Kitobni o'qish: «Сталинские соколы. Возмездие с небес»

Shrift:

© Сапрыкин С.С., 2015

© ООО «ТД Алгоритм», 2015

* * *

К 70-летию окончания Второй мировой войны неизвестным летчикам посвящается


Предисловие

Сборник историко-художественных рассказов-дневников «от первого лица» о летчиках Второй мировой войны, написанных в стиле экшен, но не лишенных попытки философского и морального осмысления происходящего, посвященных «маленькому» человеку. Не героям, поднимающим в атаку полки под шквальным огнем, и не трусам, срывающим с себя командирские нашивки при приближении противника, – и о тех, и о других сказано достаточно много. Рассказы посвящены людям, которых иногда пренебрежительно называют «серой массой», фаталистам – возможно, не считающим себя полноправными хозяевами собственной жизни и часто идущим по воле обстоятельств, но зато смотрящим открыто в лицо судьбе, людям, которым нечего стыдиться. Таких простых грешных, но все же честных и хороших людей всегда больше, чем закоренелых подлецов или выдающихся героев. Они есть везде и в любые времена, тема авиации взята мной просто как близкая по духу и опыту.

Большинство из нас, закончивших хотя бы среднюю школу с оценкой по истории не ниже удовлетворительно, могут сказать, что достаточно хорошо знают историю второй мировой войны. причины, страны, географию, сражения и даже некоторых полководцев. Но ведь война – это не только эпические битвы или экономические свершения, война – это, прежде всего, судьбы миллионов конкретных людей, их изменившиеся покалеченные жизни. Конечно, были и такие, кому «война – мать родна», были и такие, для кого война стала «звездным часом». Сколько обычный человек, не занимающийся предметно историей, может назвать фамилий, ну скажем, советских летчиков – не больше десятка, немецких, английских, американских и прочих – и того меньше, и это будут имена самых выдающихся, известных и прославленных. А ведь были десятки тысяч летчиков, прошедших всю войну и уцелевших или успевших сделать всего несколько боевых вылетов, и за каждой неизвестной нам фамилией – судьба человека, такого же, как и мы с вами.

Не всегда знаешь, каким бы был ты, оказавшись на их месте. Еще в детстве я был очарован авиацией и всем, что с ней связано. И сейчас я помню дни, когда отец брал меня на аэродром и разрешал сесть в пилотское кресло пассажирского Ан-24, а его коллеги, всегда веселые, добродушно-снисходительные, уверенные в себе люди в красивой форме шутливо говорили. больше ешь, а то до педалей ноги не дотянутся. Не в обиду для людей других, не менее важных и интересных профессий, авиаторы всегда ассоциировались в моем сознании с элитой любой нации (где-то я слышал подобное выражение). Большинство летчиков всего мира – это открытые, честные, смелые и благородные люди, конечно, не ангелы, лишенные недостатков, свойственных каждому из нас, но лучшие, подлецы в авиации просто не выживут в прямом и переносном смысле.

Как известно, настоящие качества человека познаются в испытаниях. Трудно привести в пример более серьезные испытания, чем те, что выпали каждому отдельному человеку в годы Второй мировой войны. Мой дед по отцовской линии, учитель математики, был призван в авиацию и после укороченных курсов попал на фронт в качестве летчика-истребителя. Он был сбит над территорией, занятой противником, смог пройти через линию фронта, но был осужден и отправлен в лагерь под Челябинск. Чтобы не пострадала семья «врага народа», он вынужден был отказаться от родственников, и связь с ним оборвалась.

С каждым годом все меньше участников великой войны могут самостоятельно рассказать о событиях той эпической битвы. Настанет день – и в живых не останется ни одного свидетеля, и только сама война кровавым дымным рубцом застынет в истории человечества. Как человек, увлекающийся историей и авиацией, предлагаю сборник рассказов о ратных буднях летчиков той колоссальной мясорубки, сжирающей десятки тысяч жизней ежедневно. Я писал не о подвигах прославленных и известных асов, их имена навечно вписаны в историю авиации. Я старался описать события глазами простых летчиков, безусловно, внесших и свой вклад в успехи как той, так и другой воюющей стороны.

Прошедшее время позволяет мне не подходить предвзято и не делить всех на «наших» и «врагов», и с той, и с другой стороны были, прежде всего, живые люди с достоинствами и недостатками, с жестокостью и благородством, и с той, и с другой стороны их возвращения ждали семьи, родные и близкие.

Меня всегда поражало своей глубиной стихотворение Александра Твардовского «Я убит подо Ржевом», в котором описана роковая судьба никому не известного солдата. Сражения выигрывали сотни харизматичных героев, но их победы не были бы возможны без участия таких вот десятков тысяч «винтиков», от которых «до конца дней этого мира не осталось, ни петлички, ни лычки» – «серой массы», идущей за ними, а ведь эти «летящие щепки» тоже были живыми людьми! Многие их этих простых «винтиков» апокалиптической машины убийства не дотянули до конца войны, многие попали в авиацию относительно случайно, но, влюбившись в небо, несли на своих плечах груз ежедневных боевых вылетов, смерть товарищей, победы и разочарования. Они делали ошибки, они совершали подвиги. Их имена есть в каких-то архивах, но они никогда не станут известны широкой массе потомков. Таким, не ставшим первыми, но делавшим ежедневную черновую работу рядовым труженикам фронтового неба посвящаются мои рассказы.

 
В мажорных фильмах про героев
С хорошим радостным концом
Герой – виват, без геморроев —
С красивым волевым лицом
 
 
Пройдет без страха и упрека
Весь путь до орденских побед,
Без сожаленья иль намека
Исполнив родины завет.
 
 
В реальности все по-другому.
Запал горит, да жизнь одна,
Отдав «привет» родному дому,
Не разобравшись, чья вина,
 
 
Сорваться в бездну, за которой
Лишь мрак, густая тишина!
Никто не хочет смерти скорой.
Ни молодость, ни седина.
 
 
Когда огонь ведут зенитки,
Когда «охотник» сел на хвост,
Твоя судьба весит на нитке
И шепчет зло. «Пропал прохвост!»
 
 
Пусть сердце в пятках, как у зайца
И пальцы скрученные в шиш,
Летишь и держишься за яйца,
Потеешь, трусишь, но летишь!
 
(Из дневника одного летчика)

Небесный тихоход

После окончания училища в начале 1940 года младшим лейтенантом я прибыл для прохождения службы в бомбардировочный авиационный полк, базировавшийся в Борисполе и Гоголеве. Полк недавно вернулся из Польши, где осуществлял транспортные операции, пилоты имели большой налет и хорошую подготовку. Уже при мне, правда, без моего участия, полк действовал в Бессарабии, высаживая десанты.

В течение последующего года я ввелся в строй в качестве пилота-командира самолета ТБ-3, налетав вместе с налетом училища сорок часов одиночных полетов по кругу и по маршруту и сто пять часов в строю, в том числе на учебные бомбометания.

11 июня 1941 года мы с остальными эскадрильями полка должны были убыть в летние лагеря, но, вместо того чтобы перелететь к месту летней дислокации, почему-то двенадцать самолетов нашей эскадрильи разобрали, погрузили на составы и вместе с регламентными запчастями отправили в неизвестном нам направлении. Возможно, подумали мы, нас хотят переучить на новые ТБ-7. На следующий день нашу эскадрилью в количестве более ста человек летного и технического состава посадили на поезд и в обстановке строгой секретности отправили в западном направлении, сообщили только, что нас выводят из состава 18-й авиадивизии и переводят для усиления 15-й смешанной авиационной дивизии Киевского ОВО, дислоцированной в районе Львова и не имеющей своей бомбардировочной авиации. Выдвижение к границе объяснили подготовкой к очередным учениям «для повышения боевой готовности».

Мы, конечно, люди военные, но к чему такая секретность, почему бы ни перелететь самостоятельно, в чем задача предстоящих учений? Впрочем, подобные вопросы не сильно беспокоили меня и мой экипаж, состоявший, кроме меня, из правого пилота, штурмана-бомбардира, двух стрелков-младших техников и старшего техника.

Прибыли мы на аэродром местечка Комарно, находящийся в сорока пяти километрах юго-западней Львова. Туда же доставили и двенадцать разобранных ТБ-3. В Комарно должен был находиться 66 ШАП, но к нашему прибытию штурмовики были переведены на аэродром Куровице.

Кроме личного состава нашей эскадрильи, на аэродроме находилось порядка пятидесяти красноармейцев охранения, использовавшихся также в качестве грубой «живой силы» при сборке самолетов. Сборку начали в повышенном темпе, при отсутствии трактора и системы козлов на краю аэродрома выкопали несколько больших ям с откосами, куда укладывали секции самолетов, соединяя их болтами.18 июня обстановка частично прояснилась. наша эскадрилья согласно поступившей директиве приведена в боевую готовность, можем начать действовать в ближайшие дни, штурманы получили предполагаемый район боевых действий для изучения основных навигационных ориентиров на маршрутах. Однако подобное прояснение и директива о «немедленной боеготовности» дали нам больше вопросов, чем ответов. Район, принятый для изучения – это огромная территория от польских Сувалок до румынской Констанцы. Изучить такую территорию с маршрутами подходов и ориентирами за короткое время невозможно, хотя полк и имел опыт действий на сопредельных территориях. Поэтому командир эскадрильи посоветовал уделить особое внимание изучению района, близкому к львовскому выступу. Грубешов-Туробин-Аннополь-Дембица-Лютовиска-Прешов-Попрад-Тыргу-Мереш. Но зачем, это территория наших союзников – немцев, ладно еще румыны? Когда мы уяснили, что наши тяжелые бомбардировщики секретно перебазированы к самым западным границам, мы могли предположить даже такой фантастический вариант, как атаку английского Суэцкого канала или самого Лондона, правда, для осуществления последнего потребовалось бы увеличить экипаж и делать две промежуточных посадки в Европе на территории Германии. Но ведь немцы – наши союзники, тогда зачем изучать район расположения их частей? Получается, война – не с английскими империалистами, а с немцами – неизбежна и может начаться в ближайшие дни!21 июня был обычным трудовым днем, учитывая секретность нашего пребывания в Комарно и темп сборки самолетов, нас не отпускали в увольнительные даже по выходным. Вечером после построения личный состав разошелся на отдых. Мой экипаж, вошедший в дежурное звено из трех самолетов, успел отдохнуть днем, поэтому я и штурман отправились к замаскированной стоянке своего самолета, над заправкой которого еще с обеда хлопотали техники. Шутка ли, на полную заправку ТБ-3 требовалось до четырнадцати часов, плюс загрузка бомбового вооружения и заливка воды в систему охлаждения моторов. Маскировка, конечно, была весьма условной, учитывая огромные размеры наших воздушных линкоров, – для укрытия целой эскадрильи ветками потребовалось бы вырубить весь лес в округе, что само по себе демаскировало аэродром. Хорошо, что вместе с самолетами была доставлена специальная маскировочная сетка, частично прикрывающая бомбардировщики. К полуночи звено было заправлено, в самолеты зачем-то загрузили повышенную бомбовую нагрузку – две тысячи восемьсот килограммов фугасных авиабомб. Рассчитывая, что дежурство пройдет без происшествий, экипажи звена отправились в штабной блиндаж покемарить.

22 июня 1941 года в 01.30 нас разбудил дежурный по аэродрому совместно с командиром эскадрильи. Поступил звонок из штаба КОВО вскрыть «красный» пакет. Сегодня возможно внезапное нападение немцев. Пока обсуждали полученную информацию, на аэродром поступил звонок – война! Вылет через двадцать минут, цель – удар по аэродрому Лютовиска.

Штурман прокладывает маршрут, это менее ста километров от нашего аэродрома почти на польской границе. Лютовиска – аэродром базирования немецкой авиации, а тревога не учебная, неужели война?! Сто километров для ТБ – это ближний бой, можно штурмовиков посылать, три наших бомбардировщика могут сбросить больше восьми тонн смертоносного груза, значит, полномасштабная война! Излишней суеты не было. В ходе короткой предполетной подготовки командир звена дал указания следовать за ним с курсом взлета до набора высоты тысяча метров, затем, собравшись звеном, сразу ложиться на боевой курс, продолжая набор до двух тысяч метров. Бомбометание производить группой, с высоты два километра, на приборной скорости сто пятьдесят километров в час, без дополнительного маневрирования над аэродромом. Остальные расчеты в полете.

Два километра для ТБ-3, несмотря на его малую полетную скорость – это уже за пределом точного бомбометания. В ходе учебных и проверочных полетов, где все направлено на достижения максимальной точности, мы бомбили бетонными болванками с высот восемьсот – тысяча пятьсот метров на скоростях от ста пятидесяти до двухсот километров в час. Но в условиях возможного противодействия со стороны противника, командир хочет сделать нашу атаку менее опасной, впрочем, и два километра не спасут от пушечного зенитного огня.

Экипаж занял свои места, один за другим заработали автостартеры моторов, включилось внутреннее освещение и навигационные огни. Ночь выдалась очень темной. Не помню, чтобы я попадал в такие условия в учебных полетах. Проверяем коротковолновые радиостанции, радиопеленгаторы, компасы.

Взлетаем, нагруженный ТБ с трудом отрывается на скорости сто километров в час. После взлета, а наша машина взлетала третьей, я сразу потерял впереди летящую пару, хотя дистанция между моим и впереди летящим самолетом не должна была быть более пятисот метров.

Набираем тысячу метров, через десять минут полета по указанию штурмана разворачиваюсь на боевой курс и продолжаю набирать высоту. Два километра с бомбовой нагрузкой наш «летающий барак» будет набирать более двадцати минут. Наконец впереди вижу слабые огни своего звена. Догонять – значит идти на максимальной тяге, греть моторы. Выйдем на цель самостоятельно. Ловлю себя на мысли, что войну я еще не прочувствовал, все идет как в любом учебном полете.

Штурман сигнализирует, что до цели пять минут. Гасим все ненужное освещение. Еще раз проверяю высоту и скорость. Бомбардир вносит последние корректировки в бомбовый прицел. При данных условиях полета истинная скорость приблизительно сто шестьдесят пять километров в час, поправка на высоту плюс сто метров. Главное – вести самолет равномерно, без кренов, тангажа и скольжения. В ночной темноте обнаружить аэродром – непростая задача, если только противник сам себя не выдаст. И он себя выдал. Услышав гул моторов двух первых самолетов, включил несколько прожекторных установок, заработала зенитная артиллерия. С этого момента я как будто потерял счет времени.

Ведущий, выйдя на точку сброса, дал команду открыть бомболюки.

Первый и второй самолеты, сбросив «роковой» груз, проследовали дальше до точки разворота. Расстояние между парой и моим самолетом было около километра, это приблизительно двадцать секунд. Я не видел результата их бомбометания, зато заметил, как один из наших самолетов отклонился от курса и с дымом, заметным даже в ночном небе, пошел вправо, теряя высоту. Страха я не испытывал, не потому что считал себя храбрецом, просто понимать что-либо в первом боевом вылете и одновременно делать свою работу, дав волю чувствам, я не мог. Сосредоточившись на приборах и органах управления, стараясь не смотреть в осветившееся разрывами небо, я вел свой самолет к точке сброса. Все, бомбы сброшены! Значительно полегчавший «барак» проходит над аэродромом противника чтобы, минуя опасный участок, развернуться и лечь на обратный курс. Звена больше нет, я не вижу ни первого, ни второго бомбардировщика. Зенитчики пристрелялись, самолет вздрагивает от ударов «градин», но летит, стараюсь набрать высоту, чтобы сбить расчеты зениток. Осматриваюсь, самолет догоняют огненные трассы – ночной истребитель. Это полная неожиданность, откуда у немцев «ночник»? Ночные вылеты на бомбометание считаются наиболее безопасными. Взлетел отчаянный одиночка, ориентируясь на огоньки наших выхлопов.

