме того, я чувствую, что, поскольку Генри знает подробности смерти моего брата, даже если он и видит Тома́ среди толпы, то не сообщает мне об этом, в некотором смысле подвергая себя самоцензуре.

Перейдем ко второму этапу: я бы не хотел, чтобы упражнение вслепую изнурило Генри, не дав ему возможности еще раз показать свои способности. Я достаю фотографию отца и кладу ее на стол, не говоря Генри, кто это. Тут же замечаю эффект, вызванный изображением, на которое Генри смотрит от силы две секунды, прежде чем взять его и приложить к своему лбу, снова закрыв глаза. Как будто посреди огромного водоворота невидимых сил только что внезапно возникла мгновенная связь между человеком на фотографии, все время присутствующим рядом с нами среди многих других, и Генри. Прямая связь, избавленная ото всех помех, вызванных присутствием других умерших людей вокруг. Стольких людей со своими особенностями, со своими просьбами, образами, ощущениями…

Сумеет ли отец проявить себя отчетливей? Сумеет ли он сказать Генри то, чего я жду?

Как становятся медиумами? Когда Генри Виньо задают подобный вопрос, он всегда рассказывает о своем детском воспоминании. Генри семь лет, когда он впервые видит повешенного в одной из комнат дома, где живет. Он единственный в семье, кому приходит данная сцена. Из своей комнаты он отчетливо различает фигуру человека, висящего на веревке. Это виде́ние повторяется все чаще, родители Генри в недоумении (лишь много времени спустя они с удивлением узна́ют, что бывший владелец повесился именно в том месте, где его видел Генри).

Виде́ние повторялось у Генри годами, до тех пор пока семья не переехала. Когда его просят описать увиденное, он говорит о нем как о каком-то застывшем образе, а не о чем-то живом. Позднее он поймет, что это был не дух, а воспоминание о произошедшем в том доме. Как некая запись, фрагмент фильма, который постоянно повторялся. Почему Генри это видел? Он понятия не имеет, но поясняет, что трагические смерти, подобные смерти того человека, сопровождаются сильной болью и, несомненно, это накладывает отпечаток на место, где все произошло. Отчетливый отпечаток какого-то человека в глазах маленького ребенка, человека, каким он был в момент трагедии: мужчина, висящий на веревке со склоненной головой. Хотя данный образ возникает довольно часто, к счастью, маленький Генри не видит его каждый день. Когда это происходит, он прячется под одеяло, но все равно смотрит наружу через крошечную щелочку. Сначала он так напуган. А со временем привыкает, если к такому вообще можно привыкнуть.

К загадочному и молчаливому повешенному постепенно добавляются другие виде́ния, более живые. С годами количество таких необъяснимых явлений увеличивается. Генри чувствует приближение чего-то к нему, к его комнате. Он говорит о клубах дыма, о более или менее наглядных материализациях неизвестных лиц. Они предстают перед его глазами, иногда появляясь в обстановке, пейзаже, который, кажется, связан с их жизнью. В отличие от виде́ния с повешенным, в таких ситуациях у Генри возникает ощущение, что эти люди точно живы и показывают ему сцены из своей жизни. Голосов он особо не слышит, но чувствует, что становится своего рода магнитом для таких людей.

Несмотря на свой юный возраст, Генри говорит, что к нему приходят духи, люди. Оглядываясь назад, сегодня он думает, что они появлялись намеренно, чтобы он начал осознавать себя как медиум. Потому что с самого рождения Генри демонстрировал определенную форму чувствительности, и в детстве внутри него таким образом открывалась дверь в неизведанное измерение.

Он проживает эти годы как духовную подготовку. Целенаправленную и необходимую подготовку, потому что те, кто приходят, вовсе не являются духами его семьи, возникающими как-то навязчиво, с четкими просьбами. Нет, в то время Генри имеет дело с совершенно неизвестными духами, которые, судя по всему, преследуют определенную цель.

Ему повезло: он может свободно поговорить об этом со своими сестрами и матерью, чуть позже – с дальними родственниками и даже со своими школьными друзьями. Хотя люди принимают данную способность по-разному. До того как он столкнулся со взглядами и мнениями других людей, это дарование казалось ему нормальным, он считал, что все видели то же, что и он. Но первые насмешки, язвительные замечания заставляют задуматься, не происходит ли с ним что-то не то. Несмотря на порой бесцеремонные высказывания, Генри в глубине души чувствует, что все это – реальные вещи. Он уравновешенный ребенок и находится в здравом уме.

Поначалу подобный опыт иногда пугает, но у него никогда не возникает чувства, что ему досаждают. Постепенно он привыкает к существованию других измерений. Эта реальность появляется в его жизни естественным образом в маленькой уединенной деревушке, где он живет, вдали от всего, без доступа хоть к какой-нибудь книге на данную тему. По телевизору о таком не говорят. Отсутствие доступа к какой-либо информации для него труднее, чем страх или сомнения. Он проживает данные явления, не понимая, как их объяснить. Он уверен в одном: это живое и настоящее.

Генри вступает в подростковый возраст, порой проходя через очень напряженные моменты. Подобные явления иногда случаются каждый день или даже несколько раз за ночь, а порой совсем ничего не происходит в течение двух или даже трех недель. В подростковом возрасте появляются своего рода вспышки. Он улавливает какое-нибудь событие, что-то подтверждаемое находящимся перед ним человеком: членами его семьи или школьными друзьями. Еще он чувствует какие-то события, которые вот-вот произойдут. В школе его начинают называть волшебником. Вместе с тем понимание того факта, что он один проживает подобное, не заставляет сомневаться в происходящем. Он больше не задается вопросом: не играет ли с ним злую шутку воображение? Нет, все слишком реально, слишком живо, чтобы быть фантазией. Благодаря родителям, которые, наконец, узнаю́т, что какой-то мужчина действительно когда-то раньше повесился в их доме, в том месте, где это видел их сын, Генри убеждается в том, что его ощущения – не плод воображения.

Генри с большой добротой рассказывает о том, как эти виде́ния сформировали его. Интуитивное понимание того факта, что данные явления тренируют его и играют определенную роль в его пробуждении, все больше укрепляют уверенность юного Генри: действует некая внешняя воля.

Все детство Генри не покидает своеобразная уверенность. Он знает, что виде́ния открывают перед ним другое измерение, но настоящее посвящение начинается в тот момент, когда в подростковом возрасте он впервые переживает опыт выхода из тела. Он начинает сталкиваться с первыми проявлениями внетелесного опыта с шестнадцати лет.

Как и многие паранормальные явления, которые происходят с Генри и в настоящее время, новый опыт случался за несколько минут до отхода ко сну. Он вспоминает, что на первых парах казалось, будто поднимается нижняя часть тела (речь не о настоящих ногах, а о другом теле), в то время как верхняя часть остается неподвижной. Бывало и так, что поднималась верхняя часть тела, готовая к действию, а нижняя оставалась неподвижной. В такие моменты ему хотелось покинуть тело, он чувствовал прилив энергии и понимал, что что-то происходит, но в итоге ничего не случалось. Это длится месяцами, а потом однажды он внезапно обнаруживает себя стоящим на четвереньках рядом с кроватью. Казалось бы, ничего удивительного, пока он не замечает, что его тело по-прежнему находится в кровати, а он стоит на четвереньках рядом с ней. Пораженный увиденным, он пугается и мгновенно возвращается в физическое тело. В другой раз он видит себя сидящим на краю кровати, видит, как встает, чтобы включить свет, а его рука проходит сквозь выключатель и стену. (Это вставало его астральное тело, хотя он этого не осознавал.) Обернувшись, он видит физическое тело и испытывает странное ощущение. И здесь снова побеждает страх.

Генри требуются месяцы на то, чтобы постепенно привыкнуть к подобному опыту. К слову, это происходит без его воли (он не пытается выйти из своего тела): просто так происходит, и все. И всегда присутствует не покидающая его с детства тонкая интуиция, что это своего рода тренировки. Со временем, когда удается побороть страх, он обнаруживает, что в момент проявления физических ощущений, характерных для начала такого опыта, что-то его зовет. Некий таинственный голос шепчет ему: «Иди». Голос его проводника – это Генри поймет лишь намного позже.

