Kitobni o'qish: «Мясной Бор. В 2 томах. Том 2. Книга третья: Время умирать», sahifa 6

20

Звание Героя Лапшов получил в конце марта. Тогда только-только пробили путь к Мясному Бору, а вскоре прибыл в дивизию комиссар Зуев.

– Ну, Афанасий Васильевич, поздравляю от души и рад безмерно, – сказал он полковнику Лапшову. – Полагаю, что всей армии от этой награды почет и уважение. Героев у нас пока не густо…

– Мало своих представляете, товарищ дивизионный комиссар, – смело ответил Лапшов, таким он был не только в бою, политначальства тоже не боялся. – Мне-то ведь за старые дела награда вышла…

– Знаю, – спокойно ответил Зуев. – За Чонгарский полк, за прошлогоднее лето. «Отвагу» тебе привез. Смотри, что в газете пишут. – И комиссар прочитал: – «С первых дней Великой Отечественной войны тов. Лапшов командует полком. Его полк в течение 29 дней вел упорные непрерывные бои. О размахе этого сражения говорят такие цифры. Полк выпустил по врагу 25 млн патронов, 24 с половиной тысячи противотанковых снарядов, десятки тысяч снарядов и мин разных калибров.

Немцев приводило в ярость упорство советских воинов. За голову полковника Лапшова гитлеровцами была обещана награда в 50 тысяч марок».

– Мало оценили, мандрилы, – проворчал комдив. – Я им куда как больше ущерба причинил…

– Это точно, – согласился Зуев. – Ты посмотри, тут и про нынешние дела есть. Вот послушай: «Артиллеристы и снайперы, гранатометчики и пулеметчики Лапшова истребили за время боев более восьми тысяч немецких солдат и офицеров, подбили и захватили пятьдесят орудий разного калибра, в том числе шестнадцать тяжелых, уничтожили двенадцать танков, тридцать автомашин и тягачей. Зенитчики-лапшовцы имеют на счету двадцать пять сбитых немецких самолетов. В числе захваченных лапшовцами трофеев три миллиона патронов, сто повозок, склад с боеприпасами, двести километров телефонного кабеля, пятнадцать раций, сто тридцать велосипедов и мотоциклов…» Возьми на память, – протянул он газету. – Тут еще пишут, что ты немцев бьешь их снарядами.

– Верно пишут, – ухмыльнулся комдив. – До сих пор бью… А что делать, если своих не хватает. И вот эту оружию таскаю… – Он похлопал по магазину-рожку немецкого пистолета-пулемета, который висел у него на шее. – Намекал мне наш комиссар, получается, мол, что пропагандируешь как бы оружие врага, – продолжал он. – Да я не согласился. Удобная штука, я ее заместо нагана теперь держу. У вас нет возражений, товарищ член Военного совета?

– Носи, – махнул Зуев. – Что с тобой, Афанасий Васильевич, поделаешь…

Было что-то в Лапшове от взрослого ребенка, и комиссар это понимал. «Такими прежде святые были, – думал Зуев, когда торжественно вручал полковнику Золотую Звезду. – А в Гражданскую из них Чапаевы выходили, из подобных людей».

За ужином по случаю награды комдив показал Зуеву старую фотографию, в шестнадцатом году сделанную. Фуражка набекрень, лычки старшего унтера на погонах, бравые, задорные усы, брови вразлет, веточка сирени в петле гимнастерки на груди и три Георгиевских креста над левым карманом. Кавалер!

…В середине мая пришла на фронт другая весть: товарищ Сталин постановление Совнаркома подписал, по которому стал полковник Лапшов генерал-майором.

21

– Толпа любит, когда вождь не просит у нее, а требует, – сказал Гитлер. – Она уважает силу, а сильный берет сам то, что принадлежит ему по праву избранности. Мышление так называемой народной массы и действие ее определяются куда меньше трезвым размышлением, нежели эмоциональным ощущением. Поэтому наши идеологические службы должны обращаться в первую очередь к чувству народа, а уже потом и в куда меньшей степени к его рассудку. И не бойтесь лгать во имя высшей цели! Она всегда оправдывает средства… Чем больше лжи, чем величественнее она, тем скорее и бесповоротнее поверят в нее ваши подопечные. И всегда усиливайте это направление той безоговорочной, наглой, односторонней тупостью, с которой сочиненная вами ложь преподносится.