Мы миновали зону действия зениток, но истребитель продолжает настырные атаки, огненные трассы бьют по самолету, стрелки пытаются вести заградительный огонь, но попасть ночью в быстролетящий истребитель, не зная необходимого упреждения – сверхсложное задание. Внезапно падают обороты, а затем и загорается четвертый двигатель. Техник задействовал огнетушитель, четыреххлористый углерод потушил вырывающееся пламя, но двигатель поврежден, увеличиваю нагрузку на три оставшихся. Истребитель прекратил атаки, наверное, закончился боезапас или боится далеко уходить от базы ночью, идем домой, обходя территорию противника. Первый двигатель греется, возможно, пробит радиатор. Самолет медленно теряет высоту. Только теперь я начинаю понимать, что происходит. В голове вертится одно слово. «война»!К аэродрому подошли на высоте тысяча двести метров, на трех двигателях. Откуда у немцев ночной истребитель? На глиссаде зажигают посадочные факелы. Можно садиться. Пытаюсь выровнять самолет, но руль высоты не работает, полностью убираю тягу и, не создав нормального посадочного положения, падаю на обозначенную полосу. От удара самолет проседает, ломая тележки шасси и со скрежетом цепляя землю деревянными 3,5-метровыми винтами, останавливается. Возгорания нет, выбираемся из самолета. Результат нашего вылета, продолжавшегося один час девятнадцать минут. поврежден руль высоты, его эффективность меньше чем пятьдесят процентов от нормальной, самолет изрешечен, только в крыльях мы насчитали более двадцати пробоин от снарядов и пуль истребителя и зениток, при посадке ранен штурман, повреждены шасси и два винта, все двигатели требуют тщательной проверки и ремонта. Силовые элементы планера и крепления двигателей визуально не пострадали, все-таки ТБ-3 – крепкий самолет, но самое страшное. осколком или огнем истребителя убит один из стрелков-техников. По заявлению раненого бомбардира бомбы звена по аэродрому попали, эффективность вылета оценить невозможно, но, по огням и освещенным силуэтам на земле, часть наших бомб «легла» на стоянку, как минимум один двухмоторный самолет и грузовой автомобиль или бронетранспортер горели. Результат не был сфотографирован. Наши потери. два самолета, что с экипажами – неизвестно.

Война действительно началась этой ночью, по отрывочным сведениям, немецкие войска при поддержке авиации перешли границу по всему фронту. Наш аэродром не бомбили, немецких самолетов над Комарно мы не видели.

Как только рассвело, наземные службы в количестве двенадцати техников, не считая красноармейцев, принялись за наш потрепанный линкор. В общей сложности были заменены два двигателя с винтами, руль высоты с тягами, тележки шасси, залатаны дыры и пробоины. Убитого стрелка похоронили на ближайшем сельском кладбище, раненого штурмана отправили во Львов.

23 июня 1941 года ночью мы получили задание разбомбить железнодорожный узел на территории Польши южнее Острува. Чтобы не лететь вчетвером, мой экипаж был доукомплектован штурманом и стрелком из нашей же эскадрильи, но из-за сложного ремонта самолета, продолжавшегося в авральном режиме более суток, вылететь под покровом темноты не получилось. Я высказывал некоторые опасения по поводу скоротечного ремонта, но мне при помощи мата объяснили, что другим самолетам эскадрильи поставлены иные задачи и надо лететь.

Взлетели в 6.15 в утренней дымке звеном из трех самолетов без прикрытия, как и вчера. По той же схеме после отрыва на малой высоте постарались как можно быстрее покинуть район аэродрома, на высоте одного километра легли на боевой курс. Главное – не встретить истребителей противника!

Сегодня я пристроился к звену без проблем слева от командира с интервалом и дистанцией в пятьдесят метров и с дистанцией сто и интервалом двадцать пять метров от второго борта.

Пока набрали два километра, оказались над территорией с немцами. Заработала зенитная артиллерия, вокруг самолетов в смертельном гопаке закружились черные дымные разрывы. Командирский самолет задымил, сбросил бомбы, но с курса не свернул. Мы увеличили дистанцию и интервал. Зенитный огонь становится все более интенсивным, черно-красные разрывы все ближе. Второй самолет внезапно вспыхнул и, взорвавшись, развалился в воздухе, возможно, детонировал боезапас или топливо. Раскрытых куполов нет. Я понимаю, что сейчас буквально на глазах погибли мои товарищи, но могу только, стиснув зубы, лететь дальше, бомбить фашистскую сволочь. Командир сходит с боевого курса и правым разворотом, пытаясь выйти из-под огня, берет обратный курс. Значит, надо уходить. Внизу штурман замечает железнодорожное полотно, это не Острув, но вражеская территория, не прицельно сбрасываем бомбы, они падают в поле метрах в ста от железной дороги с разносом в несколько сотен метров. Полностью освобождаемся от нагрузки и разворачиваемся домой, пытаясь следовать за командиром. Медленно снижаемся, чтобы подойти к своему аэродрому на минимальной высоте. Активная фаза вылета закончена. Мы не смогли прорваться через противовоздушную оборону немцев, теперь остается спасти себя и технику. Сегодня моему экипажу везет, видимых повреждений нет, начал перегреваться третий двигатель, возможно, это последствие скоротечного ремонта, снижаю на него нагрузку до семидесяти процентов от номинальной.

К аэродрому подошли на высоте пятьсот метров, так и не встретив в воздухе никаких самолетов. На глиссаде у командира возникли какие-то проблемы, и его самолет ушел с набором высоты на второй заход. Я сел первым. После вчерашнего приземления сегодняшняя посадка показалась, как на перину. Командир сел со второго захода, его самолет беспомощно остановился на полосе.

Еще при заходе я удивился, как хорошо замаскированы остальные самолеты, но сев, узнал, что остатки нашей эскадрильи получили приказ перебазироваться в тыл из-за угрозы захвата аэродрома наступающим противником. Вместо улетевших ТБ-3 в Комарно перебазировались И-153 штурмового авиаполка, несколько «Чаек» в виде дежурного звена уже стояли на краю поля.

Проблема с третьим двигателем была вызвана небольшим отверстием в радиаторе, возможно, проделанным осколком, что вызвало течь воды и перегрев. После ремонта третьего двигателя, погрузив остатки личного состава на свой и еще один оставленный для этой цели бомбардировщик, мы взяли курс на аэродром Николаевка. Уже на маршруте мы получили приказ следовать на аэродром Гоголев. ТБ-3 командира пришлось бросить в Комарно ввиду сложности ремонта, на который не было времени.

В конце июня наш бомбардировочный полк дислоцировался уже на аэродроме Грабцево под Калугой, куда был переведен после атаки немецкой авиации на Гоголев.

Фрицы упорно стремились выйти на рубеж Краслава – Полоцк – Витебск – Орша, с которого их бомбардировочная авиация была бы способна проводить налеты на Москву. Прикрывать столицу от немцев должен был 6-й ИАК ПВО Москвы. Задачи нашего полка. удар по аэродромам и переправам, танковым и моторизированным колоннам.

1 июля 1941 года наша эскадрилья получила приказ нанести бомбовый удар по колоннам противника у Борисова. Приказ получили с опозданием, когда уже начинало рассветать, и командир полка вынужден был отдать команду на утренний взлет, правда, договорившись с «соседями» и «верхами» об организации истребительного прикрытия.

Поднялись в воздух в 05.45, ясно, встает яркое июльское солнце, погода идеальная, но только не для нас – ночных бомбардировщиков. Вылетели двумя группами с некоторым интервалом по времени, я во второй. За нами поднялись в воздух «ястребки» – наше истребительное сопровождение. Они должны довести нас до линии фронта, где нас встретят истребители прифронтовой полосы, сесть на дозаправку и «принять» нас на обратном пути, дальность И-16 с нашей не сравнить. Никакой линии фронта нет, немец быстро продвигается ударными танковыми колоннами в нескольких направлениях, стремясь охватить наши обороняющиеся части.

Идем на трех тысячах метров. Маршрут проходит южнее Смоленска. Между Смоленском и Оршей у «ястребков» заканчивается топливо, прикрытие отходит на аэродром «подскока», но нас никто не встречает, неужели напутали в штабах?

В пилотскую кабину зашел штурман сообщить, что первая группа уже отбомбилась и без потерь легла на обратный курс.

Выход на цель делаем с задержкой по времени с разных высот. Мы снижаемся до двух километров, хотя и это очень большая высота для атаки подвижных малоразмерных целей. Мы над целью. Где-то внизу в дорожной пыли на Могилев и Витебск двигаются немецкие колонны. При бомбометании главный в экипаже – это штурман. Задача летчиков – следуя его указаниям, вывести воздушный линкор на цель. Из пилотских кресел мы цели не видим, она накрыта носом ТБ-3, бомбардир из своей штурманской кабины видит все, что находится под нами, его главный прибор – ОПБ-2, в его же руках и механический бомбосбрасыватель.

То, что мы над целью, подтверждается редкими выстрелами полевой зенитной артиллерии, но выстрелы хилые – немцы на марше и не могут прикрыть себя стационарными зенитными батареями, надеются на господство в воздухе своих истребителей. Но и точно накрыть двигающуюся технику с такой высоты невозможно, бомбы падают в поле, не причинив вреда неприятелю. Разворачиваемся домой, а вот и «мессеры». Заходят сзади и начинают планомерно расстреливать. ТБ-3 даже пустой едва разгонится до двухсот километров в час, уйти от преследования невозможно, остается нервно огрызаться «дашками», быть убитым ох, как не хочется! Первым атакуют самолет командира. Наш самолет не успел пристроиться к звену, идем на несколько сотен метров ниже, достается и нам. Клинит пулеметы одной из задних турелей, загораете второй двигатель. Старший техник из своей кабины внутри крыла подбирается к горящему двигателю, перебит топливопровод. Ему удается совершить подвиг – не выключая мотора, ликвидировать возгорание «Тайфуном» и через некоторое время заделать разрыв топливопровода. Наконец, появляется наша защита, истребители связаны боем, и мы можем следовать в относительной безопасности. Встаю, чтобы обойти самолет и осмотреть повреждения, на удивление, кроме нескольких пулевых отверстий в фюзеляже, все цело. Замечаю, что один из двигателей начал работать с перебоями – четвертый, и вскоре останавливается, дубовый винт бессильно крутится флюгером, не создавая тяги. Возвращаюсь в кресло, принимаем решение следовать в Грабцево на трех моторах. Самолет командира начинает снижение, следуя за ним, я замечаю, что у него стоят все четыре двигателя – полный отказ, теперь только вынужденная. У ТБ-3 надежная топливная система. каждый из четырех крыльевых бака разделен на три герметичных отсека со своими заливочными горловинами, перекрестное питание отсутствует, неужели огонь истребителей повредил все двигатели?

Самолет командира медленно планирует к земле, под нами лес, маневрируя змейкой, стараемся не упустить его из виду. Самолет падает на лес и загорается, членов экипажа не видно, можно найти площадку и сесть, но нам не взлететь на трех двигателях, и мы сами превратимся в заложников ситуации. Второй оставшийся самолет тоже поврежден, командир упал в районе Ельни, это тыл, наша территория, будем надеяться, что выжившим помогут.

Уже будучи в зоне Грабцево, мы увидели, что наш аэродром был атакован авиацией противника. Садимся сразу после удара, на аэродроме есть очаги возгорания. После посадки на рулении в нас врезается зазевавшийся И-16, повреждая правую тележку шасси, слава богу, нет пострадавших, в течение суток наш самолет починили.

Весь день я думал о самолете командира – что стало с экипажем, правильно ли мы поступили, что не сели на ближайшее поле и не оказали помощи товарищам. Через несколько дней стало известно, что экипаж погиб, и это была не единственная потеря того дня, с нашей стороны на данном участке фронта было потеряно пять истребителей сопровождения и прикрытия, «фрицы» потеряли три самолета.

Вечером того же дня мы получили новый приказ. нанести удар по железнодорожной станции Минск с целью воспрепятствовать подвозу горючего и боеприпасов немецким войскам железнодорожным транспортом.

02 июля в 0.30, меньше чем через сутки после предыдущего вылета, наше звено из трех самолетов поднялось в воздух и взяло курс на Минск. Запас времени позволял нам с рассветом оказаться на обратном курсе над территорией, не занятой немцами. Покинув зону Грабцево, мы пролетели над яркими огнями ложного аэродрома с имитацией посадочных костров – это наземные службы после сегодняшнего дневного налета создали в нескольких километров от Грабцево «цель» для немецких бомбардировщиков.

Ночь, несмотря на легкую облачность, была ясной, с высоты двух километров вполне можно было различить извилистые отблески Десны и Днепра, отличить плотную темноту лесов от более светлых пятен полей. Темными и безлюдными выглядели населенные пункты – работала светомаскировка. На цель вышли без происшествий, но над самим Минском, уже как четыре дня захваченном фашистами, заработала зенитная артиллерия. Огнем противника был подбит один из наших самолетов, экипаж посадил самолет, но какая участь ждет их – плен. Промахнуться по хорошо известной стационарной цели невозможно, штурманы открыли бомболюки, и два наших оставшихся самолета, освободившись от бомб, пошли на противозенитный маневр с интенсивным изменением курса и высоты. После разворота по очагам возгорания я понял, что бомбы легли с большим разносом. Мы нанесли удар не только по железнодорожной станции, но по городу, а ведь несколько дней назад это был наш город, там остались наши советские люди, сколько их пострадало этой ночью от фугасок своих же бомбардировщиков? Недавно Минск бомбили немцы, а теперь мы довершаем начатое ими.

Мы вышли из зоны досягаемости зениток и легли на обратный курс. На Грабцево вернулись утром, другие бомбардировщики уже возвратились с ночных заданий, ночное небо – стихия тяжелых и медленных бомбардировщиков. Наш самолет сел без единого повреждения, хорошо, если это станет нормой. Все же один экипаж мы потеряли.

Весь оставшийся день летно-подьемный состав отдыхал, наземные службы готовили самолеты к следующим вылетам. проверяли количество воды и масла в системах охлаждения, заправляли бензином, загружали бомбы в кассеты. Ночь, вопреки ожиданиям, обошлась без вылетов.

03 июля в первой половине дня эскадрилья получила приказ нанести удар по колоннам немцев, форсирующим Березину. Наше звено взлетело в 12.45, истребительное прикрытие организовать не успели. Солнце – наш враг, но приказы не обсуждают.

Автор дневника погиб в ночь на 5 января 1942 года при атаке аэродрома Двоевка. Посмертно экипаж был награжден Орденами Красной Звезды. Превентивная атака немецкого аэродрома в ночь на 22 июня 1941 года советской бомбардировочной авиацией не находит документального подтверждения.

Сухопутный летчик морской авиации

Здравствуй дорогая Марта, пишу тебе первое письмо с нового места службы и с того самого момента, как мы расстались. Уж больше трех месяцев, как закончился мой отпуск и я видел тебя и детей в последний раз. Отпуск – дело хорошее, на службе только и считаешь дни, когда сможешь вернуться к семье, а дома все равно не забываешь о долге, тем более что сейчас идет война.