Успокоенный чувством, что это добрые защитные духовные силы, он позволяет себе выходить. Слушая этот доброжелательный голос, он начинает все чаще покидать пределы своего тела, которое в это время остается спокойно лежать в постели. Несмотря на возрастающее количество таких астральных путешествий, Генри никогда не может сам направиться в определенное место, например подойти к матери. Когда он оказывается вне тела, воля блокируется и что-то показывает ему разные вещи.

Может быть это сновидения, ведь подобное происходит, когда он находится в постели? В большинстве случаев он действительно лежит, но ясность и сила подобного опыта лишают всяких сомнений: к сновидениям это не имеет никакого отношения. Такая уверенность присутствовала еще до того, как это начало происходить средь бела дня. Как в тот раз, когда, уже будучи взрослым, он вышел из своего тела… в супермаркете.

Делая покупки с друзьями, в числе которых была медиум Николь Лепринс, Генри, толкая перед собой тележку в поисках чего-нибудь для ужина, внезапно начинает чувствовать себя странно, очень странно. Он останавливается, чтобы сосредоточиться на ощущениях. Может быть, сейчас он улавливает энергию, характерную для того места, где находится, или энергию кого-то поблизости, возможно, даже духа. Став взрослым, он привык к такого рода спонтанным ощущениям; ему пока еще трудно их описать, это подобно на энергию вокруг него. Итак, он покидает тело, поднимается над прилавками и наблюдает с новой позиции людей, занятых покупками, своих друзей и… более или менее четкие полупрозрачные силуэты, которые, как он понимает, являются духами, снующими среди живых людей.

Все это время Генри стоит неподвижно, держа руки на тележке, его голова в прямом и переносном смыслах находится в другом месте, подобно тому, как происходит в случае, когда человек погружен в свои мысли. В этот момент Генри одновременно присутствует в физическом мире и другой реальности, наблюдая сверху. Его подруга Николь все понимает и берет его за руку, говоря: «Генри, вернись к нам…» Генри слышит зов подруги среди окружающего его гомона. И Николь возвращает его. Потихоньку.

Подобный внетелесный опыт, несомненно, был случайным и отличался от всех остальных. Хотя он не казался своевременным, но выход из тела в магазине был очень полезен. В тот день Генри физически осознаёт, что мы живем в постоянном окружении духов. В то время Генри теоретически догадывается об этом, но масштаб увиденного собственными глазами, того, насколько мы окружены и даже «заражены» душами умерших, поражает его. Он никогда не смог бы представить себе, что все это происходит в таком объеме. Генри не знает, были ли умершие люди родственниками покупателей магазина. Позже он обнаружит: может быть так, что души загрязняют обстановку, окружающую живого человека, или какое-нибудь место. Некоторые люди притягивают определенные энергии, паразитические души. Он сам как медиум иногда чувствует, что какой-то умерший истощает его энергию.

Генри описывает внетелесный опыт посреди супермаркета как случайный, в отличие от большинства, пережитых в самом раннем детстве. Теперь он глубоко убежден в этом, потому что кто-то приходил к нему, чтобы подтвердить это.

В детстве взгляды других людей постепенно приводили Генри к ощущению себя каким-то особенным, хотя поначалу для него все казалось естественным. Мало-помалу он понял, что обладает способностью видеть то, чего не видят другие. Он столкнулся с силами, сущностями, у которых была собственная жизнь. Будучи подростком, во время внетелесных опытов он начал слышать голос некой сущности, которая представилась его проводником. И с появлением данной сущности Генри вступил в новый этап обучения.

С этого времени всякий страх исчез, Генри знает, что находится под защитой. Когда проводник говорит: «Иди», – он не может сопротивляться, это невозможно. Сегодня сложно объяснить, почему так. Это успокаивающий голос? Голос, захватывающий все его существо, наполняющий его таким покоем. Словно их души признали друг друга, словно проводник – существо, которое он знал всегда. Уходя вместе с ним, Генри понимает, что ему ничего не угрожает, хоть ему и трудно сказать, куда он идет. Кстати, на самом деле он не идет куда-то, в другое место в пространстве: его приводят в области света, предназначенные для того, чтобы он осознал какие-то конкретные вещи. Например, однажды проводник показал Генри какого-то только что умершего человека, которого Генри не знал. Проводник хотел, чтобы Генри понаблюдал за беспокойными духами вокруг этого человека. Генри видел умершего, других духов вокруг него, существ света (он толком не знает, как их назвать). В тот день проводник дал ему понять, что умерший не осознавал, что умер, как это часто бывает, и на самом деле только начинал это понимать.

Я с удивлением узнал, что проводника, присутствующего в жизни Генри, сам медиум видел всего один раз. Только раз. Во время каждой их прогулки, когда проводник приглашает следовать за ним, Генри чувствует его присутствие рядом с собой, но никогда не видит. Иногда появляется только рука, а проводник стоит позади Генри, находящегося в его власти, – эта сила уносит его. Генри не может представить, что такая сила могла бы исходить от него самого. Она приходит откуда-то еще. И эта внешняя сила, помощь проводника играют важную роль в том, насколько легко Генри выходит из тела. Окутанный этой энергией, Генри освобождается от физической материи и уносится в другое место, но никогда не видит своего проводника.

Это случилось лишь раз: прозвучало привычное «иди», после чего нечто в буквальном смысле подхватило Генри, и он оказался напротив некой сущности в пространстве, где присутствовали и другие едва различимые существа. Затем Генри испытал на себе силу необыкновенного света, любви и покоя. И в этот незабываемый момент, находясь перед невероятными существами, его самого пронизал свет и он увидел проводника в первый и последний раз в жизни.

Такое трудно передать словами. Генри рассказывает о существе невероятной красоты с человеческим лицом, излучающим неописуемый свет. В тот день существо слегка улыбнулось ему, наклонив голову, – своего рода доброе подтверждение того, что действительно оно направляло его все это время. И на этом все. С того дня Генри абсолютно уверен каждой своей клеточкой в том, кем является тот дух, который сопровождает и помогает ему.

Когда Генри проводит сеанс и находится в контакте с умершими, бывает, что проводник вмешивается в процесс и играет роль посредника между мертвыми и живыми, хотя подобное не происходит регулярно. Генри определяет его как покровителя и любящее существо, которое помогает развиваться и контролировать себя. Никаких споров с проводником нет. Он обращается к Генри только по своей инициативе. Одна-две фразы – и все. С любовью, порой с замечаниями, как может вести себя родитель по отношению к ребенку.

Одна из самых важных рекомендаций, которую проводник дал Генри, – сделать способность к медиумизму профессией. Как ни удивительно, Генри этого не хотел.

Он получает такой наказ в девятнадцать лет. Сначала он звучит голосом его проводника. Настойчивым голосом, без каких-либо сомнений в его происхождении. Послание таково: «Позже тебе предстоит поддерживать тысячи душ, особенно родителей, потерявших детей». Генри не хочет слышать о таком в девятнадцать лет. Три недели спустя, к его изумлению, Генри физически является дед, умерший некоторое время назад, и передает то же послание: «Тебе предстоит поддерживать тысячи душ…»

Одно и то же послание дважды за один месяц. «Это очень мило, почему бы и нет?» – говорит себе Генри, но не собирается начинать прямо сразу. Может быть, после ухода на пенсию? Потому что в то время он работает в мире моды, и ему по-настоящему нравится то, чем он занимается.

