Kitobni o'qish: «Приговорённый лечить»
От автора
Эта история начинается с неудобного вопроса: можно ли назвать чудом лечение, если боль не исчезла, а досталась тому, чьего имени мы не знаем?
Егор Ланцов умеет делать то, что умеют люди его профессии: быстро замечать опасное, останавливать кровь, поддерживать дыхание и выбирать очерёдность помощи, когда спасти всех сразу невозможно. В новом мире от него ждут другого — согласия считать одни тела ценнее других. Здесь каменные врата способны перенести рану от солдата к незнакомцу, а придворные называют такой обмен победой над смертью.
В книге нет бесплатного исцеления. У каждого решения есть телесная и человеческая цена. Магия лишь делает эту цену видимой.
Глава 1. Последний вызов
Когда диспетчер сказала «мужчина, сорок семь, не дышит», Егор уже знал, что они опоздают.
Он не обладал предчувствиями и не верил в особое чутьё людей, слишком долго работающих на скорой. Просто в пятницу вечером город встал после мокрого снега, ближайшая свободная бригада была на другом конце района, а вызывавшая женщина трижды перепутала номер дома. Между первым звонком и хлопком дверей машины прошло одиннадцать минут. Ещё девять они ползли вдоль неподвижной вереницы красных фонарей.
— Через двор, — сказал Егор водителю. — У аптеки шлагбаум обычно поднят.
— Обычно, — отозвался Сергеич и вывернул руль.
Машину качнуло на ледяной колее. В металлическом шкафчике за спиной звякнули ампулы. Настя, молодая медсестра со второй подстанции, прижала коленом укладку и посмотрела на Егора так, будто он мог прибавить им времени одним приказом.
Егор не мог. Он проверил перчатки в кармане, мысленно повторил порядок действий и снова спросил адрес у диспетчера. Тот же дом, восьмой этаж, дверь откроет дочь. Женщина на линии кричала уже не в трубку, а кому-то рядом: «Папа, ну давай же».
Шлагбаум оказался закрыт.
Сергеич выругался, сдал назад и повёл машину между гаражами. Сирена отражалась от бетонных стен и возвращалась внутрь салона, будто они ехали в металлической коробке. Егор смотрел на секундную стрелку часов. Работа научила его отличать надежду от счёта. Надежда говорила, что мужчина мог дышать редко и дочь не заметила. Счёт говорил, что мозг не торгуется.
У подъезда их встретила женщина в домашних тапках. Один тапок она потеряла на лестнице и не заметила.
— Сюда, пожалуйста. Он только чай пил. Сказал, грудь жжёт, потом упал. Я делала, как сказали. Я всё делала.
— Вы молодец, — ответил Егор на ходу. — Лифт работает?
Лифт работал медленно. Егор поднялся пешком, Настя за ним. На восьмом этаже дверь квартиры распахнулась прежде, чем они добежали до площадки. Мужчина лежал между столом и холодильником. Под головой была сложенная куртка, на груди — ладони соседки, которая давила быстро, но почти не разгибала руки.
Егор опустился рядом.
— Меняемся. Настя, мешок. Электроды.
Мир сузился до пола, тела и коротких слов. Проверка дыхания. Пульса нет. Голова запрокинута плохо — поправить. Воздух идёт. Компрессии. Ритм на экране. Разряд не показан. Продолжать. Дочь стояла в дверях, обхватив себя руками, и повторяла: «Он только чай пил».
Егор работал, пока порядок действий имел смысл. Потом работал ещё, потому что рядом была дочь и потому что остановиться всегда труднее, чем начать. На двадцать третьей минуте он посмотрел на часы, на неподвижную линию, на серое лицо мужчины и назвал время.
Тишина после реанимации никогда не была полной. Шипел кислород. На кухне капала вода. За стеной телевизор смеялся голосами людей, которым ничто не угрожало до рекламной паузы.
— Нет, — сказала дочь.
Она произнесла это негромко, словно исправляла ошибку в документе.
— Мне очень жаль.
— Вы же врач. Сделайте ещё что-нибудь.
Егор мог объяснить, что он фельдшер. Мог перечислить всё сделанное и назвать вероятную причину смерти. Вместо этого он снял перчатки и попросил соседку принести воды. Дочь не взяла стакан. Она смотрела на отца, а потом перевела взгляд на Егора.