Как там Рольфи и Ильзе, как ты, дорогая? За меня можете не переживать, ведь война скоро закончится, хотя знаю, милые вы мои, что всегда переживаете за меня, даже во время работы в Люфтганзе. Но ведь небо – это мой второй дом. К тому же после призыва мне удалось успешно отлынивать от участия в боях, вначале отсиживаясь три месяца в школе бомбардировщиков, а затем еще столько же – в школе боевого применения на Хейнкеле-111. Возможно, Рольфи как мужчине будет интересно. самолет, на котором летает его отец, – двухмоторный бомбардировщик. В учебной школе я налетал на нем сорок часов ночью и пятьдесят часов днем по маршруту, а в школе боевого применения еще пятьдесят пять часов на отработку тактических приемов боевого применения, так что ваш папа вполне подготовленный летчик. Учитывая мой предыдущий налет на линиях Люфтганзы, мне присвоили офицерскую птичку с дубовыми листьями.

До настоящего момента все было рутинно и определенно, и сообщать особенно нечего. Только прибыв к месту боевой службы, я решил писать вам, мои родные, эти письма, чтобы вы всегда знали, чем занимается и где находится ваш муж и отец.

Мое новое место службы Элевсин – греческий порт недалеко от Афин, здесь расположен военный аэродром. Городок небольшой, но древний, основан прародителями греков – ахейцами – и известен мистериями в честь богинь плодородия. Место необычайно красивое своей природой. лазурная вода, горы, и много исторических сооружений. Интересно, что в средние века его разрушили наши предки – готы, и теперь здесь мы – может быть, не совсем удачное сравнение. Мы ведем себя достойно, и нам не до пьяных шествий и оргий, коими славились греки. После войны мы обязательно посетим Элевсин всем семейством. Рольфи будет интересно.

Часть, в которой я служу – Вторая Группа 26-й Бомбардировочной «Львиной» эскадры. Рядом в Афинах находится штаб. На следующий день после прибытия я лично познакомился с командиром группы майором Бейлингом. Командир не произвел на меня приятного впечатления.

Немногословный, он кажется серой мышью, старающейся держаться в тени, хотя и пользуется уважением подчиненных как опытный морской летчик. А вот штаффелькапитан производит впечатление рубахи-парня – веселого и открытого, к тому же, узнав о моем налете на гражданских линиях, он проникся ко мне уважением как к коллеге. Не зря же в часть я прибыл сразу лейтенантом.

Мой экипаж – это еще четыре человека, все приятели по школе боевого применения. штурман Мильх, стрелок-радист Шперлле, нижний стрелок Фукс и бортовой стрелок Майер. С конца мая мы приступили к тренировочным полетам на Хейнкеле. Мы слетанный экипаж, но местные условия требуют некоторой подготовленности. Группа специализируется на борьбе с кораблями. Мой новый самолет, только что покинувший заводские цеха, украшенный эмблемой со львом с красной литерой «N» – и торпедоносец этого года выпуска, несущий две торпеды или более двух тонн бомб на внешних бомбодержателях.

Нам не удалось поучаствовать в битвах над Родосом и Критом, а сейчас период некоторого затишья, зализывания ран и подготовки к новым компаниям. Нас готовят для действий над Средиземным морем, англичане самонадеянно считают его своим озером.

Посещая элевсинские развалины, я не мог не задуматься о проблемах и противоречиях европейских народов. Немцы, англичане, французы, скандинавы – мы имеем одни корни и должны бы жить в мире, но жесткая конкуренция развитых наций, живущих на столь ограниченном участке земли, именуемой Европой, заставляет каждый народ бороться за лучшее место под солнцем. А какое здесь солнце. южное и жаркое, да и луна теплыми летними ночами похожа на белую баварскую сосиску из пивной старика Мозера, только что вынутую из воды.

Кроме полетов, мне приходится заведовать технической частью, так что работы хватает.

Обнимаю, поцелуй от меня детей, твой Herzblatt.

Здравствуйте, родные. На дворе вечер, точнее, уже ночь, стемнело, и у меня появилась минутка написать несколько строк.

Сегодня подняли в пять утра. Дали умыться, выпить кофе и сразу в штаб. Кофе помогает плохо, глаза слипаются, а мозг усиленно пытается пробудиться.

Сегодня, 14 июня, мой первый настоящий боевой вылет. Нас отправляют неожиданно, выделив на подготовку мало времени. Наша цель – Средиземное море по направлению на Хальфая – песчаный перевал на пути из Египта в Ливию, удерживаемый африканскими войсками Роммеля – думаю, самого талантливого нашего полководца. Британские истребители, имеющие господство в воздухе сильно активизировались в последние дни, и с востока томми стягивают силы, скорее всего, они попытаются выбить Роммеля с перевала и двигаться на Тобрук. Наша задача – воздушная разведка моря и прибрежной полосы – если позволит запас топлива, а в случае чего – нанесение удара по судам или англичанам в районе Хальфая. Летим одним звеном из трех самолетов без всякого прикрытия – выполняя разведывательный полет, не стоит привлекать к себе внимания, да и расстояние не для истребителей. На подвеску прямо с тележек техники цепляют две тонны бомб, на случай обнаружения цели. Взлет в 7.15 по берлинскому времени.

Первый вылет на боевое задание, пока нет прямой угрозы, по сути, ничем не отличается от любого тренировочного, но нервозность чувствуется, экипаж молчалив и сосредоточен, даже всегда веселый стрелок-радист Шперлле не подает признаков жизни. Эта нервозность вносит рассеянность, из-за которой даже обычные отработанные до автоматизма манипуляции с настройками двигателя делаю с опозданием. Заметив вдалеке береговую линию, мы разошлись, чтобы одновременно видеть большую площадь. Штурман кричит. «Вижу цель!» – и начинает заводить меня на курс. Истребителей в небе не было, зато открыли огонь зенитки. Стреляют не плотно, плюс наша высота пять тысяч пятьсот метров, так что все должно быть нормально.

Бомбы легли точно в выбранную цель, все сфотографировано на камеру, и нижний стрелок подтверждает попадание. Все, теперь можно уходить, да и топливо стоит экономить, резко разворачиваю Хейнкель и беру курс домой. Работа сделана на «отлично». Вот так, в первом боевом вылете и сразу разведать и накрыть цель! Садимся на узкую полосу Элоси. Второй борт уже вернулся, а вот самолета командира звена нет. Экипаж так и не прилетел, когда закончилось расчетное время их топливного остатка, наши лица наполнились скорбью. Все пятеро! Что произошло. их сбили корабельные зенитки или самолет упал в результате аварии? Я вспомнил, что на боевом курсе краем глаза видел резко снижающийся самолет в нескольких километрах от нас, но тогда, занятый выдерживанием направления, высоты и скорости не стал отвлекаться, приняв снижение за некий маневр.

Я решил писать тебе каждый день, хоть бы по нескольку строк. Так делают многие женатики. Думаю, все обойдется, и битва скоро закончится, я вернусь домой, но все-таки война есть война, и случиться может всякое, это подтверждает вчерашний случай с не вернувшимся экипажем моей эскадрильи. Даже если не все письма я смогу отправить сразу, все равно буду писать и складывать в личные вещи, чтобы они, если не моими стараниями, так помощью товарищей рано или поздно попали к вам. Не волнуйтесь, это всего лишь мера предосторожности, со мной ничего не случится.

Сегодня шли на высоте шести километров, под прикрытием двух звеньев 27-й истребительной эскадры. Знаешь, что внизу летний африканский зной, а здесь на высоте термометр показывает устойчивый минус. Красота и умиротворение дикой негостеприимной природы завораживают. Можно бы расслабиться окончательно, если бы не чувство смутного беспокойства.

На посадке пришлось несколько понервничать. не сразу сработала система выпуска шасси, стойки долго не хотели выходить из замков, но все обошлось. Техники разберутся. Я влюблен в Хейнкель, на взлете и посадке это очень надежная и послушная машина, надеюсь, она сохранит наши жизни.

Сегодня я первый раз лечу на задание ночью. Небо безоблачно, кругом звезды, звезды, звезды. Результат бомбометания не ясен, внизу все покрыто мглой.

После сброса бомб звенья расходятся, ночью истребителей можно не опасаться.

Обратно возвращаемся в одиночестве. Еле нахожу аэродром, ориентируясь на береговую линию. Посадочные огни слабые и почему-то не работает система слепой посадки, приходится один раз пройти над стартом, луны нет, но благо – ночь безоблачная. Как и в прошлый раз, вернулись все экипажи.

16 июня, твой Herzblatt!

Летаем только ночью, днем ощущается количественное превосходство английских истребителей. Учитывая расстояние, берем не больше двух тонн нагрузки.

Этой ночью командир разрешил выйти вперед и вести группу на цель. Пришлось с Мильхом слегка попотеть. Зенитки не стреляют, прожекторов нет, так что мы в полной безопасности.

В Элевсин вернулись утром.17 июня.

Сегодня выдался жаркий денек. Девятью Хейнкелями доставляли грузы экспедиционному корпусу. Летели днем, с посадками, прикрываясь дымкой, идущей с пустыни. В районе Саллюма нас взялись прикрывать шесть истребителей 27-й эскадры – все, что смогла выделить африканская авиация. Но было поздно, раньше Мессершмитов появились Буффало томми. Шесть экипажей не вернулись в Грецию – это самые серьезные потери с мая.

Завтра будет еще одна операция над морем в районе Ливии. Налет назначен на утро шестью самолетами, пойдем без истребителей 27-й эскадры. Мой небольшой и удачный боевой опыт оценен, возможно, я скоро получу должность младшего командира. Вылет для нашего экипажа прошел крайне удачно, мы вышли на цель, но на обратном пути пришлось драпать от истребителей томми, два экипажа не вернулись.

Наша функция – топить корабли, а не летать в Ливию на предельные расстояния, к счастью и славе немецкого оружия, Роммелю удалось отбросить англичан. Надеюсь, что сегодняшнее задание было крайним. На обратном пути забарахлил левый Юмо, лететь над морем с нехваткой мощности – сомнительное удовольствие.

К счастью, все обошлось, старина Юнкерс сделал надежный двигатель!

Здравствуй, дорогая Марта!

У нас временное затишье, тешимся на пляже, как настоящие курортники. С возвращением домой придется еще немного подождать, мы начали войну с Россией, успехи на всех фронтах ошеломляющие, в Африке мы отбросили англичан, с гордостью могу заявить, не без моего скромного участия, как и участия всего экипажа – моих товарищей, которые заочно передают тебе привет. В России Вермахт скоро дойдет до Смоленска, русские армии окружены, такими темпами мы скоро возьмем Москву, так что война не продолжится больше пары месяцев. Возможно, нас перебросят на восточный фронт для поддержки группы армий Центр, идущих на Москву. Не хотелось бы покидать греческий курорт.

Привет всему родному семейству!

Нас оставляют в Греции, будем продолжать летать над Средиземным морем от Северной Африки до Суэцкого канала и Красного моря. В пустыню нас тоже не бросят, там нет баз по обслуживанию такого количества бомбардировщиков. Однако мы получили несколько машин с разблокированными внутренними отсеками для бомб, так сказать – сухопутный вариант Хе-111.

Сегодня, после перерыва возобновили вылеты над морем по направлению Бардии и Хальфая Пасс. Истребители 27-й эскадры оказывают нам поддержку над Африкой, так что опасаться нечего.

Люблю, целую, ваш Herzblatt!

08.07.1941.

Привет.

Лето – славная пора даже для такой грязной работы, как война.

Сегодня искали цели над морем в районе Эль-Аламейна. Летали без истребителей, все вернулись в Грецию.

Опять ходили над морем. Взлетели в половину пятого утра, без поддержки истребителей. Лечу и думаю, если англичане нас встретят – мало не покажется! Летний рассвет великолепен, где-то впереди африканский берег. В наборе высоты в утренней дымке в облаках вижу, будто лик святого или Девы Марии – зрелище эпическое. Все будет нормально – внушаю самому себе и пытаюсь передать уверенность притихшему экипажу. Вся шестерка самолетов вернулась в Элевсин.

Времени не так чтобы много, и писать особенно не о чем. За последние несколько дней совершили пять вылетов над Средиземным морем. Нас часто сопровождают от двух до шести истребителей, насколько им хватает дальности, без них нас бы давно сожрали томми. В основном потери несут Мессершмитты. У нас по-разному. в одном вылете был сбит один экипаж, похоже, все погибли, во втором «Львиная» обошлась без потерь. Самым трудным оказался третий вылет. Мы шли всего тройкой Хейнкелей и, пока не встретились с прикрытием над морем, были атакованы англичанами. Было 12 часов дня, небо безоблачным, и мы шли на трех тысячах метров. Им удалось разорвать наш небольшой строй, самолет командира звена был сбит сразу и упал в воду, затем томми переключились на второй Хейнкель и ребята ушли в сторону, на нас набросились двое. Я пытался уйти снижением, пока стрелки отчаянно отбивали атаки Спитфайров. Наш борт получил незначительные повреждения, но защитным огнем все-таки удалось отогнать томми, один особенно долго преследовал нас, клюя сверху, но и он, наконец, отстал.

Другой Хейнкель все же вернулся в Элевсин, летчик был убит, и самолет довел и посадил штурман. Случись что со мной – Мильх вполне сможет вернуть нас домой.

В следующем дневном вылете двумя звеньями без сопровождения, мы опять были атакованы противником. Один Хейнкель лейтенанта Вернера упал в море, судьба экипажа неизвестна, следовавший рядом с ним наш бомбардировщик подстрелил томми и, хотя сам был поврежден, дотянул до берега. Потеря одного самолета охладила пыл англичан, и томми отстали.

Заключительный вылет сразу девятью Хейнкелями под прикрытием трех пар истребителей не внушал больших опасений. Еще рано утром Фукс набрал яблок из сада расположенного недалеко от аэродрома. Мы шутили, что закидаем противника плодами. И вот мы спокойно летим, поглощая всем экипажем добычу Фукса. Представляешь дорогая, тут в небе показались томми, а мы спокойно едим местные яблоки, не опасаясь их атак. Вылет закончился потерей одного самолета, слава богу, Мессершмитты отогнали остальных. Следующий вылет мы совершали ночью, нам удалось накрыть цель и вернуться без потерь, камера нашего Хейнкеля показала прямое попадание.

Выполнили еще три вылета над Средиземным морем до побережья Египта в район Эс-Саллума, удаленность аэродрома группы от основного театра действий в Африке доставляет немало хлопот, мы почти всегда летаем на пределе дальности.

Днем в Элевсин не вернулось три экипажа. Следующий вылет произвели ночью одним звеном и опять без истребителей.

Красота южной ночи завораживает, бесконечное насыщенное темно-синее небо, такая же вода, звезды и берег превосходят яркостью красок картины любого мирового художника. Я и не задумывался, что цвет ночи может быть таким сочным, вот уж постарался создатель. Вернулись все. Утром следующего дня выполнили переброску грузов через море девятью Хейнкелями, группой сбили одного англичанина, все вернулись целыми.

Привет, дорогие мои! Совершили два вылета над Средиземным морем в район Эль-Аламейна. 13-го числа вылетели из Элевсина в 15.45. Нас встретили для сопровождения две пары Мессершмиттов из штаба 27-й эскадры. Им удалось отогнать и сбить два Харрикейна. Благодаря поддержке вся группа вернулась без потерь.