Не обращая внимания на просьбу, он продолжает вести свою профессиональную жизнь. Два года спустя Генри переезжает в Париж, и всего через несколько месяцев после переезда ряд совпадений приводит его ко встрече с несколькими медиумами, выступающими на публике. Одного из медиумов зовут мадам Берта. Он с ней не знаком, но во время публичного сеанса Берта смотрит на него и объявляет: «Мне говорят, что вы медиум, ваше место здесь, со мной…» О нет! В Париже Генри нашел работу художника по костюмам и только начинает занимать свое место в индустрии развлечений. Если он и мечтает о чем-то, так это стать певцом. Заинтригованный, он тем не менее продолжает время от времени посещать коллективные сеансы медиумизма, во время которых медиумы, находясь на сцене перед более или менее редкой публикой, случайным образом вылавливают присутствующие души умерших и передают их послания близким, сидящим в зале.

Именно в такой обстановке Генри знакомится с медиумом Николь Лепринс, с которой у него сложатся крепкие дружеские отношения. Их первая встреча состоялась во время частного сеанса, на котором Генри присутствует как обычный клиент. В тот день Николь является его дедушка и через нее снова передает то настойчивое послание: «Тебе предстоит поддерживать тысячи душ…» Ну конечно! Несмотря на его сопротивление, запущен какой-то процесс, и в последующие месяцы (на тот момент он пробыл в Париже меньше года), пройдя проверку организатора упомянутых публичных сеансов медиумизма, Генри оказывается на сцене.

Мандраж перед первым выступлением был невообразимый, несравнимо сильнее того, который ему случается испытывать даже сегодня перед началом публичного сеанса. Не в силах уснуть накануне, Генри пьет одну чашку кофе за другой, и ему удается поспать всего три часа. А утром в среду 13 марта, охваченный тревогой, он в двух шагах от того, чтобы все отменить. Его даже подташнивает. Однако как только он выходит на сцену, все меняется: тревога исчезает, время замирает. Он мгновенно наполняется особыми энергиями и улавливает духов так, как будто занимался этим всю свою жизнь. Что, впрочем, отчасти так и было.

Начинается новая, отнюдь не скучная жизнь. Генри участвует в публичных сеансах по вечерам или по субботам и продолжает работать художником по костюмам. Он счастлив. Ему кажется, что он выполнил настоятельную просьбу своих проводника и деда, продолжая при этом заниматься любимым делом и реализовывать себя. Но, похоже, от него ждут большего, и вскоре его проводник снова вмешивается, причем довольно прямолинейно: «Либо ты немедленно прекращаешь, либо ты лишишься дара и способностей». Имелось в виду следующее: «Ты бросаешь профессию и полностью посвящаешь себя медиумизму, иначе у тебя отнимут все способности к такому восприятию». Этот наказ категоричен (сегодня он называет его почти шантажом). Кто-то просит его помогать скорбящим родителям, что он уже делает публично, чувствуя, насколько полезен в этом деле. Но заниматься этим постоянно? Принимать в частном порядке? Несмотря на его опасения, все происходит очень быстро. Он скрепя сердце бросает работу и любимую индустрию развлечений. Ему было двадцать девять лет, когда он стал полноценным медиумом. Сегодня ему пятьдесят четыре.

Генри уже много лет проводит сеансы в маленькой погруженной в полумрак квартире в 13-м округе. За столько встреч я уже привык к нему.

Итак, он приложил фотографию моего отца к своему лбу. После начала теста, которое меня немного озадачило, фотография мгновенно способствовала налаживанию связи.

– Я вижу какие-то листы, – говорит он мне, – жестяную коробку, я даже слышу стук ее крышки. Как будто в коробке были вещи, вещи этого человека, много вещей. Я чувствую кого-то, кто довольно открыт, но в то же время консервативен. Он, как правило, не хотел видеть много людей, живя в некотором уединении. Он показывает мне, что так было в последние годы его жизни… люди, семья, «маленькими дозами», говорит он мне, «маленькими дозами».

Моего отца невозможно было бы описать лучше: человек, любящий жить в некотором уединении. И это выражение «маленькими дозами» до сих пор звучит во мне… Генри продолжает, а я не произношу ни слова.

– «Пусть меня оставят в покое!» – говорит он мне. – Временами он был немного ворчливым. Он мало говорил, но я вижу, как он наблюдает за миром вокруг себя.

– Да.

– Он говорит мне: «Моя жена была очень терпелива со мной». Он формулирует это как благодарность. Удивительно, но он повторяет фразу: «Пусть меня оставят в покое!» Он говорит не о настоящем, а о том времени, когда был жив, о последних годах жизни. Ты понимаешь, о чем я?

– Да. Это мне кое о чем говорит.

На самом деле это говорит мне об очень многом.

– Он заостряет на этом внимание… во всяком случае, он повторил последнюю фразу два раза подряд. Не было у него чего-то вроде витрины с принадлежащими ему предметами?

– Да, было.

– Она находится в комнате, на полках какие-то довольно старые вещи… Предметы, больше связанные с ним, чем с остальными членами семьи. Предметы, на которые можно было смотреть, но он не любил, чтобы к ним прикасались…

– Да.

Это потрясающе. Папа установил стеллаж на главной стене гостиной и разместил на полках всевозможные предметы из своего детства, подаренные или унаследованные от предков. Он был к ним чрезвычайно привязан. Он называл это своим «музеем артефактов».

– Я вижу его окруженного прекрасным светом, и он говорит: «Если бы я знал!» – как будто при жизни он не очень-то верил в бессмертие души…

– Да…

– Он показывает какой-то предмет, который ты ему подарил. Похоже на кусочек какого-то ископаемого, который лежит на его столе.

На свой стол папа положил большую окаменелость дерева, которую я привез ему из Мадагаскара. Сейчас я забрал ее. Но почему теперь, когда связь кажется установленной, отец не говорит то, чего я жду, а вместо этого рассказывает мне о музее артефактов или окаменелости на своем столе? Я вмешиваюсь:

– Хочет ли он сказать нам что-нибудь еще?

– Подожди… тебе это может показаться странным, но он посылает мне эмоциональные мысли о ком-то из его юности. Няня или женщина, которую он считал кем-то вроде второй матери? Ты не знаешь, кто это?

– Понятия не имею.

На данном этапе нашей встречи я действительно этого не знаю. Однако несколько недель спустя моя мать подтвердила, что во время Второй мировой войны, когда Париж был оккупирован, родители отправили моего отца в провинцию к женщине, к которой он очень привязался и о которой часто рассказывал моей матери. Пока же Генри продолжает:

– Это женщина, которую он очень любил… В семье была какая-то покойная по имени Морисса? Или Морисетт?

– Я этого не знаю.

– Морисса или Морисетт, какое-то такое имя… Он дает мне понять, что любил порядок во всем, был перфекционистом. Это тебе о чем-то говорит?

– Да.

Да, он любил порядок во всем, но что касается Мориссы или Морисетт – это загадка.

– Он говорит мне: «Если я боялся ошибиться, то никогда не показывал этого»… Вопрос гордости. Любопытно, я не знаю, кто это для тебя или в его семье, но есть ребенок, который добивался какого-то признания с его стороны. Это тебе о чем-то говорит?

– Да.

– Он посылает мне очень сильную мысль, мысль ребенка, который искал его одобрения, признания, любви. Это тебе о чем-то говорит?

– Да.

– Очень сильная мысль. Я слышу: «Теперь я понял».

Мои братья и я всегда искали одобрения отца. У меня это проявлялось не так сильно, вероятно, потому, что я был старшим и не страдал от некоего отсутствия выражения чувств с его стороны, а вот на моих братьях это отразилось гораздо сильнее. В частности, Тома́ перед своей смертью бурно выражал обиду, он чувствовал, что недополучал от отца знаков любви и внимания.

Эта информация – о недостатке чувств по отношению к нам со стороны отца – прозвучит ото всех медиумов, участвовавших в тесте. Такая повторяемость сведений, например о его замкнутости и характере одиночки, была бы удивительной или даже совершенно неожиданной с точки зрения статистики, если считать верными утверждения некоторых о том, что медиумы якобы описывают черты характера наугад, и все возможные совпадения чисто случайны. В данном случае эти сходства касаются не только характера моего отца, как мы увидим в продолжении книги, но и многих других деталей. В частности, тех, которые относятся к обстоятельствам его смерти. Не раскрывая ничего о том, что произойдет дальше, сейчас я просто должен признаться, что по мере того, как от медиума к медиуму будут проявляться подобные точные константы, мой скептицизм перерастет в настоящую эмоцию.

