Kitobni o'qish: «О свойствах поэзии. Заметки на полях»

ПРЕД-И-СЛОВИЕ

Создать предисловие к книге, пусть и знакомого, человека – работа небывалой скользкости. Надеваешь ответственность, как дождевик. Шлёпнешься, – брызги окатят и тебя, и читающих.

Книга, которая, читатель, перед тобой, – нелёгкая. Хочешь думать и понять, – трудись. Вчитывайся. Откладывай. Возвращайся. Отметить, что она – «необычная», значит вылить воду в воду. Все книги необычные. Не те, которые книги, а те, которые КНИГИ (парафраз, но пусть). Скажу о структуре. С виду-ходу и не распознать, а где ж привычная трёхмерность-то? Сам автор с собой разговаривает. Ан.. – вот она, живая звучность! Недоумение откатывает, – погоди, читатель, постой и прислушайся, – и слышишь беседу, но не видишь собеседников! Да и зачем они явные-видимые? Входи в ответ, улавливай голоса, выбирайся на поляны по отголоскам. Хитёр автор! И умён, и принципиален-разборчив! И суров к месту, и деликатен, но везде справедлив и честен.

Целая книга, даю слово! Несмотря на построение.

Книга-загадка. Много там поэтов. Захотел – назвался, что уж тут. А поэтов, – рождающихся, – по пальцам перечесть…Поскольку сама поэт, могу точно сказать, что критики – соразмерной и объективной – здесь всклень. Соразмерной: вникающей и понимающей; объективной: могущей высветить ценную породу словесного творчества.

А вообще, это скорее, не полотно-размышление (настоящая беда поэтов, ибо погрузись в рацио – и ищи-свисти Поэзию!..) Это вопросы на холсте. Вот как они есть сами. Вопросы к Поэту, к Творению, к Слову. Вопросы-вопросищи! Вопрошание здесь. Стих сотворить – не на станке же. Графоманы тут не сбалансируют, не выкрутятся, а комар нос всё-таки подточит. Безжалостна поэтическая глубина. Тони, а выплывай со стихом.

О вопросах замечу: конечно, их и банальными можно назвать, и риторическими, и заданными. Да и всяко поумничать. Вопрос ведь как стрела: он летит и летит. И ты с ним, с этим движением… порою, в цель так крепко попадаешь, что сам вопрос растворяется, быть перестаёт. А тут Станислав Осадчий не устаёт спрашивать. Его вопросы – тяжёлый колчан! Бывает: видишь стих и сразу чувствуешь – эх, поэт! Как мороза хлебнёшь! А вот «определить», объяснить – не можешь. И правда – отчего? Почему эта – Поэт, а та – поэтесса?.. Почему иное хочется про-го-во-рить и фонетику ощутить; а от другого плюнуть. И какая цель у Поэзии, – скажи-ка, читатель. Возмутись! Поэт же – Художник. Но и стрелок! Куда летит его стрела мысли? Что она связывает, какие мишени? И где-когда подлинно живёт душа?

Осадчий вскрыл нечто вечное, кратное осознаванию стиха… Вот представь себе, читатель, дом. Ходов немыслимо, лестниц, дверей, этажей. А в центре – камень неописанной красоты. Можешь с крыши, с чердака вниз поглядеть на него – в щель. Можешь с лестницы винтажной. Можешь выйти из дома и мерцание его в окне разглядеть. Можешь постоять рядом подавленным. Или знать – сквозь стену – что там он… Это я про книгу Станислава Осадчего. И про то, как он к Поэзии подходит. Исследует. Трепещет. Дышит ею. И безошибочно чувствует.

Предисловие, наверное.. – чтобы подготовиться к книге. Но как тут подготовишься? Читаешь отклик на произведение – и как бы видишь стих по ту сторону. Удачный и потуги. Сильный и претенциозный. Обнажённый и раздетый. Выписанный и выхваченный. Пережитый и выдуманный.

Предисловие, наверное.. – что-то подчеркнуть. Акценты. Достоинства. Или то, что автор укрыл-зарыл глубоко. Вот и подчеркну работу. Работу. Автор – читатель работающий, ныряющий в каждое прочтение, терпеливый рыбак! Вот он читает. Вот он думает-мыслит. Вот он уже пишет ответ самозабвенному поэту. Вот он ассоциативно, но и через кропотливые цитаты ведёт к свету того, кто при свечах писал. А вот он стоит на берегу Стихотворения!…

И ещё подчеркну устойчивость рассуждений. И их социальность. И выстраданную собственную философию.

Ну не подать же «свойства поэзии», препарированные и бездыханные.

С путеводителем Осадчего иди, читатель, слушай стихи.

Благодарю автора!

Олеся Козина, кандидат философских наук,

член Союза писателей России

***

Так иной раз случается, когда понимаешь, что в стихотворении для полной законченности чего-то не хватает. И эта незаконченность грызёт поэта изнутри. Всё как будто в стихотворении хорошо и правильно, но при всём этом не достаёт какой-то малости. Малости, но главной. Может и год, и два пройти, а то и больше, пока вдруг озарение не привнесёт нечто такое, что сразу ляжет ладно и прочно. И думаешь обескуражено: как это – такое простое слово (фраза; мысль), находясь практически на поверхности, сразу не нашлось? Так, похоже, случилось и в Вашем случае, – благодаря озарению, стихотворение состоялось. Чего же в нём не доставало? Законченности мысли. Ведь именно на мысли удерживается и существует в состоянии единого целого всё стихотворение.

***

Я Вас, Евгений, хорошо понимаю, поскольку и сам порой удивляюсь, когда вдруг повезет наткнуться на нечто такое, что и сам ощущаешь, а выразить не можешь. Не потому не можешь, что словарный запас беден, а потому, что как только начинаешь это нечто преобразовывать в поэтическую речь, так сразу и исчезает глубина этого ощущения. "Мысль изречённая – есть ложь"? Что из этого следует? Из этого следует, что главная задача, стоящая перед поэтом, это сказать так, чтобы ему поверили. Безоговорочно и безусловно! Без включения длинных или же коротких логических цепочек. Логические цепочки уже сделали своё дело, раз привели к возникновению стихотворения. Чтобы состояться как единое целое, стихотворение в момент выплёскивания должно забыть свою родословную.

***

Боюсь, Даша, Вы не совсем поняли мою мысль. Копнуть глубоко можно всё что угодно, в том числе и сами чувства.

Ведь человек может просто идти на поводу любых, возникающих в нём чувств и ощущений. Но в таком случае человек напоминает бычка, которого ведет неизвестно куда неизвестно кто. И даже больше – не некто в единственном числе, а некие незримые. Потому что, если внимательно приглядеться, станет ясным, что возникающие чувства зачастую вступают в конфликт друг с другом. И вот понять, что же за всем этим стоит, может только человек глубоко думающий.

То, что Вы пытаетесь отобразить, – это лежит на поверхности. А у чувств и ощущений есть корни, причем, бывает, довольно запутанные. И вот тот, кто сможет научиться непростому искусству их раскапывать, тот и может стать полноправным хозяином своей судьбы. Ну а тот, кто этому не научится, тому суждено всю свою жизнь безвыходно вращаться белкой в колесе. Не понимая, что даже при больших затратах энергии, реального движения человек не осуществляет.

А ведь человек огромен. Очень огромен. Страшно даже представить, насколько. Просто он об этом не догадывается. Потому что огромность заключена в самой возможности её осуществления. И только от конкретного человека зависит сама реализация такой возможности.

Вот, собственно, и всё. Как видите, Даша, всё просто.

***

Здравствуйте, Ольга! Судя по Вашим последним стихам, Вы находитесь на переломе. И вам кажется, что необходимо обязательно выбирать. А так ли нужно выбирать стан? Ведь по большому счёту, человек и есть пространство. Либо большое, либо огромное, либо совсем малюсенькое – вроде точки. Во многом своими стихами человек-поэт и выстраивает собственное пространство. В случае, конечно же, если это настоящие (живые) стихи, а не переливание из пустого в порожнее. Посредством стихов происходит реальное, а не мнимое, движение и рост пространства личности. И с таким пониманием вопрос о выборе "здешнего" стана не имеет особой важности.

Говорите, выше своей головы не прыгнуть? Вот такими поговорками люди и научили себя ограничивать. Потому что в реальности человек способен повышать и брать планку до тех самых пор, пока не ограничит себя мыслью – "это невозможно".

А признание? В большинстве своём любые здешние признания эфемерны – достаточно внимательно взглянуть на историю литературы.

В общем, человек и сам по себе уже есть стан – при одном непременном условии, – если найдёт в себе силы и смелость дерзнуть в это поверить. По Вашим же стихам мне видится, что и силы такие, и смелость Вы в себе носите. Просто раскрепостите их. И, не сразу, конечно, через какое-то время Вы увидите изменения в себе. И не только в себе. Вблизи Вас тоже все начнет потихоньку вдруг меняться.

***

А Вы, Варя, большой молодец! Прочел всё, что Вы тут представили. Огрехи есть, но это такие мелочи, от которых Вы сами самостоятельно быстро избавитесь. Потому что у Вас, без сомнения, есть поэтический слух и дерзкое желание донести нечто своё. Для становления поэта это главное.

Что до Ваших внутренних сомнений… Приоткрою Вам маленький секрет: они были присущи буквально и всем большим поэтам. Исключения есть, но они именно исключения.

Я тоже, как и Вы, не терплю искусственных мелодий. И уже этим Вы мне нравитесь. Поэзия – есть дух, а дух нельзя творить искусственно.

Всё у Вас получится! Только не торопите события.

***

Здравствуйте, Варя! (Вы позволите мне Вас так запросто называть?) Не сразу отвечаю Вам только потому, что не хотелось ограничиваться одной строкой. Собраться же с мыслями – не было достаточного для этого времени. Конечно же, я рад, что мне удалось сделать Вас немножко счастливой. Знаю сам, как важно в самом начале пути услышать мнение со стороны о своем творчестве. Мне в этом в свое время не повезло, поскольку моё становление происходило вдали от литературных кругов. А интернет, ясное дело, отсутствовал. Поэтому жёсткого литературного критика пришлось воспитывать в себе самом, о чём ничуточки не жалею.

Более того, хочу подарить Вам мысль о том, что для внутреннего роста поэту просто необходимо создать в себе тонкого, умного, неутомимого и беспристрастного литературного критика. Жить с ним довольно непросто, но тем, кто хотел бы жить просто, профессионально поэзией лучше бы вовсе не заниматься. Профессионально – имею в виду, конечно же, не получение постоянной прибыли от поэтической деятельности. Это ведь не деятельность адвокатская, и даже не журналистская. Профессионализм на поэтической стезе – прежде всего привнесение в общепоэтическую копилку (или живое хранилище, если угодно) таких ценностей, которые увеличивают богатство культуры. Может быть, это сложно Вам сейчас понять, главное – чтобы сама эта мысль для размышления уже была у Вас с собой. Потому что многие мысли, двигающие творчество поэта, вынашиваются и зреют довольно долго. Бывает, и несколько лет, а то и не одно десятилетие.

И ещё одной мыслью мне бы хотелось с Вами бескорыстно поделиться. Это некий творческий закон. Вы можете создавать свои произведения в больших или не очень больших количествах – это не важно, важно – удерживать себя от соблазна сразу же выносить их на публику. Почему? Потому что, расставшись со своим творением слишком рано, Вы, во-первых, как бы теряете над ним власть. И когда Вы понимаете, что оно ещё достаточно сыро, Вы практически ничего не можете в нем изменить. И, во-вторых: отпустив произведение, Вы тем самым закрываете в себе самой тему, которая Вас подспудно мучила и мотивировала к созданию стихотворения.

Более того, стихи, вышедшие слабыми, необходимо научиться время от времени уничтожать. А это тоже непросто. Непросто оттого, что поэту как и любому человеку просто жалко своих эмоций, принёсших в творчестве нулевой результат. По-человечески, конечно, жалко, но ещё больше по большому счёту должно быть жальче потому, что как бы закрытая слабым стихотворением в глубине Вашего сознания тема перекрывает мотивацию к рождению другого, более сильного произведения. Иначе говоря, уничтожение слабого – есть расширение поля для создания во всех отношениях более сильного. И оно непременно родится, если оставлять для него этот вакуум, алчно требующий заполнения.

***

Добрый день, Варя! Вы очень искренни, а это главнейшее условие в поэтическом творчестве. Для большинства людей, замечу, быть искренним очень страшно. Люди так много всего страшатся, начиная с того, что о них подумают что-то не то, не так и проч. А поэзия не терпит ни лжи, ни неискренности. Понятно, конечно, что неискренность в людях – есть защитная маска, своего рода камуфляж. В итоге за конкретным стихотворением мы не видим конкретного человека, его настоящую суть. Что же мы вместо него видим? Муляж? Да, именно так.

Итак, ещё одно свойство большой поэзии – искренность. Предельная искренность. Это, конечно, вовсе не означает, что поэт говорит всё, что ему вздумается, да ещё и открытым текстом. Сказать много, не называя вещи своими именами, – это и есть искусство поэзии. (При этом надо помнить, что слова не должны отрываться от своих значений, а это – большая проблема у современных стихотворцев. Как не называй такую игру смыслами, она от этого не перестаёт оставаться лишь игрой). Чем тоньше грань между жизнью и искусством, тем более возрастает ценность поэтического слова. И это, пожалуй, главное отличие Поэзии от лжепоэзии, которая всегда пытается удержаться за счёт красивостей, за которыми кроме пустоты ничего нет.

По поводу того, что Вам уже ничего не хочется сочинять, поскольку, как Вы выразились, всё лучшее уже написано до Вас другими. Поверьте на слово, это состояние знакомо не только Вам. Что говорить, особенно поэты серебряного века так задрали вверх планку русской поэзии, что кажется сумасшествием даже пытаться сказать что-то новым поэтическим языком. Представьте, Варя, в своё время я думал совершенно так же, как и Вы. Хотя первое стихотворение произвёл на свет уже в восемь лет. И ещё много чего написалось со временем о том о сём. И это было просто увлечение. Но однажды случилось так, что тоска (назовём это так, хотя это не совсем точно), преследовавшая меня по пятам, загнала меня в такой зловещий угол, что я сумел выбраться из него только путем достаточно жёсткого внутреннего договора. И с той памятной для меня ночи жизнь моя разделилась на «до» и «после». Поэзия с этого переломного момента стала для меня первичной, все остальное – вторичным. Вторичным стала для меня даже публикация в периодических изданиях. Те же «творения», которые я успел опубликовать «до» вызывают у меня до сих пор чувство стыда. Но зато во мне закипела работа. Хотя я тогда даже не представлял ЧТО я должен сказать? И КАКИМ языком я должен начать говорить. Во мне просто возникла (а правильнее будет сказать – определилась) глубоко внутренняя мотивация, которая разносившую меня изнутри энергию направила в одно определённое русло. Некоторые литературоведы называют это ещё сверхзадачей, считая что без неё творчество поэта не может сложиться в нечто цельное.

Бывает ли так со всеми? Бывает, наверное, по-разному. Но определённо никто из поэтов никогда не начинал сразу со своего языка, со своего поэтического голоса, которым он отличим от других поэтов. Приведу чужой пример. Анна Ахматова как-то рассказала Маргарите Алигер о своих детско-подростковых стихах: «Ужасные были стихи! Я их как-то перечитала и чуть не сгорела со стыда. Ни одной своей мысли, ни одной своей интонации, всё чужое и какое-то убогое. Решительно непонятно, как я выбралась из этого срама и всё-таки стала поэтом. Да покажи мне какое-нибудь дитя подобные стихи, я бы его заклинала и близко к поэзии не приближаться».

В истории мировой поэзии мне, по крайней мере, известен только один случай, когда становление поэта произошло практически мгновенно. Так, неизвестно из чего, вышел поэт Артюр Рембо. После 19-ти лет Рембо перестал писать вообще, покинул Францию и уехал в качестве торгового представителя в одну из французских колоний. Где и скончался трагически. Однако всё, что он написал до 19 лет сделало его великим национальным поэтом Франции. Впрочем, как это порой бывает, при жизни его творчество соотечественниками не было ни только по заслугам оценено, но даже принято.

Итак, из языка общего поэт должен создать свой собственный язык. А на это может уйти и несколько лет. Всё это очень индивидуально. Могу только с уверенностью сказать, что русская поэзия, благодаря богатому русскому языку, таит в себе величайшие потенциальные возможности. В отличие, скажем, от английского языка, который, как считают специалисты, свои возможности давно уже исчерпал. Отсюда и тяготение европейских поэтов к верлибру.

***

Однажды на выставке Сальвадора Дали к нему подошел один из ценителей его творчества и стал подробно и долго раскрывать суть одной из картин художника. Внимательно выслушав его, Дали сказал всего одну фразу: А я, представьте, даже не представлял, создавая это полотно, что хотел этим выразить. Это я к слову. А вообще, если уж Вы обмолвились о вечности, то как раз с этих позиций взаимоотношения между художником (в широком смысле слова) и полотном (тоже в широком понимании) бывают зачастую очень сложны и запутаны. Запутаны и сложны до такой крайней степени, что, по мнению некоторых философов, очень много потрудившихся на ниве изучения творчества, разбираться в этих отношениях творцам приходится ещё очень долго после… смерти. И знаменитое «рукописи не горят» – это есть не только радостное признание метафизического факта, но и грозное предостережение художникам – думай, что создаёшь.

Что же касается Вашего категоричного постулата. С чего Вы взяли, что «молодость должна жить будущим, а старость настоящим»? Каким же будущим должна жить молодость, по Вашему мнению? Если без лирических отступлений – в мечтах о посадке дерева, постройке дома и рождении и воспитании сына (условно)? В таком случае – это чисто земные мечты. И, наоборот, у «старости» Вы мимоходом отобрали её законное желание думать о будущем (том, которое открывается за порогом смерти). Ибо «думай о смерти» – это и есть главная дума (в идеале) любого мыслящего существа, вне зависимости от возраста, расположения в обществе, принадлежности к определённому мировоззрению и всего прочего.

Всё жёстко, говорите Вы? Да, действительно всё жёстко. Но простой верой в вечность главную проблему не решить. Потому что само признание Вечности как таковой ничегошеньки человеку не даёт. А поэту – тем более. По той простой причине, что он не знает, что ему с этой обрушившейся на него напастью делать. Вот и много думавший Александр Александрович Блок сказал об этом просто и без затей: «Человек несчастен в силу своей бесконечности. Как ни старается он, а всё не может заключить эту бесконечность в конечном». Итак, как видите, всё гораздо сложнее и парадоксальнее, чем представляется большинству из нас.