— Если бы вы приехали раньше?
Правдивый ответ был слишком тяжёл для прихожей, где на крючке висела мужская куртка и из кармана торчал список покупок.
— При внезапной остановке сердца каждая минута важна, — сказал Егор. — Вы сразу позвонили и начали помогать. Вы сделали всё, что могли.
— А вы?
Он не ответил. Не потому, что не знал. Потому что иногда знание ничего не давало человеку, кроме новой мишени для боли.
На улице мокрый снег перешёл в дождь. Настя молча сложила оборудование. Сергеич курил у капота, хотя три месяца уверял всех, что бросил.
— Поехали, — сказал Егор.
— На подстанцию? — спросила Настя.
Рация ожила раньше, чем он ответил. Диспетчер назвала новый адрес: столкновение на окружной, возможно, трое пострадавших, среди них ребёнок. Ближайшие бригады заняты.
Сергеич бросил сигарету в лужу.
— Последний, — сказал он, открывая дверь. — И хоть увольняйте. Я с шести утра.
Егор тоже был с шести. Последним вызовом у них уже назывались четыре предыдущих. Он сел, притянул ремень и увидел в тёмном окне собственное отражение: осунувшееся лицо, красная полоса от маски на переносице, седой волос у виска. В тридцать один он иногда выглядел старше Сергеича.
— Ребёнок, — напомнила Настя, будто кто-то собирался отказаться.
Машина рванула со двора.
Окружная начиналась сразу за новыми домами. Там ветер швырял мокрый снег поперёк дороги, а фонари стояли далеко друг от друга. Диспетчер уточнила: легковая машина в ограждении, микроавтобус поперёк двух полос, ещё один автомобиль остановился помочь. Кто именно ранен, звонивший не понял.
— Пусть пожарных гонят, — сказал Сергеич. — Там отбойник, если зажало, мы голыми руками не вытащим.
— Уже едут.
Егор придерживал укладку. Он думал не о дочери умершего и не о вопросе, на который не ответил. Сейчас существовали только будущие пострадавшие, ещё без лиц. Сначала безопасность. Число людей. Кто ходит — в сторону. Кто не отвечает — дыхание. Сильное кровотечение. Очерёдность. Не бросаться к тому, кто громче кричит.
На повороте сирена захлебнулась. Свет фар выхватил белую стену летящего снега и чёрный бок грузовика впереди.
— Сергеич!
Водитель уже тормозил. Колёса потеряли дорогу. Машину повело влево, потом вправо. Настя вскрикнула и вцепилась в ремень. Егор увидел ограждение совсем близко — ржавое, с клочьями снега на верхней кромке. Удар пришёлся в передний угол, резкий, но не самый страшный. Страшным был второй звук: глухой толчок сзади, от которого салон сложился гармошкой.
Егора бросило вперёд. Ремень впился в грудь. Что-то тяжёлое сорвалось с крепления и ударило его сбоку по голове.
На несколько секунд свет исчез.
Он вернулся рывком — вместе с запахом пластика, металлическим скрежетом и чьим-то протяжным стоном. Во рту было солоно. Егор попытался вдохнуть и почувствовал, как боль обводит рёбра узким горячим обручем.
«Не двигаться резко».
Мысль возникла сама, рабочая и спокойная. Он пошевелил пальцами ног. Потом рук. Левая ладонь слушалась хуже. Перед глазами двоилось, но лица Насти он различил: она висела на ремне, головой вниз, потому что машина легла на бок.
— Настя.
Она не ответила.
— Настя, слышишь меня?
Стон повторился. Не она — Сергеич впереди. Егор нащупал застёжку ремня и остановился. Если отстегнуться сейчас, он упадёт на разбитое окно. Сначала опора. Он упёрся ногой в край шкафчика, одной рукой взялся за поручень и только тогда нажал кнопку.
Боль в груди усилилась, но воздух входил. Голова кружилась терпимо. Он спустился на колени среди осколков и добрался до Насти.
На виске у неё была кровь. Дыхание частое, ровное. Пульс на шее быстрый. На обращение не реагировала. Егор удержал её голову ладонями, насколько позволяла теснота.
— Сергеич, не двигайся! Слышишь?
— Слышу… Ногу зажало.
— Дышать можешь?