Однако вернемся к нашему сеансу с Генри.

– Этот мужчина не любил уколы? – спрашивает он меня, имея в виду отца.

– Нет.

– Он показывает мне уколы. Ему не нравилось, когда его кололи или лечили.

Никто не любит уколы. Но здесь я не могу не думать вот о чем: отцу, который, как я уже упоминал раньше, в последние месяцы жизни страдал от асцита, приходилось переносить длительные процедуры пункций, когда ему в живот вводили иглу с целью удаления оттуда избыточной жидкости; безусловно, эти процедуры приносили облегчение, но были малоприятными.

– Ладно, я повторяю то, что слышу: «Врачу наплевать… никаких уколов, никаких этих штук…» Это личность, человек с характером. Я думаю, он был довольно требовательным, но в то же время улыбался. Я вижу его легкую улыбку. Я чувствую сильную болезненность… Должно быть, ему в какой-то момент было плохо. Я не знаю, случилось ли это, когда он покидал этот мир или немного раньше, но он показывает, как корчится от боли. Его руки судорожно сжимают кого-то или что-то. Резкая боль во всем теле…

– Да.

Отец действительно мог быстро выйти из себя, но при этом был добрым, внимательным и улыбчивым человеком. Что касается дискомфорта, то он его точно испытывал. И это было неприятно.

– «Я чувствую, будто меня внезапно охватывает сильная боль, и я корчусь от нее». Ты понимаешь, о чем это?

– Да.

– «Мое тело внезапно напряглось, как будто я вот-вот уйду». Он дает мне понять, что умер от этой боли. Это тебе о чем-то говорит?

– Да.

– Я чувствую эту боль, он передает ее мне… Интересно: вначале он дал мне услышать что-то вроде звука открывающейся металлической коробки, в которой роются, а теперь я слышу: «Мои коробки» или «Моя коробка». Это тебе о чем-то говорит?

– Нет.

Коробки не говорят мне ничего конкретного. А вот боль точно присутствовала, не всегда сильная и дикая, но тупая и изматывающая в последние недели. Я вижу эту маску, которая порой появлялась на его лице во время приступов внезапной боли, его сжимающиеся руки…

– У него или его отца были боевые награды?

– У его отца.

– Кто-то там с ним наверху, и этот кто-то вдруг показал мне боевую награду. Это его папа?

– Да, это его отец.

– Да, они вместе. Очевидно, этот человек, его отец, давно ушел. Этот мужчина (Генри показывает на фотографию моего отца) восхищался своим папой. Ты знал об этом?

Боевая награда, сын, который уважает своего отца… Конечно, любой мужчина в возрасте, достаточном, чтобы быть отцом человека на фотографии, скорее всего участвовал в одной из войн, потрясших мир за последнее столетие. Кроме того, можно почти с полной уверенностью сказать, что какой-нибудь сын восхищается своим отцом. Но я подтверждаю слова Генри, чтобы посмотреть, куда его приведет моя помощь.

– Я думаю, он восхищался им, да.

– Я чувствую, что присутствовало восхищение в те времена, когда о таких вещах было не принято говорить. Восхищение его действиями во время войны… Покойный дух получил военные награды. Кто-нибудь сохранил медали?

– Эм… да.

Я не знаю, почему не реагирую. Это я получил Военный крест в наследство от деда. Но, вероятно, упоминание о военной медали пока еще кажется мне на данном этапе слишком расплывчатым…

– Это один из них… Его отец был ранен в ногу?

– Да.

– Кто-то говорит мне о ранении в ногу.

Становится конкретнее. Мой дедушка, который, по словам Генри, только что вклинился в сеанс общения с моим отцом, показывая свою медаль и рассказывая о раненой ноге, был награжден во время Первой мировой войны, а еще… ранен в ступни и ноги во время этого конфликта. Он мучился от последствий ранения на протяжении всей жизни, испытывая почти ежедневные страдания. Более того, мой отец, его единственный сын, действительно очень восхищался этим человеком, который умер до моего рождения.

– Этот человек, должно быть, был весьма умным… У него или у его отца были светлые глаза?

У моего отца светло-голубые глаза, но этого не видно на фотографии, к тому же мы по-прежнему находимся в полумраке.

– У него.

Я отвечаю, указывая на человека с фотографии. Кстати, Генри, как ни странно, до сих пор не назвал, кем этот человек мог бы мне приходиться. Со своей стороны, я, разумеется, ничего не сказал, хотя логика и более тщательный анализ могли бы навести на мысль о некотором родстве. К слову, именно поэтому я не придавал бы большого значения тому факту, что медиумы могут идентифицировать его как моего отца. Я наоборот заостряю внимание на элементах, которых нет на фотографии и которые невозможно получить, проанализировав ее. Например, ранение дедушки в ногу во время Первой мировой войны – такое, конечно, не угадаешь, глядя на фотографию его сына.

– У него были голубые глаза?

– Да.

– Я вижу голубые глаза. Я видел, как он украдкой смотрит на меня… Он говорит, что при жизни много думал о своих покойных близких. Особо в это не веря, он надеялся, что бессмертие души существует. Это тебе о чем-то говорит?

– Да.

Сохранение души после смерти! Мой отец постоянно думал об этой теме после смерти моего брата (его сына) и колебался между надеждой и смирением. Он особо не откровенничал, но в моменты, когда мы разговаривали об этом, я чувствовал страдание, боль и печаль, вызванные сомнениями, которые не покидали его ни на секунду. Он казался заложником противоречивых ощущений, разрывающих его. И книги, которые я предлагал ему читать, похоже, никак не могли заставить пошатнуться то, что он с грустной бравадой называл «необъятная стена тумана». По правде говоря, эрудиция не помогала ему. Напротив, она снабжала его множеством интеллектуальных аргументов в пользу обеих гипотез. Что есть после смерти: небытие или что-то в этом роде? Его сердце было неспособно сделать выбор.

– Он дает понять, что не верил в то, что жизнь может продолжаться после смерти. Он не был уверен в себе. «Еще посмотрим», – думал он. И делится со мной своим удивлением, говорит о возвращении к истокам. Он дает мне понять, что подавал небольшие знаки людям из своего окружения. Ты слышал об этом?

– Это говорит мне о многом.

Моя мать говорила, что чувствовала его присутствие. Мой брат Симон тоже. И меня самого не покидало такое ощущение. Но в ощущениях подобного рода все настолько тонко и интимно, что очень сложно объективно поделиться тем, в чем ты сам порой абсолютно уверен.

– Он дает понять, что нужно было бы навести порядок в некоторых его вещах.

– В каком смысле?

– В личных вещах… у него дома, должно быть, была комната только для него. Ты знаешь об этом? Жил ли он когда-нибудь или в последние годы в месте с садом и с чем-то вроде хижины или пристройки?

– Да, было такое.

– Он дает понять, что это особая комната, в которой он мог оставаться часами. Он даже мог спокойно провести там весь день.

– Да.

– Ему нравилось уединяться в этой комнате. Он рассказывает мне о своих занятиях, увлечениях.

Отец преподавал историко-географическую дисциплину первокурсникам подготовительных курсов для поступления в Высшую нормальную школу, но был художником. Его профессия – преподаватель, живопись – его сущность. Он построил себе мастерскую недалеко от дома, в саду, и проводил там бо́льшую часть своих дней: конечно, он рисовал, а еще писал или читал. Сидя перед Генри, я ощущаю присутствие отца всем своим существом. Не знаю, как это объяснить, но я это чувствую. В то же время осознаю, что это ощущение абсолютно субъективно и что для чистоты эксперимента тест должен оставаться беспристрастным. Мне нужно суметь помочь Генри и моему отцу сосредоточиться на цели и при этом не быть слишком директивным. Я захожу издалека.

– Можешь ли ты попросить его описать, как он ушел?