И это только навскидку. А если Вы захотите двинуть свою мысль дальше по пути знания, то рискуете наткнуться на многообразие вечностей. Потому что, что же такое вечность – пространство, где время равно нулю или где время течёт одновременно в оба конца? В пространстве первой вечности нас ожидает полнейшее бездействие. Потому что никакое действие неспособно производиться вне времени. Представьте, даже музыка напрочь отсутствует в пространстве такой вечности. Потому что музыка – это движение, а движение не может происходить вне времени. Жутко? Да! Но закончить я позволю себе на более весёлой ноте: оба варианта вечности (как и много других, находящихся между этими полюсами) мирно сосуществуют в космическом пространстве, нисколько не мешая друг другу. И выбираем любую из этих вечностей мы сами – либо по-настоящему живя в настоящем (то есть, стараясь писать жизнь набело, начисто), либо – когда пишем свою жизнь по черновикам, сжигая один неудавшийся лист за другим. Вот Вам и еще один парадокс – живя будущим, большая часть людей в реальности теряет своё будущее. Потому что реальное будущее складывается, как ни странно, именно в настоящем. И именно в настоящем по-настоящему (вышел невольный каламбур) люди жить не умеют. К несчастью.

***

Добрый день, Катерина! Задумался, с чего начать. После того, как прочел не одно Ваше стихотворение, сложилась некая связная картина. Ну, то что Вы поэт, – Вы и сами знаете. Не потому поэт, что научились красиво нанизывать слова на строки (этим нынче мало кого удивишь), а потому, прежде всего, что у Вас есть то, что я называю поэтическим мышлением. Оно либо есть – либо его нет. Это как с музыкальным слухом. Вы думаете как поэт, чувствуете как поэт. В этом смысле поэтом может быть и тот, кто за всю жизнь не написал на бумаге и одной поэтической строки. И это – то, чему не научат ни на одном поэтическом семинаре или литинституте. Это просто данность.

Ну и существует другая данность, прямо вытекающая из первой. Поэты живут трудной внутренней жизнью. Даже те поэты, которые, как кажется многим со стороны, живут или жили нераздельно с природой. Это, скажем для примера, Афанасий Фет и Борис Пастернак. По признанию издателя Погодина, молодой Фет чрезвычайно тяжело переживал действительность своего времени. Сейчас такое состояние мы называем депрессивным. А Борис Леонидович, разговаривавший с природой на одном языке, терпеть не мог… дня своего рождения. Только его близкие знали об этом и усиленно оберегали его от докучливых поздравлений со стороны. Я вообще давно пришел к простой формуле – чем ближе и крепче в человеке связи с природой и мирозданием, тем сложнее ему переживать несуразность в мире людей. Впрочем, в мироздании всё тоже далеко не так просто. Однако истина даётся именно бесстрашным. Тем, кто смеет всматриваться в темноту и, всматриваясь, находить ответы.

Зачем я Вам всё это говорю? Потому что Вы сейчас пытаетесь найти опору. (Это следует из Ваших же стихов). Опору своей мысли. Так же, как её нашли, каждый в своё время, Афанасий Фет и Борис Пастернак. Да и не только они одни. Иначе можно себя пережечь, изжечь. И тогда уж – ни покоя, ни воли…

И поскольку Вы носите (может быть, даже лучше сказать «вынашиваете») в себе поэта, то Вас каким-то непостижимым образом выводит в высоту Ваша же поэтическая мысль: «Синдром печали – звёзды за плечами». Это – ключевая мысль. Но дальше – снова обрыв и обвал:

Холодными, бездомными ночами

Душа – сплошная чёрная дыра.

Да, душа действительно может в какое-то время стать и чёрной дырой. В которой, кажется, без всякого умысла, но и без всякого сожаления безвозвратно исчезнет всё, что туда нечаянно упадёт. Да, душа может превратиться так же в безжизненную пустыню, в которой ни травинки живой, ни ветра уже не отыщется. Одна только голая пустыня – от горизонта до горизонта. Когда даже мука смотреть на всё это горестными глазами перестаёт быть. Потому что ей даже быть негде. Но Вы ведь где-то в глубине души (на самом её потаённом дне) знаете или догадываетесь, что сама душа имеет странную особенность вырастать из ничего. Из пепла даже. И потом – расти до гигантских размеров, теряя всякие ощущения собственных берегов. Всё это в ней заложено. Изначально. Ибо в этом и заключён образ Бога в человеке. Наша величайшая огромность – в свёрнутом, как программа, состоянии.

А что же стихи? Стихи поэта расширяют пространство его души. Далеко не все стихи. Даже не те, может быть, которые кажутся нам лучшими с нашей земной точки зрения. А те, в которых живая (именно живая!) мысль отражается в кристаллической решётке стихотворения. Есть какие-то вещи, когда законы физики и законы метафизики, обычно парадоксальные друг другу, пересекаются как бы один в один.

И напоследок. Чтобы было понятно, что с Вами разговаривает не кабинетный теоретик, а человек, чья душа проходит через такие же тёмные дыры, выжженные пустыни и, тем не менее, снова выходит на сверкающие чистотой огромнейшие пространства, я поделюсь с Вами своим стихотворением, которое передает состояние, в котором я в тот далекий уже для меня период времени, находился и жил. Впрочем, «жил» не совсем правильное слово, потому что отсутствие в чистом виде внутренней жизни – не есть жизнь.

Не взываю и не плачу

По покинутым страстям.

Принимаю жизнь, как сдачу:

Год за годом – по частям.

Оглянуться не пытаясь,

Не оставя сожаленья,

Я встречаю осень мая

Сердцем – брошенным селеньем.

Ничего там не осталось –

Жутко, мёртво и убого.

Если б сил хотя бы малость –

Выпросил слезу у Бога.

Где найти такую муку,

Чтобы в сердце влить страданье?

Всё покрыто умираньем, –

Правит сердцем только скука.

Все пошли-ка вон отсюда!

Опошляйте быт свой – бредом:

Голову несут на блюде,

Чтобы вкусно – отобедать.

Боже мой, о чём я это?

Я сегодня пьян, как плотник.

Если ты рождён поэтом,

Отрекись от грубой плоти.

Хорошо сказал ты, мастер,

Только длинно и – ненужно.

Ты – один: умри от счастья,

Затянув петлю – потуже.

***

Странная это штука – ощущение вины за не свои проступки. Это в какой-то степени бремя. Одни люди (их не так много) живут, неся в себе это бремя, другие (таких большинство) – и за свои собственные поступки не способны отвечать. Есть еще меньшее число людей, которые несут на себе бремя ответственности (не удивляйтесь) даже за своих предшественников. Так чувствовал и думал, например, Александр Александрович Блок, сказавший однажды: "Я не сомневаюсь ни в чьем личном благородстве, ни в чьей личной скорби; но ведь за прошлое – отвечаем мы? Мы – звенья единой цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? – Если этого не чувствуют все, то это должны чувствовать "лучшие". Лучшие!

«Разжечь костер и согреть ладони», как Вы говорите, возможно, если научить себя смотреть на происходящее с высоты. С высоты духовной, с высоты исторической (правильнее будет сказать – метаисторичекой). Именно такой взгляд дает правильную перспективу видения. Овладеть таким взглядом сразу не получится. Это труд. Тяжёлый и упорный труд мысли. Важно только доверять своим сокровенным ощущениям. А Ваши ощущения, Амина, Вас не обманывают.

***

Такого рода стихи невозможно оценивать как некое произведение. Это, скорее, вздох – тяжелый, пасмурный, но при этом присутствует в нём ничем не обозначенная, буквально на подкорке, надежда. Последние четыре строки практически поглощают всё стихотворение и вполне самостоятельны.

***

Читая, попытался понять, кто там по ту сторону чёрной шторы. Строгий ценитель «поэтических фраз», утомлённый жизнью, в меру циничный, поглядывающий на окружающих с полуулыбкой-полуусмешкой, игрок в жизнь? Или ушедшее в глухую оборону, тихо пульсирующее сердце – дабы не подставляться той среде, которой Александр Сергеевич присвоил название-печать «чернь»? Пока не определился. Но если верно второе, то ведь печоринская маска может незаметно так прикипеть к лицу, что и отодрать потом будет невозможно. Потому что долгая игра чужой роли – это ведь по существу перепрограммирование собственной сути. Так ведь зачастую бывает, что выходит из пункта А один человек, а прибывает в пункт Б совершенно другой. У Александра Александровича Блока есть такое замечательное прозрение, что все мы в детстве гораздо ближе к божественному плану, а взрослея, всё дальше от него удаляемся. Так неблаготворно влияет на нас среда обитания, к которой мы всегда готовы приспособиться.

Что же касается Ваших стихов. Они действительно хорошо и добротно сделаны. Но как-то уж, что ли, отутюжены. Им, может быть, не хватает спонтанности? Или крови. Я не «кровавых мальчиков в глазах» имею в виду. Я – о той роли, что «не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз». Думаю, Вы меня прекрасно поняли.

***

Ключевое слово в Вашем коротком произведении – "трудней". Скрытый акцент на преодоление, несомненно, всегда действенней. Владимир Маяковский тоже сделал его ключевым в поэтическом ответе Сергею Есенину на его "До свиданья, друг мой, до свиданья!..", поставив задачей остановить внезапную волну самоубийств, вызванных силой поэтического воздействия последнее стихотворение поэта-современника. Обращаться с силой поэтического слова художник должен, конечно же, осторожно, ведь она – своего рода джин до поры до времени находящийся, как в закупоренной бутылке, в любом из нас. Этот джин не добр и не зол и готов выполнить любое наше желание. В том числе – и желание не до конца осознанное или просто скверно сформулированное.

***

При всей неброскости Вашего стихотворения в нем есть живая мысль, которая не заслоняется даже техническими изъянами. Потому что любое стихотворение держится именно благодаря поэтической мысли. Нет её – нет и единого целого, как ни заполоняй его словесными украшательствами. И чем проще мысль, тем гениальнее. Но людям, к сожалению, легче увидеть сложное. Так хорошо сказал об этой простоте Борис Пастернак: "Она всегда нужнее людям, но сложное понятней им". Истины всегда очень просты, просты до банальности, но передать их из рук в руки чрезвычайно сложно. При передаче мы зачастую получаем только фантик. Вот где пустой фантик – там нет поэзии.

***

Знаете, у Бориса Леонидовича Пастернака тоже есть нечто похожее – "Я кончился, а ты жива…" Только заканчивается стихотворение несколько иначе:

И это не из удальства

Или из ярости бесцельной,

А чтоб в тоске найти слова

Тебе для песни колыбельной.

Зашёл в Ваши стихи, как в дремучий лес. Где и неба-то не видно. Сами стихи "сделаны" добротно и хорошо, но это вовсе не отменяет их лесной дремучести. В темноту этого леса можно так углубиться, что и не выйти вовсе. Важно понимать, стихи, особенно хорошо и сильно высказанные, несут в себе некое энергетическое поле. Сначала, в момент их создания, мы действительно освобождаемся от мучительного груза внутри нас. Но это лишь на короткое время. А потом, наоборот, – рождённые нами стихи крепко, как в невидимых сетях, удерживают нас в вялотекущем депрессивном состоянии. И это состояние, в каком-то смысле, становится через какое-то время для нас комфортным. В чём и состоит их тайная опасность.

Попробуйте просто в момент, когда начинает идти стихотворение, волевым усилием закончить его не так, как оно само хотело бы быть (чисто автоматически) законченным – впустите в него луч света. Это совсем непросто. Это даже кажется практически невозможным. Но для человека возможно всё, пока он сам верит в то, что ему всё возможно. Человек всемогущ – только сам не догадывается об этом. И любой самый непроходимейший, как нам кажется, лес проходи'м.

***

Действительно, "Поэт поэту рознь", и с этим приходится считаться. И талантливый поэт может быть негодяем. Поэтический талант – это не индульгенция, во всяком случае.

***

Если отбросить в сторону формальности на тему поэтики, и рассматривать (совсем не подходящее слово) – вслушаться в монолог, где одна душа не прямым текстом обращается к другой (другим), то можно получить состояние, наиболее подходящее слово которому – оторопь. А если цель достигнута, то речь о формальностях и неуместна, и несостоятельна. Потому что ясность мысли и понимание собственного пути по самому большому счёту перекрывают всё остальное!

***

"Я слушаю.. но я не слышу моря

твоей души".

Именно такие тихие слова производят во мне некое подобие взрыва. Так звучит Поэзия с большой буквы. Весь этот цикл хорош, но это стихотворение захотелось тут же выучить наизусть. Оно несёт в себе нечто парадоксальное: зримо до дрожжи показывает съёжившийся в себе самом мир, но при этом само стихотворение дарит непонятно каким образом обратное ощущение. Ощущение натянутой до предела тетивы лука. Напряжение достигается такой силы, что вот-вот и… стрела будет выпущена. И произойдёт обратное – съёжившийся уже практически до нуля мир начнёт тут же разворачиваться и на глазах вырастать. Не странно ли?

Позволю себе роскошь ещё раз вслух прочесть этот маленький шедевр поэтического искусства:

Я слушаю.. но я не слышу моря

твоей души.

И птиц не видно в небе беспробудном.

И берег пуст.

Песок спокоен.. никогда он не был

мечтою сыт.

Ни доброты, ни праведного гнева..

Как мелко всё.

Мне кажется, – ушёл в недоуменьи

сам сатана..

***

Никак не могу решить, с чего начать. Багаж у Вас, не побоюсь этого слова, огромен. Одни только «Стихари» чего стоят! А я ещё не добрался до Агасфера и других Ваших слитков. И, наверное, не скоро доберусь. Во-первых, потому, что Ваши стихи (а это, бесспорно, стихи, а не их искусная имитация) обладают достаточно плотным телом. И созерцать их или просто выслушивать – не получится. Мысль движется в них так же, как передвигается тело, попадая в чрезмерно плотную среду. Так обычно и бывает, когда впервые знакомишься с неизвестной тебе языковой поэтической системой. Сначала изучаешь её, затем приноравливаешься, а уж после – обвыкаешься. А потому по-настоящему сильное эстетическое наслаждение приходит только на третьей стадии, что, впрочем, не мешает и на первой оценить их первородство. Не буду говорить за все стихи сразу, но в таком объёмном цикле, как «Стихари», нет ничего вторичного. Они свежи в равной степени как по форме, так и по содержанию.

Что ещё сказать? Выскажу, пожалуй, выношенную далеко не вчера мысль о том, что философ может и не быть поэтом, но поэт просто обязан быть философом. Поскольку без собственного мировоззрения поэт невозможен. Даже с оговоркой, принимая во внимание классификацию Марины Ивановны, в которой она разделяет поэтов с историей и поэтов без истории. Но даже поэты «без истории» (я называю их созерцающими), если они настоящие поэты, а не рядовые рисовальщики с натуры, носят в себе, хоть и застывшую, но, тем не менее, свою, пусть и простейшую философскую картину мира.

Тем более приятно (потому что – неожиданно) встретиться лицом к лицу с полновесным и радостным поэтом, который ещё и является профессиональным философом. Делаю акцент на сочетании слов «радостный поэт». И вот почему. Потому что мужская поэзия поэтов-философов меня откровенно не радует. Совсем не по нутру мне этот многозначительный надменно-печальный взор из-под бровей и поверх голов, который не скрываясь читается и в строках и между строк: все проходит, и это пройдёт. Пожалуй, общим эпиграфом для этой унылой философско-мужской поэзии я бы поставил то ли сожаление, то крик отчаяния одного из их плеяды: «Господи! Зачем я хотел знать так много? Теперь я не умру счастливым».

Конечно, идущему трудной дорогой Мысли, непременно открываются не только огромнейшие просторы, которые потрясают взор, но и истины, которые тяжелы (а для многих на этом этапе и неподъёмны) для восприятия. Они сгибают иного мыслящего в дугу. И здесь нужно иметь бесстрашие. Не бесшабашное бесстрашие человека, который деловито устанавливает табурет под крюком с верёвкой, а то бесстрашие, которое дается пониманием правильности вышестоящих законов общей Системы, до которой многим, скажем так, подсистемам, входящим в Неё, ещё расти и расти. Так ведь на что же ещё и тратить вечность!

***

А вообще Вы, Олеся, сплошной парадокс. Даже мое парадоксальное мышление, вполне свободно переводящее логические построения в образный ряд и наоборот, удивленно созерцает, потупив голову, как можно быть беспристрастным и любопытным исследователем и одновременно носить в себе категорический императив: "не нравится", "ненавижу", "терпеть не могу". Для мужского мышления в принципе невозможно получить правильный результат, используя категорические табу вроде "нравится – не нравится" или "люблю – ненавижу". Загадочное женское мышление – это мышление прямого действия, скажем так. Которое способно выдавать правильный результат, минуя длинные логические цепочки. И это для меня до сих пор удивительно.

Что же касается приятия или неприятия конкретным поэтом глагольных рифм. Это неприятие можно распространить и на так называемые банальные рифмы или даже слишком уж приблизительные. Такие проблемы сам я отношу к детским. И вот почему. Каждый поэт, кроме всего прочего, отличается от другого постановкой перед собой некой сверхзадачи. Для кого-то сверхзадачей может быть, скажем, всего лишь гармоническая передача чувств и переживаний, для другого – какой-то еле уловимой внутренней музыки, которая неотступно следует за поэтом, в третьем же случае сама поэзия может быть одновременно и инструментом и полем для исследования (и здесь возможны разветвления – исследования самого себя, среды обитания или законов мироздания) и еще много чего. В первую очередь личная сверхзадача зависит от роста личности поэта.

Скажу так: чем выше рост личности поэта, и соответственно личная сверхзадача, тем проще относится он к вопросам рифмообразования. Поскольку строительный материал, который он использует, уже другого сплава. Яркий тому пример – простейшие рифмы в поэзии Александра Блока или банальные музыкальные мотивы в поэзии Константина Бальмонта.

Обратите внимание, лучшие образцы русской поэзии написаны простейшим языком с употреблением банальнейших рифм. Великие вещи в искусстве достигаются, как ни странно, довольно скупыми средствами. Вплоть до того тайного, изводящего поэтов желания, которое первым озвучил Федор Тютчев, а за ним часто повторяли другие: "О, если б без слова сказаться душой было можно!»

***

Как получается, что чистый и светлый океан превращается вдруг в мутную лужу? Как будто бы всё то же – аккорды, музыка, надрыв… Но теряется главное – зачем?