Мир – это бездна, в которой исчезают одно за другим целые поколения. Тогда что же является главной ценностью окружающей нас Вселенной? Что есть безусловное? Сама жизнь, которая есть миф и, будучи таковой, нуждается в постоянном приукрашивании, потому-то ложь и неизбежна.

Не случайно, – продолжал фюрер поучительным тоном, – великий Ницше подчеркивал: жизнь есть условие познания, а заблуждение есть условие жизни… Мы должны любить заблуждение и лелеять его – оно материнское лоно познавания. Человек живет в мире фантазий, измышлений, ложно понятых ценностей. Все это так. Но я поправил бы Ницше одним соображением.

Да, заблуждение для всех, кроме тех, кто этим заблуждением управляет. Далеко не всем дано понять, в чем подспудная цель фюрера. Да… Но Ницше совершенно прав, когда утверждает: люди по природе не равны. Любое равенство – уродство. Ведь оно только помогает выжить слабому, а это ведет к вырождению. Все слабые и неудачники должны погибнуть: таково первое положение нашей любви к людям. И мы должны им помочь в этом! Природа не знает пощады, жизнь жестока и беспощадна. Овца существует для того, чтобы ею насытился беспощадный к слабым германский волк!

Гитлер ударно завершил фразу, почти выкрикнув слова «дойчес вульф», и неожиданно смолк. Наступившую паузу никто не смел нарушить, а фюрер как-то сразу обмяк, уронил подбородок на грудь, смотрел отсутствующим взглядом в стол.

«О чем это я? – вяло спросил себя Гитлер. – При чем тут овца и германский волк? Сталин… Вот кто меня подсознательно беспокоил! Пока я тут безмятежно говорю с друзьями, вероломный и непредсказуемый кавказец затевает очередную коварную хитрость. Нельзя так расслабляться! Вождь Германии обязан всегда быть начеку…» Самому себе страшился Гитлер признаться, какой мистический ужас вызывает у него тот человек. Фюрер не верил ни в бога ни в черта, но Сталина полагал некоей третьей, роковой силой.

Вслух он сказал:

– Роммель готовится наступать от Эль-Газалы к Эль-Аламейну. И это хорошо. Но мне хотелось бы узнать обстановку на восточном фронте. Вы готовы, Гальдер?

– Да, мой фюрер.

– Сейчас мы перейдем в оперативную комнату, – набирающим силу голосом проговорил Гитлер, не вставая, тем не менее, со стула. – Там мне обо всем и доложите, Гальдер. И потом… Не пора ли перебраться в новую ставку, генерал? Фюрер обязан быть там, где дерутся его ландзеры.

– Полковник Цильберг доложил мне вчера, что новая штаб-квартира в Виннице готова.

Ждем вашего приказа, экселенц.

Такое обращение к вождю согласно нормам партийной морали не употреблялось, но в устах Гальдера оно звучало как обращение к генералу более высокого ранга, и ефрейтору Гитлеру импонировало вполне.

– Хорошо, – сказал Гитлер и удовлетворенно кивнул. – Я назначу день отъезда. – Он приподнялся со стула и оглядел уже стоявших соратников по его борьбе.

– Сегодня Троица, – напомнил Гитлер. – Мы отнюдь не религиозны, но чтим этот день как народный праздник. Надо соблюдать немецкие обычаи, товарищи, но обязательно наполнять их партийным, национал-социалистским содержанием. Устроим в честь Троицы ужин.

Гитлер откровенно улыбнулся. Он радовался поводу заказать личному кондитеру грандиозный торт.

22

Командующего фронтом Хозина ободряло то обстоятельство, что Ставка без обиняков согласилась на отвод Второй ударной и на переход армии Сухомлина к жесткой обороне. С погостьевским направлением все ясно. Там надлежало ждать лучших времен. Теперь отвести войска генерала Власова к Мясному Бору и забыть о том, что он, генерал Хозин, не только не пробился к Ленинграду, но и не сумел взять Любань.

А как быть с тем, что дал Верховному слово? Выходит, обманул? Можно и помягче: ввел в заблуждение, не оправдал доверия, подвел, переоценил себя, не разобрался в обстановке… Все равно плохо, хуже некуда.