– Да, при условии, что он захочет рассказать об этом, – отвечает мне Генри. – Его мать очень долго была вдовой, что-то около двадцати – двадцати пяти лет?

– Да.

Моя бабушка умерла через двадцать лет после смерти мужа.

– Он говорит мне, что его мама была вдовой на протяжении долгих лет. Он рассказывает: «С ней я тоже встретился». Она пришла к нему вместе со своим мужем. Он был рад их видеть. «Я примирился с самим собой» – вот что я слышу, это странно, но я передаю тебе эти слова. Если он так говорит, то это потому, что его, должно быть, мучали какие-то сомнения, он дает мне это почувствовать… Ой, я не хочу говорить тебе глупостей, но у меня вот только что заболело, здесь, в груди. У него не было проблем в области грудной клетки, с сердцем или легкими?

– И с тем и с другим.

– Это было похоже на электрический ток, который поразил меня одновременно и в грудь, и в сердце…

После смерти моего брата в 2001 году, вероятно, из-за колоссального потрясения, сильно повлиявшего на отца, у него развился сепсис, в результате которого был поврежден один из сердечных клапанов. Сепсис в итоге вылечили, но организму был нанесен вред. В частности, начиная с этого момента у него наблюдалась сердечная недостаточность вследствие слабого оттока из-за проблем с клапаном. Со временем это состояние отразилось на легких, еще больше ослабив его организм. В течение нескольких недель в больнице состояние отца постепенно ухудшалось, в конце концов организм был полностью истощен и сердце отказало. Асцит – скопление жидкости в брюшной полости – следствие его проблем с легкими и сердцем. Я привожу такие подробности для того, чтобы вы могли судить о точности ощущений Генри и ощущений всех медиумов, ставших героями книги.

Однако в случае с Генри мой отец, похоже, не хочет останавливаться на том периоде, когда ему приходилось наблюдать, как его организм медленно отказывал.

– Он настойчиво показывает мне, что у него были какие-то рисунки, нет, картины, изображающие природу, солнце, яркость, свет…

– Да.

В доме моих родителей на стенах висело множество картин, написанных отцом. Все они без исключения представляли собой стилизованные пейзажи, видимые с неба, с чередующимися геометрическими формами, линиями, а порой и с большими цветными участками, изображающими озеро, пустыню, горную цепь и так далее.

– Он снова показывает мне ту комнату, расположенную в саду, а не в доме… где проводил много времени.

– Да.

– Он показывает бабочек. Должно быть, ему нравилось смотреть на сад и бабочек… Наблюдать. Я чувствую, что это наблюдение играет важную роль в картинах, которые он показывает.

– Да.

– Нравилось наблюдать из окна этого домика. Я вижу его очень задумчивым. Он размышляет о своей жизни, родных, своей семье. В последние годы много таких мыслей крутилось у него в голове, говорит он мне. По отношению к его семье я слышу: «Я все еще здесь». Он тихо шепчет мне: «Я боялся».

Отец обожал свой дом. Мысль о необходимости покинуть мягкое спокойствие сельской местности, пение птиц, вид на гребень леса, кружение коршунов вызывала у него огромную щемящую тоску. Умереть означало оставить этот рай. Во время одного нашего разговора на кухне, глядя в окно на лес, он вдруг спросил меня с крайним волнением: «А после смерти будут такие пейзажи? Смогу ли я смотреть в окно? Есть ли окна после смерти? Это незнание меня ужасно пугает». Разговор произошел за несколько недель до его кончины, в момент, когда весна и солнце придавали пейзажу перед его глазами оттенок счастья. Он затронул такие важные и в то же время такие простые истины, что есть в жизни.

Превращение своих способностей к медиумизму в профессию предполагает получение вознаграждения. Многие люди работают в профессии, к которой у них есть дар, и вопрос оплаты при этом не вызывает ни малейших возражений. Но как только речь заходит о медиумизме, на этот счет сразу возникают споры. Почему?

Разве повар, например, не зарабатывает на жизнь даром, который он сумел развить? Как и музыкант, флорист, художник, писатель, юрист, хирург или даже психолог. Почему медиумы или целители должны быть исключением и работать бесплатно? Почему так похвально зарабатывать на жизнь (иногда неплохо зарабатывать), используя, например умение плавать, и предосудительно делать это, будучи медиумом?

Это не одно и то же, возразят мне. Почему же? Таково огульное утверждение, согласно которому целители или медиумы не должны монетизировать свой дар под страхом прослыть шарлатанами. Не связано ли оно с установившимся в нашем обществе отношением к этим необъяснимым способностям: некое слегка пугливое восхищение с оттенком подозрения?

Однако необходимо четко осознавать, насколько подобное отношение удерживает нас в невежестве относительно подлинности данных явлений. Ведь что на самом деле представляют собой эти способности? Да, собственно говоря, ничего. Такие способности существуют, их реальность установлена, а вот как их объяснить – до сих пор остается загадкой. Способность мужчин или женщин получать точную информацию посредством своего рода шестого чувства подтверждается эмпирическим наблюдением результатов даже в лабораторных условиях и уже не вызывает никаких сомнений. Закономерный и даже ключевой вопрос, на который пытается ответить эта книга, заключается в следующем: откуда исходит информация – от умершего человека, из телепатических способностей, или откуда-то еще.

Итак, медиумизм – реально существующее явление. Это не магия, не колдовство и не сила, дарованная Богом или еще неизвестно кем. Результаты исследований подтверждают, что мы имеем дело с естественной склонностью человека, очень развитой у некоторых людей, требующей приручения со стороны того, в ком она пробуждается. Ее использование предполагает наличие проницательности как со стороны обладателя, так и тех, кто обращается к таким людям.

Данная одаренность не делает медиума избранным, нет! Не является же, например, хороший пекарь каким-то «избранным». Этот дар, однажды развитый и освоенный, можно использовать профессионально. По какой причине это станет невозможным? Любого специалиста следует оценивать по качеству его практики, допустим, как Совет по рассмотрению деятельности врачей применяет общие этические стандарты по отношению к каждому практикующему врачу. Но было бы нелогично судить о какой-нибудь отдельной профессии на основе предположений, в которых нет ничего научного. Это было бы несерьезно.

Поэтому я говорю с уверенностью: медиумы и целители имеют право на оплату, и отказ им в этом как раз приводит к тем злоупотреблениям, которых мы хотим избежать. Потому что, не признавая эти способности такими, какие они есть, мы поддерживаем неясность и самую непрозрачную двусмысленность в отношении границ их поля деятельности, будь то исцеление или работа со скорбью. И именно таким путем создается вполне реальная опасность уйти в сторону сектантства, шарлатанства и всякого рода вопиющих злоупотреблений.

Так что да, как и другие, Генри уже давно задумывался об оплате и иногда продолжает это делать. По его мнению, если бы действительно существовали какие-нибудь духовные разногласия по поводу получения денег, почему тогда его попросили прекратить заниматься своей профессией? Данная просьба была такой настоятельной! Он предпочел бы остаться художником по костюмам и периодически помогать людям во время участия в публичных сеансах. Сегодня он не сожалеет о том, что изменил жизнь, хоть и скучает по прежнему занятию. Генри творческая, артистическая личность, и невозможность выразить это неоднократно мешала ему в жизни.

Мы часто разговаривали на данную тему, ибо меня поражает терпение и энергия, с которыми вот уже более двадцати пяти лет Генри делает одно и то же: принимает боль скорбящих людей по нескольку раз в день. Я вижу в этом настоящую священную миссию, которую он исполняет с почти покаянным чувством долга. Он говорит, что ему помогают и вдохновляют продолжать выполнять эту работу, что он чувствует себя полезным перед лицом беды, страданий людей, которые приходят к нему, верящих или настроенных скептически, но одинаково потрясенных потерей близкого человека.

Сколько раз он представлял факты, помогающие таким людям задуматься над тем, что душа может продолжать жить после смерти? Скольким мужчинам и женщинам открыл маленькую дверь к надежде? Скольким вернул силы жить, когда их уже почти не оставалось?