Я и сам об этом часто задумываюсь: как это происходит с человеком – не с каким-то рядовым обывателем, а с таким, который хорошо и ясно представляет себе вектор пути? Вот идёт он, идет, говорит умные, правильные и красивые слова, несет даже какой-то флаг, который виден отовсюду, а потом вдруг одним махом… оказывается в стане побеждённых. Проблема, пожалуй, в том, что правд действительно может быть много, а истина только одна. Все правды относительны и имеют частный характер. Есть своя правда у правителя, другая правда – у стражника, третья – у торговца, четвертая – у садовника, а пятая, может быть, у Везувия, которому приспичит проснуться однажды среди ночи и всех, обладающих своими правдами, смыть одною страстью своей стихии.

А знаете, что Александр Сергеевич ответил Вяземскому в разговоре о предназначении поэзии? Что поэзия выше морали. Мысль Пушкина понятна, – потому что мораль вторична по отношению к искусству. Но и искусство, по-видимому, так же вторично по отношению к некой высшей цели, к достижению которой искусство Кем-то пригвождено.

Задумался. На самом деле это слишком серьёзная и непростая тема для того, чтобы раскрыть её в двух-трех строках. Но даже само раскрытие ничего не дает идущему. Потому что идущий всё должен раскрыть сам. Только в таком случае истины становятся его собственными.

Ну а если не вдаваться в сложности, художнику необходимо всегда крепко держать в голове мысль, которую хорошо и просто выразил композитор Артур Лурье: музыка абсолютно свободна от хаоса, но музыканту хаос угрожает всегда.

***

Мне нравится размашистость Вашего шага в этом стихотворении. Что бывает довольно редко у начинающих стихотворцев. Смущает только ритмический сбой в предпоследней строке. Он исчезнет, если Вы просто поменяете местами те же слова: «растут иные нынче дети». И четче следите за рифмой – слушайте её. Даже приблизительные рифмы должны быть как можно более приближены.

Не сочтите мною сказанное за педантичную въедливость. У Вас есть главные качества для будущего поэта – чувство слова и дерзость. Остается только быстро пройти первую стадию ученичества. Первую – потому что поэт по-настоящему учится всю жизнь. А если у Вас хватит дерзости замахнуться на нечто большее, то Вам необходимо будет выпестовать в себе самой еще и сильного неподкупного оппонента. Жить с ним, конечно, очень непросто, но только таким образом Вы обеспечите себе непрерывный рост. Рост поэтической мысли.

В творчестве всегда необходимо устанавливать планку выше головы, иначе можно всю жизнь толочь воду в ступе безо всякого полновесного результата.

***

Для художника, Татьяна, быть чьим бы то ни было поклонником – смерти подобно. Творческой смерти, конечно. К творчеству Ахматовой отношусь сдержанно, хотя это не мешает мне время от времени возвращаться к ней – заново прослушивать на слух, переосмысливать. А за такую её строку: «Оставь другим игрушку мира – славу, Иди домой и ничего не жди» – без колебаний отдал бы, как некий персонаж за коня, полцарства.

Ну а Цветаева… Такая потрясающая поэтическая энергетика оставить равнодушным может разве что только деревянного истукана.

А вообще я стараюсь держать в поле своего зрения и слуха по возможности всех поэтов – независимо от рангов, которые присваиваются им литературоведами и литературными критиками. Так что при необходимости могу сослаться и на Демьяна Бедного, что вовсе не говорит о моих симпатиях или антипатиях к нему. В поэзии, как и в любом другом искусстве, нельзя двигаться вперед, не вглядываясь в достигнутое до тебя другими.

***

Думаю, Ирина, что Вам необходимо еще не один раз вернуться к этому стихотворению, чтобы его править и править. Но не оттого, что оно рыхло и беспомощно, как раз – наоборот. Любое удавшееся в чём-то стихотворение всегда желает быть неоднократно пересмотренным и переделанным – на восходящем пути к совершенству.

Хотя, понимаю, что очень тяжело психологически уже получившееся произведение подвергать переделке. Кажется, вот тронешь за одну «ниточку», стихотворение и рассыплется, – так ладно оно построено.

Самая сильная, конечно, строка первая – ритмическим порывом, который задает тональность всему стихотворению. Снижение начинается с 9-ой строки. Третье четверостишие – явное разжижение. Избегайте банальных умозаключений.

Второе. Неправомерно иерархически Солнце ставить после Воды. Тональная пренебрежительность допущена Вами мимоходом: «А также солнце».

Третье. Красивое благозвучием слово «голограмма» чужеродно в данном контексте. Это слово из другого лексикона – как бы «технического». Вы, наверное, припомните мне Заболоцкого… Но «технический» словарь в отдельных его стихотворениях был основным, он там играл отнюдь не вспомогательную роль.

И четвертое. Избегайте высокопарных фраз. Они всегда холодны и дают негативный оттенок неискренности. «…Пребудет с нами и вовеки» – это не совсем хорошо.

По поводу техники переделки стихотворений. Совсем необязательно, скорее даже губительно (для стихов), не дав им вызреть (или – прозреть?) садиться сознательно за стол с обязательной установкой переделать стихотворение. Гораздо важнее и целесообразней запустить механизм подсознания – задать ему направление, четко очертив, что Вас, собственно, не устраивает.

К слову сказать, долгие мои наблюдения и изучение творческого процесса, как такового, привели меня к однозначному выводу: талантливый человек отличается от неталантливого только большей неудовлетворенностью результатом. Неудовлетворение, доведенное иногда и до болезненного состояния – вот путь к созданию шедевров. Путь, мягко говоря, не легкий. Но другого – нет.

И талант, в первую очередь, определяется степенью внутренней свободы. Что есть такое «творческое недовольство»? Это снятие внутреннего барьера на пути к так называемому невозможному. «Всё! Стихотворение сделано. Оно меня, может быть, не совсем устраивает, но более лучшим я его уже не сделаю» – такая мысль и есть барьер, закрывающий программу внутри нас к дальнейшему совершенствованию. (Поскольку человек по сути своей – есть сложный программный продукт. Но и программист – одновременно. Программист самого себя. Что, собственно, и прячется в формуле «по образу и подобию божьему».)

Правда, есть одно «но». Встречаются люди, у которых внутренний творческий порыв наличествует, но отсутствует слух. И они честно, но тщетно пытаются что-то сотворить на поэтической ниве. А поэзия – это, прежде всего, Музыка. И тут уж ничего не поделаешь. В этом случае есть только один выход – перевести творческое начало в другое русло.

Отдаю должное Вашему слуху. А тот, кто имеет что-то больше других, тот и спрашивать с себя самого должен также больше.

***

Это стихотворение, Фарида, гораздо лучше прежних, по крайней мере, тех, что я читал.

А такая строка «Что ни трава, то вьюн или сорняк» приблизила Вас к поэзии. Не тем, что Вы сказали нечто новое, а потому, что образ дан Вами не топорно, а что называется, не в бровь, а в глаз. И при этом – Вам удалось поймать момент гармонии.

Если точный незамыленный образ подобен стреле, то гармонию музыки, ритма и звука можно сравнить с туго натянутой тетивой лука. В этом ключе стихотворца можно сравнить с лучником либо бьющим в пустоту, либо – достигающим цели, где цель – не человеческое сознание даже, а то, что принято именовать бессознательным в человеке.

Все остальное пока, правда, можно назвать дневниковыми записями, написанными стихами. Но, тем не менее, движение заметно. Побольше читайте и перечитывайте на слух таких поэтов как Блок, Пастернак, Цветаева, Ахматова и других, чья строка наполнена музыкальным напряжением. Воспитывайте неторопливо, но постоянно вкус к истинной гармонии. Именно он и станет со временем (если Вы его создадите) Вашим собственным внутренним мерилом, посредством которого Вы сможете без фальши оценивать свои поэтические творения. Если это действительно для Вас ценно, то у Вас получится. Не суть важно – когда.

***

Похоже, Ирина, Вы опять в затяжном пике. Или из первого до сих пор не вышли. Слова из Вас не выливаются, а буквально вырываются – со скрипом, со стоном… (Ну вот, только что родилось начало стихотворения: Со скрипом, со стоном, со звоном… Как ветер осенний шалишь. Желаешь листом невесомо Парить над изломами крыш…) А потому – делать разбор полетов с позиции литературной критики кажется кощунственным. Тем более, что слухом природа Вас не обидела, и свои погрешности Вы видите сами, в чем чистосердечно тут же и признаётесь. Однако всё же отмечу, что наиболее сильно у Вас вышли четыре последних строки в первом стихотворении «Лжегерои». Вольно или невольно, в этих четырёх строках Вы сжато, просто и лирично изобразили схему метафизического движения человека. И, если бы Вы нашли в себе волю и силы разобраться по-настоящему с остальной частью этого небольшого произведения (отделив зерна от плевел), то, смею полагать, смогли бы оставить после себя людям нечто ценное и, возможно даже, непреходящее. Так думать мне позволяет выношенное и вылитое Вами двустрочие: «Из отрезков времени сложиться – Состояться единицей мер…». За строку примите мои искренние мысленные аплодисменты. Людей, поистине ставших единицами мер, во всей всемирной истории человечества можно пересчитать буквально по пальцам. И, тем не менее, в идеале это программа-максимум для любого человека. Впрочем, Александр Сергеевич Пушкин на последнем этапе поэтического пути неожиданно для всех, кто его знал, выдал парадоксальную мысль: «Отцы-пустынники и жены непорочны…» Это впрямую имеет отношение к «единицам мер». Но мысль эту с налёту не взять. На что же еще и тратить жизнь, как не на постижение высоких и простых истин?

***

Самое сложное в творчестве, как и в жизни, – быть искренним. Стоит пристально оглядеться вокруг, как увидишь, что находишься на карнавале масок. Так уж устроены люди, что они готовы играть чьи бы то ни было роли, но только не свои собственные. Люди считают, что быть искренним – опасно. Опасно – подставиться под удар. Под удар иронической насмешки ли, округленных глаз непонимания, либо негодования.

Однако парадокс заключается в том, что неподдельная искренность обладает силой. Силой воздействия. А человек в маске этой силы лишен. И никакая виртуозность владения словом этой силы не даст, если человек закрылся от других непроницаемым щитом.

Только немногие могут позволить себе роскошь быть искренними. Что и делает их поистине сильными.

***

Даже не знаю, с чего начать. То, что для Вас представляет сложность, для меня очевидно. И для меня так же очевидно, что никакими логическими построениями я Вас ни в чем убедить не смогу. Пока Вы сами к этому не придёте.

Проблема, думаю, заключается вот в чём. Вы пытаетесь смотреть глазами профессионального психолога, к которому на приём попал пациент. Вы делаете попытки сегментировать стихотворение на информационные блоки. Но тщетно. Ваши попытки ни к чему не приводят. Чтобы сделать выводы, Вам необходима достаточно четкая информация. А её, как Вы правильно заметили, нет. Но Вам почему-то не приходит в голову простая мысль о том, что информации может быть не место в лирическом стихотворении. Вы почему-то решили, что у поэзии и у прозы одни задачи. У поэзии и прозы по большому счёту, скорее, одна цель, но задачи разные. Потому что неодинаков набор инструментов в арсенале поэта и прозаика. Я сейчас не беру во внимание авторов поэм и авторов мелодической прозы, «работающих» на приграничной территории.

Вы совершенно правильно заметили, что я воссоздаю в стихотворении эмоциональное состояние определённого момента. Скажу больше: когда-то это было для меня основной задачей, которую я сам перед собой поставил. Когда я в конкретном вижу, что с этой задачей я не справился или справился плохо, то просто уничтожаю произведение. Зачем же производить на свет мертворожденное дитя. Бывает, что от стихотворения остаётся всего одна-две строки. Которые могут очень долго дожидаться своего часа. Бывает, несколько месяцев, а порой и несколько лет. Словом, до тех пор, пока однажды не перехлестнутся мелодия и ритмический строй с эмоциональным состоянием момента.

Квинтэссенцией для меня является прямое попадание, когда я делюсь с читателем чем-то для меня очень сокровенным, минуя внешнее сознание читателя-слушателя. То есть, воздействуя сразу на подсознание. (А, может быть, даже и на сверхсознание, чего я пока не знаю).

Вот почему такие вопросы, как – где? когда? с кем? при каких обстоятельствах? – не имеют для меня «на выходе» в лирическом стихотворении никакого значения.

Но разве это не есть «обнажёнка», говоря Вашими же словами? Для Вас более понятно обнажение разума, но совсем непонятно обнажение того, что находится за пределами разума. И я догадываюсь, почему. Душа для Вас нечто абстрактное. Ведь Вы как современный психолог оперируете очевидными понятиями. Но современная психология, как наука, сегодня не имеет в своём арсенале инструментов, с помощью которых можно окунуться в ещё большую глубину Человека.

Точно так же «работает» Музыка. Она не говорит нам о том, где, когда, при каких обстоятельствах. Но при этом было бы нелепо обвинять композитора в том, что музыка обманула слушателя, не дав никакой определённой информации. Кто же посмеет за это «бросить камень» в композитора?

В этом вопросе моё мнение совпадает с мнением Александра Александровича Блока, который утверждал: «Поэт – сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых – освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых – привести эти звуки в гармонию, дать им форму, в-третьих – внести эту гармонию во внешний мир».

***

Нет, это, конечно же, не та тема, где можно походя посмеяться. Сама поэзия – уже серьезная тема. Те из стихотворцев, кто этого не понимает, и плоды снимают с дерева поэзии такие же несерьёзные. Не ошибусь, думаю, если предположу, что каждый стихотворец сталкивался с явлением, описываемым Вами.

Вы, Индира , наверное, знаете, что Марина Цветаева делила поэтов на два лагеря: поэтов с историей и поэтов без истории (или – поэтов с развитием и поэтов без развития). Тогда просто напомню Вам её мысль. «Поэты с историей прежде всего поэты воли», – считала она. И утверждала: «поэты с историей обладают ещё и ясным взглядом на других». К таким она относила, например, Гёте и Пушкина.

И, наоборот (здесь ее мысль мне придется привести более развернуто): «Поэт без истории не может иметь стремления к цели. Он и сам не знает, что принесёт ему лирический прилив. Чистая лирика не имеет замысла. Нельзя заставить себя увидеть такой и именно такой сон, ощутить такое и именно такое чувство… Лирику дана лишь воля исполнения: ровно столько, чтобы разобраться в дарах прилива. Чистая лирика – всего лишь запись наших снов и ощущений. Чем лирик больше, тем запись чище».

Что плохого в том чтобы быть, по классификации Цветаевой, поэтом без истории? Я думаю (на сегодняшний момент своего понимания), что это вопрос, прежде всего, объема личности и наличия воли в каждом конкретном случае. Отсюда и внутренняя установка, диктующая каждому конкретному поэту определенные правила игры.

Напомню, Сергей Есенин, например, с пренебрежением относился к поэтам, пишущим, по его выражению, «головные стихи», и запрещал себе производить оные на свет. То есть, Есенин был чистым лириком и в этом качестве оставил после себя шедевры поэзии. Правда, при этом Есенин довольно смутно представлял, что же он сам такое. Если в самом деле «божья дудочка», то с какой целью? И какова вообще может быть цель у такого поэта? Как видим, чем больше мы начинаем разворачивать, тем больше вопросов возникает. Искать ответы на них или нет?

Если Вас, как Вы говорите, для того, чтобы приступать к анализу спонтанно создаваемых Вами стихов, останавливает страх, что исчезнет сама природа возникновения стихов, то значит это пока Ваш внутренний предел. Вы должны понимать, что этот предел, который Вы сами себе установили, и не даёт Вам движения вперед. Вы как бы перемалываете саму себя, не в силах преодолеть поля собственной гравитации. Но поэзия (на сегодня я в этом твердо убеждён) – есть кратчайший, хотя и не самый лёгкий, путь познания самого себя и окружающего мира. Она (поэзия) позволяет поэту как личности двигаться более чем семимильными шагами. И не просто в пространстве. Поэт в стремительном движении сам становится пространством, непрерывно расширяющимся.

Итак. Стоит ли бояться проникновения в глубину того, что само является Стихией? Каждый художник, обладая свободой воли, сам отвечает на этот вопрос. Я могу ответить только за себя. Я не создаю «головных» стихов. А те, которые когда-то были написаны мною, как ученические, давно уничтожены. Вместе с тем, это вовсе не мешает мне подвергать анализу даже то, что можно называть волшебством. Ведь поэзия, и искусство в целом, в высшем своём проявлении есть волшебство. (Оговорюсь только, что колдовство и волшебство в моей личной внутренней классификации вещи разные). Призвание поэта в моём понимании – учиться стать первоклассным волшебником. То есть – всегда устанавливать планку выше головы. А для этого нужно научиться переступать через собственные страхи, которые ограничивают движение поэтической мысли.

Однако не следует ничего упрощать. Всё здесь очень индивидуально и зависит от сложности и длительности пути конкретной личности, чьи пределы не ограничены рамками только земной жизни. Марина Цветаева несколько упростила два явления слишком жёсткой классификацией. Много ли поэтов, скажем, в русской поэзии, подойдёт под такое определение: «О поэтах без истории можно сказать, что их душа и личность сложились ещё в утробе матери. Им не нужно ничего узнавать, усваивать, постигать – они уже все знают отродясь. Они ни о чём не спрашивают – они только являют. Очевидность, опыт для них – ничто». И далее: «Они пришли в мир не узнавать, а сказать. Сказать то, что уже знают, всё, что знают (если это много), единственное, что знают (если это одно)».

Итак. Для меня лично одно не вытесняет другое. Другое дело, что оба эти явления невозможны в один момент времени. Они как бы взаимоисключаемы на одном временном отрезке. Потому что нелепо ожидать от Стихии в момент её разгула строго логических действий. Но возможно устанавливать … правила, по которым она будет вершить свои дела. А в чем же заключаются дела Стихии? Ещё лет десять тому назад я сомневался в этом, а теперь склонен считать, что художник сам определяет себе и цель и задачи… задолго до своего рождения. Перед ним стоят две основные проблемы – вспомнить зачем он пришёл и изыскать (или развить) средства для решения поставленных собою же задач. Художнику надо лишь всегда помнить, что в достижении цели ему будут постоянно мешать, дезориентируя его подменами. А подмены могут для него проявляться и там, где он меньше всего ожидает с ними столкнуться. И, значит, отдаться на волю стихии в творчестве – означает для поэта практически играть в «русскую рулетку», совершенно не представляя, что он будет иметь на выходе. Есть немало тех, кому такая игра нравится. Постмодернизм, собственно, и есть поле для такой слепой игры. Апологет постмодернизма играет для себя, он обуреваем одним сильным желанием – превратиться в никому не подконтрольную стихию. Таково его понимание свободы воли. Но скрытый казус заключается в том, что художник, отдающий себя и своё творчество на волю стихии, теряет свободу собственной воли. То есть, на самом деле, он становится безвольным рабом поглотившей его стихии. Поэзия и музыка в высшем своём проявлении – это, напротив, искусство ограничения. Что же такое есть искусство ограничения, как ни сосредоточение воли для… поэтического поступка? Когда поступок есть мысль.