— Могу. Материться тоже.
Хороший признак, хотя и не гарантия. Егор потянулся к рации. Крепление было пустым. Аппарат лежал где-то под смятым сиденьем и трещал чужими голосами. Телефон в кармане разбился. Снаружи ревел двигатель — их или машины, которая ударила сзади.
Егор попытался увидеть дорогу через лобовое стекло. Вместо дороги там была паутина трещин и снег, окрашенный мигающим синим светом. Значит, маяки работали. Их заметят.
Настя вздохнула глубже и закашлялась.
— Не вставай, — сказал Егор. — Мы попали в аварию. Я рядом.
— Вызов…
— Доедет другая бригада.
Он хотел верить, что это правда. До места первого столкновения оставалось меньше километра. Теперь на окружной было как минимум две аварии и слишком мало свободных машин.
Запах стал резче.
Не бензин. Дизель, горячая резина, жидкость из разбитых ампул. Егор прислушался. Где-то у задних дверей щёлкало пламя или замыкала проводка.
— Сергеич, питание можешь выключить?
— Ключ… не достаю.
Егор посмотрел на Настю. Оставить её без поддержки головы было плохо. Остаться в машине при возможном пожаре — хуже. Он осторожно уложил её на сложенную куртку, велел не двигаться и пополз вперёд.
Каждое движение отзывалось в груди тупым ударом. Водительская кабина смялась. Сергеич сидел боком, прижатый рулевой колонкой и дверью. Из голени торчал светлый обломок — не кость, понял Егор, кусок пластика. Крови было немного, но штанина быстро темнела выше колена.
— Где сильнее болит?
— Нога. И спина. Егор, там дымит.
Теперь он тоже увидел дым: тонкая струя тянулась из-под панели. Егор повернул ключ. Двигатель умолк, вместе с ним погасла сирена. В наступившей тишине стало слышно, как по крыше стучит снег.
— Сейчас вытащим вас, — крикнул кто-то снаружи.
Свет фонаря скользнул по салону. Егор выдохнул. Он назвал число пострадавших, состояние Насти и Сергеича, предупредил о зажатой ноге. Голос снаружи повторил всё кому-то ещё. Правильные слова, правильная последовательность. Помощь пришла.
— А ты? — спросил Сергеич.
— В сознании. Дышу.
— Это я вижу. Кровь у тебя.
Егор коснулся шеи. Пальцы стали красными. Он не почувствовал боли, только тёплую влагу за ухом. Голова вдруг сделалась тяжёлой, будто кто-то налил в неё воды.
— Носилки сюда! — раздалось снаружи.
Заднюю дверь рванули. Металл застонал. В проёме появилось лицо пожарного под мокрым шлемом. Егор начал докладывать снова, но слова распались. Он точно знал, что должен сказать: механизм травмы, потеря сознания, дыхание, кровотечение. Вместо этого услышал собственный голос издалека:
— Сначала девушка. Потом водитель. Он зажат.
— Вас как зовут?
— Егор.
— Егор, сидите спокойно. Сейчас наденем воротник.
— Там ребёнок… дальше по дороге. Первый вызов. Проверьте.
— Проверят. Смотрите на меня.
Фонарь ослепил правый глаз. Егор хотел отвернуться, но пожарный удержал его голову. В левом глазу свет расплылся большим белым пятном.
— Зрачки разные, — сказал кто-то.
Эти слова предназначались не ему. Поэтому они испугали сильнее.
Он попытался спросить про Настю, но не услышал ответа. Руки стали чужими. Холод вошёл под куртку, хотя в салоне было душно. Его уложили, закрепили голову, понесли. Над ним вместо потолка оказалось чёрное небо со снежинками. Они летели прямо в лицо и почему-то не таяли.
На дороге стояла другая скорая. Двери распахнулись. Егор узнал врача — Татьяну Олеговну с центральной подстанции — и испытал нелепое облегчение от того, что можно перестать руководить.
— Как девушка? — спросил он.
— Занимаются. Не разговаривай.
— Сергеич… кровотечение выше колена, зажат.
— Слышала.
Она разрезала ворот его формы. Холодный кружок фонендоскопа коснулся груди. Кто-то установил катетер с первой попытки. Егор отметил это с профессиональной благодарностью и тут же забыл.