Я был свидетелем подобных ситуаций много раз. Я видел, как люди наполнялись светом и обнимали его, как тот полицейский за неделю до нашей встречи, который пришел к нему из-за смерти сына. После сеанса, уже уходя, этот человек остановился в дверях и внезапно спросил у Генри, можно ли его обнять. И он так и поступил. Генри вспоминает этот недавний эпизод с большим теплом. В такие моменты я прекрасно понимаю, почему он так долго занимается этим необычным ремеслом.

Необычным, потому что вопреки еще одному стереотипу жизнь медиума не всегда бывает радужной и даже необязательно завидной. Генри не разбогател, он отказался от приносящей удовлетворение профессии, он «живет» среди мертвых днями и ночами – и все это, по сути, ради улыбки какой-нибудь матери, ради того, чтобы увидеть, как в глазах чьего-нибудь подавленного отца вспыхивает искра надежды. Да, это нелегкая работа.

К тому же ежедневное использование способностей очень изматывает на физическом уровне. Генри отдает ремеслу свое здоровье. Он ежедневно сталкивается с психическими энергиями разных людей, их эмоциями, а также энергиями и эмоциями духов. Умение настраиваться на нужный лад, улавливать различные степени их развития очень утомляет. Все это сделало его старше. Генри повзрослел в молодом возрасте. Он стал старше своих лет и развивался по-другому, не так, как его сверстники.

Несмотря на все эти трудности, он говорит о радости, отмечает, что случаются и чрезвычайно сильные вещи. Бесценно видеть, как клиенты снова обретают силы для того, чтобы продолжать жить. По его признанию, возможность представлять доказательства бессмертия души и возвращать веру тем, кто ее утратил, является величайшей благодатью, данной ему в жизни.

Трудно оценить долю ответственности, которую предполагает прием скорбящих людей, и это без какой-либо подготовки в области психологии. К слову, поначалу Генри беспокоился по этому поводу, потому что хотел одновременно и дать информацию об умерших (то есть реализовать свои способности к медиумизму), и психологически поддержать приходящих людей. Не имея психотерапевтического образования, он научился этому не за счет попыток «поиграть в психолога», а благодаря безусловной вере в невидимый мир. А такая вера очень необходима, когда принимаешь людей, заявляющих перед началом сеанса: «Знаете, если я сегодня не получу доказательств, я убью себя…» Какая ответственность! Как можно представлять, что все это легко? Но самое главное, как можно спокойно погрузиться в состояние, необходимое для подобного восприятия? Как он это делает? На его месте меня бы парализовал колоссальный стресс.

Секрет заключается в той самой безусловной вере в невидимый мир, которая помогает ему преодолеть эмоциональное напряжение. Столь длительное занятие данной деятельностью позволило ему развить определенный автоматизм. «Главное – отпустить ситуацию», – говорит он.

Для начала необходимо суметь абстрагироваться от человека, который пришел, от его энергии, ожиданий, психологического и эмоционального состояния. Чтобы достичь такого расслабленного состояния на частном сеансе, Генри закрывает глаза. Это его способ изолироваться: не смотреть на клиента. Достаточно отстранившись, он пытается абстрагироваться от своего разума, что является самым трудным. Когда начинает сосредоточиваться, его часто посещают посторонние мысли. Тогда он молится молча, в мыслях, и делает себя открытым. Затем в состоянии покоя ждет, когда его захватят. Когда произойдет своего рода деперсонализация. Он описывает эти ощущения так: какая-то его часть теряет свою индивидуальность и становится другим человеком, умершим. Он позволяет психической энергии этого человека захватить себя. Это своеобразный процесс поддержания баланса: Генри остается в полном сознании, в настоящем моменте, с сидящим напротив него клиентом, при этом будучи обезличенным. Какая-то часть становится захваченной вселенной духа, которая наполняет Генри, и задача состоит в том, чтобы произнести как можно больше дошедших до него элементов и информации, чтобы повторить то, что сообщает ему умерший: образы, чувства, ощущения, слова умершего.

В этот момент сеанса Генри либо чувствует присутствие умершего в комнате, либо даже может видеть его, например позади клиента или рядом с ним. Еще он может получать своего рода внутренние образы, в которых дух показывается и переносит его в определенный момент своего прошлого.

Генри чувствует намерения умершего. Например, во время сеанса, когда Генри передает клиенту полученную информацию, бывает, что клиент не реагирует сразу или не понимает, о чем идет речь. Тогда Генри замечает, что дух переключается на что-то другое, а потом внезапно возвращается к теме, которую клиент не понял, сообщая дополнительные подробности. Генри видит в такой стихийности желание, настойчивость, что не имеет ничего общего со статическим образом или воспоминанием, которые могли бы прийти к нему.

Подобная настойчивость со стороны умерших на самом деле подкрепляет его ощущение, что с ним кто-то общается. Он чувствует их присутствие.

Сущности, которые с ним разговаривают, иногда даже перебивают его. И это далеко не мелочь, а очень важный момент. Действительно, установлено, что медиум способен получать точную информацию, которой он совсем не знает, но сразу возникает вопрос о происхождении сведений. Генри считает, что умерший человек передает ему информацию, но может ли это быть формой телепатии или ясновидения, как предполагалось выше? На сегодняшний день известно, что при экстрасенсорном восприятии наличие умершего не является обязательным фактором для получения информации, даже точной информации о человеке, о котором ничего не знают. Не говоря уже о ментализме, который считается объяснимой техникой.

На деле в количественном отношении ничто не позволяет объективно разделить две гипотезы: умершие продолжают существовать и разговаривают или медиум просто ясновидящий и телепат. Однако есть ощущение, конечно, субъективное, но существенное. Ясновидческое восприятие не перебивает и не заставляет медиума возвращаться к упомянутой чуть раньше детали. Одним словом, для ясновидческого восприятия не характерно проявление намерения.

Чтобы объяснить это, Генри приводит недавний пример матери, которая обратилась по поводу покойной дочери. Внезапно, когда он разговаривал с матерью, дух молодой девушки прорвался сквозь Генри, удивив его самого, и обратился к своей матери: «Вот видишь, мама, я же тебе говорила!» Присутствие этой молодой девушки было таким, что хрупкий баланс нарушился, и она на несколько секунд вселилась в Генри. В подобных случаях Генри не просто повторяет то, что слышит, – дух настолько проникает в него, что говорит прямо его губами. Хотя с Генри порой и случается то, что можно было бы назвать «фрагментами вселения», ему совсем не нравится подобное ощущение. Стоит отметить, что в случае полного вселения медиум становится совершенно бессознательным и впоследствии вообще ничего не помнит. Генри же находится в сознании, просто он не может ничего контролировать в течение нескольких секунд. Конкретно в ситуации, произошедшей с этой матерью, из него вдруг вырвалось: «Вот видишь, мама, я же тебе говорила!» Потом женщина рассказала Генри, что за два дня до смерти дочь сказала ей, что попадет в аварию на дороге и умрет. Поскольку девушке было шестнадцать лет и она не водила машину, ее мать не обратила особого внимания на эти слова. Спустя два дня ее дочь шла по обочине и была сбита машиной.

Для Генри такая совершенно неожиданная стихийность является доказательством, если они еще нужны, что это действительно живой дух, некий разум выражает себя в его медиумических контактах.

Однажды к нему обратились родители по поводу сына, погибшего в автокатастрофе. Во время сеанса сын показывает Генри нечто вроде открытки, изображающей его в горах, и дает Генри понять, что он посещал эту местность незадолго до смерти. Поскольку молодой человек погиб на дороге в Бретани, его родители отвечают Генри: «Нет, наш сын не ходил недавно в горы, он не присылал нам открытки с горами». Но сын продолжает показывать такую открытку и свои фотографии в горах. Генри говорит родителям, что дух их сына заостряет на этом внимание. «Нет, он уже много лет не был в горах, это не соответствует действительности». Тогда, несмотря на настойчивость другой стороны (ведь дух ясно дает понять, что перед смертью был в горах), Генри извиняется и говорит, что не так что-то понял. Через несколько дней после сеанса родители рассказывают о нем своим знакомым, и подруга их сына говорит им, что они действительно отправились на два дня в горы перед гибелью молодого человека. Они даже сфотографировались там. Придя на сеанс, родители, как и Генри, ничего не знали об этой поездке. Фактически, только один человек в комнате знал о ней. Человек, который был мертв уже несколько месяцев, – их сын.