***

Дело здесь вот в чём. Мысль может быть выражена посредством музыки. Это сложно представить, но еще сложнее передать это понимание кому-то. Еще не так давно я пытался это передать одному из членов нашего литературного сообщества, но, кажется, безуспешно. Тем не менее, музыка (а у музыки и поэзии одна основа) в своем апогее тождественна мгновенной вспышке мысли. Иначе говоря, через музыку можно «поймать» мысль безо всякого напряжения мозга. Причём, разом. Выглядит это как озарение. Звучит невероятно, но это так. Это совершенно доказуемо для любого, кто способен долго и напряжённо двигаться в этом направлении. Но, обойдясь без длинных логических построений, сошлюсь только на точку зрения композитора и пианиста прошлого столетия Артура Лурье, который считал, что «музыка относится к четвёртому измерению, высшему. Те, кто обладает им, живут в музыкальном сознании, не нуждаются в объяснениях: они живут шестым чувством и понимают всё, прежде чем сказано хоть одно слово». Однако к этому добавил: «Но в повседневной жизни можно обходиться без музыкального сознания. Буржуазия всех категорий без него обходится».

Лишь добавлю к сказанному композитором, что проблема, конечно же, не в самой буржуазии, а в структуре её мышления. Музыкальное сознание вытесняется у любого, кто «включает» программу прагматического мышления. Является ли в таком случае стихия поэзией? Да, является. Но это – стихия хаоса. А для того, чтобы гармонизировать хаос, то есть произвести действие, какое производит кристаллическая решетка на рождающиеся кристаллы минерала, необходимо гармонизировать собственное сознание. В противном случае, воля художника переподчиняется воле стихии. В руках художника остаётся лишь иллюзия творца, но настоящий творец уже не он. Хотя этого он, к несчастью для него, не осознаёт.

***

Поэт всегда борется с тяжестью и громоздкостью слов, чтобы, преодолевая тяготение земной речи, образно говоря, прорваться к таким сияющим звукам, которые только одни и способны произвести качественный переворот в темном сознании людей. На что не способны никакие научные знания. Поскольку отвлечённые знания мертвы, а музыка – есть живая энергия.

Духовным знанием о такой музыке обладает, думаю, каждый. Однако упрятана она в человеке очень глубоко. Эта музыка не давала покоя Лермонтову. Помните у Михаила Юрьевича: «И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли». Не давала она покоя и Фету, бросившему однажды своё знаменитое: сказаться бы без слов… А сколько лучших композиторов мира положили жизнь на то, чтобы к ней только лишь приблизиться. Композитор Артур Лурье утверждал: «Дар музыки – это дар постижения космического порядка вещей». И считал, что «только музыка может проникнуть по ту сторону жизни». Но так думал далеко не он один.

Весь космос пронизан музыкой. Значит ли это, что наша земная система закрыта для такой Высокой Музыки? Нет, не значит. Это только наше земное сознание заблокировано. Вот почему – «пустыня внемлет Богу…».

***

Во-первых, Индира, не стоит обижаться на такого рода реплики.

А гармония, конечно же, не алгебра. Хотя поверять гармонию алгеброй, пожалуй, все же возможно. По крайней мере, поэту и писателю-мистику Андрею Белому прекрасно это удавалось. Что смущало юную Марину Цветаеву, которая, по её же воспоминаниям, абсолютно ничего не понимала, когда он уверенно и резво графически вычерчивал её же стихи. И, вычерчивая, изумлялся… богатству ритмической гармонии. Другое дело, что, второму по величине (на мой взгляд) после Пушкина реформатору поэтического звучания Андрею Белому, несмотря на богатство применяемых ритмических схем, самому практически не удалось создать ни одного поэтического шедевра. О чем же это говорит? Только о том, что чисто механическим путем гармонию не добыть. А именно этого пытался достигнуть великий поэт-экспериментатор.

Что же касается конкретного замечания Бориса. Никакого отношения к гармонии оно не имеет. А имеет к чему-то другому. К образному мышлению и мировоззрению. У меня, например, есть стихотворение, в котором я называю человека рекой. Однако для меня это не столько образ сколько видение. Просто в какой-то момент живая мысль на своем пути открывает нечто как озарение. Вчера ещё этого в тебе не было, а сегодня утром это открылось как ларец с лежащей в нём драгоценностью. Как передать прямым текстом это только что открывшееся?

Но если для поэта существует проблема передачи явления, то для читателя существует проблема восприятия. На днях наткнулся на очень хорошее интервью известного писателя, ректора Института журналистики и литературного творчества Леонида Бежина. Где он даёт по-своему ёмкое определение творчества: «Творчество, если угодно, по сути своей – тайноведение». Так и есть – тайноведение. Но ведь исследование тайн и языка для передачи требует иного. Может ли небосвод «чуть смолкнуть»? А может ли «трава плакать»? А может ли грянуть «чёрный гром»?

***

Стиховедом, как Вы меня назвали, Индира, я себя совсем не считаю. Просто сама поэзия для меня – не удивляйтесь – метод исследования. Исследования собственно самого себя и мира, который меня окружает. Да и сама по себе поэзия, и творчество как таковое, – есть цель моего исследования. А весь мир для поэта – лаборатория.

Но ведь, находясь в такой огромной лаборатории, просто необходимо знать о тех, кто исследовал то же самое до тебя: с чем столкнулся, с чем соглашался, а что оспаривал, что при этом преодолевал и… как преодолевал.

Для меня больший интерес представляет порой не само по себе какое-либо произведение искусства, а то, каким путем идет к нему творец. Путь творца не может быть скучен. Он извилист, труднопроходим, в какие-то моменты даже ненавистен идущему, но порой он (путь) сам по себе являет большее произведение искусства, нежели тот шедевр, который оставляет после себя творческая личность. Отсюда и мой неподдельный интерес к тем, кто создаёт. Человек идущий – сам по себе есть Произведение.

***

Не сразу, Евгений, я собрался с мыслями, чтобы высказаться. То, что ты создаёшь, это пока ещё не есть стихи – по большому счету. Но это не должно тебя пугать, если ты считаешь, что это действительно твоё. В твоем возрасте многие что-нибудь сочиняют в стихотворной форме. Другое дело, что дальше (с возрастом) немногие продолжают заниматься этим всерьез. Но и из этих немногих мало кто становится настоящим поэтом.

Однако кое-что у тебя, несомненно, уже получается. Например, вести, не теряя, мысль произведения до логического конца. Потому что зачастую бывает, что начинающие авторы как будто бы пытаются о чем-то важном сказать, но мысль запутывается в словах, строках и гаснет.

И второе немаловажное качество, которым ты обладаешь, и которое прослеживается в твоих работах – это искренность. Ты не боишься показаться смешным и несовременным. Это очень хорошо! Потому что художник не должен оглядываться ни на кого во время движения поэтической мысли. Ничто не должно над ним довлеть. Он должен ощущать полную свободу действий. Но это только – в момент, когда мысль начинает творить. А в любое другое время художник – внимательный и скрупулёзный исследователь, мимо которого ничто не должно ускользнуть. И вот в такие периоды (а их гораздо больше) творческая личность несвободна. Потому что работа над собой – это и нелёгкий труд, и непростой путь.

Так что выбор за тобой. Если не убоишься, то продолжай. Но тогда побольше экспериментируй – со строкой, со словом. Но пока, думаю, тебе нужно много читать произведений других поэтов. И желательно – сильных. Для того чтобы оттачивать слух. Со временем, ты и сам сможешь легко «слышать», где какое слово у тебя «фальшивит», где ритмика инертна, где мысль опускается до банальности. Со временем это приходит словно бы само по себе.

***

А теперь – о конкретном стихотворении, в котором якобы чего-то недостаёт, или которое всем очень хочется что-то поправить. Первое: кажущаяся простота стихотворения обманчива. В нем в музыкальной форме «упакован» некий парадоксальный закон. (Именно этот парадокс и сбивает читателя с толку своей кажущееся алогичностью. Но то, что кажется нелогичным в одной системе, в системе вышестоящей входит в свод основных законов). Для того чтобы этот закон открылся, мысли автора пришлось пройти, может быть, десяток лет. Сжать до предела многолетний поход мысли, дав ей новую эстетическую форму, – в этом и состоит суть искусства.

Обязан ли поэт давать развёрнутый ответ в своём произведении? Не обманывает ли он этой своей недосказанностью читателя? Нет, не обманывает. Ибо хочет большего – по-настоящему поделиться своим знанием с другими. Но поделиться, просто раскрыв, – не получится. Потому что всё, что просто, – всегда мимо сознания. Прочёл – забыл. Потому что просто. Потому что – не задевает. Потому что – мимо Души. Потому что оперативное (поверхностное) сознание человека не просто не совпадает с его глубинным сознанием, а большей частью не имеет с ним ничего общего. И пересекается только на разбросанных во времени точках.

Как же иначе добраться до человеческих глубин? Только взволновав читателя. Только – чуть приоткрыв. Только – оставляя в читателе это чувство неудовлетворённого вполне эстетического и интеллектуального голода. Но для этого надо ещё освоить искусство этот голод возбуждать. Чтобы не давало покоя.

И разве не по подобному принципу «построены» Библия и Коран? Разве просты произведения Пушкина и Лермонтова, Блока и Анненского. Разве просты Данте и Гёте?..

***

Я не разделяю оваций предыдущих комментаторов. И эстетство здесь ни причем. Грубо и пошло. А потому бездарно по всем статьям.

Сказать для того лишь, чтобы сказать?.. Представьте себе, Борис, что Вы пришли в гости в какое-то общество людей и за чашкой чая прочитали вот «это». То-то и оно!.. Только чем же интернет-общество отличается от реального? Только тем, что люди не смотрят здесь друг другу прямо в глаза. Только ведь поэт тем и отличается от остальных людей, что всегда прямо смотрит в глаза собеседника, где бы тот ни находился – ни во времени, ни в пространстве. Я думаю, что Вы проявили неуважение к обществу, которое Вас здесь слушает. И должны принести извинения.

А русский язык достаточно богат (и тем велик!), что позволяет сказать внятно и сильно не только без намёка на пошлость, но даже без повышения поэтического голоса. Разве есть что-либо сильнее по мощи тихого блоковского голоса, бросившего: «Ах, если б мог я научиться великой пошлости толпы!», или – есенинского: «Ваших душ безлиственную осень мне хочется в потёмках освещать»?

Истинно сильные и пригвождающие слова говорятся тихо и спокойно – именно в этом заключена сила искусства. Даже громогласный Маяковский это очень хорошо понимал: «А вы лицо моё, милая, видели, когда я абсолютно спокоен?»

Припечатывает насмерть не грубость и пошлость, а истинное искусство.

***

К сожалению, я не могу изложить мысль этого стихотворения прозой. Не потому что это невозможно в принципе. Прозой можно изложить любую, даже, казалось бы, очень сложную мысль. Но при этом сама мысль при такой передаче будет грубо опошлена. А значит, результат будет не просто нулевой, а с отрицательным знаком. Потому что речь в данном случае идет об очень тонких ощущениях, которые испытывают далеко не многие люди. Только люди, живущие довольно напряжённой внутренней жизнью. Если не сказать – мучительной жизнью. Эта мучительность не привязана ни к быту, ни к повседневности. Это скорее факт, который нужно осознать и принять как должное. Но для того, чтобы правильно понять и принять, человеку необходимо как бы отстраниться от самого себя, взглянуть на то, что с ним происходит в более широком, что ли, контексте.

Поэзия по существу вещь очень интимная. Коснуться потаенных струн не какой-то абстрактной, а вполне конкретной человеческой души (но, может быть, и не только человеческой), которая в каком-то смысле стыдится саму себя, можно только с большой осторожностью и тактичностью. Только таким образом голос поэта проникает в глубину сознания тех, к кому, собственно, и обращен.

Догадываюсь, что это, наверное, довольно непросто понять. Но каждый поэт решает по сути уникальную (только им поставленную перед самим собой) задачу. На решение таких задач уходят многие годы, а, порой, и вся жизнь. А кому-то и жизни не достает. За это время приобретаются (создаются) средства, позволяющие подступиться к непростому делу. В этом смысле «работа» поэта похожа на труд золотоискателя-одиночки, который перемывает тонны пустой породы, чтобы выловить золотые песчинки.

Не забывайте, что при этом и само понимание (мировоззрение) поэта расширяется. Это довольно долгий, извилистый и трудный поход человеческой мысли. И все для чего? Чтобы однажды (время от времени) поэта «замыкало», как оголённый провод под большим напряжением, в результате которого полученный таким трудным путём опыт (понимание) был передан незнакомому существу.

И вот кто-то со стороны пробует взять чистым интеллектом (практически по-журналистски) суть конкретного непростого стихотворения. Боюсь, однако, далеко не все можно «взять» одним голым интеллектом. Впрочем, господин Фрейд все-таки первым осмелился вторгнуться в тайную область человеческих ощущений. Однако не только не достиг дна, но и не постиг настоящей глубины человеческого сознания. Потому что не рискнул выйти за пределы определенной человеческой жизни, где на самом деле берут свое начало глубинные корни наших ощущений-мотиваций.

Итак. Хочу еще раз отметить, что раскрытие кем-либо стихотворения, кажущегося «посторонним» плотно закрытым, зависит в большей степени от конкретного опыта ощущений, нежели от достигнутого уровня интеллекта.

***

Как развивается образ? По сути – спонтанно. Некая вспышка, которую выдаёт эмоциональное напряжение, доведённое до какого-то предела. Отбросим то, что было «до» (поскольку это сама по себе огромная тема). Начнем со вспышки. Происходит мгновенное логическое рождение образа, который так же моментально, двигаясь с помощью абстрактной работы мысли, переводит образ из одной системы в другую. Выхватывая и развивая при этом какую-то одну часть исследуемого объекта. Все это, повторюсь, происходит очень быстро. Сама мысль в этот момент похожа на бильярдный шар, кинетическую энергию которому дает эмоциональная вспышка – тот же кий. Дальше следует ударение шаров друг о друга и выстраивание новых конфигураций. Конфигураций не запланированных. Они возникают спонтанно. Точно так же возникают образы. Вполне спонтанно, но при этом – удерживаясь в пределах единого логического развития. При этом образы как бы утончаются относительно первоначального замысла. И тем больше это утончение, чем большее количество различных систем пробегает в экстазе творчества мысль. Особенно такую «работу» творческой мысли очень интересно прослеживать по стихам Бориса Пастернака или же Афанасия Фета. Вот уж, казалось бы, совершенно разные поэты – индивидуально ярко выраженные. Но именно на их творчестве почти визуально виден единый механизм образообразования.

***

Ваши последние стихи, Фарида, выглядят, несомненно, более «взрослее», чем те, что Вы публиковали ранее. Богаче стал ритмический строй. Вы стали слышать напевность строки. Сбои, конечно, есть, но и движение к более совершенному – налицо. И хорошо еще то, что, приняв «прививку» от Марины Цветаевой, Вы не переняли ни её языка, ни музыкальных построений, несмотря на то, что клон к этому еще не так давно у Вас был довольно явный. Всегда приятно наблюдать становление творческой личности.

Ну, и, наверное, Вас нужно поздравить с изданием первого, пока небольшого, сборника стихов. Нисколько не сомневаюсь, что это событие в Вашей жизни. Ну, а по поводу нужности или ненужности издания книжечек с несовершенными, пусть и избранными, стихами, то я, например, свое жесткое мнение на этот счет изменил. И вот почему. Изъяны в изданных книжкой стихах через какое-то время начинают безапелляционно лезть в глаза. Да еще так, что становится стыдно перед читателем. По этой причине я, например, в свое время оставшийся тираж своей первой книжки вынужден был просто уничтожить. И не потому, что посчитал такими уж бездарными отобранные стихи, а затем, что в какой бы то ни было творческой работе нет ничего хуже неточностей. И чем сильнее произведение, тем разрушительнее действует на него любая неточность – в слове ли, ритме ли, или даже в, казалось бы, простой интонации. Такой вот парадокс носит в себе искусство.

И вот с этой точки зрения бывает все-таки полезно издать как можно раньше первую книжку стихов. Хотя бы только для того, чтобы затем её сжечь, ужесточив еще более требования к собственному творчеству, подняв тем самым планку своих возможностей. Но это верно только с той позиции, если смотреть на поэзию, как на восходящий поток.

И последнее. Избегайте прямых нравоучений в стихах. Во-первых, это не только недейственно, но, напротив, вызывает в читателе обратную реакцию. Так уж устроен человек. Во-вторых, поэт (любой поэт, даже очень большого таланта) – не наместник Бога на Земле.

***

Сама же тема души, превратившейся в выжженную пустыню, не нова. Стоит ли поэту через лирического героя передавать читателю эти страшные ощущения сгоревшей души или какие-либо другие, несущие в себе негативные последствия? Это очень непростой и глубоко личный вопрос для любого художника.

Поясню свою мысль. Поэт в отличие от прозаика пишет на протяжении жизни один роман, состоящий из большого количества стихотворений. Этот поэтический роман принято называть историей души. Если не ошибаюсь, термин этот (история души) впервые ввел в литературный обиход Ираклий Андроников по отношению к поэзии Лермонтова. Так вот, рассматривать конкретные стихи одного автора, касающиеся душевных переломов, вне контекста большого жизненного массива, неправомерно. Это все равно, что рассматривать в отдельности главу из какого либо романа. Как ее не рассматривай, а полной картины увидеть не удастся.

Боюсь, Вы не увидели главного. Того, что автор, пройдя через саморазрушение, вышел победителем. (Ведь поздние стихи того же автора Вы читали). Это и есть тот ценнейший опыт, который поэт дарит своему читателю – тем, кто идет таким же непростым путем: пока впереди есть хотя бы ещё одно утро, ничто не потеряно.

А теперь зайдем с другой стороны. Представьте себе, что поэты стали бы подчищать собственное творчество после каждого пройденного периода. Получился бы казус – перед читателем предстал бы вылощенный надуманный образ современника. Причём, современника, говорящего с видом мудреца правильные слова. Но так уж устроены люди – они склонны доверять больше тем, кто идет непростым путем (спотыкаясь, падая и снова вставая), – рассказывая о своем пути, делясь опытом наблюдений, но без всяких нравоучений.

Прожить пять, десять, двадцать, пятьдесят полновесных жизней, вместив их в одну земную – это, по большому счёту, возможно каждому. Потенциально возможно. Но возможно в том лишь случае, если идущий непростым путем, поймёт, какой действительно огромнейший ресурс практически нечеловеческих возможностей заложен в человеке. И как бездарнейше при этом распоряжается человек дарованным свыше богатством.