«Товарища Сталина нельзя обманывать… Товарища Сталина нельзя обманывать…» Дикая и бесспорная по смыслу фраза рефреном звучала в сознании Хозина в эти майские дни. Он остановил уже наступление Пятьдесят четвертой армии, но почему-то медлил с отводом Второй ударной, будто нарочно давая немцам время окончательно разобраться в обстановке, разгадать намерения русских и предпринять маневр освободившимися в районе Погостья частями.

Только 18 мая, через четыре дня после получения разрешения об отводе, командующий фронтом связался со штабом армии и узнал, что отвод может быть начат не ранее 22 мая – не готовы транспортные коммуникации к новым рубежам.

– Почему же вы так долго тянете с дорогой? – довольно резким тоном спросил Михаил Семенович у Власова.

– Нам приходится делать дорогу из сплошного настила бревен, – ответил генерал-лейтенант. – И на большое расстояние… Ведут строительство только два дорожных батальона неполного состава. Никак не справляются.

– С таким сроком согласиться не можем, – возразил Хозин. – Обстоятельства против нас. Они требуют форсировать строительство дороги. Почему вы надеетесь только на дорожные батальоны? У вас много тыловых учреждений. Немедленно мобилизуйте их! Надо к исходу 20 мая дорогу закончить… Действуйте решительно и энергично!

Из Малой Вишеры положение, в котором находилась Вторая ударная, казалось не столь трагическим. Легко было отсюда говорить о тыловиках, которых уже давно поставили в строй, на место выбывших воинов. На шее армии висело также огромное количество тяжелораненых бойцов и командиров. Их не сумели вывезти по санному пути, постоянные бои увеличивали число страдающих обитателей медсанбатов и госпиталей.

Но генерал Хозин судил обо всем по сводкам. Во Вторую ударную он так ни разу и не выбрался, собственными глазами увидеть болотный ад, в котором находилась армия, не удосужился.

Конечно, уже с наступлением весны все силы надо было бросить на ремонт старых транспортных связей и строительство новых путей. Это хорошо, что построили узкоколейку. Но одним концом дорога упиралась в район, до которого надо было еще добраться тем частям, что веером расположились на большом пространстве.

Во все периоды Любанской операции инженерное обеспечение армии было организовано из рук вон плохо. Саперные и дорожные батальоны никогда не были укомплектованы по штатам, особенно не хватало транспорта и специальных машин, дороги строили вручную. Можно упрекнуть, разумеется, и командование, оно могло использовать на строительстве и другие технические части, вообще пораньше заняться путями-дорогами, ведь приказ о том был отдан фронтом еще в марте.

Трудно объяснить, почему за дороги взялись так поздно. Тут, наверно, сказалась надежда прорваться все-таки к Любани – вот и будет тогда в наших руках Октябрьская железная дорога на участке до Малой Вишеры, а оттуда и до самой Москвы. Зачем тогда лежневки и гати в болотах? Ведь в те дни во Второй ударной никто не думал об окружении. А силы тратились уже последние. На строительство спасительных дорог их уже недоставало. В дороги и генерал Хозин поверил, подгонял Власова ежедневно. Тут случился разговор с генералом Бодиным, представителем Генштаба, который прибыл в штаб фронта, чтобы на месте разобраться в обстановке.

– Отсутствие дорог, – говорил Хозин, – нас держит. Без путей отвода нечего и думать о благополучном проведении в жизнь директивы Ставки. Это было бы равносильно тому, что согласиться бросить в болотах всю материальную часть, артиллерию и автотранспорт и продолжать воевать с одними винтовками. Этого допустить мы никак не можем. Как только будет готова еще одна дорога, помимо узкоколейки, по которой вывозим раненых, тогда операцию по отводу армии проведем быстрее и организованнее.

– Как же вы собираетесь это делать? – спросил Бодин.

– Сначала выведем материальную часть и тылы западной группы армии Коровникова, – объяснил Михаил Семенович. – Кое-какие части уже здесь, за пределами горловины. Четыре дивизии, а также кавкорпус, правда, без артиллерии, перебрались к Мясному Бору. Затем очередь тылов Второй ударной… После чего развернем оставшуюся артиллерию по линии река Кересть, Ольховка, Финев Луг и начнем отвод армии Власова по рубежам, одновременно создавая кулак для нанесения удара по противнику в выступе Спасская Полнеть – Приютино.

– План толковый, – согласился представитель Генштаба. – Только вот позволят ли вам немцы тянуть это дело дальше? Товарищ Василевский поручил мне сообщить: Ставка требует немедленного выполнения ее директивы!