Запросы клиентов могут быть и более легкими, менее замысловатыми. «Как дела у покойного?» – это наиболее частый запрос, который Генри слышит от клиентов. Еще его часто спрашивают, хочет ли умерший передать какое-то особое послание. Многие приходят просто из любопытства. «Жизнь после смерти и правда существует?» – подобный вопрос так изумляет! Бывает и так, что люди приходят спросить у умерших совета для принятия решений в своей жизни. В подобных случаях Генри отказывает. Он считает, что духов не стоит беспокоить по этому вопросу. Опыт побуждает его рассматривать свою работу как возможность, предоставленную духу, чтобы доказать бессмертие и успокоить живых. Иногда во время такого контакта умерший может дать информацию, касающуюся обратившегося человека или его семьи, но это другое. В этом случае инициативу проявляют сами умершие.

Я отмечаю следующее: то, что Генри говорит мне, в сочетании с тем, как проходит тест, наводит на мысль, что его способности служат не столько для помощи в общении, то есть беседе двух людей (мертвого и живого человека) через него как посредника, сколько дают мертвым возможность передать короткие послания. То, что они выражают сами, Генри может воспринять, а вот задать им вопрос кажется более сложным. К слову, Генри признает: он не любит, когда люди просят спросить что-то, по той простой причине, что боится не получить ответа. Он прекрасно понимает, что в подобной ситуации сам является преградой к получению ответа. Впрочем, его многолетняя практика показала, что часто он получает от умерших ответы на вопросы, с которыми пришли клиенты. Просто не осознает, что это ответы. И подобное неведение имеет большое значение с эмоциональной точки зрения.

И эмоция, связанная с необходимостью задать умершему вопрос и суметь получить на него ответ, которая, кажется, сковывает Генри, определенно присутствует, пока мой тест продолжается в маленькой затемненной квартире.

У меня странное ощущение, будто я разговариваю со сновидением. Глубоко внутри я чувствую, что отец здесь. Он сообщает детали, которые трудно было бы отнести к случайности, но не говорит самостоятельно тех вещей, которые я хочу от него услышать. Почему? Я чувствую явный дискомфорт, который испытывает Генри из-за того, что не знает точно, чего я жду, но при этом уверен, что я действительно жду чего-то конкретного. Это тяготит Генри, что бы он ни говорил, подсознательно, несмотря на нашу дружбу, не может забыть, что участвует в тесте. Данное обстоятельство давит на него, и я понимаю, насколько давление мешает ему сосредоточиться на медиумических восприятиях.

Вместе с тем я чувствую присутствие отца, но остается ли он моим отцом? Кто эта сущность, которая разговаривает со мной через Генри?

Временами отец точен, например, когда описывает свой характер, мастерскую, свою смерть и прочее, но перескакивает с одной темы на другую с каким-то непостоянством. За этой несвойственной ему чертой характера я вижу его желание попытаться найти среди всех деталей ту, которая была бы убедительной и достаточно выразительной, чтобы безапелляционно доказать мне его присутствие. Я чувствую некую лихорадочность в попытках отца объясниться с медиумом, который и сам немного напряжен. Но почему отец самостоятельно не говорит мне то, что я хочу от него услышать?

Тогда я решаю помочь Генри направиться к нужной цели. Указывая на человека на фотографии, я становлюсь более конкретным.

– Я попросил его передать кое-что.

– Кому? Семье?

– Нам, тебе. Для этой книги я попросил его передать кое-что через каждого из медиумов, с которыми я встречусь. Послание… он знает, что должен сказать…

– Послание для книги?

– Да. Перед приездом к тебе я обратился к нему и попросил сказать тебе кое-что конкретное…

– Но это неочевидно, Стефан.

– Да, это совсем не очевидно…

– Когда они сами сообщают какие-то вещи, это ладно, но спрашивать нелегко. Во всяком случае, для меня нелегко.

– Есть ли какие-нибудь образы, которые приходят к тебе?

– Нет, ничего, связанного с тем, о чем ты меня спрашиваешь. Но странно, он дает понять: он обнаружил, что его гроб слишком мал. Он показал его мне, не знаю зачем, это как-то странно… у меня ощущение, что он недостаточно широкий. Может, так он намекает, что был заложником чего-то? Нет, ему не тесно, в этом плане за него можно не волноваться, я не знаю… Может, это связано с его образом жизни? С его воображением? Ты понимаешь?

Я отмечаю, что, хотя не сказал Генри ничего похожего, упоминание о конкретном послании от моего папы побудило Генри поговорить о гробе отца. Простое совпадение?

– То, что я попросил его сказать тебе, связано с гробом.

– А, тогда интересно… ладно.

– Не стесняйся делиться всеми своими ощущениями.

– Он рассказывает мне о гробе и говорит, что он слишком мал, что нужно бороться за свободу… Я услышал твой вопрос, и этот человек говорит мне об этом…

– Говори все вещи, которые приходят к тебе, даже если кажется, что они странные и не имеют никакого отношения к моему вопросу.

– Хорошо… он мне показывает… все белое, должно быть, это ткань, белый сатин внутри гроба.

– Да.

– Белый цвет, белый сатин. Ну, я говорю то, что слышу: «Меня хорошо разместили». Он благодарит, потому что я слышу: «Спасибо». Мне кажется, что ему нравились простые вещи, что он хотел простых вещей. Ты понимаешь?

– Да.

– Без излишеств, простые, он подчеркивает это… Я чувствую некоторую нервозность. То, что я собираюсь тебе сказать, прозвучит по-дурацки, но он показывает мне яблоко, я не знаю почему. Круглое яблоко, я не совсем понимаю, в чем его значение… не знаю. Он заостряет на этом внимание, и в то же время сложно понять, что он имеет в виду; он далеко от всего этого, но показывает мне свои пальцы, руку…

Что, если папа, не зная, как еще общаться через Генри, пробовал делать это по-разному, заострял внимание на каких-то вещах и в итоге почти занервничал? В плане: как бы выразиться понятнее? Показывая свои пальцы, руки, имеет ли он в виду живопись? А что насчет яблока? Почему он уточняет, что оно «круглое»? Разве бывают квадратные яблоки? Это какой-то символ?

– Я не вижу никакого предмета, но постоянно вижу палец, руку, палец, руку… Он говорит: «Я благодарю… свобода, свобода… я свободен». Кто-то, должно быть, написал в его честь очень красивый текст, это его очень тронуло. Ты знаешь, о чем речь?

«Очень красивый текст» – не та ли это самая «Татарская пустыня», произведение, которое так волновало его, история мужчины, который до конца жизни остается заложником навязанной ему судьбы? В тот момент, во время сеанса, подумав скорее о похоронах отца, на которых было сказано много прекрасных вещей, я отвечаю:

– Да, было такое.

– Можно ли сказать, что в его гробу что-то есть или близкие положили туда какие-то вещи?

Ну вот, это уже ближе! Я помог Генри, сказав, что у мужчины на фотографии есть для меня послание. И Генри заговорил о том, что гроб слишком мал, а потом о предметах, которые близкие положили в гроб. Послание как раз и представляет собой список предметов, которые один из близких людей положил в гроб! А что если это логический вывод из моих слов о том, что послание связано с гробом? Тоже возможно.

Пока же я утвердительно киваю на вопрос Генри.

– Предметы, личные вещи от родных ему людей, которые положили в гроб? – задает он еще один вопрос.

Отмечаю: отец передает Генри мысль, что речь идет о нескольких предметах, а не об одном. Папины усилия почти очевидны, хотя часть меня все еще не понимает, почему он не говорит, о каких именно вещах идет речь. Я спрашиваю:

– Может ли он описать эти вещи?