Ещё раз напомню простую до гениальности мысль Марины Цветаевой: чтобы Пушкину стать Пушкиным, ему понадобилось прожить сто жизней. И ведь неспроста Александр Сергеевич не оставил в своем творчестве ни одного нравоучения, которых и сам по отношению к себе терпеть не мог. Где нравоучение – там людская глухота.

Поэт – не священник. И не должен им быть. Хотя и тот и другой, по сути, идут в одном направлении.

И последнее в этом вопросе. Художник всегда в полной мере несет груз ответственности за то, чему дает жизнь. И плата эта тем выше, чем большее влияние оказывают на других его произведения. И совсем не мифическая эта плата.

Стихотворения, несущие в себе и передающие другим заряд душевной муки, для поэта, несомненно, бремя, к которому он сам себя пригвождает. Вот почему я и сказал вначале, что это сугубо личный вопрос для каждого художника. И только если это вопрос цены за конечный результат, то в моем понимании оставление таких стихов «в живых» не только целесообразно, но и оправдано логикой общего движения. Опять же – движения по восходящей.

***

Очень хорошо, Индира, что Вы продолжили небесполезный, думаю, для многих авторов разговор о словесных (и не только) пересечениях в творчестве поэтов разной поры. Думаю, что у каждого поэта должна быть в этом вопросе чёткая для себя позиция, определяющая собственные же правила. В системе каждого художника должны быть установлены некие «буйки», за которые заплывать не следует. Хотя бы для того, чтобы не выглядеть, по меньшей мере, смешно.

Что же касается «соответствий», о которых Вы упомянули, то я, например, не возьму на себя смелость ни опровергнуть Ваш вывод, ни подтвердить. По крайней мере, на текущий момент. Поскольку эту позицию специально не исследовал, а явных примеров под рукой не имею. Не считать же всерьёз, например, что хрестоматийные поэтические строки Игоря Северянина: «Как хороши, как свежи были розы Моей страной мне брошенные в гроб…» снизошли на поэта из ничего, и что поэт не был знаком со стихотворением поэта-предшественника Ивана Мятлева (1796-1844) «Розы», начинающемуся словами «Как хороши, как свежи были розы В моём саду! Как взор прельщали мой!..»? Однако теперь столь звучная и звонкая строка окончательно закрепилась за Северяниным. Закрепилась настолько, что северянинский вариант навечно выбит на надгробии поэта Серебряного века на таллиннском кладбище.

Но бывает и так, как это описал в 1879 году писатель Иван Тургенев:

«Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною… но первый стих остался у меня в памяти:

Как хороши, как свежи были розы…

Теперь зима; мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове все звенит да звенит:

Как хороши, как свежи были розы…»

Тем не менее, приводя этот пример, я ни на чём не настаиваю. Более того, думаю даже, что сама возможность «соответствий», о которых Вы говорите, в загадочном мире Поэзии существует. Да и сам я несколько раз в своей творческой жизни с этим явлением сталкивался. И тогда просто приходилось либо уничтожать всё стихотворение, либо вносить в него правку, с сожалением освобождаясь от собственной строки, которая, как случайно совершенно выясняется, была создана до тебя.

***

Уважаемый, Эксперт! Мыслить только позитивно (на что пытается направить всех современная психология с её центральной мыслью «полюбите себя хорошего») – это, извините, для среднестатистического ума. Если бы художники мыслили только позитивно, то мировое искусство, смею утверждать, лишилось бы самых лучших шедевров музыки, поэзии, живописи и других искусств. Это – аксиома, поскольку доказательства в достаточно большом количестве на поверхности. В русской литературе не было бы, например, ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Достоевского, ни Толстого, ни Блока, ни даже Цветаевой. Они прошли бы мимо нас, не задевая, как сотни их эпигонов. Александр Пушкин: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать!» Марина Цветаева: «Всё перемелется? Станет мукой? Нет, лучше мукой!» Мука – есть сжатая пружина творчества, освещающего жизнь человечества.

***

Мне не хотелось комментировать Ваши последние произведения, но Вы настойчивы. Не хотелось, потому что огорчить людей очень просто. А люди ведь чем-то живут, на что-то надеются. Я не знаю, что говорят по поводу последних двух стихотворений другие литературные критики, но в Вашем творчестве есть стихи гораздо более сильные и лирически и философски. (Но это только моё личное мнение, которое Вы непременно хотели выслушать.)

Стоит ли впадать от этого в уныние? Не стоит. Ей-богу, не стоит. Как правильно сказал об этом когда-то давно один известный советский поэт, странная штука поэзия, вот врач, например, сначала несколько лет учится в ВУЗе, и с каждым годом практики растёт неизменно качество его труда, а в поэзии все не так. Достигнешь в каком-то стихотворении вершины, а потом несколько лет бьёшься – и ничего.

Что же я хотел Вам этим сказать? В поэзии невозможно один раз и навсегда достигнуть вершины, а потом сидеть на ней бесконечно долго. В поэзии, как и в любом другом творчестве, существуют некие законы, по которым она существует и развивается. И это не только законы, по которым формируется школа мастерства, это ещё и законы, в фарватере которых движется личность. Можно сказать – движется, но можно сказать и иначе – растёт, расширяется – по Мамардашвили.

Проблема заключается в том, что поэт не может сколь угодно долго питать себя уже раз открытыми для себя истинами. Что происходит с поэтом, когда он впервые делает открытие, которое его потрясает? Следует замирание духа. А затем трепет духа и взлёт. А в процессе взлёта поэт мимоходом, практически безо всякого усилия, делает одно открытие за другим. И он даже не понимает, что с ним происходит. Он просто – творит.

Впрочем, не совсем это и просто. Творит-то он не на пустом месте. На него в этот момент работает весь тот потенциал, который накапливался им годы. Накапливался и лежал, как казалось поэту, мёртвым грузом. Это и умение чутко слушать и слышать таинственную музыку слов. Которая, будучи на миг пойманной, все время стремится, распавшись снова на элементарные звуки, исчезнуть. Это уже и обкатанная как будто бы мысль, сверкнувшая вдруг, как ограненный алмаз, под другим таинственным углом зрения. Которое ещё называют внутренним зрением, пространственным и др. Что вдруг дало этот другой угол? Некое потрясение.

Что такое поэтический шедевр? Это – полное слияние музыки и мысли. В котором ничто не главенствует. Потому что – едино. Потому что – не расчленяемо. Потому что, преодолев косность мёртвой материи звуков, становится вдруг живым организмом. Перед которым открывается вечность. Причем, даже в том случае, если об этом произведении, как кажется поэту, никто не узнает. К такому созданию истинный поэт может идти много лет или десятилетий или даже всю жизнь.

***

В поэтическом творчестве все зависит еще от того, какова цель творческой личности. Для кого-то это может быть просто некая потребность в самовыражении, выход которой в ином виде не даёт среда обитания, для вторых это, как Вы однажды обмолвились, стихотерапия, для других – средство достижения какой-то цели (причем эта цель не обязательно может быть малой и понятной окружающим, она может быть настолько огромной и завышенной, что её и озвучить вслух может казаться и кощунственным и страшным), а для четвёртых – поэзия сама по себе может являться одновременно и самой целью и средой обитания. Поскольку всё это совершенно разные позиции, то и задачи решаться будут по-разному. То есть тогда на вопрос (как?) каждый будет отвечать по-своему.

В творчестве всё зависит от осознания выбранного пути. Другое дело, мало кто из поэтов понимал не только конечную цель поэзии, как таковой, но и цель собственного поэтического пути. Истинный поэт, тем не менее, всегда находится в поиске инструментов, способствующих решению его собственных задач, приближающих его к поставленной им же цели. Поэтому естественно, что поиск инструментария не является самоцелью. Более того, лирический поэт в момент творческого экстаза полностью забывает о своём инструментарии. Но его подсознание держит все накопленное мертвой хваткой. И этого вполне достаточно для того, чтобы именно творить творения, а не выпускать продукцию.

Это можно выразить буквально одной мыслью: нацеленность – есть программирование результата. И этот закон универсален для любого искусства.

***

Настоящее искусство парадоксально по своей глубинной сути. И Вы это прекрасно доказали. Несколько раз перечитал Ваше «Солнце сжалось в кулак…» и с каждым разом испытываю все большее и большее эстетическое удовольствие. Как это? Почему такое возможно? Ведь автором передано рвущееся состояние прощания. Какое тут, к лешему, удовольствие. Но – как передано!

И ещё. Новые нотки появились, которых раньше не было. Что-то изменилось. А что? И мне вдруг стало понятно: не только эстетически покрепчала строка, но покрепчала и Ваша мысль. Буквально недавно ещё она беспомощно и уныло бродила в поисках точки опоры. А сейчас мне увиделось, что точка опоры Вами нащупана. Пусть и одной ногой (по метафизически меткому выражению Марины Цветаевой: «…только я по земле хожу лишь одной ногой»), но нащупана. Думаю, Вы, наконец, обрели некое тайное знание собственной правоты.

***

Как будто всё хорошо в этих стихах. Даже слишком хорошо. Однако свод правильностей не есть поэтическая мысль. И это говорит о том, что автор находится вначале пути, и пока ему еще нечего сказать людям. Нет одного (но, может быть, самого существенного) – страстности. Ведь даже монах-отшельник, безразличный ко всему мирскому, всякий раз произносит свою молитву со страстностью. Страстность – это сама стихия. Стихия, структурированная гармонией, – это поэзия в высшем своём проявлении. Впрочем, современные «законодатели» от поэзии вроде Алексея Алёхина, или Дмитрия Кузьмина категорически так не считают. Но художник – на то и художник, что идет вразрез текущих «законодательств».

По мне же, любая, самая умная мысль не способна добраться до нутра читателя, если она (мысль) не преобразована в музыку. Поскольку только Музыка имеет неоспоримое свойство прямого воздействия. В понятие «музыки стихотворения» я, конечно, вкладываю гораздо больше, чем только явное наличие ритма и мелодии. Здесь – гармония вообще всего, что наличествует в стихотворении – слов, их значений, звуков, интонации…)

***

«Духовная работа над пеплом» – это интересно! Хоть с точки зрения физики вещества сказано некорректно, но метафизически верно. На ум приходит строка Бродского: «Только пепел знает, что значит сгореть дотла»…

Предполагаю, что пока автор ставит перед собой такие непростые вопросы:

«Что Дьявол, Бог? Химеры умных мыслей?

Бред, шёпот снов, дыханье тишины?» –

ему есть куда идти и, может быть, даже появится, что сказать в будущем людям. Главное, – в самом деле, не стать адептом одной из химер. А для этого необходимо воспитать в себе жесткого оппонента. Внутренний умный оппонент хорош уже тем, что начисто лишён зависти, гордыни, высокомерия и заботы о наличии красивой позы, и, кроме того, он всегда готов принять правоту другого, если ему её убедительно докажут, или наоборот – опровергнут, что тоже результат.

Может быть, даже внутренний оппонент единственный, кого интересует истинный результат, а не спор ради самого спора.

***

Перечитывая это стихотворение, понимаешь явно, что его автор не претендует ни на какие изыски и не делает попыток кого-то удивить. Все очень просто. Порой до банального. Но… строки «И каждый звук в нем важен, словно атом,

Он – клеточка в материи живой» и «Язык – мой воздух, светоч и богатство,

Изысканная пища для ума» выводят стихотворение на высоту прозрения. Когда прочтешь такие строки, думаешь, что лучше такую мысль и донести уже нельзя. Замечательно, Ольга! Именно – изысканная пища, и именно – каждый звук – клеточка живой материи. И это уже больше, чем образ. Это – поэтическое прозрение!

***

Иногда, бывает, наткнёшься на чьи-нибудь стихи и удивляешься. И радуешься собственному удивлению. Это как раз тот случай. И строчки порой неровные, и слова иные вдруг возмутят слух своей незаконнорожденностью, и мелодизм – куда уж проще, но наткнёшься на такие строки

Ты гениально добр и беспросветно мудр,

Так снизойди же и пойми мою тоску

По красоте росы свежайших утр,

По чистому и сильному ростку.

Или:

«Не требуй от меня, как от других,

Банальных добрых чувств и честных дум.

Томятся призрачно в мирах иных

Душа-калека и безвольный ум».

и понимаешь сразу – перед тобой поэт. Который и сам себе-то стыдится в этом признаться.

Поэт – ведь это не тот, кто научился красиво строить по ранжиру слова. Бывает, перечитываешь чьи-то стихи, пересыпанные красивостями, и понимаешь, что человек пуст и сказать ему собственно нечего. Может быть, потому что как личность ещё не родился.

А в другом случае понимаешь отчетливо, что присутствуешь либо при рождении личности, либо становишься свидетелем одного из моментов её становления. И самому становится немного неловко (ловишь себя на мысли – будто то бы подсматриваешь глубоко интимный процесс), но и безумно интересно. Потому что всегда интересно наблюдать за движением языков костра или за текущей водой. Потому что движение всегда привлекает внимание, вызывает к себе интерес. Даже, если это небольшой лесной ручеёк, старательно прячущийся в зарослях тальника от праздных глаз. Его и не видно, но ты его слышишь и через слух, через свежесть, которую он распространяет, ощущаешь.

Нырять в глубину самого себя порой страшно. Но это ведь и есть путь. Потому что нельзя двигаться вслепую – не поняв, кто ты, и зачем ты здесь.

А что касается владения словом… С каждым новым стихотворением Вы будете овладевать этим навыком все больше и больше. Это всего лишь вопрос времени.

***

Сравнил Ваши стихи 90-х годов, выставленные в Инете, со стихами последних лет. Вне всякого сомнения, за столь короткое время Вы прошли огромный путь. От стихов, где довольно много лишних (небрежных и ненужных) слов, с аморфным ритмическим движением до тех, которые чисты от чужеродных примесей и ритмически гармоничны. В нынешних Ваших стихах есть то, что в литературоведении принято называть лирической дерзостью. Художник может стать мастером, конечно, и при отсутствии лирической дерзости, но при этом производимое художником будет казаться именно «написанным». Стихи я делю на те, которые «пишутся» и на те, что «творятся». Те, что творятся – их всегда мало. У вас есть несколько таких. А это уже много.

Чтобы Вы лучше поняли, о чем я веду речь, напомню Вам слова Пушкина, который писал Н.Раевскому в 1825 (!) году о своем новом ощущении: «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить». А ведь у Александра Сергеевича к тому времени уже были не только одни стихи, но и прекрасные поэмы.

Творить – это уже другое ощущение. Хотя любому стихотворцу на любом этапе кажется, что он «творит» из ничего нечто. Тем не менее, пока поэт не подойдёт к неведомой черте и не перешагнёт её, он не поймёт разницы. И никаким иным способом объяснить эту разницу не представляется возможным.

По этому поводу. На вопрос в одной анкете (кого вы в поэзии ставите выше – Брюсова или Бальмонта?) Александр Блок отвечает: Бальмонта. Почему же? Ведь стихи Брюсова так отточены и огранены, что ни к чему не придерёшься, а у Константина Бальмонта можно найти очень много изъянов. Суть в простом: большинство стихотворений последнего словно бы творятся из ничего. Из ничего означает – стихи рождаются из самой стихии.

На этом я мог бы и закончить, но… Но не все так просто в таинственном мире Поэзии. И мне хотелось бы Вас предупредить о другой опасности, могущей подстерегать всякого, в том числе и Вас, кто безо всякой осмотрительности отдастся на волю Стихии. Бальмонт отдался. Пройдёт всего каких-то шесть лет, когда от восторга Блока ничего не останется и в 1909 году он назовет последние книги поэта, стихами которого восторгался, «нелепым вздором» и «галиматьёй».

Художника, отдающего себя на волю Стихии, всегда подстерегает Хаос. Просто помните об этом. Впрочем, мне почему-то кажется, что Вам где-то в глубине самой себя это известно. Может быть, на уровне ощущения?

***

Прочитав Ваш ответ, я ещё раз убедился, что передо мной не просто замечательный поэт, чутко слышащий Музыку, но и поэт тонко мыслящий. Хотя Вам и показалось, что Вы вступили со мной в полемику по поводу «половой» принадлежности Хаоса, это не так. Я хорошо понял глубину Вашей мысли, которую Вы, правда, не совсем корректно выразили. Не может играть ведущую роль то, что никуда не ведет. Хаос – есть состояние пассивное. Другое дело, что его можно рассматривать как результат центробежных сил, в противовес Гармонии, которая вступает в свои права сразу же – с момента возникновения сил центростремительных. То есть, как Вы правильно сказали, «главный ориентир – свет, идущий изнутри нас самих», следовательно, идти на свет – действие центростремительное.

Меня всегда по-хорошему удивляла эта способность женского мышления выдавать правильный результат, минуя логические построения, а порой и путаясь в них.

Тем не менее, отмечу, что в своем разговоре коснулся только взаимоотношений Художника (творящего Музыку) и Хаоса – без разделения на Мужское и Женское начала. И сошлюсь при этом на композитора Артура Лурье, который в свое время высказал мысль, что «музыка абсолютно свободна от хаоса, хотя самому музыканту всегда угрожает хаос».

Что же касается конкретно отношения Женского к Хаосу. Наверное, правильнее будет предположить, что не Женское Начало сталкивается «лицом к лицу с Первородным Хаосом» как Вы обмолвились, а сам Первородный Хаос является носителем Женского Начала. Не отсюда ли и проистекает такое удивительное само по себе явление, как женское мышление? Ведь женское мышление потому и способно выдавать результат прямым путем, что находится ближе к мистическому. Но при этом «мистический метод» всегда стремится «распылить» не только Женщину, но и Художника вообще, если они неодухотворены Музыкой. Или как сказал тот же Артур Лурье: «если женщина не проходит сквозь сферу музыки, она представляет опасность, так как остаётся в состоянии природного хаоса, чудовища, с которым она неизменно и органически связана всю свою жизнь…»

В общем, предмета полемики, я не увидел. По крайней мере, в этом вопросе. Но это же хорошо!

Между прочим замечу, что Ваша поэтическая музыкальность потому и имеет место быть, что Вы движетесь по направлению к Свету, хотя как и любого художника Вас, бывает, хорошенько метелит. Но ведь движение к чему-либо – это есть, в том числе, и преодоление.

***

Да, так бывает. Когда достигаешь некоего предела чувств, входишь в состояние полного бесчувствия. Даже за собой наблюдаешь не изнутри себя, а словно бы со стороны. Какой-нибудь педантичный врач с умным видом сказал бы на это, что с точки зрения медицины включилась защитная реакция организма. А настоящий художник печально бы улыбнулся. Он-то знает, что такие переходы доступны далеко не всем. Но именно такие «скачки напряжений» дают «нечто» в искусстве. Так что, с этой позиции отсутствие состояний тоже состояние. И временная передышка перед новым взлетом… или падением. Последнего не бойтесь. Возможности человека на самом деле неограниченны. И нет ничего, что бы человек не мог пережить. И чем шире амплитуда таких переходов, тем большие возможности открываются в человеке. Главное – не уронить себя до ненависти и самодовольства.