На следующий день после обеда в идеальных условиях ходили всего одним звеном без истребителей. Томми не встретили, так что все в порядке.

На днях еще три раза вылетали на юг Средиземного моря в сторону Ливии. 15 июля двумя звеньями на воздушную разведку, удалось накрыть цели, но на обратном пути мы были атакованы «Томагавками» и потеряли один экипаж. Затем еще выполнили несколько транспортных и боевых вылетов, воспользовавшись ухудшением погоды в виде летнего дождя и последующей дымки, стоящей над морем. Когда нас сопровождают истребители – все хорошо, без Мессершмиттов несем потери – у англичан сильные базы авиации в Египте и на Мальте.

Сегодня состоялся дневной вылет восемью бомбардировщиками над Средиземным морем, благодаря значительной истребительной расчистке сектора мы вернулись без потерь, «велосипедисты» 27-й эскадры сбили три Кертисса Р-40.

Ваш Herzblatt!

19 июля 1941 года, Элевсин.

Здравствуйте, родная моя семья, пишу вам объемное письмо, потому что у меня появилось больше времени и в моей службе ожидаются перемены, о которых я должен сообщить.

Остаток лета прошел без особых изменений. Мы продолжали летать на задания в район Средиземного моря и Северной Африки, с промежуточного аэродрома на Крите пытались достать Суэцкий канал и Красное море. Нашему экипажу всегда удается вернуться обратно, я верю, что нас оберегает ваша любовь. Иногда нас охраняют Мессершмитты, иногда, из-за значительных расстояний, мы остаемся совершенно одни – такие вылеты особенно нервны, ведь когда нас встречают истребители томми, надежда только на Хейнкель и Бога. В нескольких вылетах нам действительно приходилось огрызаться от английских летчиков.

Однажды, вернувшись домой, мы нашли на левой плоскости незначительные повреждения от пуль. В другом вылете наш борт сильно подбили, и мы были вынуждены тянуть в Элевсин, надеясь на качество самолета. Надо отдать должное противнику. англичане по-рыцарски не добивают поврежденных, так что у нас все это больше похоже на азартный спорт с соблюдением общепринятых правил, чем на войну. Сам командир Бейлинг считает эти рейды малоэффективной тратой ресурсов. Наших воздушных сил в Греции явно недостаточно, чтобы активно наступать на английскую Северную Африку, да и расстояния слишком значительные для бомбардировщиков. Пока мы контролируем лишь участок Средиземного моря, и, похоже, в ближайшее время перемен не предвидится. Наше внимание больше приковано к новостям с русского фронта, там Вермахт и Люфтваффе достигли значительных успехов, и если верить пропаганде, которой никогда нельзя верить, то война с коммунистами скоро закончится их полным разгромом, вот тогда наши генералы смогут бросить освободившиеся силы на борьбу с англичанами.

И, самое главное. я получил отпуск, так что скоро увидимся!

Все хорошее быстро заканчивается, вот и мой отпуск также пролетел скоростным самолетом. Только что я был с вами, и вот уже нахожусь более чем за тысячу километров от дома в Бобруйске, получив назначение в Третью Группу своей 26-й «Львиной» эскадры, находящейся на Восточном фронте. Командир Лерше долго изучал мои документы.

– Прибыли с южного фронта, так-так, тридцать три боевых вылета, семь подтвержденных уничтоженных целей и не одного серьезного инцидента, так-так.

Завтра, если позволит погода, выполним контрольный вылет.

Майор допустил меня к боевым вылетам без ограничений, удовлетворившись единственным проверочным полетом, в котором занимал правое кресло штурмана.

Пишу вам, пока есть время, все хорошо, завтра перелетаем еще дальше на восток.

Наше новое место. русская глухомань – деревня Сещинская, затерявшаяся на бескрайних полях где-то между Смоленском и Брянском. Разве можно сравнить летний рай Элевсина с осенью центральной России. Правда, есть одно преимущество. огромное ровное летное поле с безопасными подходами и массой аварийных площадок вокруг. Среди гор Греции о таком аэродроме и не мечтали!

Штаб и основная база второй группы – Барановичи. Сещинская – полевая база, находящаяся в трехстах пятидесяти километрах от Москвы, так что нам предстоит большая задача. бомбить столицу большевиков.

Сегодня мой первый боевой вылет на Восточном фронте. Десятый час, прекрасное солнечное утро, на небе ни облачка. Двумя звеньями отправляемся на воздушную разведку искать русскую танковую колонну, замеченную вдоль дороги Орел-Тула.

«Красные» танкисты применяют тактику засад против нашего передового 24-го корпуса, захватившего Орел и продвигающегося на Тулу. Дорогу должны расчистить «велосипедисты», так что мы совершенно не волнуемся из-за возможных нападений «иванов». Поскольку речь идет о полете и возможной атаке над полевыми частями отступающих русских, мощного зенитного огня не предвидится.

Идем неплотным строем на высоте в три с половиной километра. После многочисленных полетов над морем земные просторы радуют глаз.

Над дорогой нас встретила пара Мессершмиттов. Танков мы не нашли, русские успели хорошо замаскироваться, командир дал задание выбрать цели на усмотрение. Русских позиций нигде не было, и большинство экипажей предпочли освободиться от взрывчатки над пустым полем.

Мы переглянулись с Мильном и решили найти бомбам лучшее применение, сделав круг, мы повернули на север и через некоторое время обнаружили заброшенный полевой аэродром. Заброшенный, потому что ни самолетов или другой техники, ни людей с высоты мы не увидели. Русские бросили его, но это было летное поле, о чем свидетельствовала характерная расчистка подходов и следы сигнальных костров. Возможно, противник использовал его для ночных рейдов. Встав на боевой курс, мы освободились от груза над аэродромом, две тонны бомб рухнули прямо на летную полосу, сделав ее непригодной для использования. Удовлетворившись сим подвигом, я развернул самолет на обратный курс и со снижением повел Хейнкель в Сещинскую.

Сегодня мой первый ночной вылет на востоке. После ужина прошли короткую подготовку, в 3.30 вылетаем бомбить один из русских аэродромов рядом с поселением Юхнов. Надо бы отдохнуть, но спать не хочется, никакого волнения, я много раз летал ночью над морем на Южном фронте, правда, это было летом в условиях хорошей погоды, и сегодняшняя ночь выдалась ясной, так что все будет в порядке. Ночные полеты на бомбардировщике – самые безопасные. Иногда испытываешь интересные ощущения. мозг будто спит, а тело действует рефлекторно, причем реакция такая же, как и днем, может, даже лучше, а вот глаза словно спят, и чтобы разглядеть показания приборов, приходится заставлять себя напрячься.

Сегодня мы летим одним звеном из трех самолетов, группу ведет майор Лерше, наш удар точечный, если можно назвать точечным ударом сброс шести тонн бомб на троих. На аэродроме близ Юхнова стоят русские четырехмоторные бомбардировщики, летающие к нам в тыл, вот эту угрозу нам и предстоит ликвидировать. Когда вернусь, завтра допишу, чем закончился вылет.

Вчерашний вылет неожиданно превратился в настоящий ад, но не волнуйтесь, мои дорогие, ваш Herzblatt, как и весь экипаж, вернулся в Сещинскую без единой царапины, чего нельзя сказать об остальных самолетах.

Вылет начался, как планировалось. Казалось, я только прикорнул, и вот меня уже трясет за плечо Шперлле.

«Вставай, командир, пора взбаламутить воздух над Россией». Выпили кофе, товарищи молчат, вряд ли они думают о чем-то возвышенном, скорее всего, пытаются досмотреть прерванные сны. По ночному холодку приняли самолет, вскарабкавшись в кабину, ждем команды на взлет.

Проснувшись окончательно, только когда Хейнкель набрал метров сто, я всмотрелся в ночное небо, ясное и звездное. В такую погоду не сложно ориентироваться, если летишь над сушей, все будет отлично. С другой стороны, море, над которым мы летали, в сущности никому не принадлежит, и как бы томми ни пытались назвать его своим, оно примет с одинаковыми и эмоциями и подбитого немца, и англичанина. А сейчас под нами была чужая дикая территория, полная людей, явно желающих нам гибели.

Группа точно вышла на указанную цель. С высоты три километра в ясную ночь видно даже мост через Угру, служивший нам ориентиром. Аэродром затемнен, самолетов не видно, но посадочное поле в окружении невысокого леса просматривается отчетливо. Тяжелые бомбардировщики – большие цели, их нельзя сделать совершенно незамеченными. У «иванов» ведь нет шапки-невидимки Нибелунгов.

Сбросив бомбы на места возможных стоянок, мы повернули обратно. Темнота не предполагает плотного строя, мы шли домой со значительными интервалами. Зенитного огня не было, и все предвещало благополучное возвращение на базу.

Ночную тишину прервал голос Лерше.

«Меня атакует «крыса»!» Это сообщение заставило нас содрогнуться. Конечно, рядом Москва, для воздушной обороны которой русские стянули своих лучших асов, и все-таки мы не ожидали ночной атаки. Я попытался направить самолет в сторону командира, то же сделал и второй экипаж. Сколько «иванов» в воздухе и на каких они самолетах, понять было трудно. Все что я видел – это как загорелся и пошел вниз самолет майора. Языки пламени, вырывающиеся из его Юмо, были отчетливо видны в ночном небе. Сесть рядом ночью невозможно, тем более, под нами был лес. Мы не смогли создать строй, и вскоре я потерял из виду и второй Хейнкель.

Я слышал, что он также атакован, ведет бой, и даже сбил один истребитель, затем связь прервалась. Затем «иван» переключился на нас. Первым открыл огонь Фукс, затем застрочил пулемет Шперлле, с правого борта включился Майер, и даже Мильх припал к стволу своего орудия. Мы отстреливались, как могли.

Понимая, что ничем не могу помочь оставшемуся звену, и отвечая за судьбу своего самолета и экипажа, я дал полный «газ» на оба двигателя и ввел Хейнкель в пикирование, пытаясь упасть с небес до высоты бреющего полета. Внизу замелькали верхушки деревьев, я вел бомбардировщик ночью на малой высоте, иногда маневрируя по курсу и старясь не упасть в чужую, явно не гостеприимную землю. Маневр сработал, «иван» отстал, потеряв нас в раннем утреннем небе. Все мрачно молчали.

Еще в темноте на посадке что-то пошло не так, первый раз за всю мою летную карьеру нас увело с посадочной площадки влево, бросив на край летного поля в яму. Все остались целы, но левая стойка и двигатель получили незначительные повреждения. Остальные Хейнкели вообще не вернулись. Экипаж Лерше объявили пропавшим, второй экипаж днем обнаружила наша пехота, все погибли.

Весь следующий день наш экипаж угрюмо проклинал разведку, узнав, что задание, стоившее нам потери двух самолетов, оказалось пшиком. Мы бомбили пустой аэродром, русские бомбардировщики покинули Юхнов утром предыдущего дня, перебазировавшись восточнее Москвы.

Понедельник начался очень рано, сегодня в 5.45 в дымке, пока позволяет ухудшающаяся погода, большой группой бомбили железную дорогу Сухиничи-Москва, вдоль которой наступает наша пехотная дивизия. Это рядом с нами. Перед вылетом нас заверили, что «иваны» беспорядочно отступают, возможно, так и есть, только северо-западнее станции в нас стреляло все, что может стрелять вверх. Благо на высоте три тысячи метров, с которой мы производили бомбардировку, нужно опасаться только зенитные орудий, которых у русских здесь не было. Спасибо двухмоторным истребителям, встретившим нас над железной дорогой и уже расчистившим небо от русских. Убедившись, что бомбометание с горизонтального полета не даст необходимой точности, сегодня наш экипаж применил не свойственную для Хейнкеля тактику бомбометания с пикирования, это было возможным, так как бомбы висели извне, на подвеске, и все-таки больше никогда не буду повторять такое! Наша птичка чуть не развалилась, штурвал тянули вдвоем с Мильхом. Все бы обошлось, но последний экипаж второго звена на базу не вернулся, а дымка помешала отследить судьбу самолета.

Дождь, слякоть и тоска. Наш экипаж прикован к земле. Мы не летаем, просто сидим в русской дыре. Наступление на Москву остановлено, судя по всему, генералы не рассчитали свои силы и силы «иванов». Наиболее подготовленные экипажи, когда погода летная, совершают рейды в тыл противника. Мы совершенно не готовы к зиме. Похоже, на самом верху не планировали продолжать войну так долго. Хейнкель – замечательный самолет, только не для русских холодов. В мороз двигатели не запускаются, мы часами греем цилиндры и бензонасос, благо – есть антифриз и ацетилен, на воде мы убили бы моторы и никогда не взлетели. Это настоящая мука, пальцы примерзают к ледяной корке на металле и болезненно отрываются с кровью. Система обогрева кабин, когда на улице минус двадцать пять, подает «теплый» воздух с температурой минус пять, так что согреться внутри не получается. Переданные вами на рождество теплые носки и варежки очень кстати. Но не буду вас расстраивать, я жив и здоров, а главное. в феврале получу отпуск, так что до встречи в родном Лейпциге.

Здравствуйте, родные! Пишу, как договаривались, сразу по прибытии на новое место. Пока я был в отпуске, нашу часть переформировали. Многих «старых» ребят отправили в теплую Италию, других – в холодную Норвегию, а группу пополнили молодыми фельдфебелями. Ходят слухи, что к лету нас переучат на Ю-88. Мой экипаж оставили на Хейнкеле и перевели в Саки, возвращая в родную Вторую Группу «Львов», с коей мы начинали над Средиземным морем. Теперь будем торпедоносцами над Черным.

Сегодня, 2 апреля, наш первый боевой вылет над Черным морем. В 6 часов 30 минут утра звеном из четырех Хейнкелей, в условиях ясной погоды взлетели с аэродрома Саки, отправившись на воздушную разведку в район Анапы. Летя над морем в пределах видимости берега, я задумался. мы, немцы, – не морская нация, видя берег, я чувствую себя гораздо уверенней, чем над просторами Средиземного моря. Нет, мы, немцы, – не морская нация! Тому свидетельство – потеря «Бисмарка», а еще раннее – «Дрездена». Конечно, мы создали флот и наши подводные лодки добились значительных успехов, но наша стихия не вода, а готские горы и равнины.

Глухой ночью наступившего 9 мая одним звеном бомбили боевые порядки русских в районе Севастополя.

Такой темной ночи, несмотря на ясную погоду, я никогда не видел, наземных ориентиров не видно, на цель выходили по приборам и штурманскому расчету.

Когда наносишь удары по населенным пунктам, да еще в условиях плохой видимости, не видя целей, потери среди гражданского населения неизбежны – таково жестокое лицо современной войны. В подобные моменты, вспоминая о вас, я думаю. хорошо, что вы живете в великой стране под надежной защитой обороны, я бы сошел с ума, если бы знал что Лейпциг, где находится моя семья, бомбят.

Мы сели в Саки без происшествий, но три остальных экипажа пока не вернулись. На подходе к крепости Мильх указал мне на сильный огонь зенитных пулеметов, и я отвел самолет в сторону и набрал безопасную высоту четыре с половиной километра, на которой Хейнкель стал полностью недосягаемым. Могли ли остальные экипажи попасть под огонь с земли или подвергнуться над морем атаке ночного истребителя – мы только гадали, связь прервалась со всеми тремя самолетами, в начале я даже думал, что вышла из строя радиостанция, но Шперлле заверил, что связь работает. Если звено не найдется – это будет самая большая потеря части с момента прибытия на аэродром Саки.