Генерал Бодин как в воду глядел. 21 мая в журнале боевых действий группы армий «Север» появилась запись: «Движение в месте прорыва западнее Волхова все больше свидетельствует о том, что советское командование готовится отвести войска из района вклинения». И соответствующий практический вывод: «С 22 мая на всех участках начинается наступление сильных ударных частей, направленных на сужение волховского котла».

В тот же день к деревне Филипповичи скрытно подобрались две роты вермахта и восемь поддерживающих пехоту танков. Внезапным ударом они захватили деревню. Но ночью подразделение 23-й стрелковой бригады, отвечавшей за этот участок фронта, в яростной атаке отбило Филипповичи. Утром немцы возобновили бой, но, потеряв три танка, временно отошли. Перегруппировавшись, на следующий день снова атаковали, выполняя общий приказ: не дать Второй ударной армии уйти.

Немцы открыли сильный артиллерийский и минометный огонь по укрепленным позициям 1102-го стрелкового полка дивизии Антюфеева, занимавшего оборону южнее Червинской Луки. Поставив дымовую завесу, двести пехотинцев с танками двинулись на антюфеевцев. Но саперы позаботились о гостинцах, и часть танков подорвалась на минном поле. Гибель бронированных машин захватчиков не остановила, они вводили в бой новые танки и пехоту. Пехоту отсекали от танков фланговым огнем из пулеметов, затем брали в штыки. К вечеру бой затих, противника остановили.

Зато атаки последовали на других участках фронта. Гитлеровцы грызли армию уже со всех сторон. Только тогда командование Второй ударной приступило к отводу войск.

23

Генерал Лапшов собрался в дорогу. Собственно говоря, генералом он был пока лишь на бумаге. В петлицах старенькой гимнастерки по-прежнему теснились по четыре жестяных, крашенных зеленой краской шпалы: где было взять генеральские звезды в тогдашней обстановке? Но и с прежними знаками отличия все звали его по-новому, передавая друг другу:

«Батя-то наш генерала получил».

Тут и прибыл Афанасию Лапшову повторный приказ: назначен замом командарма-4, дивизию сдать во временное командование подполковнику Тарковскому, а самому выбираться через Мясной Бор в штаб фронта.

Такой расклад устраивал Лапшова. Воевать в обороне он не любил, его деятельный характер не терпел занудливости позиционной войны, да еще в гнусных этих болотах.

Жалел, что не смог обойти все полки и проститься, хотя и мало там осталось тех, с кем мыкал зимнюю военную страду, вот и Таута на повышение забрали. Правда, случился на лапшовском КП майор Захарченко. Тот самый, кому еще зимою комдив приказал взять деревню Гора, выбить оттуда легион голландских фашистов «Нидерланды» и обязательно захватить языка. Захарченко подобрался к деревне ночью, бесшумно снял часовых и перебил весь легион, беспечно почивавший по избам. Когда спохватились – в плен брать уже некого. На упреки Лапшова колоритный хохол, ходивший в неположенной ему по званию папахе и расстегнутом на груди полушубке, отвечал:

– Виноват, товарыщ полковник… А языка не взяв потому, как по-ихнему не балакаю. Апонцив я бив, хвинов и нимцив бив, гишпанцив тоже бив… Тольки галанцив не бив! И етим паразитам «Хенде хох!» сказать не можу. Пока толмача шукали, всех галанцив хлопцы мои и кончили.

Сейчас он обнял Лапшова, прослезился, достал большой клетчатый платок и шумно облегчил с его помощью нос.

– Прощай, батько, – сказал он Лапшову, хотя был его куда постарше. – Не поминай лихом… Мы тут нимца еще поколотим, будь за нас в полной надеже.

Редактор Крылов принес макет будущей дивизионной газеты «В бой за Родину».

– Хорошо бы дать в прощальный номер и ваше напутствие, товарищ генерал, – сказал он. – Но ваш отъезд – военная тайна. Тогда вот какую хитрость мы учинили… Цензура это позволяет. Дадим шапку над полосой: «Будем свято хранить боевые традиции своей части, будем драться с врагом, как учил нас генерал Лапшов!»