– Ему в гроб положили личные вещи, мне кажется, их несколько. Это так?

– Что предметов несколько?

– Да, или несколько вещей, ты не знаешь?

– Нет, я знаю.

– Он дает мне почувствовать несколько предметов.

– Говори все, что приходит к тебе.

– Я так и делаю: он посылает мне мысль о нескольких вещах, но при этом отходит от этой темы. Он счастлив и благодарит тебя: «Я никогда не умру, пока я буду жить здесь и здесь».

Генри показывает на мою голову и сердце. С чего вдруг такая ремарка личного характера? До сих пор Генри ни разу не упомянул о нашей родственной связи.

– Я слышу его очень далекий шепот, он обращается к тем, кого любит, к друзьям, к семье: «Покой».

Генри что-то пробормотал, но я не расслышал и прошу повторить.

– «Покой». Он имеет в виду, что обрел покой… Рядом с ним несколько предметов… Я пытаюсь понять, что это. Есть ли что-нибудь, о чем можно сказать, что оно путешествовало, было за границей?

Я сдерживаю любое нежелательное проявление эмоций, но фраза «что-нибудь, что путешествовало» мгновенно заставляет меня подумать о компасе. Я снова ставлю себя на место отца и представляю, как ему приходится говорить о предметах, не используя слов. Да, пожалуй, так и есть: он не может использовать слова, а может делиться с Генри только ощущениями. Их область диалога и общения находится в мире образов и ощущений, а не слов. А как передать ощущение компаса? Я произношу только одно:

– Да.

– Я не знаю, что это такое. Что-то, что путешествовало за границу, что брали с собой.

– Это говорит мне кое о чем.

– Он заостряет внимание на вот этой детали: «Это со мной». Да, я услышал, но я не вижу, что это такое… это что-то вроде намерения сердца, жеста… Он берет в руку горсть земли или песка и дает высыпаться… ну вот смотри, как будто жест, что все обращается в прах.

– Песок?

– Да, он как бы берет в руку горсть песка и делает так, как я показал… Ты не знаешь, что это такое?

Тут я испытываю шок, я очень потрясен, но не показываю вида. Это по-настоящему сильная эмоция: я чувствую, что отец действительно очень старается. Сам бы я до такого не додумался. Еще раз осознаю, насколько сложно сообщить название романа, который я положил в его гроб. Подумать только, утром, по пути на нашу с Генри встречу, я вслух обратился к отцу и попросил попытаться упомянуть книгу, помимо остальных предметов! И надо же, как совпало: я думал как раз о сложностях, с которыми может столкнуться папа, когда будет пытаться назвать книгу, и именно этот самый трудный момент проявился во время сеанса! «Татарская пустыня»: как можно еще более красноречиво намекнуть о пустыне, чем взять в руки горсть песка и дать ему высыпаться… тот самый жест, который Генри только что мне показал?

Несмотря на свое смятение, я лишь произношу:

– Эм, это говорит само за себя.

– О, это действительно говорит тебе о чем-то?

– Да.

– Он складывает ладони чашечкой, из них что-то высыпается, нечто вроде песка. Это то, что я вижу, это то, что он мне показывает. Я не смогу сказать больше, Стефан.

– Хорошо.

– Я сейчас очень устал. Я не смогу продолжить…

– Остановимся на этом. Но мне хотелось бы понять, почему он не может просто передать тебе слово.

– Иногда это удается, иногда нет.

– Я прекрасно вижу, что ты установил с ним контакт, чувствую, что он, будучи по ту сторону, пытается проявить себя и знает, чего я жду. Он дает говорящие образы, но почему не использует слова? Он не может этого сделать или загвоздка в тебе?

– Это зависит от момента, духов, от очень многого… Но говорит ли тебе о чем-нибудь песок в руках?

– Да.

– Он попытался тебе ответить. То есть ты получил часть ответа, а другой части не хватает?

– Но почему он использовал образ, а не слово? Я не могу сказать тебе больше, но мне действительно это интересно… У меня ощущение, будто мы ходим вокруг да около.

– Он сделал так, как мог.

– Почему он не может произнести конкретное слово, если ты его слышишь?

– Да нет, ему это удается, но урывками. Он пытается.

– Но я жду конкретной информации, и он это знает…

– А иногда он дает еще и другую информацию.

– Да. И все же я размышляю так: если бы он был живой рядом с нами, ну, я имею в виду физически, все еще в своем теле, он бы очень хорошо знал, что сказать и как это сделать. Так почему же в этой ситуации все по-другому, ведь ты же говоришь, что он здесь? Почему он прямо не говорит тех вещей, которые, как он знает, я хочу услышать?

– Я не знаю. Он начал давать мне чувствовать какие-то вещи, но что произошло потом? Я говорю о своем восприятии. Меня заблокировали? Или я сам себя заблокировал? И как бы он ни старался указать мне нужный путь, я бессознательно запутываюсь и, сам того не осознавая, уже не могу двигаться дальше? Может быть, так происходит из-за психической энергии твоего ожидания? В результате с моей стороны возникает блок, и двигаться дальше не может уже он, человек на фото.

– Ты имеешь в виду, что у него тоже могут возникать проблемы с произнесением тех слов, которых я жду?

– Да, конечно, такое может случиться, есть разные сценарии.

– Вот что мне хотелось бы понять: о каких сценариях ты говоришь? Разве он не в порядке там, где находится? Неужели он не знает, где сейчас находится?

– Нет, это не его случай. Он пытался приложить усилия, но в общении с потусторонним миром есть то, что называют «фильтр». В процессе медиумического восприятия смешиваются психические энергии живых людей и духов. Бывает, что я не могу полностью настроиться на волну духа, чтобы получить ответы на все вопросы, которые хотелось бы ему задать. Как с тобой сегодня – что-то мешает. Возможно, это исходит не от умершего, а от меня, потому что я чувствую, что у тебя есть очень сильные ожидания, и это меня сковывает. В других случаях сам умерший может быть не полностью свободен. Или некоторые умершие люди не совпадают с некоторыми медиумами. Вопрос эмпатии, энергии. Как будто отсутствует какая-то часть их вибрации. Это как при встречах с людьми: иногда цепляет, иногда нет. Порой я очень уставший, а сеанс, как ни странно, у меня получается замечательный. Умершие говорят со мной своими словами, выражениями. Иногда я наполнен невероятной энергией, я необычайно сконцентрирован. Я улавливаю поведение, жесты, и клиенты подтверждают это, говоря: «Нам это очень знакомо!» или «Такое ощущение, будто мы были с ним!».

Итак, тест с Генри прошел успешно? Судить вам. Что до меня, сердце дало мне ответ. Но что отметить в этой первой встрече? Опять же, не мне решать за вас, но я очень рад, что не бросил эту затею и помог другу Генри не отступить. Я шел от изумления к открытиям, со множеством эмоций, точно так же будет и на следующих встречах.

И все-таки я могу вам признаться: у меня действительно такое ощущение, что отец был рядом на протяжении всей встречи, что моментами он огорчался, а временами его забавляло мое упорство. Я пишу эту книгу вместе с медиумами… и с отцом.

Для меня это очевидно.

А вообще, в моменты, когда он не забавляется вот так на пару с сыном, чем отец занят теперь, после того как прошел сквозь необъятную стену тумана?

После без малого тысячи проведенных сеансов представление Генри о потустороннем мире остается на удивление крайне ограниченным. Причина, по его словам, в том, что он не имеет доступа к месту, где находятся умершие. Это они приходят к нему. Точнее, они встречаются на полпути: умершие спускаются к физическому миру, он переходит на другой уровень сознания. Генри объясняет, что во время таких контактов умершие снижают свой вибрационный уровень, чтобы достичь нашей реальности. Он не думает, что может попасть в ту область, где они находятся, а вот они, по его мнению, могут спуститься, замедлив свои вибрации. Подобным образом они в некотором роде синхронизируются с уровнем, на котором мы живем. Он предполагает об их измерении лишь то, что оно более эфирное, чем наше.