Вот уже и рождество прошло, что нам несет январь? Похоже, что программу тренировок сворачивают и меня скоро переведут в иное место, куда?

Правильно, что переехали к тете Эрме, деревню не будут так бомбить. Остается надеяться, что мы не допустим оккупации Германии.

Вот и наступил Фастнахт, и хотя он не празднуется у нас так, как на юго-западе, я все время вспоминаю нашу семейную поездку в Мюнхен. Как давно это было. Жаль, что нельзя купить детям по «счастливому» пончику.

Сегодня мы получили приказ готовить самолеты учебного звена к перелету на юго-восток в Чехию.

Позавчера сели в Градец-Кралове. Со слов нового командира Ханса Хайсе, нас приписывают к штабу 30-й бомбардировочной эскадры. Стрелки уже рисуют пикирующего орла. Утрясли все формальности и завтра перегоняем самолеты на аэродром Прага-Кбелы. Наша задача – сдать технику и ждать приказа. Ходят самые невероятные слухи. нас могут переучить на реактивные Ме-262, а могут и просто отправить в пехотные батальоны. Война стремительно движется к концу, и этот конец буде не в пользу Рейха. Надеюсь, что скоро все это закончится и я смогу обнять вас, мои дорогие, и мы опять поедем в Мюнхен на карнавал.

Почти месяц мы топчемся в Праге. Нас так и не переучили на Ме-262, их просто не в состоянии выпустить наша промышленность, все эти слухи о чудо-оружии – сплошная нелепица. Штаб 30-й бомбардировочной эскадры был раньше укомплектован Ю-88, но еще с ноября прошлого года их пересадили на истребители Бф-109, такова реальность, Люфтваффе не до собственных бомбовых ударов, все летчики брошены на противовоздушную оборону. Поскольку наше звено прибыло в часть на три месяца позже остальных, нас никто не собирается переучивать, просто из-за нехватки самолетов. Остается только слоняться по окрестностям города, ожидая решения судьбы и приближения фронта. Ребята мрачно спорят. нас захватят американцы или русские, от кого нам придется защищать аэродром в последнем бою.

Сегодня утром мы получили приказ Хайсе атаковать поезда, прибывающие на железнодорожный узел Зволен, захваченный русскими. Его истребители не могут выполнить подобную операцию, и наше звено – единственная боеспособная часть.

В воздух поднялись в 11 часов дня в условиях безоблачной погоды. Привычным движением я оторвал от бетонки аэродрома наш нагруженный двумя тоннами бомб Хейнкель. Родной гул моторов ласкает сердце, слежу за уменьшающейся на земле тенью бомбардировщика, она несется и как будто радостно пляшет, но на душе муторно. Наши тихоходные бомбардировщики сорок первого года выпуска слишком уязвимы.

Решили идти на высоте четырех тысяч метров – а это основная рабочая высота вражеских истребителей. Для спокойствия пилотов в воздух подняты два звена Бф-109, они будут расчищать нам дорогу, на сколько хватит дорогого топлива. Эта нужная мера, в небе даже нет облаков, в которые можно спрятаться, только звенящий прозрачный воздух, необычный для этой поры года.

Мы не могли выбрать цели заранее и решили действовать по обстоятельствам. Так получилось, что три самолета обнаружили состав в районе Зволена, а мой штурман вывел нас прямо на мост через реку Грон. Истребителей и зениток не было, и я смог еще снизиться. Точным ударом, как в учебнике, мост был уничтожен. Все Хейнкели вернулись домой, так что мы удачно возобновили войну, все лучше, чем в пехотном батальоне!

Буду стараться писать каждый день, меня радует уже то, что вы на расстоянии всего двухсот километров, я бы позвал вас в Прагу, но боюсь, такое путешествие может быть опасно. Обязательно организую ваш переезд сюда, и мы снова будем вместе, чтобы уже не расставаться никогда.

Война никак не оставит нас, да она и не может этого сделать. В штабе ходят слухи, что из экипажей бомбардировщиков объявлен набор в отряды смертников для разрушения мостов и переправ через Одер. Якобы такие отряды уже сформированы, но еще нужны добровольцы. От нас пока такого не требуют, хотя наши старенькие Хейнкели как раз подошли бы для подобной операции.

Я недавно проснулся и сразу решил написать вам. Сегодня ночью бомбили мосты над Одером. Так и действуем в составе одного звена. Когда взлетели около часа ночи, луны уже не было, но безоблачная ночь выдалась светлой. Взяли курс по направлению к Кюстрину. Шли низко, надеясь, что истребители противника будут выше и, не заметя нас на фоне ночной земли. Мы шли замыкающим экипажем, и когда я увидел что три первые машин промахнулись, снизился всего до тысячи метров. Мост, еще недавно обороняемый нашими пехотинцами и теперь захваченный русскими, был разрушен, но мы попали под сильный огонь с земли. Выйдя из-под огня, я удостоверился, что все члены экипажа живы и даже не ранены, что было большим чудом, так как в фюзеляж попало несколько зенитных снарядов. Правый двигатель дымил. С большим трудом мне удалось набрать три тысячи метров, после чего пришлось перекрыть подачу топлива в поврежденный мотор и следовать на аэродром. Самолет в очередной раз спас наши жизни.

Разрушение переправ и мостов – единственный способ как-то задержать русских. Говорят, в их армии много монголов и калмыков, творящих страшные зверства. Я очень переживаю за вас, надеюсь, что русские не возьмут Лейпциг.

Обнимаю, ваш Herzblatt!

Я в порядке. Вчера днем атаковали колонны русских в районе Судет. Несмотря на позднее утро и ясную погоду, нам удалось избежать встречи с истребителями. Благодаря достаточному опыту экипажей, наше звено уже третий вылет обходится без потерь.

Напишу через пару дней.

Сегодня Прага пережила страшный налет, я радуюсь, что вы еще не приехали, думаю, вам будет безопасней оставаться у тетушки Эрмы. Наш аэродром удалось защитить, правда, ценой большой потери истребителей, а вот город значительно пострадал. Пролетая, видели множество очагов черного дыма, жаль, красивый город, чем-то похожий на Лейпциг.

У нас небольшое пополнение. Поступило еще два самолета с экипажами. Начальство собирает все уцелевшие самолеты на оставшихся аэродромах, все, что осталось от Люфтваффе. Теперь у нас два полноценных звена.

Нас продолжают бросать на прикрытие тактических брешей, полеты не поддаются системе, когда есть топливо и нужно закрыть дыру, мы делаем редкие вылеты в помощь штурмовикам. Например, вчера пытались бомбить наступающие танки русских. Колонну мы так и не нашли. Несмотря на отсутствие успехов, вылет можно считать удачным, поскольку он происходил днем, и все вернулись. Буду надеяться, что нам хватит опыта и везения остаться в живых.

Наконец, наступил вечер трудного дня. Пять суток мы были прикованы к земле нехваткой горючего. Жалкие крохи топлива идут на заправку ударных самолетов, способных относительно безопасно атаковать плацдармы русских на большой скорости. Сегодня для нанесения удара по железной дороге в районе Бреслау смогли заправить четыре Хейнкеля из шести. Активность авиации противника была столь высока, что, несмотря на умелые действия нашей расчистки, мы потеряли два экипажа. Для точности бомбометания пришлось вылетать в пять часов пятнадцать минут утра, то есть над целью мы были при дневном свете. Удивительно, но потери нас уже не шокируют, мы привыкли.

Ощущение тревоги не покидает ни днем, ни ночью. Что будет дальше со страной, с нами. сдадимся на милость победителей или будем продолжать сопротивление, пока есть хоть малейшая возможность.

Я стал часто жаловаться на боли в сердце, доктор сказал, что это нервы, и посоветовал успокоительное. Хочется что-либо активно делать, начинаешь упрекать себя за то, что, может, не так хорошо сражался! А что мы можем еще, мы и так летаем на задание днем на устаревших машинах, наносим удары и умудряемся возвращаться обратно, правда, не все, чтобы опять вылететь, когда представиться возможность. Остается только идти в пехоту. Еще есть надежда, что-либо еще может случиться, и мы не проиграем эту войну, пусть и не победим, но хотя бы защитим свою землю, свои дома и семьи. Что-то еще может случиться. Если бы не это чувство тревоги, все бы нормально.

Целую, ваш Herzblatt!

Сегодня днем удачно атаковали наступающую колонну русских, обошлись без потерь. Летали на юго-восток по направлению на Братиславу в район Малацки. Кольцо сужается.

Прости, но писать больше нечего.

Погода портится, днем авиация не летала. К половине второго ночи дымка несколько рассеялась, и мы вылетели на бомбардировку русского передового аэродрома.

Ночью все сглаживается, передвижений не видно, война успокаивается, и кажется, что летишь в неком нейтральном пространстве, окруженным покоем и тишиной.

Теперь мы бомбим свои собственные аэродромы, в этом есть одно преимущество – экипажи хорошо знают ориентиры и подходы к цели. Редкие вылеты дают готовиться с особенной тщательностью, а значит, избежать необдуманного риска.

Атака на аэродром вышла отличной, правда, оценить результаты нет возможности. Бомбы упали точно на взлетную полосу, а далее, набрав нестандартные четыре тысячи двести метров, мы ушли от хаотичного огня русских, не ожидавших ночной атаки.

На обратном пути, пролетая линию фронта, видели ночной бой. вспышки огней, направленных в разные стороны, словно какая-то часть держала оборону в окружении. Когда подходили к своему аэродрому – его атаковали бомбардировщики союзников. Нет, война не дает забыть о себе.

Один из летавших экипажей привез своего пилота мертвым, Хейнкель на вынужденную посадил штурман, самолет еще можно восстановить, но этим никто не будет заниматься.

Я люблю вас!

Русские атакуют, мы их бомбим – тщетные попытки остановить наступающую со всех сторон орду азиатов. Сегодня днем летали в район Нойштадта искать продвигающиеся колонны советов. Нашему экипажу удалось выйти на аэродром, захваченный русскими, и уничтожить на нем несколько строений и один одномоторный самолет. С высоты в четыре с половиной километра было трудно различить его тип.

У нас пропало два экипажа, мы долго ожидали в надежде, что Хейнкели вернуться. По последней информации сделали вывод, что товарищи сбиты и сели на захваченной территории, значит, плен, если не помогут словаки. Нет, летать днем на Хе-111 – это самоубийство.

Ночью летали в тыл русских. Ночь выдалась прекрасной, на высоте шести километров встретили рассвет. Встающая заря в неподвижном зелено-голубом воздухе кажется таинством. Обожаю встречать в небе зарождающийся день, первые лучи света, внезапно вспыхнувшие из-за горизонта, кажутся иррациональной мистикой. Если бы я не разбил Хейнкель при посадке, вылет можно было бы считать удачным. Обидно избежать зениток и истребителей противника, но при этом разбить собственный самолет.

Отсутствие у противника большого количества передовых аэродромов позволило нашим немногочисленным истребителям переломить ситуацию в свою пользу. Мы пользуемся этим и почти каждую ночь совершаем вылеты.

Взлетаем обычно часа в четыре утра, еще в темноте, чтобы с наступлением светового дня быть над целями, бомбим с одного захода и разворачиваемся домой, идя на большой высоте, стараясь обходить зоны действия вражеских истребителей.

Сегодня мое сердце сжалось. нас отправили бомбить аэродром Реппен, где у самой линии противостояния базируются истребители русских. От цели до нашего дома оставалось несколько десятков километров. Неужели сюда пришли русские? Я очень волнуюсь за вас, не получая писем целую неделю.

Ухудшение погоды, делающее невозможным ночные вылеты, заставило нас подняться в воздух в 9 часов утра. Однако дымка спрятала нас от вражеских истребителей, позволив нанести удар по железной дороге.

От вас все нет писем, мысль о том, что между нами находится враг, сводит с ума.

Днем в районе трех часов бомбили автодороги возле Дюрнкрута. Спасает большая высота и хорошо знакомый район. На шести тысячах метров чувствуешь себя богом, только бессильным богом, который не может развернуть самолет к дому.

Я очень волнуюсь за вас, не получая вестей.

У нас без изменений, если не считать, что кольцо сжимается все плотнее. Утренняя дымка позволила нам вылететь на атаку колонн противника, замеченных возле Лойдестали.

Я все еще надеюсь, что вы живы и здоровы и с вами все в порядке, поэтому продолжаю писать, а отсутствие ваших ответов связываю с тем, что между Прагой и предместьями Лейпцига господствуют оккупанты. Вот и сегодняшней ясной ночью мы бомбили русский передовой аэродром в районе Бервальде. Он находится менее чем в ста километрах от места, где находитесь вы.

На аэродроме собрано много машин, их стягивают с фронтовых аэродромов.

Сегодня ночью бомбили мосты, неудачно. Штаб потерял четыре самолета с экипажами, нам удалось проскочить мимо истребителей и скрыться в темноте.

Получил запоздалое повышение, с учетом моего опыта, теперь наш борт исполняет роль ведущего, а я – функции командира звена.

Сегодня вел звено на железную дорогу, в тыл русских, в надежде обнаружить и атаковать их поезда, перевозящие танки или артиллерию. Шли днем, в условиях отличной видимости на высоте четырех километров. Если бы нас обнаружили «иваны», домой не возвратился бы ни один Хейнкель. Нам повезло, не обнаружив поездов, наш экипаж смог вернуть все звено целым и невредимым.

Пока есть топливо и летная погода, мы летаем днем, хвала остаткам истребителей, они справляются в качестве охотников, вылетая впереди нас.

Силятся зловещие слухи, что скоро падет Берлин. Больше всего гнетет отрезанность от почты. Даже изобилие пищи в виде становящихся деликатесами колбас и окороков не лезет в глотку. Ощущение нереальности происходящего усиливает цветение природы. В садах вокруг Праги цветут груши и вишни – это кажется нереальным, ведь кругом царят хаос и смерть, состояние неопределенности и неуверенности в ближайшем собственном будущем вгоняет людей в ступор, а природа продолжает жить!

По слухам русские начали штурм Берлина. У нас с рассвета и до полудня стояла дымка при видимости менее пятьсот метров. Ближе ко второй половине дня стало ясно, и в 12.45 я поднял звено для удара по железной дороге. Раз могу написать вам письмо, значит все прошло гладко.

Ночью и по утрам над аэродромом стоит густая дымка с видимостью менее полутора километров. Вылеты возможны только днем. Сегодня в час дня вылетели прикрывать наши войска от идущих в наступление русских танков. Знание района и постоянное маневрирование по курсу и высоте позволяет нам избегать встреч с истребителями противника.

В три часа ночи, используя ясную погоду, атаковали аэродром противника. Вернулись без потерь. Днем нас собрал Ганс Хейзе, он сообщил, что решением руководства 4-го воздушного флота штаб 30-й бомбардировочной эскадры на базе которого действовали наши Хейнкели, расформирован. Голосом, лишенным отчаяния, но полным ледяного спокойствия, командир поблагодарил весь личный состав за службу. Он разрешил покинуть часть всем желающим, особенно из рядового состава, остальным предложил сформировать пехотный батальон для обороны аэродрома. Почти все решили остаться.