— Давление падает, — сказал незнакомый голос.
— Егор, аллергия есть?
— Нет.
— Заболевания?
Он хотел пошутить, что трудоголизм в карту не внесён. Не получилось. Во рту мешал язык.
Машина тронулась. Татьяна Олеговна говорила с приёмным отделением. Егор ловил отдельные слова: черепно-мозговая, анизокория, нестабильный, готовьте. Он смотрел в белый потолок и думал о мужчине на кухонном полу. Каждая минута важна. Дочь спросила, сделал ли он всё. Теперь этот вопрос можно было задать о нём самом, но ответа Егор уже не контролировал.
Монитор запищал быстрее.
— Не отключайся, — сказала Татьяна Олеговна. — Егор, смотри на меня.
Он смотрел. Её лицо становилось то чётким, то размытым. За плечом врача блеснула металлическая дверца шкафа. В ней Егор увидел отражение и не сразу понял, почему оно неправильное.
На носилках лежал человек с чёрными волосами до плеч. Лицо было худым, со свежим синяком на скуле. На шее темнела широкая полоса, похожая на след верёвки.
Егор моргнул. Отражение исчезло.
— Есть контакт? — спросила Татьяна Олеговна.
— Здесь другой человек.
— Здесь только мы. Какой человек?
Он хотел объяснить, но потолок раскололся на две белые плоскости. Между ними открылась узкая чёрная щель. Из щели тянуло сыростью и дымом. Егор услышал скрип колёс — не резиновых, а деревянных, — и мерный звон цепи.
— Давление?
— Семьдесят на сорок.
— Егор!
Имя прозвучало в последний раз. Потом кто-то захлопнул створки.
Он очнулся от удара затылком о доску.
Первым пришёл холод. Не стерильный холод приёмного покоя и не мокрый ветер окружной, а въедливый, земляной. Так холодит подвал, где стены никогда не видят солнца. Егор вдохнул и закашлялся. Воздух пах лошадью, старой соломой и железом.
Над ним раскачивался низкий полотняный верх. Под спиной дрожала телега. Руки были сведены впереди и стянуты металлической полосой. На каждом толчке края наручей впивались в кожу.
Егор закрыл глаза. Галлюцинация после травмы. Возможно, он в машине, а мозг собирает картину из звуков. Скрип — носилки. Лошадь — резина или лекарство. Оковы — ремни фиксации.
Он сосредоточился на теле.
Голова болела, но иначе: тупо, у основания черепа. В груди не было горячего обруча после ремня. Пальцы слушались. Язык двигался свободно. Зато левое плечо тянуло старой болью, в правом боку саднило, а на обеих ступнях чувствовались незажившие порезы.
Егор открыл глаза и поднял связанные руки.
Они были не его.
У него были коротко остриженные ногти, шрам у большого пальца и светлые волосы на предплечьях. Эти кисти оказались узкими, с длинными пальцами, испещрёнными тёмными точками ожогов. Под ногтями засохла чёрная масса. На запястье шёл круглый багровый рубец, будто кожу когда-то опоясывала раскалённая проволока.
Телега налетела на камень. Его отбросило к борту.
— Очнулся, лекарь? — спросил мужчина напротив.
На деревянной скамье сидел солдат в сером плаще поверх нагрудника. Короткое копьё он держал между коленями. Лицо у него было обветренное, небритое и слишком настоящее для сна.
Егор посмотрел на одежду солдата, на железные заклёпки, на пар изо рта. Потом на собственные руки.
— Где я?
Голос тоже был чужим — ниже, с хрипотцой.
Солдат усмехнулся, но взгляд не стал веселее.
— В миле от Южных ворот. До площади часа два, если снег не завалит тракт.
— Какой площади?
— Висельной. Забыл свой приговор?
Егор сел. Внутри телеги качнулись двое других стражников. Один дремал, прижав к груди арбалет, второй смотрел наружу через разрез в пологе. У заднего борта стоял закрытый деревянный ящик, перетянутый цепью. На крышке была выжжена эмблема: две узкие каменные арки, обращённые друг к другу.
— Моё имя, — сказал Егор. — Как меня зовут?
Теперь усмешка исчезла.
— Арсен Вель. Придворный лекарь. Изменник. К утреннему колоколу — покойник. Ещё что-нибудь напомнить?