– Чувствительно, – сказал комдив. – Только одно непонятно… Что за тайну ты придумал? Ну, уезжаю… А кто знает куда? Нет, давай по-другому… Так, мол, и так, в связи с тем, что отбываю к новому месту службы, хочу со всеми через газету попрощаться. А напутствия вам, друзья, будут такие…

Крылов записывал, генерал увлекся, время поджимало. Ординарец Игорь Смирнов нетерпеливо поглядывал на командира: им предстояло отправиться к Мясному Бору пешком, и за светлую ночь надо было выйти к своим.

Последней простилась с бывшим уже теперь комдивом Варя Муханкина, фельдшерица. Генерал звонко расцеловал симпатичную девушку в обе щеки, она от голода ничуть не подурнела, только усохла чуток.

– Замуж тут без меня не выходи, Варвара, – с притворной строгостью наказал Лапшов. – Хочу на свадьбе твоей погулять… Договорились?

Варя кивнула, потом лицо ее сморщилось, она вдруг заревела во весь голос, ткнулась генералу в перекрещенную ремнями грудь.

– Ну-ну, – растроганно проговорил Афанасий Васильевич, – перестань, девка, народ смотрит… Ты ведь, как-никак, лейтенант Красной армии.

«Какие люди! – размышлял генерал, пробираясь по разбитой бомбежкой лежневке, которую спешно латали саперы. – Голодные, обовшивевшие, без поддержки артогнем и с воздуха, а как воюют!.. Верно говорили нам на курсах „Выстрел“: важен не избыток снарядов, а дух войска. Для армии он главнее, чем боеприпасы».

В голову лезли обрывочные мысли, мутило от голода, и тогда генерал обрывал листья с приобочных кустов, жевал их, глотал горькую кашицу вместе с обильно выделявшейся слюной. Он думал о жене, которую попробует вызвать в Малую Вишеру, если задержится в ней. Она может быть полезна в штабе как переводчица с испанского: Голубая дивизия Франко по-прежнему воюет в составе армии Линдеманна. Вспоминал об оставленных товарищах, было немного не по себе, но Лапшов считал, что больше пользы принесет там, где наступают. А отвести дивизию к плацдарму сумеет и Тарковский или тот, кого назначат вместо него.

Афанасий Васильевич никогда не задумывался, почему его так беззаветно любят красноармейцы. Учившийся от случая к случаю, он и не подозревал, что все его поступки интуитивно совершались им по законам военной психологии. Так, еще в прошлом году, когда дивизия готовилась драться за Малую Вишеру, командир обходил посты и увидел спящего часового. По всему выходила тому бедолаге верная смерть. Но что придумал Лапшов?! Взял у спящего парня винтовку и стоял в карауле, пока не пришёл разводящий со сменой. И в трибунал заснувшего красноармейца не отдал, учтя, что тот выдохся вконец после дневного перехода.

Кто подсказал тогда Лапшову психологический ход, известный биографам Наполеона? Афанасий Васильевич и слыхом не слыхал о подобном поступке «маленького капрала», но повторил его, став для бойцов человеком и командиром с большой буквы.

Он раз и навсегда запретил общие наказания, когда за проступок одного виноватят целое отделение или взвод. Считал, что доверием скорее добьешься порядка, чем страхом от предстоящего наказания. При этом учил командиров мгновенно пресекать своеволие, быть справедливыми к бойцам, искренне заботиться о них, но в то же время и спрашивать строго за промахи и нарушения.

Долину Смерти ординарец предложил обойти стороной, взяв южнее.

– Знаю тропинку, – сказал Смирнов. – По ней уже ходил, когда из Вишеры возвращался, пройдем оки-доки, товарищ генерал.

– Это ты по-японски, что ли, Игорь? – проворчал Лапшов. – Оки-доки… Заведешь меня к немцам…

– Как можно?! – воскликнул Игорь.

Но к противнику они все же едва не попали. Как случилось это – не понять. Но только на тропе, которая считалась нашей, встретили двух немцев с термосами за спиной. Генерал не растерялся и срезал обоих из автомата, который почти не снимал с шеи, едва ли не спать с ним ложился.

Термосы были полными. Одна посудина оказалась с супом, но в ней Лапшов наделал дырок, когда полоснул по фрицам очередью, и теперь содержимое на глазах вытекало. А во втором термосе, целом, была картошка с мясом. Его подхватил на плечи Смирнов – не пропадать же такому добру.

Путники взяли на север, чтоб выйти к узкоколейке: рисковать на незнакомых тропах генерал больше не хотел…