Удивительное дело, но я, прослужив большую часть войны в прославленной эскадре торпедоносцев, всего несколько раз участвовал в атаках на корабли, да и то с бомбовой загрузкой, а не торпедами. А теперь мне предстоит стать пехотным ополченцем.

Я проверил остаток топлива. Его вполне хватит долететь до Лейпцига, по слухам, наш город вот-вот возьмут американцы, надеюсь на скорую встречу с вами, моя любимая семья!

Судьба автора неизвестна.

Упомянутый в дневнике Вернер Клюмпер 1911 года рождения был командиром 26-й эскадры и считается одним из самых результативных пилотов торпедоносцев, после войны служил в морской авиации ФРГ также в качестве командира эскадры.

Удет, Мельдерс и Зеленое Сердце

Никогда еще, от даты своего основания в 962 году, когда Оттон I был коронован в Риме как император, Германия не была так сильна, никогда! Правда, меня всегда несколько смущало, что Германию основали восточные франки, можно сказать – будущие французы, а ведь фюрер назвал французов вырождающейся деградирующей нацией. Сражались они храбро, по крайней мере, французские летчики. А проиграли войну в воздухе по причине неудобного территориального деления сил своей обороны, из-за которого Люфтваффе всегда имело численное превосходство на нужном участке, а в конечном итоге – из-за нерешительности своего руководства, подарившего Париж, как трофей суровым правнукам готов.

Отдавшись на откуп банкирам-евреям, потомки наполеоновских солдат превратились в изнеженную привередливую нацию «поедателей трюфелей под шампанское». Действительно, под канкан не хочется умирать, даже за родину, наоборот, хочется жить, жить легко и весело. Другое дело – сумрачный гений Вагнера или трагизм Бетховена. Германское государство основали франки, но в наших дальнейших отношениях всегда были сложности. В начале над юной германской девственностью надругался Наполеон, прекратив существование Священной Римской империи, но его переустройство Европы в конечном итоге способствовало нашему объединению в Северогерманский союз, а затем и в новую империю. В 1870 году уже мы надругались над былым величием Франции. Затем, в Версале, французы отыгрались. После чего поверженную Германию, в свое время обильно финансирующую большевиков в России, саму стали раздирать двухлетние социальные смуты, закончившиеся десятилетием стагнации и национального позора. И только с приходом национал-социалистов мы смогли смыть стыд унижения и взять реванш. К сожалению, мне не довелось участвовать в победоносной европейской войне, но ведь она еще не закончена, мало того, в военных кругах ширится слух о скорой войне с Советами. Так что я еще успею послужить Великой Германии. А пока, закончив 5-ю истребительную авиашколу в Швехате под Веной, надев пилотку с нашивкой Люфтваффе и короткую летную куртку со скрытой застежкой, шелковым имперским орлом на правой стороне груди, петлицами и погонами обер-фельдфебеля, я прибыл в I Группу 3-й Истребительной Эскадры, дислоцированную в северной Франции под командованием оберст-лейтенанта Гюнтера Лютцова. Командир эскадры был опытным летчиком, принимавшим участие еще в испанской войне, сбившим там пять самолетов. На Западном фронте счет его побед увеличился до двадцати пяти, включая четырехмоторный бомбардировщик.

Не успел я освоиться на новом месте, как в доказательство скорой войны на востоке нашу группу, со времени польской компании обеспечивающую превосходство Германии в воздухе над Европой, перевели в Бреслау на аэродром Гандау, где мы начали спешное перевооружение с «Эмилей» на «Фридрихи» – только с весны начавшие поступать в боевые части.

Судя по всему, скоро «запахнет пеклом», группу для использования в тылу на новейшие самолеты не перевооружают. Бф-109Ф был лучшей модификацией истребителя Мессершмитта, со значительной доработкой аэродинамики. Сопротивление крыла было снижено, диаметр винта, оборудованного автоматом скорости, уменьшен на пятнадцать сантиметров. Правда, шаг мог регулироваться и вручную, как на модификации «Е», на котором к тому времени я уже имел сто сорок пять часов учебного налета. Кроме крыла и винта, аэродинамические улучшения получили руль направления, стабилизатор и система шасси, а главное, две крыльевые пушки, ухудшающие маневренность, были заменены одной, стреляющей через вал винта с лучшим темпом стрельбы и начальной скоростью снаряда. Ввиду схожести модификаций «Е» и «Ф» наше переобучение шло ускоренными темпами, но даже за неполных девять дней, выделенных на освоение машины я убедился, что новый Мессершмитт – это лучший истребитель в мире, правда, боевого опыта я еще не имел.

Восемнадцатого июня уже на новеньких «Фридрихах» нашу I группу во главе с гауптманом Гансом фон Ханом с соблюдением всех мер безопасности внезапно и скрытно перебросили дальше на восток в южную Польшу под Замосць на аэродром Дуб северо-западнее и менее чем в ста километрах от занятого русскими Лемберга. Сомнений нет, мы готовимся к вторжению в Индию и Египет через русский Кавказ. А что, русские нас пропустят добровольно, у нас же с ними договор? А может, мы вторгнемся в Россию? Секретность и скорость нашего перебазирования вызывала разные толкования в среде личного состава, никто не мог объяснить толком, что происходит.

Чтобы не сеять слухи, фон Хан собрал группу на совещание. Командир, участник «битвы за Англию» с пятнадцатью победами, был с нами откровенен. Он сообщил, что попытки Геринга и остального генералитета отговорить фюрера от войны на два фронта были безрезультатными. Гитлер опасается приготовлений сталинской России за спиной Германии и желает снять эту опасность, напав первым. В данной ситуации все надежды на успех мы связываем с блицкригом – внезапным ударом и непродолжительной компанией. Со слов Адольфа Гитлера. «Искусство боев в воздухе – истинно германская привилегия. Славяне никогда не смогут им овладеть». При этом высказывании лицо фон Хана изобразило ироническую гримасу, а пижонские усики двадцатисемилетнего командира нервно дернулись.

– Попытаемся достичь невозможного, господа! Будем драть задницу дикому красному медведю. Наша группа включена в состав 4-го Воздушного флота, имеющего в своем составе восемьдесят девять одномоторных истребителей новейших модификаций из всех собранных для нападения на Россию четырехсот сорока боеспособных Бф-109Ф. Война не должна продлиться более шести недель. О дате и времени начала операции по соображениям секретности нас оповестят накануне. Зиг хайль – «Да здравствует победа!» – и удачи всем! Да, еще, вы понимаете, что, раскрывая планы командования несколько раньше времени, я совершаю должностное преступление, за которое запросто попаду под суд, надеюсь, что все сказанное останется между нами. С этого момента покидание части личным составом под любым предлогом запрещено.

Мы вышли от командира в возбужденном приподнятом настроении. Мой ведущий обер-лейтенант Хельмут Меккель дружески похлопал меня по плечу.

– Кажется, начинается большая «охота на уток», мой друг.

И, действительно, мои ощущения были сродни настроению охотника, готовящегося к интересному сафари. И оно не заставило себя ждать. Субботним вечером нас опять собрали на совещание, о начале боевых действий ближайшей ночью мы поняли еще с утра по соответствующим приготовлениям. Фон Хан перед командирами эскадрилий поставил задачу на первый день операции «Барбаросса» – так в германском духе был назван план войны с Россией. Самые опытные пилоты должны были совершить вылеты еще ночью, меня включили в звено, чьи действия были назначены на утро.

Необходимо выспаться, но возбуждение охотника, вышедшего на тропу зверя, гонит сон.

– Почему мы нападаем на Россию, Хельмут, ведь логичней было бы повергнуть Англию, со Сталиным у нас договор?

– Это, малыш, большая политика – зевая, ответил Меккель. фюрер опасается Сталина больше, чем Черчилля, с русскими у нас не только разная идеология, но и культура, их фюрер, в отличие от западных политиков, непредсказуем, в России царит беззаконие, полиция Сталина бросает в тюрьмы его вчерашних сторонников, включая кадровых военных. Русская армия ослаблена, и война должна получиться. Вот почему фюрер назвал Россию «колоссом на глиняных ногах». Русский народ стонет от власти жидов-большевиков, вот увидишь, как только мы нападем, русские сами сбросят коммунистов. Впрочем, и, на мой взгляд, прежде чем нападать на «иванов», нужно было хотя бы заключить мир на западе. С другой стороны, тучная Бленхеймская Крыса – Черчилль, никогда не станет настоящим союзником Сталина, на это и возлагают свои надежды наши стратеги. Ты ведь не учился в университетах малыш?

Россия – огромная страна с большими расстояниями между пунктами, без дорог, с варварским населением, одурманенным комиссарами-жидами. Наполеон уже пытался использовать блицкриг, а ушел оттуда без армии. Охота не будет легкой, давай спать!

– Я не большой охотник, в отличие от вас – аристократов, это фон Хан или ты, Хельмут, искушен в таких вопросах, – не спалось мне.

– Не забивай себе голову, малыш, просто гони зверя, а вышел на позицию стрельбы – стреляй, оставь стратегические вопросы нашим генералам, пусть они отрабатывают свой хлеб, а мы – свой.

22 июня в 8 часов утра, когда боевые действия шли уже несколько часов, эскадрилью собрали на летном поле прямо перед подготовленными самолетами. Одеты все по-разному. кто-то в летних куртках, кто-то в одних белых форменных рубашках с закатанными рукавами. Большинство в летных черных ботинках, но некоторые надели коричневые тропические – это пилоты, успевшие повоевать на Балканах или в африканской пустыне. Усевшись на теплую землю, участвуем в предполетной подготовке. Вот и мы участвуем в деле. Получаем задание. уничтожить русских военных, замеченных в окрестностях населенного пункта Городок западнее Лемберга. Наше звено из двух пар прикрывает третья пара Мессершмиттов.

Погода превосходная. Ощущение охотника, вышедшего на след крупного зверя, не покидает меня с момента взлета. Немного сосет под ложечкой, но это не страх, это азарт. Набираем две тысячи метров, прикрытие идет за нами еще выше. Над советской территорией нас встречают несколько истребителей противника, вылетевших на перехват. Они идут ниже нас с набором. Это «крысы», как минимум две – короткие и вертлявые русские истребители с двигателем воздушного охлаждения.

Мы разомкнули строй. Один вражеский летчик, развернувшись на пятачке, попытался зайти в хвост моему ведущему. Я был сзади, складывалось впечатление, что русский пилот, увлеченный преследованием, меня не видит. Ситуация идеальная, как в учебном бою. скорость Бф-109 выше скорости И-16, поэтому ведущий, прибавив «газ», не позволял противнику приблизится, а дистанция между моим «Фридрихом» и «крысой» начала сокращаться. Выйдя на среднюю дистанцию стрельбы, я поймал «утку» в прицел и дал залп из пушки и пулеметов. Выстрел был точным, его самолет задымил и отвалил в сторону со снижением. Это был мой первый сбитый русский и это – в первом же боевом вылете! Конечно, условия сложились идеально, и победа не стоила мне больших усилий, но я не дрогнул, показав точную стрельбу. На дороге Лемберг – Городок мы обнаружили небольшую колонну противника. Я даже не оценил. идут они в сторону границы или наоборот – отступают. Мы сделали по два захода, расстреляв колонну из пушек и пулеметов. Как минимум, я уничтожил один небольшой грузовик, загоревшийся после попадания, из него так никто и не выбрался.

Набрав высоту, мы занялись патрулированием воздуха западнее Лемберга, в надежде встретить русские самолеты, небо было пустым и полностью нашим. Наконец, остаток топлива вынудил нас следовать на аэродром. Вылет прошел, как на учениях, с нашей стороны потерь не было, тогда как мы сбили два И-16, включая мою победу, и расстреляли колонну восточнее Лемберга. При мысли, что сегодня я совершил первое в своей жизни убийство, меня почти стошнило, но последствии вблизи я не видел, и «охота» удалась! Кажется, она будет легкой!

Этим вылетом первый день не закончился. В 15.45 нас отправили прикрыть от ударов русских бомбардировщиков склады с боеприпасами танковой группы Клейста, двинувшейся в направлении на Радехов. Поднялись в воздух всей эскадрильей. Два звена должны были идти на прикрытие танковой группы, еще две пары – прикрывать наш аэродром. В момент взлета нас поймала пара русских истребителей, черт знает как оказавшихся над аэродромом. Должно быть, это были отчаянные большевистские герои, прорвавшиеся сквозь ПВО. На некоторых участках русские не встречаются даже над своей территорией, а тут вдруг оказались в районе аэродрома. Несколькими заходами они успели повредить два стоящих Мессершмитта, затем первому звену при поддержке аэродромных зенитчиков удалось отогнать, а затем и сбить внезапного врага. При сборе группы, отвлеченный поиском противника, я допустил неосторожное сближение и легко столкнулся с самолетом фельдфебеля Хеезена, повредив его машину винтом. Мой Бф-109Ф сохранил управляемость, и я смог продолжить полет, а Мессершмитт Хеезена с поврежденным крылом начал падать, фельдфебель доложил о заклинивании элеронов и покинул ударенную машину, воспользовавшись парашютом. Я убедился, что его купол раскрылся и пошел догонять звено. Похоже, что самолет не был поврежден, но настроение было безнадежно испорчено, как если бы на конной охоте случайно выстрелить в лошадь товарища. Наверняка по возвращении начальство устроит мне хорошую взбучку.

В указанном районе мы перехватили большую группу советских двухмоторных бомбардировщиков, идущих без истребительного прикрытия. Мы бросились им вдогон, ведя огонь по крайним самолетам. Строй бомбардировщиков начал распадаться, а мы, делая атаку за атакой, сбивали отошедшие машины. Огонь стрелков был жидок и неэффективен. Заходя с задней полусферы, мне удалось последовательно уничтожить три машины, загорающиеся или разрушающиеся в воздухе. Я прекратил атаки, только когда боезапас подошел к концу. Мои товарищи были не менее успешны. Один за другим русские бомбардировщики падали на землю, пока вся группа не была уничтожена. Вернувшись в Дуб, подвели итоги. Этот вылет не был таким удачным, как первый, потери эскадрильи составили два летчика и три самолета, включая упавший Мессершмитт фельдфебеля Хеезена, благополучно приземлившегося на парашюте в районе Замосца. Наша эскадрилья во втором вылете одержала тринадцать побед, в основном над двухмоторными бомбардировщиками, это были или ДБ-3 или СБ-2, надо подождать результатов осмотра мест их падений, так как я еще плохо различаю силуэты русских самолетов. Подвели итоги первого дня. В целом первая группа третьей эскадры в результате аварий или боевых действий потеряла до семи самолетов.

На винте моего Бф-109 была вмятина, в течение оставшегося дня винт поменяли, мотор работал как положено, удивительно, что я не испытывал тряску в предыдущем полете. Если бы в результате столкновения с моим самолетом Хеезен погиб или получил травмы, все было бы гораздо серьезней. А так меня не только не наказали, но даже представили к награде за четыре сбитых самолета в один день. Кроме того, фон Хан написал рапорт на имя Гюнтера Лютцова, в котором указал не только просьбу о награждении, но и рекомендовал повысить меня в звании до лейтенанта. Претенденты на награждение Железным Крестом 2-го класса проходили жесткий отбор, но четыре победы за один день, одержанные в первом и втором боевых вылетах, свидетельствовали о моей прекрасной подготовке, в первую очередь – моральной. Чем я не кандидат в офицеры! В рекомендации к представлению указывалось на проявленную храбрость при выполнении боевого задания. Так что охота складывается весьма удачно.