Егор уцепился за край скамьи. Доска впилась в ладонь. Он чувствовал каждую занозу.
— Меня зовут Егор Ланцов.
Дремавший стражник открыл один глаз.
— Началось, — пробормотал он. — Вчера молчал, сегодня бесами прикинулся.
— У меня была авария. Скорая помощь. Машина перевернулась. Со мной были двое: Анастасия и Сергей. Мне нужно узнать, что с ними.
Солдат напротив медленно поднял копьё и упёр тупой конец Егору в грудь.
— До площади довезти тебя живым. Разговаривать не велено.
Егор посмотрел на древко, потом на пальцы солдата. Костяшки побелели. Человек боялся его. Не как буйного задержанного — как того, кто мог сделать что-то одним прикосновением.
— Я не знаю, кто такой Арсен.
— Суд знает.
— Тогда мне нужен врач.
— Ты и есть лекарь.
— Нет. То есть да, я фельдшер, но…
Слова не имели здесь смысла. За пологом цокали копыта. В щель он увидел заснеженную дорогу, чёрные сосны и всадника в таком же сером плаще. Ни фонарей, ни проводов, ни звука двигателя. На горизонте поднималась крепостная стена.
Егор заставил себя дышать медленнее. Паника не отвечала ни на один вопрос. Он мог считать происходящее бредом, пока бред не требовал решения. Сейчас требовалось понять, угрожает ли что-нибудь этому телу кроме объявленной казни.
Он осторожно ощупал голову. Свежей раны не нашёл. Зрачки проверить нечем. Тошноты нет. Память о себе сохранена до потери сознания. Чужое имя ничего не отзывает. На шее — болезненная полоса, но кожа цела. Под грубой рубахой пальцы нащупали десятки рубцов: тонкие, толстые, прямые, рваные. Некоторые располагались там, где у одного человека не могло накопиться столько разных травм и остаться сил ходить.
У правого края груди был круглый след, похожий на старый ожог. Ниже — две ровные линии, будто от хирургического разреза, но без обычных следов швов. На животе кожа ныла при каждом вдохе.
— Не трогай знаки, — резко сказал солдат.
— Какие знаки?
Тот отвёл взгляд.
Егор опустил руки. Вопросов становилось больше, но один был важнее: как прожить следующие два часа.
— Кто приказал меня казнить?
Никто не ответил.
— За что?
Младший стражник с арбалетом хмыкнул:
— За тех, кого не вылечил.
— Хватит, Торм, — сказал старший.
— А что? Пусть вспомнит. Восемьдесят семь бойцов оставил с ранами, когда мог открыть створки. Двенадцать умерли до утра. За каждого ему прочли на суде.
Егор перевёл взгляд на ящик с изображением арок.
— Какие створки?
Старший ударил копьём по полу.
— Замолчи.
Под колёсами что-то хрустнуло. Телега накренилась. Снаружи крикнул возница, лошади рванули, и в тот же миг солдат у полога дёрнулся всем телом.
Он не вскрикнул. Просто схватился за шею и широко открыл рот.
Егор увидел, как между его пальцами выступила кровь.
Сначала тонкой нитью. Потом толчком.
Копья и приговора больше не существовало. Егор метнулся через телегу, насколько позволяла цепь.
— Прижми здесь!
Солдат не понимал. Кровь текла из рваной щели сбоку шеи, которой секунду назад не было. Ни стрелы, ни клинка. Кожа словно разошлась сама.
Егор перехватил его руку и вдавил пальцы выше раны.
— Сильнее. Не отпускай. Торм, ткань! Чистую, какую найдёшь.
Младший застыл с арбалетом.
— Он его проклял.
— Ткань! — рявкнул Егор тем голосом, которым перекрывал сирену и чужой плач. — Хочешь, чтобы он истёк кровью?
Приказ оказался понятнее страха. Торм сорвал шарф. Старший стражник ещё держал копьё, но смотрел не на Егора, а на раненого.
— Сними железо с рук, — сказал Егор. — Мне нужны обе.
— Нельзя.
— Тогда держи рану сам. Вот здесь. Если ослабишь, он умрёт.
Старший побледнел.
В этот момент из закрытого ящика донёсся глухой стук. Потом второй. Выжженные арки на крышке засветились по краям тусклым синим огнём.