***

Выскажусь о первом произведении.

Стихотворение цельное… Живая короткая пьеса в стихах, где туго (не шевельнёшь!) в жгут закручен сюжет… И – напряжение чувств.

Чтобы так высказаться, надо там быть… Чтобы быть – необходимо до крайней степени перевоплотиться в одного из персонажей. Но и этого мало – надо враз (как в прорубь – с головой) окунуться в «те» события. И окунуться так, как будто это произошло с автором не далее, как вчера…

Настоящая поэзия возможна только на пределе… На пределе – чувств, слов, образов… Тогда только неуклюжие, громоздкие слова начинают вдруг терять вес и обретать невесомость… Когда остаются уже не слова даже, а их значения в чистом виде…

И опять овладевает двойственное чувство. Словно раздваиваешься (нет – расстраиваешься!), получая чисто эстетическое удовольствие и тут же – ощущение высоты духа и тут же – мерзости. И все это – в один момент!

По-мужски жму руку!

***

Вышел, И., на это стихотворение по Вашей ссылке. Несколько раз перечел и «отложил» в сторону. От чтения возникает двойственное чувство. Подумалось: кто у кого идёт на поводу – лирический герой или автор? Или даже так – кто за кем скрывается.

Хочет ли или не хочет того человек, но когда он начинает выкладываться в творческом экстазе, в его творениях начинает проступать глубинная психология автора. Пожалуй, даже лицом к лицу с психоаналитиком человек не даст такой возможности копнуть себя, как делает он это в творчестве. (И чем крупнее личность автора, тем больше он открывается – даже если этого не желает). Поскольку много чего есть в любом человеке, что непросто выразить не только врачу, но и даже самому себе. Оттого, наверное, что страшно. Страшно признаваться. А признаться хочется. На уровне подсознания хочется, а вслух – боязно.

Человек, как коктейль – чем круче замешан, тем крепче. А чем крепче, тем более в нем способности валить с ног всякого (кто дерзнет его отпить). Или – наоборот: поднимать с земли упавшего. «Словом останавливали Солнце, Словом разрушали города». «Напиться крови – и умереть!» Жажда страсти и жажда крови – символ «чёрной вдовы». Странная, страшная смесь замешана в короткой страсти «черной вдовы» – «любовная» страсть, зачатие новой жизни и убийство «возлюбленного»…

Оба Ваши стихотворения сделаны мастерски не одним техническим приемом только, а силою лирической сопереживаемости. Одному только «герою» не сопереживает лирический герой – быку. Его дело бычье – подставить крутой загривок безумной страсти. Но после мощного выброса энергии следует опустошение. Когда и холодно, и пусто. И матадору требуется новая жертва. Лучший из лучших. Это как доза наркотика, которую непрерывно надо увеличивать. В противном случае зрелище утрачивает напряжение ритма. И матадор уже не в силах выйти из «игры», которую сам же и создал. Он становится её «игры» пленником. Иначе – холодно и пусто.

Не обессудьте. Я так прочёл.

***

Нет, это не было комплиментом. Скорее, это был ассоциативный образ, который выдала мне моя неугомонная мысль. А я передал его Вам для размышления. Раз Вы его отбросили, значит – образ в данном контексте тупиковый. Вот и всё!

По поводу провокации – как метода исследования. Во избежание недоразумений выскажусь предельно чётко: считал и до сих пор считаю использование такого метода для себя недостойным, а, значит, и невозможным. Самым эффективным (и чистоплотным – к тому же) способом познания (в том числе и самого себя) считаю… искренность. Проблема только в том, что в большом количестве случаев этот метод не работает. И причина проста – люди зачастую играют кого угодно, только не самих себя. Так, в конце концов, они самих себя и теряют. Исходные причины тоже просты – большинство людей живут с патологическим страхом подставиться или показаться хуже, чем они есть. А потому неискренний собеседник просто перестает меня интересовать. Независимо ни от его положения в обществе, ни от каких-то других мистических заслуг. (А земные заслуги всегда мистически). Искренность для меня имеет ценность еще и потому (или, вернее, прежде всего потому), что постижение высших истин вне искренности невозможно. Для меня это аксиома, давно не требующая доказательств.

Стихи имеют сами по себе одно неоспоримое качество – в них невозможно солгать. Даже очень хорошо отделанное стихотворение, если оно «придумано» а не «пережито» несет в себе некий отпечаток неискренности. Эта одна из тайн поэзии. Помните у Пастернака – «…не читки требует с актера, а полной гибели всерьёз». Поэтому мне всегда давит слух, когда кто-то говорит о «сочинении» стихов. Во времена Пушкина и позже, заканчивая периодом русского символизма, слово «сочинительство» не носило того негативно-пренебрежительного отпечатка, который приобрело позже.

А теперь о большинстве Ваших стихов (не скажу за все, потому что все – не читал). Вне зависимости от того, что они разного качества, и вроде как бы «придуманы» – они искренни. «Как бы» – это для непосвященных. «Прожитое» стихотворение – не важно где? когда? в какой эпохе? на каком континенте? в какой звездной системе – искренне, а, значит, настояще.

***

Последняя строка, Катя, поэтически хороша. Хотя по смыслу и тупиковая. Что ж, так бывает. Правда, исполненная мечта теряет таковой статус и становится обыденностью. Вам, быть может, это еще пока неизвестно. Впрочем, это совсем не значит, что к ней (к мечте) нет смысла стремиться. На самом деле смысла в высокой мечте гораздо больше, нежели во всем остальном в этом прагматичном мире.

…И по поводу «свалить». Это желание и понятно, и вполне объяснимо. На самом деле очень многим людям порой хочется свалить отсюда. И часть из этих многих в конце концов осуществляют эту затею. Так и не поняв, зачем они, собственно, приходили. Есть очень непростые вещи, которые нельзя выложить сразу на ладони и кому-то передать. Выложил, все всё поняли и весело пошли дальше. Так не бывает. Суть в том, что есть очень простые истины, которые, несмотря на их очевидную как будто простоту, совсем непросто передать другому человеку для пользования. Они открываются только идущему. И отказ от движения только отбрасывает человека ещё больше назад.

Поверьте на слово Александру Александровичу Блоку, который однажды сказал, что «жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные требования к жизни: всё или ничего; ждать нежданного, верить не в то, чего нет на свете, а в то, что должно быть на свете, пусть сейчас этого нет и долго не будет. Но жизнь отдаст нам это, ибо она – прекрасна».

Поэтому не стоит и просто сидеть и ожидать какого-то чуда. Чудо совершает сам человек. Это неотъемлемое его право, которое входит в природу человека. Ведь Человек довольно хитро и умно устроен. Он в одном лице является сам себе и Пользователем и Программистом и Программой. Только вдумайтесь. Разве это само по себе уже не чудо. Если Вы это поймете и начнете учиться новым навыкам, то пусть не сразу, а через какое-то время все вокруг Вас начнет меняться. И именно этим прекрасна Жизнь – движением.

***

Какая хорошая фраза: «Я хочу и буду мечтать». В самом деле, так может сказать только ребёнок или… поэт. Настоящий поэт всегда сохраняет в себе это детское – хочу и буду. Но я бы откровенно предостерёг всякого, кто рискнет разделить с поэтом его путь. Во-первых, мало кто из поэтов хорошо понимает, куда он движется и движется ли вообще. А, во-вторых, разделить с кем-то путь невозможно, не жертвуя частью себя. Поэт, жертвуя себя всем, меньше от этого не становится. Наоборот – с каждой новой жертвой он становится больше. Потому что поэт – и жертва, и жрец одновременно. Хуже зачастую тому, кто оказывается в спутниках поэта. Спутники зачастую не выдерживают его «гравитационного поля». И подвергаются разрушению. Для человека разрушение означает перестать быть самим собой. А это самая большая катастрофа, которой человек может подвергнуться. Так что, Катя, будьте осторожнее с поэтами. Тем более, что Вы, по Вашим же словам, очень впечатлительны. Это мой добрый Вам совет.

***

Не любитель писать рецензии, но когда случайно натыкаюсь на нечто легкокрылое как у Вас, то непременно хочется сказать что-то теплое в адрес автора. Любой, кто вносит в этот несуразный мир гармонию, достоин уважения. И потому просто рад тому, что Вы уже существуете. Поскольку, не будь Вас, кто бы смог создать Ваши стихи. Никто.

Не странно ли это? Вот, например, не родится некий будущий математик или физик. Ну и что же – родится другой. И все равно формула будет рано или поздно открыта. А в творчестве всё не так. Каждый творец создает своё. Именно своё.

Так и идите дальше, внося гармонию! Слова Вас слушаются. И лишних слов у Вас практически нет, а это говорит о хорошем чувстве слова и тонком слухе.

***

Особенно хороша тихая музыка слов стихотворения. Когда она удается поэту, то говорит гораздо больше, нежели простая совокупность значений слов. Посредством музыки можно разговаривать с душой читателя напрямую – без переводчика.

***

Какое чудесное ощущение слова! И – ни одной банальности во всем стихотворении! Это при том, что настоящий поэт всегда только меняет ракурс, не открывая по сути ничего нового. Хорошо сказал когда-то по этому поводу Николай Доризо: гениальное – это банальное, выраженное небанально. Примите мои мысленные аплодисменты!

***

Прочел несколько Ваших стихотворений. Не то, чтобы они меня очаровали… Не то, чтобы развернули некие избитые веками истины другой стороной.. Нет. Зацепила искренность, не стремящаяся даже увернуться из-под удара надвигающейся ситуации. Нет позы. И именно это главным образом подкупает.

Я, как и Александр Блок, для себя так же четко разделяю женское и женственное. Женского сторонюсь, перед женственным даже не шляпу снимаю (к черту шляпу!) – преклоняю колено. Хотя в этом и скрыт некий парадокс. Как это – почти мужская жесткость суждений и вдруг – женственность. Однако то, что парадоксально внутри одной системы (в данном случае – низшей), в вышестоящей ни с чем не конфликтует, и более того – прочно встроено в общую систему. Наверное, я сложно объяснил… Впрочем, я даже не объясняю, я просто констатирую факт, который открывается любому, чья мысль находится в очень долгом походе.

По поводу Вашей мысли – о якобы советском неумении любить самое себя. Справедливости ради надо признать, что это свойство имеет отношение не только к советскости, но и к высокому творчеству тоже. Истинный художник не способен двигаться по нарастающей, периодически не опуская себя не только на уровень нелюбви, а даже на уровни ненависти и презрения. К самому себе, естественно. И именно это опускание всякий раз дает ему весьма мощную энергию на новый рывок вперед. В этом тоже нет парадокса, если рассматривать явление метафизически. Но это удел не всех, а только художников. "Перегрузки" только усиливают сопротивление материала. А большинству все-таки, наверное, лучше идти тем простым путем, который указывает современная психология – через пестование любви к себе.

***

Чувствуется влияние Лермонтова. Впрочем, поскольку он один из Ваших любимых поэтов, это понятно.

Прочел, Сергей, некоторые Ваши стихи. Пока полного мнения не сложилось – нужно прочитать больше. И, похоже, Вы пока ищите себя. Смелее работайте с формой. Позволю себе напомнить Вам мысль Александра Блока: поэты интересны именно тем, чем они отличаются друг от друга. Я – не о романтизме, поскольку и сам отпетый романтик. Я – о форме. Этот замшелый, все более материализующийся мир, можно встряхнуть только с помощью духа музыки. А ведь Вы с музыкой накоротке, так почему же не используете в полную меру её возможности. Заметьте, музыкален не только Лермонотов, Гумилёв или Бальмонт, ведь у Пастернака и Цветаевой музыка ещё более изысканнее, виртуозней и напористее. О двух последних: если мысленно попытаться изъять музыку из их стихов, то они мгновенно саморазрушатся.

Думаю, если Вы всерьёз относитесь к своему творчеству, Вам имеет смысл двигаться именно в этом направлении – по пути более тонкой передачи музыки слов, интонаций и ритмических построений.

***

Меня, Света, всякий раз заново удивляют некоторые Ваши стихи. Думаю порой: пора уже перестать удивляться, а потом снова удивляюсь – при встрече с незнакомым мне Вашим стихотворением. Мне кажется, что Вы рожаете стихи, как женщины рождают детей. То же самое сказал Гёте о творчестве Байрона.

Может быть, Вам будет интересно узнать, что над Вашими стихами мне не приходится раздумывать (то есть – включать мысль) – они имеют свойство проникать непосредственно и сразу, как сквозь кожу. Не все, конечно, но – лучшие из них.

***

Добрый день, Евгения!

Ну, то, что Вы очень любите Блока, понять немудрено. Предполагаю, что Вас в его творчестве привлекает (возможно, даже неосознанно) именно музыкальность, поскольку, как я уже понял, в жизни Вы имеете прямое отношение к музыке. Музыка хороша именно тем, что «доставляет» некую Мысль, минуя значения слов. То же самое действие производят и стихи, стремящиеся в своей сути к Музыке. На этом отрезке пути, на котором я сейчас нахожусь, я даже смею полагать, что любая, даже очень мудрая мысль, ещё не жива до тех самых пор, пока не будет облечена в Музыку. Наверное, это очень сложно понять (и такое понимание будет практически поголовно приниматься в штыки), но по Вашему творчеству я определил, что Вы к этому близки.

Теперь – «о стремительности поэтического пути». Это определение для меня не имеет ничего общего с какой бы то ни было рейтинговой зависимостью. Ни со стихирской, ни с толстожурнальной, ни с какой-либо другой. Кроме всего прочего поэзия в моём понимании есть один из самых мощных инструментов движения Личности. Именно в фарватере своих поэтических творений движется поэт. Или – не движется, напрочь застряв в водовороте своих же стихов. Тема эта не проста для понимания. Поскольку здесь нет прямой зависимости от таланта поэта. Например, несмотря на грандиозную величину своего таланта, Байрон так и не смог выйти из собственного водоворота.

У Вас, Евгения, на мой взгляд, есть это внутреннее движение, которое просматривается по Вашему же творчеству. И станет ли оно стремительным – зависит только от Вас.

Поэт вообще имеет большее преимущество перед, скажем, художником или композитором. Потому что и художник, и композитор большей частью идут вслепую, на ощупь, полагаясь полностью на свои ощущения. Так можно создать и нечто грандиозное, но можно и далеко уйти от самого себя, и заблудиться. Поэт же имеет эту возможность углубляться, бродить по просторам самого себя, докапываясь до собственных глубин, и исправляя по ходу собственные же ошибки. Это порой невероятно трудно – выводить себя самого на чистую воду, но в этом и заложен важнейший инструмент стремительного движения. В общем – это искусство вытаскивать по-мюнхаузенски себя из «болота». Вытаскивать и… поднимать над Бездной.

***

Прочел, Даша, Ваши произведения. Получил странное, но хорошо запоминающееся ощущение. То, что Вами "творится" – какой-то очень парадоксальный сплав простоватости (именно простоватости, а не простоты) и утончённости мысли. Это одновременно и обескураживает, и удивляет, и завораживает.

Даже не знаю пока, с первого раза, как это точнее выразить… Наверное, так: без всяких "поэтических" эффектов Вам удаётся выразить (выявить) то, что на самом деле и является чистой поэзией. И даже некоторые огрехи не мешают "это" "услышать".

Думаю, если бы Вы всерьёз отнеслись к своим творениям и к своему творчеству в целом, то смогли бы создать очень смелые и прекрасные стихи очень высокого уровня. Поскольку сама поэзия живет внутри Вас, и Вам нужно только ещё более отточить свой внутренний слух – для наиболее точной передачи того, что в Вас же и происходит.

***

Ваши стихи, Катенька, не всегда, может быть, и стихи по большому счёту, но в них есть то, что практически отсутствует в сегодняшней журнальной "поэзии" – искрящаяся чистота только что выпавшего первого снега. К чему это я? Мастерству можно обучиться, а вот этому "искрению"… Смею полагать, что с наличием "этого" человек уже приходит в этот мир. И это же дает стойкое глубинное ощущение – я пришёл искриться и разжигать других. И это же – основное свойство Поэзии. И это понимание, судя по Вашим стихам, Вами осознаётся. Это – первое.

И второе. Не идеализируйте мужчину. В противном случае это может через определённое количество лет Вас разрушить. Имею в виду тот искрящийся храм внутри Вас. Хотя в идеале мысль Ваша очень верна. Потому что так (Кем-то?) устроено: Мужчина для Женщины – Цель, Женщина для Мужчины – Путь. Эту "программу" считывают все, однако большинство людей – считывают на низком уровне, и очень малое число – на высшем. Столкновение на высшем, конечно же, возможно, но математически близко к нулю. И на это столкновение может уйти и вся жизнь. Но и сама такая встреча может оказаться безрезультатной с точки зрения земной жизни. ("Не суждено, чтобы равный – с равным… Так разминовываемся – мы" Марина Цветаева). Тем не менее на высшем уровне такие встречи дают колоссальный выход чистейшей творческой энергии. Хотя человек об этом может даже и не подозревать.

Надеюсь, Вы меня, Катенька, простите за такое несколько жёсткое мнение. Ведь я совсем не хотел Вас в чем-то разубеждать. Более того, это Ваше убеждение для меня и понятно, и близко. Н всегда лучше "делать" и "знать", чем "делать" и "не знать". Потому что разрушение иллюзий в лучшем случае сгибает человека в три погибели. А в худшем – убивает. А у Вас впереди может сложиться высокий Путь. А раз может, значит, и должен!

***

Прочёл несколько Ваших вещей. Вне всяких сомнений – автор талантлив. И талант этот выражается в умении с художнической точностью передавать различные состояния своего глубоко внутреннего Я.

И еще. Бесстрашие. Это то, чего не хватает, к сожалению, большинству – раскапывать себя, преодолевая страх, и зачастую отвращение. Но по сути это и есть самое что ни на есть реальное движение личности. Чем дальше в глубину – более пространственно вырастает человек.

И такой путь, конечно же, можно назвать и мытарством. Ведь мытарство – это и есть Преодоление. В том числе – и самого себя вчерашнего.

***

Тронуло.

Тронула искренность, осторожно выглядывающая из-под маски щегольства и бравады. А искренность требует порой большой платы. И потому – не каждый (далеко не каждый) способен так раскрыться всего в одном стихотворении.

