Kitobni o'qish: «Русский Харьков»

Битва за Новороссию

© Минаков С.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

«От русского русское слышать приятно…»

 
Над изгибами рек, над вершинами гор,
над земной красотой несказанной
виден ласковый свет, слышен ангельский хор —
он звучит над Россией осанной.
…..
Пусть плетут кружевницы свои кружева,
ангел жив над кремлевской стеною,
он неслышно поет, что Россия жива,
как земля под корой ледяною.
 

Светлана Кекова, 2003 г.

Русский язык преткнётся, и наступит тотальный хутор.

И воцарится хам – в шароварах, с мобилой и ноутбуком.

Всучат ему гроссбух священный фатер его с гроссмуттер:

бошам иль бушам кланяйся, лишь не кацапам, сукам.

Русский язык пресечётся, а повыползет из трясин-болотин

отродье всяко, в злобе весёлой плясать, отребье…

С. М., 2008 г.

 
Я русский бы выучил только за то б,
что в нём – благодатная сила,
за то, что Солоха, грызя Конотоп,
от русского – кукиш вкусила.
 
 
Не слышать, не видеть, не знать, не терпеть
нэгайной и наглой их воли.
Скажи, Богодухов, и Харьков, ответь:
доколе, доколе, доколе?
 

С. М., 19 января 2008 г.,

Крещение Господне

 
Этой местности злые складки
прирастают тобой, боец,
получая в сухом остатке —
дым за речкой Сухой Торец.
…..
Это сосны скрипят по-русски,
открывая такой обзор,
будто ангелы, сняв разгрузки,
отсыпаются у озёр.
 

Андрей Дмитриев, 2014 г.

Вынесенные в заголовок слова поэта-симферопольца Андрея Полякова мне доводилось цитировать не однажды. И сносу им, как говорится, нет. Дальше в этом стихотворении идет серьезно-ироничная строка-размышление: «…оно и понятно. Хотя – непонятно».

Действительно, объяснения феномену, похоже, нет. Видимо, «приятность» располагается в иррациональной сфере, в которой и существует эта самая любовь, наша любовь к нашему же, русскому: великой русской культуре, великой русской литературе – от древности до лучших образцов XX в. А ведь Томас Манн назвал русскую литературу XIX в. святой и был архиправ, поскольку именно она оставалась связующим духоносным каналом ко всему миру, а в первую очередь к нам, умом ни в чем не твердым, именно она и перебросила через пропасть духовного распада конца XIX в., приведшего к 1917 г., через годы безбожия, мракобесия, репрессий и сокрушения святынь – мосток к нам, сохранила для нас «страстно поднятый перст» (Достоевский) о Святом Писании и святоотеческих письменах, хотя бы и непрямо, а прикровенно, в самих своих Истине, Добре и Красоте.

На Слобожанщине, в Харькове, да и на всей территории конгломеративного квазигосударственного образования, в котором мы родились, которое мы любили и называли УССР, эта тема актуализовалась особенно с 1991 г., со времен объявленной нэзалэжности; тогда еще никто не мог предвосхитить масштаба вражьего замаха на Русский мир, неотъемлемой частью коего, вне всякого сомнения, а может быть, и в первую очередь является Малая Русь, то есть Русь изначальная, земля, с которой и началась вся Русская цивилизация, дочерне возросшая от материнской православной Византии.

Прозорливым людям уже к середине 1990-х стало понятно, что моноэтнический проект и унитарное государство невозможны в стране, где исторически проживают десятки народов. Но тогда продолжалось вытеснение русского языка вместо придания государственного статуса двум языкам – русскому и украинскому. Изначально в конституционный строй проекта «Украина-91» была заложена бомба, она потом и рванула. Причем на протяжении всей новой истории на Украине внятно и вседозволенно присутствовали внешние силы, которые и спровоцировали взрыв.