Раненый солдат выгнулся. На его шее появилась ещё одна тонкая трещина, будто невидимое лезвие продолжало резать кожу изнутри.
А под рубахой Егора, на чужой груди, старый круглый рубец вспыхнул такой болью, что он едва не отпустил чужую руку.
Телега неслась к крепости. Над дорогой звонил утренний колокол.
Егор зажал рану человека, который вёз его на казнь, и понял только одно: до площади они могут не довезти никого живым.
Глава 2. Рана без оружия
— Железо с рук! — повторил Егор.
Телега металась по колее, и удерживать пальцы на скользкой от крови шее становилось труднее с каждым толчком. Раненый хрипел. Его глаза закатились, ноги били по доскам.
Старший конвоя, до сих пор державший копьё, схватил Егора за плечо.
— Что ты с ним сделал?
— Пока ничего. Поэтому он умирает.
— Орек был цел.
— Вижу. Снимай браслеты или зажимай сам.
Егор говорил резко не ради убедительности. В голове оставалось место только для последовательности действий. Остановить кровотечение. Освободить дыхательные пути. Не дать человеку захлебнуться. Всё остальное — чужое тело, крепость впереди, казнь — могло подождать несколько минут.
Торм подал сорванный шарф. Грубая шерсть сразу пропиталась красным. Егор сложил ткань в несколько раз и прижал к ране, стараясь не давить на дыхательное горло. Щель на коже шла наискось, от угла нижней челюсти к ключице. Слишком ровная в середине и рваная по краям. Так не резал нож, особенно внутри закрытой телеги.
Из ящика снова донёсся удар.
Синие линии вокруг выжженных арок стали ярче. Орек дёрнулся, и кровь пошла сильнее.
— Ключ, — сказал Егор.
Старший смотрел на светящийся ящик.
— Варн, — прохрипел Торм. — Если он сдохнет, госпожа Даль с нас шкуру снимет.
— Если лекарь сбежит, она снимет голову.
— Куда я сбегу из телеги? — Егор кивнул на полог, за которым мелькали всадники. — Одними руками от пятерых вооружённых людей? Решай быстрее.
Орек перестал биться. Его тело обмякло.
— Решил за тебя, — сказал Егор. — Теперь держи здесь.
Варн опустился на колени и прижал свёрнутый шарф там, где показал Егор. Делал он это неловко, всей ладонью, но достаточно сильно. Егор сунул связанные руки ему под нос.
Ключ оказался на цепочке под нагрудником. Варн отпёр широкое кольцо, соединявшее запястья, но оставил металлические обручи. Егор не спорил. Проверил дыхание раненого: редкое, с булькающим звуком. Кровь попадала в рот.
— Повернём его на бок. Голову и плечи вместе. Торм, держи затылок. Нет, не тяни за шею.
— Ты же сказал не отпускать рану.
— Варн не отпустит.
Они уложили Ореку под спину свёрнутый плащ, чтобы телега не перекатывала его обратно. Егор разжал челюсти пальцами, очистил рот краем ткани. Раненый судорожно втянул воздух.
— Возница! Останавливай! — крикнул Варн.
Снаружи отозвались. Телега замедлилась, колёса вязко прошли по снегу и замерли. Стало слышно тяжёлое дыхание людей.
Егор приподнял окровавленный шарф на ширину пальца. Рана продолжала сочиться, но уже не била толчками. Сосуд удалось прижать. Если повреждён крупный, одной повязки надолго не хватит. Нужен человек, который умеет оперировать, инструменты и чистое помещение. Егор не знал, существовало ли здесь хоть что-нибудь из этого.
— Где ближайший лекарь?
Торм уставился на него.
— Ты.
— Другой.
— У Южных ворот лазарет, — ответил Варн. — Но нам приказано ехать на площадь.
— До площади он не доживёт.
— До ворот полмили, — сказал возница из-за полога.
— Тогда туда.
Варн поднял голову. На его лице появилось выражение человека, которого пленник только что отдал приказ при свидетелях.
— Решаю я.
— Решай. Площадь — труп. Лазарет — шанс.
— А если это твои чары?
Егор посмотрел на светящиеся арки. Сияние слабело, словно ящик насытился тем, что произошло.
— Тогда тем более вам нужен кто-то, кто понимает ваши чары. Я их впервые вижу.