***

Почти песня Тамары. Почти по Лермонтову. И всё же – почему женскому сердцу так привлекателен образ падшего ангела? Потому что – ангел-бунтарь? То есть привлекателен всё-таки бунтарский дух или образ холодного и надменного гордеца высочайшего интеллекта, восставшего против Бога? Или всё проще: программа женского сердца устроена таким образом, что идёт путем сочувствия к Тёмному, но одинокому началу, чтобы "стать твоей рабою"?

Я – совершенно без иронии. В лиричеком стихотворении (не важно – сделано оно профессионально или нет) автор – хочет оно того или не хочет – открывается и открывает миру то, что и самому ему в себе неясно. То, что дано ему только в ощущениях. Причем – довольно смутных.

И только тот, кто осмелится докопаться до "корней" своих ощущений сможет приблизиться к пониманию – кто он, откуда он и куда ему на самом деле двигаться дальше.

***

Уж очень много темных красок в Ваших произведениях, Диана. Но мир на самом деле не черный и даже не черно-белый. Больше того, он на удивление очень правильно построен. Когда сумеете увидеть и понять эту правильность, всё станет на свои места.

Понимаю, что поверить в это на слово, находясь в тягостном состоянии Души, практически невозможно. Но, тем не менее, это так – высшие законы правильны и неумолимы. Нащупайте их своим острым умом и Вам так же, как Александру Блоку однажды откроется:

Сотри случайные черты,

И ты увидишь – мир прекрасен!

***

Последние две Ваши строки мгновенно вызвали в памяти другие. Бальмонтовские. Одно из своих стихотворений Константин Бальмонт закончил так:

"Я устал возвращаться от вопросов к вопросам,

Я жалею, что жил на земле".

Знаете, Лена, есть такой закон: чем больше мы любим людей, тем сильнее страдаем. И потому естественно, что не страдает тот, кто любить не способен. Ведь одно дело любить своих родителей или детей и другое дело – неведомых страдающих людей, разбросанных по континентам и эпохам. Любить и страдать вместе с ними.

В юном возрасте эти две процитированные бальмонтовские строки были некоторое время для меня эпиграфом к моей собственной жизни. Такие эпиграфы хороши тем, что человек идущий для себя чётко определяет ими, на каком отрезке пути в данный момент он находится. Это помогает всегда видеть и чувствовать дистанцию, которую проходишь. Это – сжимание времени до реальных шагов.

Вот и Ваша, выстраданная Вами, мысль: "И все чаще теперь я жалею, Что когда-то доверилась людям" – только этап, отрезок Пути Вашей Мысли. Но это не есть конец Пути. Это – лишь его начало. Может быть, даже, чтобы начать реально куда-то двигаться, нужно всё мысленно потерять?

Я посмею напомнить Вам, что в таком же положении находились многие поэты. В том числе и юная Марина Цветаева. Внимательно прочтите её воспоминания, и наткнетесь на её искреннюю благодарность другому поэту Максимилиану Волошину. Где она откровенно признается, как не понимала и сторонилась до боязни людей. И благодаря Волошину, в ней открылось другое (надмирное) понимание. И, может быть, не встреться Марине Ивановне Макс Волошин, не было бы и той Цветаевой с её мощью, той Цветаевой, творчество которой спрессовано одной поэтической мыслью: "Я знаю правду, все старые правды – прочь…"

Вот и в другом произведении "Я не смогу прожить в такой стране", Ваша мысль напряжена до предела. И это напряжение всё того же состояния.

Так верить или не верить людям? Но может быть, не стоит задавать себе вопрос именно так. Потому что, чтобы знать, что за «фрукты» эти самые люди, нужно научиться их понимать. То есть, сначала познать, откуда растут их поступки. И вот тогда начнет выстраиваться новое понимание.

Может быть, Земля людей это своего рода колония-поселение, куда люди ссылаются на воспитание за какие-то прошлые деяния? И место не самое худшее. Ведь, может быть, существуют места с действительно строгим режимом проживания? Где и радость-то не появляется даже случайной гостьей?

Вот о чем примерно говорил Макс Волошин с юной Мариной Цветаевой.

Не думаю, конечно, что Вы сразу меня поймёте. Не поймёте сейчас, поймёте позже. Через пять лет, через десять, через двадцать… Это, по сути, не столь важно. Гораздо важнее все-таки усвоить это как учебный материал. Пройдя через такое понимание, и становятся поэтами. Настоящими поэтами – во весь свой рост. Ведь большой поэт не может состояться без большого великодушия. А техника? Техника стихосложения – это уже средства к достижению цели, но никак не сама цель.

Через Ваши, ещё далеко не мастерские стихи, я увидел главное – энергетическую мощь, которую Вы уже в себе несёте. Изначально. Однако такая мощь может и разрушить человека изнутри, если не подчинить её своей воле. И, если Вы сумеете не просто не разбросать себя на ветер, а сосредоточить на главном направлении, то, не сомневаюсь, что ещё одним хорошим и сильным поэтом на свете станет больше.

***

"На стройном стане струйки строк

оборвались

и растворились"

Люблю мысленно перекатывать языком удачные… (не то!) перекатывать музыкальный строй обычных, ничем не примечательных слов, обретших по вдохновенной воле художника своё надёжное пристанище. Знаю, что так бывает далеко не всегда. Слова упрямы, и всегда готовы проявить свой норов, и всегда испытываешь непомерное удовольствие, когда удаётся их усмирить, как диких мустангов, и сплотить в единое целое гармонией. Это Ваше стихотворение, Владимир, – по сути музыкальный этюд, где каждое звуковое слово обрело своё законное место.

Законное – в том именно смысле, что не притянуто за уши только лишь простым механическим сочетанием звуков. Потому что зачастую наталкиваюсь в стихах некоторых на искусственный строй созвучных – словно построенных по ранжиру построенных – слов. Когда «видимая глазу» созвучность как бы есть, а внутренняя гармония отсутствует. И это страшно раздражает. Ничуть не сомневаюсь, Вам как музыканту понятно, что я имею ввиду.

Возможно ли донести Мысль музыкой? С каких-то пор я для себя однозначно утвердил – возможно. Ведь сама музыка это и есть мысль, мысль в чистом виде, без привязки к языкам или пространственным и временным ориентирам.

В ваших стихах я угадал это тайное стремление к чистоте Мысли.

***

Иногда случается странное: прочтёшь простое, без особых изысков, – как и много других – стихотворение, где и ритмика – проще некуда, а вот чем-то зацепит. Зацепит и не отпускает. Что, кажется, дела мне до незнакомого предместья Глазково? Ан нет! И Ангару увидел, которую никогда не выдывал воочию, и дебаркадер у причала. И Иркутяночку "с носом вздёрнутым, как у картошки".

Конечно же, если начать анализировать, то понимаешь, что всё здесь держится на хорошо и цепко схваченных деталях, дающих выпуклость и цельность всему стихотворению. Но вот что не менее хорошо, такие этюды анализировать совсем не хочется. Зачем? Когда ощущения так тонко переданы "из рук в руки".

***

Вы очень правы, Татьяна! Мало кто понимает, что стихи сами по себе есть организмы. Есть организмы живые, есть – мёртвые. Среди живых есть лучезарные, и другие – те, что Вы нарекли монстрами. И если мертвые стихи только дополняют хаос, то стихи-монстры страшны тем, что тихо и спокойно разлагают глубокое нутро человека. (Ведь чепуха чепухе рознь.) А человек, создавший их, даже об этом не подозревает.

Ничто никуда не исчезает.

***

И опять – хороша итоговая мысль, заключенная в последних строках. И то, как Вы её, Дмитрий, преподнесли. Сложность на самом деле заключается не в самой мысли, а в том, чтобы её поэтически "изобразить". Далеко не всем, хорошо мыслящим людям, это удаётся.

***

А здесь – очень хорошее чувство ритма.

Слушайте и вслушивайтесь в себя. Только так и можно не потерять себя в шумном мире, который бесцеремонно и беспощадно проглатывает не только огромное количество людей, но и целые народы.

***

Мне, Варя, трудно даже представить, что в 16 лет можно вот так незатейливо просто и по-женски мягко (более точного слова сейчас сходу не подберу) и вместе с тем сильно сказать о далёкой для Вас войне.

Стихотворение выстроено по тем же законам, по которым возводят в высоту здания. В нём нет совершенно ничего лишнего. И при этом никакого "мужского" натурализма.

Меня уже с ранней юности потрясало то же качество в коротеньком, но в до чего же ёмком стихотворении поэтессы Юлии Друниной:

Я только раз видала рукопашный.

Раз – наяву, и тысячу – во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Вот это и есть самое удивительное в поэтическом мастерстве – не показывая совершенно никакой реальности, передать главное, вызвав в читателе оторопь или озноб.

***

И это – правильно! Ещё Гёте в своё время поругивал современных ему поэтов: отчего все поэты, словно сговорившись, пишут о жизни так, будто все вокруг больны и живут в одном большом лазарете. Гете справедливо считал, что поэт, напротив, должен нести в этот мир свет и радость. Иначе, кто же будет этот мир освещать? Таково предназначение поэта!

***

Действительно, человек (думающий и остро чувствующий) проходит разные эпохи – в том числе и времена смуты. Хотя можно сказать и иначе – что это само время проходит через внутреннее пространство человека. И как сложно (потому что, порой, невыносимо) бывает пройти, сохранив в чистоте нечто светлое и высокое, с чем в этот мир являешься. Похожая мысль встречается, если не ошибаюсь, у Мюссе: легко быть святым на небе, гораздо труднее оставаться чистым, идя по грешной земле. Там, где-то впереди, поэта ждёт награда. И страдания окупятся сторицей, важно только не дать окружающей смуте победить себя.

***

Литературный критик Галина Якунина в своей прекрасной работе "О поэзии и не только о ней" рассуждает на тему о том, почему сегодня расцветает женская поэзия, а мужская еле дышит. Меня тоже совсем не радует современная мужская поэзия. А если уж откровенно – мне за неё и неловко, и стыдно. Много в ней чего намешано – и многообразия смыслов, и подсмыслов, и мудрости заёмной. Одного в ней только нет (но самого главного в поэзии) – звенящего шума крыл, зовущих за собой в Высоту. На всём – печать усталости, приземлённости и унылой философии.

И вот какой парадоксальной, казалось бы, мыслью своего друга-фронтовика делится критик: «Стихи и война – неженское дело. Когда женщина берется за перо – это первый признак нездоровья нации. Когда она берется за оружие – мир на краю пропасти и надежды на мужчин больше нет».

Наткнешься порой на псевдопоэзию какого-нибуь Бориса Херсонского и оторопь берёт – зачем сие произведено на свет? А если произведено не по злому умыслу, то почему рука не дрогнула, в очередной раз отправляя этот «товар» в печать?

Поэтому мне очень близка и понятна Ваша боль.

***

Уж очень мрачные у Вас мысли, Ася. Мне самому хорошо знакомо это состояние войны со всем миром. Кажется даже, что такая жизнь – на износ души. И душа, в самом деле, может изнашиваться до еле держащихся лохмотьев. Но, поверьте мне, так же верно и то, что она при этом никогда не теряет в себе и другой возможности – возрождаться. Возрождаться буквально из пепла. Просто – знайте об этом.

Есть некий закон: мир давит на человека с той же силой, с какой человек ополчается против мира. Выведите, образно говоря, свои войска из битв, а потом – распустите их. Это вовсе не будет означать измены своим принципам. Это просто другой уровень разговора с миром. Конечно же, это непросто. Но разве для простых дел приходит на Землю человек? Он приходит – победить! Победить в том числе и самого себя – маленького, для того, чтобы возвыситься до Самого Себя же.

***

Что же Вы хотите услышать? Сложно судить по одному стихотворению. В одном произведении человек может показаться тем, кем он на самом деле не является. А в человеке мой интерес, например, (не буду говорить о других) всегда вызывает его потаённая суть – откуда и куда он движется. И каково при этом сопротивление материала, говоря инженерно-строительным языком? А форма только проявляет содержание иным способом.

Вот если бы Вы дали с десяток – пусть даже и несовершенных – стихотворений, то можно было бы увидеть – это просто игра воображения или Ваша потаённая суть.

***

Принимая всерьез Вашу просьбу "не относиться снисходительно, а, наоборот, критиковать как только сможете", рискнул высказать свое мнение.

Вы, когда у Вас "идет горлом" стихотворение, видите то о чём пишете? Вопрос далеко не праздный. Я не буду приводить список всех "видений", которые, не скажу, что меня ошеломили, не скажу даже, что смутили или вывели из себя, нет. Просто захотелось спросить: что видит автор своим внутренним взором, когда выдает:

Завязанные длани

Плетутся в угол дальний

Осиротевшим другом

На греющий причал.

Когда я начинаю представлять себе завязанные кем-то руки, которые плетутся осиротевшим другом в дальний угол на греющем причале, мне делается как-то не по себе. Понятное дело, стихотворный текст назван "Безумие". Но даже безумие передается, как это ни странно, через мысль.

Всё это при большом желании, конечно, можно называть и потоком сознания и прочими подводными либо надводными смыслами, но только это совсем не приближает подобные тексты к поэзии. А ведь Вам все-таки хочется создавать поэзию? А поэзия по большому счету это высоконцентрированная мысль (даже если текст кажется прощен некуда), одетая в музыку.

Впрочем, я не настаиваю. Вы попросили высказаться, я, проходя мимо, попытался вслушаться и высказался. И при этом приветливо улыбнулся.

Если откровенно, я Вас даже очень хорошо понимаю. Бывают такие моменты, когда хочется со страшной силой сказать. И слов как будто бы «под рукой» огромное количество, а их все равно не хватает. Подходящих слов. И кажутся они все какими-то тяжеловесными и неуклюжими. А ощущения, тем не менее, рвутся наружу…

Что тогда? Просто такое мгновение поэт должен быть готов встретить во всеоружии. А для этого нужно научиться относиться к словам, как к людям. Как к очень близким людям. Научиться дрожать над ними, чтобы не причинить им даже случайную боль. А как иначе? Ведь слова находятся в полной зависимости от поэта. Они готовы выполнить любую волю творца, любую прихоть. Надо лишь только найти с ними общий язык, почувствовать их, познать их и бережно и страстно пригласить к совместному сотрудничеству.

Да, это не так просто. Но только таким образом слова будут готовы точно следовать за нашими ощущениями в момент творческого взрыва.

***

Перечел несколько раз. Что это – просто стихотворение или монолог остывающей души? Или – уже остывшей? Остывшей до той крайней степени, когда уже и всякие ощущения холода пропадают?

И это жёстко-холодное "Иуды дочь. В себе себя распяла…" Живая мысль уперлась в переделы смысла. Дальше – ничего нет. Только бескрайний холод и пустота.

А тут тебе ещё некто, пробегающий по своим делам мимо, выдает на ходу в качестве читательского отзыва: "Здорово сказано! Классно! По-новому!" Дико это всё, конечно. Не по-человечьи. Словно бы программа компьютерная выдает высоко-разумное. На ум пришла простая мандельштамовская мысль: "Нет ничего страшнее в мире, чем человек, которому нет дела до другого человека". Впрочем, одно успокаивает, что ведь и Мандельштам к самому себе не сразу пришёл. А прежде – безответственно, хоть и безо всякого злого умысла, размазал "никчемную" жизнь некоего заземленного полковника, за что ему сильно и жестоко (практически на века) досталось от резкой Марины Цветаевой.

Так что все имеет смысл. Ещё раньше подумалось: а не было бы в жизни Мандельштама Марины Ивановны, возможно, не было бы и самых сильных его стихов, которые по сути и определили его человеческий конец.

Всё непросто. Это так же верно, как и то, что пределов не существует, а те, что существуют – устанавливает сам человек. И никогда не бывает поздно их разрушить, чтобы пойти по "мифически иному" пути становления, как Вы сами об этом правильно сказали.

***

Получил нечаянную радость от Ваших стихов, Софья. В них уже угадывается талант автора. Не могу предугадать, что из всего этого получится в будущем, но главным Вы уже обладаете – чётким сосредоточением мысли и внутренней свободой. Для дальнего похода творческой мысли умение не тонуть в мелочах, сохраняя при этом высокую степень свободы, ограничиваемой только принципами глубоко личной нравственности, является определяющим.

Как пожелание: не бойтесь трудного пути. Каждый всегда сталкивается с соблазном перейти на очередной развилке на простые решения, однако ничто не даёт такого стремительного роста творческой личности, как преодоление. Полагаю, что и Борис Леонидович Пастернак думал так же, раз сказал: "Мне нравятся люди с трудной судьбой".

***

Добрый день, Евгения!

Рад Вас снова посетить и снова удивиться! По-хорошему удивиться Вашему музыкальному внутреннему миру. Это я – к нескольким прочтённым сегодня стихотворениям.

По двум же предложенным Вами вариантам одного ощущения. Второй вариант, на мой взгляд, стоит выше первого. Он более женственен. В высоком смысле этого слова. И, что очень важно, слова находятся в большей гармонии с целым, что напрямую сказывается на передаче непростого ощущения.

Что же касается самого состояния "без музыки в пустыне". При прочтении мгновенно предстали передо мной два поэтических образа – "Как труп в пустыне я лежал" и "Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит".

Находясь в пустыне, извлекать из себя музыку в иные периоды пути души порой не только невероятно сложно, но и невозможно. (А порой даже способность слышать её теряется). И тогда вдохновить способно само наличие этой высшей способности – вести вневременной и внепространственный разговор. И эту способность в человеке никто и ничто не может отнять.

С тёплой улыбкой,

***

При полном отсутствии поэтических средств Вам удалось передать страшную действительность города, который Вы не называете вслух. Дело, конечно же, не в названии города. Но, я смею полагать, что к жителям этого города – к лучшей её части – придёт раскаяние. Не может не прийти. Это лишь вопрос времени. Ведь любой человек носит в себе одновременно и чистейший храм и темнейший ад, и ад при определённых условиях, бывает, к сожалению, побеждает в человеке человека.

***

Здравствуйте, Данира! Удивлен. С трудом верится, что автору всего двадцать. Зрелость Вашей поэтической мысли выдает с головой не только романтика, которого Вы вполне законно признаете в себе, но и внутреннюю Вашу сущность, чья пытливая мысль прошла уже тысячи дорог и испытаний задолго до своего рождения здесь. Это простая метафизика. Первичное понимание мира идет у человека от ощущений. Наши внутренние знания, по сути, закодированы в ощущениях. Тонко их слушать и доверять им, даже если всё вокруг стремится их опорочить, и есть по настоящая поэзия. И эту поэтическую правду Вы в себе несете. Она отражена в Ваших стихах. Мандельштам утверждал, что без осознания собственной правоты поэт невозможен. У Вас это осознание бьет буквально в каждой строке.