«Вниз к земле!»

Авиация дала мне все – возможность вырваться из маленького дома в глухой деревушке, возможность путешествий, возможность увидеть с высоты мир вокруг. Она дала мне ни с чем не сравнимое чувство полета.

Я не принадлежал к семье аристократов, правда, если верить семейному поверью, моя прабабка была из знатного рода с юга и имела приставку «фон».

Но род ее разорился настолько, что прабабка вынуждена была зарабатывать на хлеб в цирке, выступая в номерах с лошадьми и собачками. Ее дочь или моя бабка попыталась удачно выйти замуж за морского офицера, но тот вскоре погиб, и моей матери ничего не оставалось делать, как связать судьбу с зажиточным фермером из глубинки.

Мой отец, человек добропорядочный, но своенравный, совершенно не являлся образцом прусского духа. Он считал труд крестьянина самым нужным и благородным в мире занятием и терпеть не мог любую армейскую выправку или муштру. Призванный в европейскую войну, он с честью выдержал невзгоды и трудности воинского существования, как и положено человеку упорного и нелегкого физического труда, но никогда не лез на рожон. Не проявив себя в ратном деле, вернулся домой и с радостью преступил к повседневным обязанностям сельского жителя, коими предстояло заниматься и мне, в окружении двух сестер.

Возможно, я так бы и вел жизнь в нескончаемых трудах между полем и фермой, изредка выезжая на ближайшую ярмарку, если бы однажды не увидел в небе летящий планер. Тогда он казался мне диковинной птицей или драконом из сказки. Не придав значения заинтересовавшему меня явлению, я сразу и не заметил, как дух бунтарства постепенно овладевает моей юношеской душой. Наверное, дело было не в планере, а в молодости, не желающей вести унылую, как казалось тогда, жизнь на одном месте и зовущей увидеть и покорить мир. Может быть, во мне разыгралась авантюристическая кровь дворянки прабабки, только с того момента я стал часто перечить родителю, намекая, что хочу ехать в город, где буду пытаться стать кандидатом в пехотное училище. Понятно, что отец, на плечах которого лежала ответственность за трех женщин в семье, и видящий во мне помощника и наследника, не испытывал восторга от моего желания покинуть семью.

Наши ссоры не могли длиться бесконечно, и однажды, собрав скромную котомку припасов и самых необходимых вещей, я сбежал. Боже – до сих пор мне стыдно за тот поступок, но что сделано, то сделано!

Трудности первого времени достойны трагического романа. Ведя натуральное хозяйство в деревне, я имел очень скромные сбережения, коих, естественно, не хватало на городскую жизнь. В училище я не поступил, но возвращаться домой неудачником было ниже моего самолюбия и поруганной гордости. С детства приученный к физическому труду, в городе я не чурался любой работы, был подмастерьем, грузчиком, продавцом в лавке, где дослужился до торгового агента.

Когда, после тридцать третьего года началось возрождение армии, не оставляя мечту стать офицером, прославиться и покорить мир, я был зачислен рядовым в пехотный полк, где дослужился до фельдфебеля.

Однажды, к нам на квартиры в Марбург приехали «покупатели», агитирующие добровольцев перевестись в Люфтваффе. Это был мой второй шанс, вспомнив планер из далекого детства, я решил испытать судьбу. Авиация, как мне казалось, предоставляла широкие возможности карьерного роста и путешествий. К тому времени я восстановил отношения с семьей, правда, отец так и не простил мой поступок, да и козырять мне было особо нечем – фельдфебель пехотного полка вместо зажиточного трудолюбивого фермера.

Отменное здоровье, данное мне родителями, вполне подходило к новым нагрузкам, без особого труда я был зачислен в летную школу.

Как и большинство начинающих курсантов, я мечтал быть истребителем – хозяином неба. Мы брали пример с «красного барона» и его эскадрильи, с Рихтгофена, Удета, Геринга, но мой инструктор увидел во мне нечто другое.

– Ты хочешь больших скоростей, пилотажа на перегрузках, я обещаю и то, и другое, если попадешь в пикировщики. Сейчас это новый вид авиации, который скоро будет востребован. Ты силен, крепок здоровьем и хладнокровен, но ты слишком спокоен и рассудителен для истребителя, я бы сказал. ты не агрессивен. Я вижу в тебе все задатки пикирующего бомбардировщика, поэтому буду рекомендовать тебя в пикировщики.

Я действительно получил направление в 1-ю авиашколу штурмовой авиации, которую закончил «на отлично».

Мой первый инструктор не соврал. И скорость, и рабочие перегрузки у нас действительно выше, чем у истребителей, только достигаются они не в горизонте, а на пикировании.

Мне удалось не только блестяще окончить летную школу, но и сдружиться с оберстом Байером – начальником авиашколы, сдружиться настолько, насколько курсант-фельдфебель может стать другом старшего командира. Конечно, это была не дружба, а скорее протекция. Оберст Байер, видя мое неуемное стремление стать хорошим пилотом, старание, которое иные приятели курсанты, более молодые и имеющие протеже в виде богатых или известных родителей, могли расценить как лизоблюдство, оценил по заслугам и пообещал взять надо мной шефство. Эберхард Байер являлся известным командиром, имевшим большие связи в министерстве авиации. Будучи ровесником тех самых перечисленных мной героев мировой войны, он стоял у истоков возрождающейся германской авиации. Не воспользоваться открывшимися возможностями было бы страшной глупостью.

Разглядев во мне задатки хорошего пилота, с учетом предыдущей службы в пехоте и возраста, Байер направил меня на офицерские курсы, а после присвоения звания лейтенанта вернул в свою авиашколу.

К тому времени, окрыленная успехами в Европе, нация продолжала войну с британцами, так что необходимость в летчиках была крайняя.

В одной из доверительных бесед шеф-пилот поделился видением моей дальнейшей судьбы.

– Ты знаешь, что я отношусь к тебе как к сыну (я был младше командира на пятнадцать лет), и хотел бы видеть твое будущее весьма успешным. Ты обладаешь задатками не только старательного подчиненного и умелого пилота, но и способностями командира, а с учетом, что карьеру в авиации ты начал несколько поздновато, остается не так много времени, чтобы успеть проявить себя по службе. Сейчас идет война, она может затянуться надолго, а может закончиться очень быстро, многие твои сокурсники уже пополнили строевые части, офицеры с боевым опытом ценятся на вес золота. Я считаю, что настал твой черед понюхать пороха. Имея хорошие рекомендации и звание лейтенанта, ты сможешь приобрести бесценный фронтовой опыт. Затем, пройдя стажировку в штабе любого подразделения, получишь опыт командования. Возможно, я смогу вернуть тебя в авиашколу инструктором, а если повезет и ты проявишь себя грамотным и умелым командиром – пойдешь выше и когда-нибудь станешь инспектором авиации или получишь другую руководящую должность – нашему делу нужны преданные специалисты.

Так, следуя распоряжению своего протеже, а также долгу офицера, родина которого воюет, я оказался на фронте. К тому времени мой налет на пикирующем штурмовике Юнкерс составлял сто сорок пять часов. Я думал, что попаду на юг, где шли интенсивные боевые действия, но почему-то в предписании было сказано прибыть в Польшу в район Бреста на тыловой аэродром Бяла-Подляска, расположенный пятидесяти километрах от границы с Советами. Почему меня отправляют в глубокий тыл, как я смогу проявить себя не на войне?

Бяла, куда попал я и еще несколько офицеров, был достаточно крупной базой истребителей-бомбардировщиков. В день нашего прибытия 20 июня на аэродром перелетела Первая Группа 77-й Эскадры пикирующих бомбардировщиков – это и было наше новое подразделение.

В качестве пополнения нас было пятеро, но командир группы хауптман Брук, несмотря на сумасшедшую загруженность, решил побеседовать с каждым отдельно. Когда очередь дошла до меня, я вошел в штабную палатку, четко отчеканив сапогами, как бравый кавалерист или гвардеец. Брук посмотрел на меня с недоверием.

– Оставьте подобные вещи, лейтенант, для визитов проверяющих и посещения всяких там высокопоставленных лиц. Здесь вы в армии, причем на передовой. И я гораздо больше ценю в подчиненных способность прийти на выручку в трудную минуту, а также умение офицеров быстро схватывать боевые приказы и здоровую инициативу в принятии ответственных решений. А этот обер-фельдфебельский лоск оставьте для парадов, мой друг! Доверительная тирада командира позволила мне расслабиться.

– А разве мы на передовой? – задал я вопрос, когда все формальности были пройдены.

– А известно вам, что мы недалеко от русской границы?

– Но мы ведь не воюем с русскими!

– Скажите, лейтенант, по пути сюда вы не заметили скопления наших войск вдоль восточных границ?

Признаться, мы действительно заметили некую концентрацию силы. Ходили слухи, что русские пропустят нас через свой Кавказ на Среднюю Азию для захвата Индии или Египта.

– Возможно, в планы нашего командования и входит атака Индии. Только сегодняшняя переброска в Бялу нашего подразделения и значительная военная активность на востоке рейха скорее свидетельствует о приближающейся войне с большевиками.

Хауптман произвел впечатления очень умного человека, он был мне ровесником, но имел значительный боевой опыт, отличившись на всех театрах европейской войны. Первое впечатление о командире группы. очень спокойный и тактичный человек, не лишенный, однако, сильных волевых качеств. В процессе дальнейшего знакомства мое первое впечатление подтвердилось. Хельмут Брук никогда не повышал голос на подчиненных, при этом умея добиваться поразительных результатов в командовании непререкаемым авторитетом и опытом.

Полный смутных догадок о надвигающихся событиях, я убыл в свою эскадрилью и, разместившись в палатке, отправился знакомиться с частью.

Новичков, включая меня, распределили в разные эскадрильи к более опытным товарищам. Моими соседями по палатке и эскадрилье стали исключительно именитые пилоты. лейтенант Глэзер, имеющий прозвище «красавец», прошедший под руководством Брука польскую, английскую и балканскую компании, а начавший военную карьеру с пехотного полка; лейтенант Штудеманн, или «утенок» – также успевший повоевать на Балканах. Командиром эскадрильи был обер-лейтенант Якоб, как и я, бывший когда-то пехотинцем. Также я успел подружиться с личным бортрадистом-стрелком Брука – Хеттингером, приятным молодым человеком с интеллигентным лицом и печальными глазами, выражение которых выдавало в нем фаталиста. Учитывая отсутствие у меня боевого опыта, временно мне в стрелки был определен унтер-офицер Майер, прозванный «счастливчиком» – настоящий воздушный волк, отличившийся в налетах на Англию. Мы были ровесниками и без труда нашли общий язык. Весь оставшийся день прошел в обустройстве на новом аэродроме, уставшие, мы добрели до палатки и уснули, как убитые. Ночь прошла спокойно.

На следующий день я принял боевой Ю-87 и смог совершить ознакомительный вылет в районе аэродрома.

После обеда, несмотря на летную погоду, все полеты были прекращены, ближе к вечеру нас собрал командир Брук. Хауптман в своей спокойной, но уверенной манере сообщил, что ночью возможна военная активность под кодовым названием операция «Барбаросса». В связи с этим нам запрещено покидать расположение аэродрома, он также рекомендовал ранний отбой. Мы пытались добиться каких-либо подробностей, но командир лишь добавил, что штабное звено получило приказ сбивать любые самолеты большевиков, замеченные в районе аэродрома.

– «Лесник», как всегда, был немногословен, – съязвил лейтенант Глэзер, – интересно, когда начнем войну с ифанами, он также будет молчать в эфире?

– Кто такой «лесник»? – поинтересовался я у лейтенанта.

– «Лесник» – это наш хауптман Гельмут. ты не думай, мы уважаем командира, но к его характеру надо привыкнуть. Со стороны он кажется нелюдимым, и в этом есть доля истины, например, он избегает любых попоек и шумных компаний, а если общается, то всегда по делу. Если группа «Штук» вылетела на задание, а в наушниках тишина, значит, ведет ее Брук.

– А мне он показался совсем не солдафоном, и даже несколько фамильярным.

– Да, он не любит вычурности и парадной мишуры и поэтому может казаться простоватым, только это фамильярность воспитанного медведя. И все же это лучший из известных мне командиров. Когда он ведет ребят, можно быть уверенным, что все вернуться домой. Кстати, наш штаффелькапитан «малыш» Георг чем-то похож на Брука, правда, выигрывая в росте и физической силе, он слабее как тактик.

Наступил поздний июньский вечер. Хотя никаких русских самолетов не было, ночь прошла неспокойно. Оставалось строить догадки, кто на кого нападает. русские на Германию или мы на СССР. Что я знал о русских? Даже прибытие в Польшу было для меня первой заграничной поездкой. О России я имел скудную информацию, она казалась огромной, мрачной, загадочной страной страшных большевиков, угрожающих всему миру, и в первую очередь – рейху. Никакой личной неприязни к русским я не испытывал, но слышал от товарищей, что если война с британцами больше похоже на состязание рыцарей, то война с большевиками может стать тотальной битвой с азиатскими ордами полудикарей, где не будет места для галантных реверансов.

Общая тревога для всех эскадрилий прозвучала в 4 часа утра. Через полчаса летчики собрались в штабе на инструктаж. Хауптман Брук зачитал специальное распоряжение фюрера для вооруженных сил. Рейх нападает на Советский Союз, чтобы защитить себя от возможной большевистской агрессии. Наша штурмовая Группа 77-й эскадры в составе 2-го Воздушного флота открывает Восточный фронт. Действуем из Польши в направлении Белостока и Слонима, поддерживаем с воздуха наших танкистов 2-й танковой группы, наступающей в Белоруссии.

После инструктажа мы поспешили на летное поле, где технический состав уже готовил самолеты к боевым действиям. Под гул прогреваемых моторов командиры эскадрилий поставили задачи на день.

Первые «Штуки» поднялись в воздух в 5 утра, когда окончательно рассвело. Вылет, в котором задействовали мой экипаж, назначен на 8.45. Силами двух звеньев или шести самолетов нам приказано нанести удар по русскому аэродрому.

Под брюхо Юнкерса подвешивают 250-килограммовую тонкостенную фугасную бомбу, под крылья цепляют еще четыре заряда по 50 килограммов. Ободрительно встряхнув меня за плечи, Карл привычно запрыгивает в кабину. Я завидую его опыту и хладнокровию. Стараюсь держаться спокойно, но волнение все же присутствует до того момента, пока не перемещаю сектор «газа» во взлетное положение.

Все, началось! Беру себя в руки, вот он план Байера в действии – лечу за боевым опытом!

Прекрасная погода, лето, позднее утро – все это делало наш вылет похожим на тренировочный.

На маршруте в воздухе все время снуют другие самолеты, достаточно много. истребители, бомбардировщики, каждая группа имеет собственное задание. Для большей надежности в сектор русского аэродрома направился эскорт из восьми «велосипедистов», так пилоты более тяжелых самолетов называют тонкие истребители Мессершмитта.

– Мы сегодня очень активны, – говорю Карлу по внутренней связи, выдерживая уверенный равнодушный тон, стрелок хранит молчание.

Полет достаточно продолжителен, но не так, чтобы бесконечно лететь без приключений. Мы давно пересекли границу большевиков. Где-то ниже и правее нас «Эмили» вели короткий бой с русскими. Мне интересно рассмотреть самолеты «иванов», но эскорт блестяще расправляется с противником, не подпустив к нам. Наконец ведущий сообщает, что мы над целью.