Слова прозвучали безумно даже для него. Варн перекрестил пальцы необычным движением: коснулся большого пальца сначала указательным, потом безымянным. Защита от лжи или злого глаза. Наконец он велел вознице сворачивать к воротам.
Телега тронулась медленнее. Егор остался на полу рядом с Ореком. Пульс у того был быстрым и слабым. Кожа становилась серой. Егор приказал поднять ноги на мешок, потом велел Торму накрыть раненого ещё одним плащом.
— Ему жарко, — сказал Торм.
— Это кажется. Он теряет кровь и остывает.
— Откуда ты знаешь, если ничего не помнишь?
— Этого я как раз не забыл.
Торм перестал спорить. Он держал голову товарища, следя за каждым вдохом. Молодой, заметил Егор. Не больше двадцати. Под редкой бородой дрожал подбородок.
— Орек говорил с тобой перед раной? — спросил Егор.
— Нет.
— Трогал ящик?
— Никто его не трогал. Его печатали при тюрьме.
— Что внутри?
Варн ответил вместо него:
— Не твоё дело.
— Если ящик порезал человеку шею, это моё дело хотя бы до лазарета.
— Ящик не режет.
— Оружия я не видел. Стрелы нет. Полог цел. До того как загорелся знак, раны тоже не было. Потом знак загорелся, человек начал истекать кровью, а у меня заболел рубец. Можешь назвать это иначе, но связь есть.
Варн положил ладонь на крышку, не касаясь изображения. На цепи висела круглая свинцовая печать. Егор различил оттиск короны над теми же двумя арками.
— Это судебное имущество, — сказал Варн. — Личные принадлежности осуждённого и запечатанная створная книга. На эшафоте передаётся палачу.
— Створная книга содержит имена?
Молчание подтвердило догадку.
Егор посмотрел на Орeка. На кожаном нагруднике у того была пришита небольшая пластина. По краю шли мелкие насечки, а в середине — несколько знаков. Он не знал письма этого мира, но среди линий узнал вырезанную фигуру, похожую на букву «О» с разрывом.
— Его полное имя.
— Зачем? — спросил Варн.
— Скажи.
— Орек Дан, сын Кела.
На груди у Егора снова кольнуло. Не болью — предупреждением. Он расстегнул верх рубахи и увидел круглый рубец. Тот налился красным, а по краям проступили четыре тонкие линии.
Торм отшатнулся.
— Знак приёма.
— Что он принимает?
— Не прикидывайся, — прошептал молодой стражник. — Ты сам такие ставил.
Егор коснулся рубца. Кожа была горячей. Рана Орeка на его теле не появлялась, но он чувствовал в глубине чужую пульсацию, как от зубной боли.
— Такие знаки переносят повреждения?
— Лечат, — поправил Варн.
— Орек выглядит вылеченным?
Старший не ответил.
Телега остановилась у ворот. Снаружи спорили. Один голос требовал пропуск, другой кричал, что осуждённых в лазарет не принимают. Варн вылез, оставив копьё Торму. Егор продолжал прижимать повязку и считал вдохи раненого.
Десять за половину минуты. Слишком редко. Он потёр Ореку грудину костяшками. Тот застонал и попытался оттолкнуть руку.
— Хорошо. Не спи.
— Я… где?
— У Южных ворот. Тебя зовут Орек. Ты ранен.
Солдат моргнул. Его ладонь поползла к шее.
— Не трогай. Держи мою руку. Сожми.
Пальцы сомкнулись слабо.
— Кто меня резанул?
— Никто, — сказал Торм и тут же коснулся пальцами груди от дурного глаза.
Орек повернул голову к ящику. Страх сделал его взгляд ясным.
— Книга.
— Ты знаешь, что случилось? — спросил Егор.
— Имя… вчера переписывали караул.
— Кто переписывал?
Полог откинулся. Варн вернулся с двумя мужчинами в длинных кожаных передниках. За ними стояла женщина с серой косой и медным обручем на лбу.
— Осуждённый отойти, — приказала она.
— Если убрать давление, кровь пойдёт снова.
Женщина посмотрела на повязку, потом на Егора. В её глазах не было суеверного страха, только раздражение человека, которому привезли лишнюю работу.