***

Замечательно! Не могу сравнить с оригиналом, к сожалению, но даже если ваш перевод вольный… впрочем, какая разница, раз это действительно замечательно сделано. Ведь, как правильно сказал кто-то, поэт-переводчик – хочет он того или нет – соперник автору оригинала. Весь вопрос только в том, хороший или не очень хороший соперник. Вы очень хорошо играете звуками слов, и мелодизм у Вас ярок и насыщен. А передать игру звуков с одного языка на другой невозможно в принципе. По банальной причине – звуки другие. Отчего я подозреваю, что Ваш вольный перевод будет посильнее оригинала.

Вы, догадываюсь, имеете какое-то отношение к музыке. (Профессиональное? Впрочем, я знаю немало профессионалов, которые, к сожалению, совершенно не способны выводить музыку в стихах) И, наверное, даже пишете музыку. На это наводит Ваше умение производить (какое дурацкое слово в этом контексте)… создавать музыкальные композиции стихами. Не все стихи у Вас равноценны, но те, в которых Вы добиваетесь музыкальной лёгкости и свободы, просто замечательны. Именно в этом направлении, полагаю, Вам и нужно двигаться дальше. Потому что любого, кто двинется по этому пути, ждут потрясающие открытия. Именно эти будущие открытия в русской поэзии предвещал в своё время Андрей Белый, указывая на пример Цветаевой, которой, впрочем, он сам указал этот путь своими многочисленными экспериментами.

***

Это Вы хорошо сказали, Дмитрий: многое не понял, но это и не важно. Здесь Вы, как ни парадоксально это звучит, правы. Ведь далеко не всякую мысль возможно выразить посредством только слов. Поскольку речь всегда вторична по отношению к мысли, как бы это для кого-то странно ни звучало. И лучший пример тому – Музыка, которая начисто лишена слов, но при этом «держит» в себе Мысль. Мысль, которую человек считывает залпом.

На память пришло суждение Тонино Гуэрры: прекрасное – есть молитва. А ведь молитва в основе своей и есть мысль. Причём, мысль не разлагаемая на составляющие. И тут уж кстати приходит на ум признание Ходасевича: поэзия – есть молитва. Круг, как говорят в таких случаях, сомкнулся.

Хотя, если быть предельно точным, с последним утверждением несколько сложнее, несмотря на то, что оно так полюбилось современным литературным критикам, что они стали принимать его без оговорок. А оговорки необходимы. Простейший пример – «кабацкая лирика» Есенина. А ведь ещё есть немало «тёмных» стихов не только у Есенина, но и у Лермонтова, Блока, Бальмонта и других поэтов первой величины. Стихов, которые «льют» воду не на ту мельницу. То есть, в ряд «молитв» явно не попадающих по определению. В общем, тонкая это материя – поэзия.

***

Какое воздушное стихотворение! Как будто ничего особенного в нём нет. Так – о том о сём. И тема не нова. Однако автору удалось добиться главного – читатель смотрит теми же восторженными глазами на сказочный мирок, где даже скривившиеся стены и течь в крыше не вызывают уныния. Как так?

И только чистосердечное скромное признание автора приоткрывает тайну этой лёгкости слов и образов, которые – "результат очень длительных усилий и работы над собой".

***

Без дешевой лести – всё, что прочел из Ваших произведений – действительно стихи – в отличие от лжестихов, которыми буквально наводнено интернет-пространство. Стихи – несмотря на простоту выражения и поэтический разговор о банальных вещах. Кто это сказал: настоящее искусство – это говорить небанально о банальном. У Вас – получается.

При большом желании можно, конечно, выявить какие-то изъяны, но они совершенно не смертельны, и со временем Вы сами от них избавитесь – как избавились, вне всякого сомнения, в свое время от "детских" изъянов. Догадываюсь, что слабых с Вашей сегодняшней точки зрения стихов (с детскими изъянами)Вы просто здесь не разместили. Что говорит о Вашей избирательности.

А вот детский взгляд на вещи, присущий Вашим стихам сейчас, постарайтесь в дальнейшей дороге не потерять. Поскольку для художника это наиболее важное достояние. Можно научиться оттачивать любое произведение искусства до блеска, но без правдивого детского взгляда на мир искусство ничто – просто зияющая пустота, обрамлённая красивой ажурной рамкой.

***

Добрался-таки, Иван, до раздела Ваших стихов, которому Вы присвоили «титул» философской лирики. Сильно. И очарован, и приятно удивлён. (Люблю это состояние удивления!) Удивлён – потому что очень сложно выдать что-нибудь еще никем не выданное путем философской лирики. Где и лексика не располагает ни экспрессивностью, ни фонтанностью (да простится мне этот ненарочитый неологизм). В чем тут секрет, спрашиваю себя. И сам же отвечаю. Секрет есть, но не лежит он на поверхности. Сила, которую Вы достигаете, – в неделимом сплаве тонкой лиричности, чуткого ощущения слова и обнаженности мысли. Это очень сильный замес. На этом замесе настояна, к примеру, поэтика Тютчева. Сказать громко и ясно, и при этом лирично, не только не надрывая, но даже не повышая голоса. Пожалуй, так.

Думаю, Вам не стоит особо переживать по поводу непризнанности. Придут в своё время молодые и дерзкие исследователи русской литературы и отдадут должное. Напомню Вам поэтическую судьбу Иннокентия Анненского. А весь этот словесный мусор, который мы наблюдаем, смоет половодьем времён. И не спасут его от безвестности ни высокие места современных литературных конкурсов, ни страницы толстых журналов. Это неизбежно.

P.S.

Вернулся, чтобы внести исправление. Оговорился вчера, правильнее и корректнее сказать не "мусор", а "сор". Словесный сор. Хотя слова одного ряда, но контекст разнится. Всё, что пребывает в состоянии хаоса и есть сор. (А мусор – это то, что требуется вымести.) Приведи его в гармонию, и сор перестанет быть таковым. Точно так же и с высшей степенью языка – поэзией. Посмотришь на некое произведение – и сделано крепко, и рифмы не банальные и даже образностью блещет… Ан, нет. Не поэзия – в высоком понимании этого слова. А бывает наоборот – и слова как будто обыденные, и образность стремится к нулю, а сверкнёт какой-то новорожденной мыслью, как искрами рассыплется во тьме, и понимаешь сразу и безоговорочно – поэзия. Так когда-то искренне удивлялся Андрей Белый, впервые открыв для себя тогда ещё почти юную Цветаеву: как это? На чём держится? Ведь ни одного образа нет! А сверкает, да ещё как. Против всех правил. А гораздо позже точно так же удивлялся и восхищался стихотворением Михаила Юрьевича "Наедине с тобою, брат…" Евгений Евтушенко. В самом деле, чем берет это, сбитое сплошь из глагольных рифм, совершенно лишённое образности, стихотворение? А ведь какая мощь из него прёт! Тончайшая лирическая мощь.

И по самому большому счёту – ведь и от поэтов первой величины остается десяток-другой стихотворений, все остальное – сор. Что уж говорить о собратьях второго-третьего ряда. Что с того, что оставил после себя неугомонный, горячий, музыкальный и гневный Константин Бальмонт два десятка книг? Только бальмонтоведы о них и ведают.

Впрочем, и публицистические стихи, и сатирические, и даже почти газетного плана тоже, видимо, нужны, только её величество Поэзия здесь ни при делах. Однако, знаю, что Вы и сами это прекрасно понимаете, раз тщательно разбили стихи по разделам. И это справедливо.

***

Иначе и нельзя, Сания, – в противном случае можно легко одеревенеть или остекленеть. Поэт сегодня старец, без грусти и сожаления глядящий поверх голов далеко вдаль, завтра – зрелый муж, подобно Одиссею, а послезавтра мальчишка, смело отрицающий незыблемые законы бытия. Да и много кто ещё. Кто же из этих многих ближе к истине? Я бы сказал так: без каждого из этих многих приближение к истине живого мыслящего существа невозможно. Ибо движение – это постоянный переход, перелив, переток.

***

Итак, здравствуйте, Дина! Даже и не знаю, с чего начать. Начну с того, пожалуй, что мне нравится Ваше любопытство. Уж слишком много вокруг людей, о которых можно сказать – "мы ленивы и нелюбопытны". Любопытный (в смысле ума) человек не может быть не интересен. Ведь и сам я нескромно отношу себя к этой малочисленной когорте любопытных. И самое большое любопытство представляет для меня человек. А точнее – его глубинная суть.

Как представляют меня собратья по перу, представьте, не знаю. Вижу только, что они стараются обходить меня (то есть, моё творчество) стороною. Ваша мысль, что они пытаются понять меня буквально и не могут, сама по себе интересна. Это, наверное, выглядит примерно так: что это за литературный герой такой? почему он не разговаривает нормальным языком? и отчего ему всё время не сидится на Земле? Все это, может быть, представляется многим "братьям по перу" игрой больного воображения. Остается только радоваться тому, что нет нынче ЛЕФов.

Кажется, это Флоберу принадлежит мысль о том, что люди любят разгадывать других, и очень не любят быть разгаданными. (Впрочем, в наше мельтешащее время люди потеряли и этот навык – пытаться разгадывать других). Я совершенно не боюсь оказаться разгаданным. Поэтому открою кое-что сам. По всем поступкам своего лирического героя отвечаю головой. Потому что лирический герой и автор в моём творчестве это одно и тоже, и зазора между ними нет. Но тогда возникает хороший вопрос: как же быть тогда с поэтической мыслью, которая подчинена музыке?

У Вас хорошая логика. В самом деле, – хорошая. Вы правильно провели логическую цепочку. Неувязка только в том, что Вы не довели её до (логического) конца. "…Ваша мысль, она – балерина, она подчинена музыке". Однако дело в том, что музыка сама по себе уже есть Мысль. Это довольно непростая для понимания тема. И тема настолько тонкая, что нужно быть очень осторожным, обходясь без ярлыков, которые сразу же сведут её к пустому корыту. Одно могу сказать безоговорочно: вне Музыки Вселенную понять нельзя.

На этом пока прерву свою мысль. Однако вернусь к Вашей мысли о том, что моя поэтика ломает мою же логику. Вероятно, у Вас есть на этот счёт не только мысль, но и доказательная база? И я готов её выслушать.

С искренней улыбкой,

***

Нет, Вы не заметили, – до стихотворения-посвящения я добрался. И скажу по нему следующее: у нас с Вами нет принципиальных разногласий. От Поэзии мы ждем одного и того же. Другое дело, что существует понятие темы определенного поэта – некая сверхзадача, которая из глубины мотивирует художника к движению к невидимой точке. Однако напомню Вам, что, даже такие поэты высоченного роста, как Лермонтов и Блок, своей персональной сверхзадачи не выполнили. Помните последнее блоковское:"Молчите, проклятые книги! Я вас не писал никогда!" И его предсмертное признание о том, что он легко уничтожил бы все свои книги, кроме … одной. Догадываетесь, какой.

В общем, что я хочу сказать? Что всё ЭТО очень непросто. Мало владеть мастерством передачи эмоций и состояний. Мало даже показать вырывающийся на мгновение из тебя самого обжигающий огонь. Потому что иной огонь может запросто испепелить того, кто на него только взглянет. Потому что чем сильнее художник, чем большими возможностями он располагает, тем более он становится ареной для противоборствующих сил. И как раз на творчестве Михаила Юрьевича и Александра Александровича это очень хорошо видно. Видно тому, кто умеет не только смотреть, но и видеть.

***

Вашу мысль, Дина, я хорошо понял и в первый раз. Она правильна, и Вы её достаточно хорошо донесли. Скажу больше: поэт, достигающий на определенном этапе творческого пути момента «критической высоты», сам обычно это осознаёт. Так, например, это осознал Борис Пастернак, сказав в какой-то момент своей жизни: "Теперь я знаю, что не умру". И даже известное мандельштамовское "я к смерти готов" – о том же.

Достижение момента готовности к смерти у поэта означает внутренне осознанный переход черты критической высоты полета духа. Дальше – только невесомость. Дальше можно прожить на земле ещё сколь угодно долго, но это уже никакого большого значения для самого поэта не имеет. В том числе теряют значение для него и его же собственные стихи – потому что главное дело с их помощью уже сделано.

Ведь Поэзия (земная – подчёркиваю) – не есть цель, она есть средство.

***

Начну с того, что стихотворение это долгое время мне не давалось. Вначале была только родившаяся из ощущения предстоящей потери строка «Когда тебя забудут мои руки». Но даже когда потеря произошла в действительности, ощущение не разворачивалось в адекватное ему стихотворение. Строка плавала в глубине подсознания, время от времени пробиваясь наружу в виде музыкальных образов. Образов, которые я тут же гасил, сразу же понимая их музыкальное несоответствие ощущению. И так – на протяжении, кажется, двух лет. Пока однажды не происходит совпадения, к которому нечаянным образом приводят начавшие едва проступать приметы осени.

Черты только-только подступающей осени и даже образ художника, пытающегося эти черты схватить мазками кисти – это та, наиболее подходящая среда, сквозь которую проходит давно носимое автором ощущение. То ощущение, которое прямого отношения ни к осени, ни даже к художнику, мучающемуся в попытках передать момент перехода от одного природного явления к другому, не имеет. Сказать, что это всего лишь фон, на котором разворачивается действие ощущения, было бы неправдой. Фон – это нечто другое. А здесь имеет место быть совсем другое явление.

Для более или менее адекватного представления этого явления лучше, пожалуй, привести сравнение другого порядка. Кому доводилось бывать на степных солёных озёрах, тот никогда не забудет яркого впечатления, когда из озера (осторожно, чтобы не рассыпать) извлекаешь куст перекати-поля. Собственно, это уже и не куст вовсе, а настоящее произведение искусства, – изумительный шедевр, выполненный матушкой Природой. Что же произошло с этим, ничем не примечательным ещё, быть может, несколько дней тому назад и давно потерявшим жизнь растением-шаром? Занесённый в иную среду (в водную среду, перенасыщенную солями) куст превратился в переливающийся в лучах солнца миллионами сверкающих разноцветьем граней кристаллов шедевр искусства.

Так, пожалуй, обрастает замкнутое в себе самом ощущение, иным способом напрямую невыразимое, материализуясь… нет, неточное слово, скорее – проявляясь через синтез даже с физически чужеродной ему средой. Напрямую возможно Точно выразить определенную мысль возможно, конечно, и прямым текстом, но вся беда в том, что голая мысль, несмотря на всю мудрость, в ней заключенную, всегда бескрыла до тех самых пор, пока в ней не вспыхнет некий огонь, её оживляющий.

***

Непростая штука – поэзия. Однако, полагаю, для Вас это не новость. Поскольку и ритмику Вы, Ксения, слышите хорошо, и филологически подкованы. Но ведь поэзия не есть просто ритмически гладкое и филологически выверенное построение слов. Ритмика и мелодизм отнюдь не равны друг другу. И "схватить" мгновенно мелодию, пойманную сначала автором, сразу не получается. А многим это, к сожалению великому, вообще недоступно. Потому что человек читающий – сам по себе тоже ведь некий музыкальный инструмент. Причем – самонастраивающийся. По мере личной работы над утончением внутреннего слуха. И с каждым периодом такой работы человек освобождается от тех жёстких принципов, которые были вполне реальны для него вчера. Однако он не принципы вчерашние отбрасывает – он их именно утончает.

Если бы всё было так просто, то вряд ли Борису Леонидовичу Пастернаку, без сомнения хорошо владевшему русским языком, приходилось бы вступать в зону филологического косноязычия. Причем, как известно, он очень кропотливо правил свои стихи. Отчего, многие сильные его стихи, только проиграли.

Действительно, записать музыку стихотворением, что называется один в один, используя весьма скудные языковые средства, практически невозможно. А ведь в симфонической, скажем, музыке средств высокоточной записи гораздо больше, однако талантливых пианистов или дирижеров во всём мире можно пересчитать буквально по пальцам. Странно? Нет, не странно – потому что не только обыкновенного чувства ритма, но и музыкального образования, и виртуозного владения инструментом вовсе недостаточно для точного прочтения замысла автора.

***

Что же касается Вашей мысли о таланте… Я готов затеять разговор с Вами на эту тему. Было время, я тоже так думал: талант либо есть, либо его нет. Однако всё намного сложнее. Моя мысль прошла довольно большой путь, чтобы в конце концов предстать в таком виде – практически любой человек потенциально талантлив. Проще говоря, талант в человеке находится как бы в виде свернутой программы. Другое дело, если у человека отсутствует музыкальный слух – тогда это фатально. Практически всё определяется волей мысли. Но при этом и сама воля тоже только инструмент, хотя и самый важный. Для того, чтобы её задействовать необходима жёсткая внутренняя мотивация. А внутренняя мотивация – она как заноза сидит в человеке и вынуждает его к действию. Проблема заключается лишь в том, что люди очень плохо "слышат" самих себя. Они готовы слышать все что угодно, только не свое глубинное Я. Оттого человек совершает в жизни очень много действий, но при этом никуда не движется. Это как в физике, когда на тело воздействует очень много разнонаправленных сил, которые на деле только взаимоуничтожаются.

***

А поводу незначительности второй части (талант либо есть, либо его нет) Вы все-таки неправы. Но доказать это или опровергнуть можно лишь опытным путем. Впрочем… Загляните в академические издания, скажем творчества Есенина и Цветаевой, и Вы обнаружите, что их первые опыты безлики. И, как всё безликое, похожи друг на друга. И в интернете Вы найдете на каждом шагу огромное количество таких же безликих творений. Что же я хочу Вам этим сказать? Я хочу подарить Вам мысль о том, что талант – это, прежде всего, жесточайшее отношение к собственному творчеству. Вот пример. Однажды, как призналась Марина Цветаева, она дала самой себе клятву, что не даст ни одного слабого стихотворения. На деле это означает, что все слабое, выходящее из-под руки, жестоко уничтожается автором. Таким образом, поэт не только избавляется от стихотворного "сора", но как бы программирует появление все более сильных стихов. У меня то же самое. Все слабые стихи я просто безжалостно уничтожаю. Впрочем, все равно жалко, конечно. Чувства, эмоции – в общем, всё ведь настоящее. А выразить талантливо, как Вы это называете, не получилось. Все неудачные стихи я называю мертворожденными детьми. Они могут быть идеально сделаны технически, они могут даже выглядеть безукоризненно, но их главный недостаток – они проходят мимо души. А значит – мертвы.

Надеюсь, Анна, что я Вас если и не переубедил, то уж наверняка покачнул Вашу категоричность. Потому что категоричность в этом вопросе связывает руки и ноги для творческого и внутриличностного движения. Человеку возможно всё лишь тогда, когда он твердо уверен в том, что ему всё возможно.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.