С высоты трех тысяч метров аэродром русских отлично виден. Он закрывает все наблюдательное окно. Выпускаю тормоза, убираю газ и переворачиваю «Штуку», повторяя действия остальных. Земля приближается с обычной скоростью. Несколько раз проверяю угол, стараясь пикировать вертикально, высота три тысячи метров оставляет достаточно времени для прицеливания. Внизу рвутся бомбы товарищей, уже вышедших из атаки. Освобождаюсь от груза метрах на восьмистах, так и не выбрав конкретную цель, я просто избавляюсь от четырехсот пятидесяти килограммов лишнего веса. Одновременно приходят две взаимоисключающие мысли. «можно еще пикировать» и «нет смысла рисковать». Под нами стоянка самолетов, они уже повреждены бомбами, упавшими раньше, видны отдельные очаги возгорания, мои боеприпасы обязательно попадут в центр стоянки.

На выходе из пикирования ищу звенья и, видя, пускаюсь вдогон, набирая высоту. Вокруг начинают стрелять зенитки, хлопки и вспышки окружают Юнкерс парадным салютом. Это кажется веселой игрой, пока одна из «Штук», летящая впереди и выше не получает прямое попадание, от нее отскакивает большой кусок обшивки или плоскости, самолет отвесно несется к земле. Только сейчас до меня доходит серьезность происходящего.

Нас хорошо тряхнуло взрывом, пока выбирались из зоны обстрела. Чей самолет сбит? Оставшаяся пятерка собирается и следует на аэродром, больше ничего не происходит, обратная дорога на базу кажется в два раза длиннее. Пытаясь анализировать собственные действия, ловлю себя на мысли, что не помню ни момент атаки, ни как отошла бомба, ни перегрузку на выходе. Первый вылет запомнился сильным огнем русских зенитчиков и потерей одного Юнкерса, а вот атака выглядит серой и не впечатляющей. Говорят, что эскорт заявил о шести сбитых ифанах. Выходит, нам больше следует опасаться зенитчиков, чем истребителей.

Меня поздравляют с первым боевым вылетом, но церемония скомкана из-за занятости личного состава, а также потери одного экипажа.

После обеда набиваемся в штабную палатку.

Сегодня нам предстоит еще один вылет в 15.15 на разрушение моста. Проверяю подвеску одной толстостенной пятисоткилограммовой бомбы и занимаю место в кабине. После взлета набираем три с половиной километра, нас сопровождает большой эскорт Мессершмиттов. Длительный день используется по максимуму, в воздухе опять много самолетов, одни возвращаются, другие идут на удары по наземным целям или охоту. Подбадривая друг друга, маневрируем, то пристраиваясь крылом к крылу, то выстраиваясь змейкой.

После пересечения большевистской границы мы несколько раз попадаем под огонь с земли. Плотность его невелика, возможно, у русских мало орудий. Снаряды взрываются в стороне от Юнкерсов, лишь один раз я услышал характерный хлопок, заставивший съежиться и вжаться в кресло – перед глазами возникает сбитый бомбардировщик.

Нойманн говорит, что надо разойтись и атаковать цель по очереди, анализируя результаты товарищей. Значит, мост где-то рядом, начинаю искать его под полом кабины, но не вижу. Летящие впереди переворачивают машины, я несколько мешкаю, закрываю жалюзи, переворот, я пикирую прямо на мост, но их два, расположенных недалеко друг от друга, один капитальный, другой выглядит временным. Выбираю тот, что ближе – временный, высота стремительно падает, я терплю, следя за альтиметром. высота пятьсот метров – пора! На выходе из пикирования попадаю в достаточно плотную облачность, откуда взялась эта кучевка в ясном небе?

Не рассматривая результат атаки, тяну вверх в сторону звена и точно выхожу в правильном направлении. Майер также не знает, попала ли бомба в мост, но с такой высоты я просто не мог промахнуться. Пристраиваюсь к звену, все самолеты в строю. Некоторые еще не избавились от груза, мост уничтожен.

После приземления меня вызывает командир эскадрильи.

– Ты блестяще поразил мост, – смеется Хайнц, – правда, это был не совсем тот мост, но нужный мы тоже разрушили, главное, все живы!

На сегодня все, первый день новой войны подходит к концу, завтра с рассветом начнется новая работа, если верить сводкам авиаразведки, наши танки подходят к Барановичам и Пинску. Работа на аэродроме Бяла продолжается и ночью, технический состав ремонтирует и готовит самолеты, экипажей, которым предстоят вылеты, это не касается, мы спим, как убитые.

В 7.30 мы уже в воздухе, обер-лейтенант Якоб ведет Вальдхаузера и меня на вражескую артиллерийскую батарею в район Слонима. Рядом летит еще одно звено. Глэзер, Грибель и Рикк.

Стоит устойчивый летний антициклон. С высоты в четыре тысячи метров открываются прекрасные виды, вначале восточная Польша, затем западная Россия.

На окраинах Слонима замечаем батарею, русские не успели ее замаскировать, очень спешили, орудия могут угрожать нашим мотоциклистам и танкам. Ориентир – мост. Начинаем атаку. Авиации большевиков в воздухе нет, огонь с земли слаб, поэтому мы может развернуться и осмотреть местность. Под нами русские гаубицы. Сброшенные бомбы не наносят противнику серьезного урона, похоже, что из строя выведены два трактора-тягача. По очереди мы несколько раз пикируем на орудия, но даже не открываем огня, пулеметы 7,92 мм не способны повредить гаубицы, имитация атаки носит психологический характер, расчет разбегается, а значит, некоторое время артиллерия будет молчать, дав нашим частям пересечь мост. Пытаемся выбрать цели для пулеметов, но пехоты противника в полях перед Слонимом нет. В Бялу возвращаемся поодиночке, мы – первый раз самостоятельно добираемся на базу. Потерь нет.

С утра двумя парами пошли на охоту за автоколоннами куда-то в район за Барановичи по направлению на Минск. Чтобы нам было уютно охотиться, туда же пошла пара «велосипедистов».

Мы долго с высоты четырех тысяч метров пытались обнаружить хоть какую-то цель, наконец ведущий заметил жиденькую колонну, пылящую на проселочной дороге – всего несколько машин. Когда мы начали готовиться к атаке, на нас выскочил русский истребитель, он шел сзади с небольшим превышением. Дав короткую очередь по нашему Юнкерсу, о которой я узнал, услышав как Карл стреляет в ответ, ифан проскочил вперед и стал приближаться к летящему перед нами метрах в двухстах Ю-87 унтер-офицера Хубера.

Первый раз в жизни я мог разглядеть самолет противника в воздухе, это была не «крыса», а худой истребитель с крылом, похожим на крыло «Штуки». Он быстро уходил вперед, догоняя Хубера и готовясь открыть губительный огонь. Прикинув, что расстояние между нами метров семьдесят или сто, я молниеносно поддернул нос бомбардировщика вправо и вверх, и почти не целясь, ифан и так занял большую часть прицела, дал несколько очередей из курсовых пулеметов. Я отчетливо видел, как пули вспарывают его обшивку. С такого расстояния попасть не составило труда. Русский оставил Хубера и ушел разворотом вниз.

Истребитель был не один, уже на пикировании я заметил, что в нас стреляют сзади. Понимая, что, находясь в отвесном пикировании, ифан не сможет долго сидеть на хвосте, ведя прицельный огонь, я продолжил падать, и действительно, атака русского прекратилась. Мы накрыли колонну одним заходом и, опасаясь истребителей, не оставаясь над местом, повернули в сторону аэродрома, предоставив подоспевшим охотникам заняться делом.

На аэродроме меня ждал неожиданно теплый прием и поздравления товарищей. Все считали, что своим поступком я спас унтер-офицера Хубера, кроме того, я упустил из виду, но нашлись свидетели, подтвердившие, что русский уходил вниз, оставляя шлейф черного дыма. Никто не видел, как он упал, но мне засчитали победу над И-17 или И-18, как определили истребитель ифанов. Неужели сбить самолет противника – так просто?!

Танкисты генерал-полковника удериана громят русские корпуса и уже продвинулись за Барановичи. Успехи на нашем участке столь ошеломляющие, что нам больше нечего здесь делать, и Группу переводят на юг, где большевики сопротивляются более яростно. Часть нашей эскадрильи в составе трех полных звеньев переводится первой. Вылетели в семь утра. Несмотря на безоблачную погоду, это утомительное путешествие заканчивается трагедией. три самолета разбиваются при перелете, мы теряем двух человек.

Погода продолжает радовать. Днем осуществляем налет на дороги, накрываем небольшую колонну русских. Где-то рядом передовой аэродром противника, но ифаны не проявляют активности.

Нам удалось парализовать действия русской авиации в воздухе, в довершение разгрома сегодня атаковали тот самый аэродром. Вылет удачный, если бы не потеря одного самолета от зенитного огня. Чувствуется, что русской большевистской системе приходит конец.

В рощах поразительно красиво поют птицы. Мы часто лежим в траве, слушая их переливчатые трели, эта музыка гораздо приятней, чем вой сирен наших «Штук» на пикировании.

Похоже, в войне начинается новый этап, нам удалось преодолеть приграничные районы России, но дальше нас встретило отчаянное сопротивление. Сейчас начинается операция против Кишинева. Русская авиация подавлена, но не уничтожена. В ближайшем тылу в районе Киева, Винницы, Умани и Коростеня авиаразведка выявила значительное скопление самолетов. Для качественной поддержки наступления наших танкистов «Штукам» и Мессершмиттам нужно вынудить вражеские истребители отказаться от любого противодействия. Истребительные группы сделают это в воздухе, мы попытаемся уничтожать ифанов на их аэродромах. Сегодня ближе к вечеру произвели блестящую атаку на большевистский аэродром. Среди нас потерь нет.

Следующей задачей, уже поставленной перед нами, будет уничтожение мостов через Днестр, это должно посеять панику среди колонн противника и позволить нашим войскам уничтожить русские армии, не дав им отступить вглубь огромных просторов России.

Сразу после обеда нас собрали в штабе эскадрильи. Обработали данные утренней разведки. Около двух часов мы были уже в воздухе. Восемью самолетами бомбардируем передовой аэродром.

Противодействие зениток слабое, если некоторые ифаны успеет подняться в воздух, их блокируют несколько наших истребителей. Внизу на опушке леса видно расчищенное летное поле – это тот самый аэродром. Самолеты звеньев, переворачиваясь, по очереди пикируют, выбирая цели. Настал наш черед. Переворачиваюсь и с воем несусь к земле, стараясь разглядеть с пяти тысяч метров спрятанные самолеты, авиация русских – наша первоочередная цель. Земля все ближе, в прицеле какие-то силуэты искусственного происхождения, расположенные на краю аэродрома. Это может быть штаб, помещение для личного состава или замаскированный самолет. Высота пятьсот, четыреста пятьдесят метров – больше медлить нельзя, сбрасываю бомбы, понимая, что попал, но не знаю, куда, и благодаря сработавшему автомату набираю высоту. Вдавленный в кресло организм повинуется медленно, только разум понимает, что еще несколько секунд такого пикирования – и быть нам с Карлом ниже поверхности земли.

Догоняем своих. В строю только семеро. Никто не знает, куда делась еще одна «Штука». Неужели такой прекрасный налет может быть омрачен потерей. Слегка отстаю от группы, и, чтобы подбодрить, а может, и напугать стрелка, делаю бочку. Карл невозмутим, он стреляный воробей. Разгоняюсь пикированием и иду на петлю Иммельмана. Майер продолжает молчать, выдерживает мои выкрутасы.

Эберхард Байер держал слово. И вот, покинув Первую группу 77-й эскадры пикирующих бомбардировщиков, я трясусь в вагоне пассажирского поезда. За окном польский пейзаж – картины моей первой заграницы, впрочем, разве можно считать заграницей Восточную Пруссию. В Варшаве меня никто не встречает, но в комендатуре помогают сесть на грузовик, следующий на базу, и через несколько часов я опять трясусь по дороге, как офицер, заняв место в кабине Опеля рядом с унтер-офицером водителем. Впереди Прасныш или Прашниц, городок в ста километрах к северу от Варшавы, где расположен полевой аэродром и находится моя новая часть. штаб 2-й эскадры пикирующих бомбардировщиков «Иммельман». Впрочем, грех жаловаться на судьбу, под нами не ужасная русская дорога, пыльная и неровная, а прекрасное европейское асфальтовое шоссе, и не каждому лейтенанту после нескольких удачных боевых вылетов удается получить направление на стажировку в штаб эскадры.

Через несколько часов мы пересекли городок и еще через несколько минут оказались на окраине аэродрома. Нас остановил патруль роты зенитной артиллерии и после проверки документов пустил на территорию базы.

Прасныш оказался стационарным аэродромом, имеющим свою летно-учебную базу и значительные запасы авиационного топлива. Все это богатство хорошо охранялось большим количеством зениток и истребителей. Учитывая стационарность аэродрома, личный состав жил в специально построенных бараках, а некоторые офицеры – в самом Прашнице. Представившись дежурному офицеру, я разместился в офицерском бараке и, ожидая вызова командира, приступил к осмотру аэродрома. Скопление различных типов самолетов меня поразило. Штабные сто десятые Мессершмитты находились в ангарах, но большинство техники сгрудилось в различных частях летного поля. Одномоторные Мессершмитты, штуромвики-бипланы и «Штуки» даже не были рассредоточены на случай удара противника, не говоря уже о маскировке. Так вот зачем вокруг столько зенитной артиллерии. Дело вовсе не в безалаберности командиров, просто аэродром не справлялся с размещением такого количества частей. Перед ударом по большевикам в Бяле также было «многолюдно», но Прашнитц бил все рекорды плотности размещения.

Самым большим разочарованием стала информация, что штаб располагает всего тремя Ю-87, остальные пилоты летали на Ме-110, также в распоряжении штаба было несколько средних бомбардировщиков Дорнье.

Наконец меня принял оберст-лейтенант Динорт, и я стал полноценным летчиком штаба.

Командир сообщил, что в связи со стремительно удаляющейся от Прашницы линии фронта, мы скоро переместимся на восток в составе VIII воздушного корпуса. За мной закрепили самолет с символом Т6, в случае потребности в дополнительной технике штаб могли выручить базирующиеся совместно с нами две Группы «Иммельмана», располагающие тридцатью пятью Юнкерсами. Оставался открытым вопрос о моем стрелке, я очень жалел, что вынужден был расстаться с опытным и хладнокровным Майером.

Ночь я провел в спальном бараке в обществе фельдфебеля Ехемса.

Если бы не быстро развивающаяся обстановка на фронте, моя жизнь при штабе могла течь по унылому руслу подготовок и проверок, но штаб эскадры был действующим подразделением, причем участвующим в выполнении самых трудных задач. На следующий день Динорт собрал летчиков штаба, в числе которых был я, и сообщил оперативную обстановку. Противник, получивший свежие подкрепления, занял оборону на линии Рогачев – Могилев – Орша – Витебск, используя естественные водные преграды – Днепр и Западную Двину. Наше продвижение на восток приостановлено. Армия будет прорывать эту оборону, а Люфтваффе помогут уничтожить войска большевиков с воздуха. Все свободные самолеты, от истребителей до пикировщиков, брошены на помощь танковым группам.

Bepul matn qismi tugad.