— Я вижу, где твои руки. Отойдёшь, когда я подменю.
Она опустилась рядом, поставила пальцы точно и уверенно. Егор ослабил нажим. Кровь не хлынула. Он позволил оттеснить себя к борту.
— Когда появился разрыв? — спросила женщина.
— Несколько минут назад. Без удара. Сначала тонкая рана, затем расширилась. Кровотечение сильное, пульс слабый и частый, сознание терял. Кровь попадала в рот, на бок повернули. После остановки давления не снимали.
Она подняла бровь.
— Говоришь, будто не забыл ремесло.
— Моё ремесло я помню. Его мир — нет.
— Его мир, — повторила она и посмотрела на Варна. — Головой ударился?
— В тюрьме был цел. Проснулся и назвался Егором.
— На плахе кем угодно назовёшься.
Женщина велела помощникам перенести Орека. Носилок не было; они подсунули под него плотное полотно с ручками. Егор проследил, чтобы голову не запрокинули, и только после этого встал.
Ноги едва не подвели. В чужом теле оказалось меньше сил, чем обещали длинные руки. Перед глазами потемнело, грудной рубец обожгло. Он ухватился за борт.
— Осуждённый остаётся, — сказал Варн.
— Нет, — ответила женщина. — Если Орек умрёт, мне потребуется тот, кто видел начало. И если это створная рана, потребуется человек со знаком приёма. Везите обоих во двор.
Варн напомнил о приказе и утреннем колоколе.
— Тогда объяснишь следовательнице, почему предпочёл привезти на казнь лекаря вовремя, а её солдата мёртвым.
Имя госпожи Даль подействовало снова. Варн сжал челюсти и махнул Торму.
Егору вернули общее кольцо на запястья. Цепь от него пристегнули к поясу Торма. Ящик понесли отдельно, на двух шестах, словно он мог укусить.
За воротами стояли низкие каменные здания, прижатые к внутренней стороне крепостной стены. Лазарет Егор узнал не по вывеске, а по запаху: дым, кипячёная ткань, кровь, испражнения и уксус. Во дворе теснились люди в военной одежде. У одного рука висела на перевязи, другой кашлял в тряпку. Несколько человек повернулись на кандальный звон.
— Это Вель, — сказал кто-то.
— Тот самый?
— Из-за него двенадцать могил.
Егор опустил голову не от стыда, а чтобы не споткнуться о порог. Чужая вина уже имела лица. Если Арсен действительно отказался лечить солдат, почему? План говорил — ради других, но Егор пока не знал этого как собственной памяти. Здесь его ждала только половина приговора.
Орека внесли в комнату с двумя узкими столами. Женщина в медном обруче назвалась мастерицей Равой. Она срезала ворот нагрудника и промыла кожу тёплой водой с резким травяным запахом. Егор стоял у стены под копьём Варна и видел достаточно, чтобы тревога усилилась.
Разрыв был глубоким. Его края не совпадали, словно кусок ткани выдернули изнутри. Однако крупный сосуд, похоже, оказался надорван, а не перерезан полностью. Давление спасло Ореку жизнь, но рану требовалось закрыть.
Рава достала из жаровни тонкие щипцы и изогнутую иглу.
— Чем обезболите? — спросил Егор.
— Маковым молоком. Мало, иначе перестанет дышать.
— Он уже дышит редко.
— Поэтому мало.
Ответ был разумным. Егор замолчал. Он не имел права учить человека, который явно знал своё дело, особенно без понимания местных средств.
Помощник Равы открыл Орека рот и влил несколько глотков мутной жидкости. Тот закашлялся. Егор невольно шагнул вперёд; копьё Варна легло поперёк груди.
— Я не мешаю. Подложите что-нибудь под плечи, голову чуть поверните. Если его вырвет на спине, захлебнётся.
Рава коротко кивнула помощнику. Под плечи положили валик.
— Ты правда не Вель? — спросила она, не отрываясь от раны.
— Тело его. Я — нет.
— Удобно.
— Совсем нет.
Её губы дёрнулись, но улыбки не получилось. Она ввела иглу. Орек застонал сквозь зажатую между зубами кожу.
У двери поднялся шум. Стражники пытались внести ящик, но цепь на крышке натянулась сама собой. Свинцовая печать задрожала. Синие линии снова загорелись.