Новый украинский проект президент Кучма назвал в своей книге так: «Украина – не Россия». То есть позитивный созидательный смысл в проект не закладывался изначально: нужно было лишь делать все, чтобы не быть как Россия. Это была логика завистливого, гордого и, мягко говоря, неумного кривого зеркала. В этом таился деструктивный, саморазрушительный подвох. Треть столетия было потрачено, собственно, на то, чтобы вытеснить русскую ментальность. И чем заканчивается? Руиной, как всегда происходило в истории с украинской самостийностью. В наше время – уничтожением миллионов экземпляров книг на русском языке, сносом памятников, геноцидом русского населения, гражданской войной, государственным терроризмом, близкой перспективой утраты государственности. В сущности, государственности здесь не было никогда. И вот у завистливых и пыхатых «сорвал крышу» давний Каинов комплекс ревности к русскому брату.

Стремление сломить общерусскую парадигму в системе образования принесло свои всходы в умах украинцев, особенно молодых. К тому же искушение Европой. Я бы сказал, умело подогреваемой иллюзией Европы. Перед Европой малороссы всегда испытывали хуторянский комплекс неполноценности, хотя Гоголь просил объяснить ему наконец, что такое «европейский выбор». Тщетно. Никого не заставили задуматься даже публичные воспоминания президента Кравчука о детстве, в котором поляки украинцев называли не иначе как «быдло».

Прямо скажем, свои русские фундаментальные духовные ценности мы на Украине ощущали вяловато (если говорить о народе в большинстве). Конечно, островосприимчивые единицы в прямом смысле слова болели от разворачивающихся картин моноэтнизма и шароварщины. «От этого я и подыхаю!» – прокричал в 1993-м в телефонную трубку «правозащитникам» харьковский русский поэт Борис Чичибабин и скончался в декабре 1994-го, рассорившись окончательно со своими друзьями, бывшими советскими диссидентами, успешно делавшими в новонэзалэжной политическую и материальную неоконъюнктурную карьеру.

Обо всём этом и мне пришлось на протяжении последних двух десятилетий писать статьи с характерными названиями «Язык мой – дух мой», «Я русский бы выучил», «Две Украины, точнее, несколько их», «Вечера на хуторе», «Рудники свободы» и мн. др. А после госпереворота периодически давать интервью «Шпигелю», «Римской газете», «Литературной газете», а «Российской газете» даже за три дня до переворота, 19 февраля 2014 г.

За эти годы мы, русские писатели Украины, стали в своем доме, на родине, как бы деклассированными. Нас называли «пятой колонной», в доносах клеймили как «чужеридну начинку», выводили из состава правлений общественных организаций, отстраняли от работы с творческой молодежью. О государственной политике и говорить нечего.

В других областях культуры тоже возникли немалые затруднения. Если в начале 1990-х по инерции Харьков еще посещали такие российские музыкальные коллективы, как ансамбль русской народной песни Дмитрия Покровского, камерный хор Владимира Минина (с «Литургией Иоанна Златоуста» П. Чайковского и «Перезвонами» В. Гаврилина), певица Лина Мкртчан с вокальными циклами Г. Свиридова, то потом всё это было пресечено. Лишь в 2006 г., когда «обострилась оранжевая дружба народов», в Харьков чудом был приглашен Кубанский казачий хор (гастролировавший тогда в Белгороде, в 80 км от Харькова), а чуть позже – Олег Погудин, исполнитель русских романсов. Я присутствовал на концертах, которые здесь упоминаю, и свидетельствую: на вечерах 2006 года харьковцы, переполнившие залы, просто плакали, слушая русские песни.

Что бы это значило?

То самое: слышать «от русского русское…». Понятно? Или непонятно?

Понятней стало, когда начали запрещать вещание российских телеканалов, жёстко выдавливать русский язык из гуманитарных и образовательных сфер, тем самым осуществляя явственный этноцид русского населения.

В условиях, когда из поля зрения и сознания стали властно удалять всяческое позитивное употребление эпитета «русский», «русское», а вместо этого возводить в ранг «украинской добродетели» мазепизацию, шухевичезацию, прославление Бандеры – Петлюры, пособников СС и прочих, лично мне поначалу казалось, что любое деяние, в котором слышится слово «русский», – на нынешней, временно, ситуативно отколотой от большого русского материка территории – есть благо. В меру сил – выступая в СМИ, участвуя в жюри различных конкурсов и фестивалей, – я пытался подчеркнуть, что ментальные ценности не выветриваются, что, если их загонять в стойло моноэтнизма, к тому же нагнетая ненависть к русской культуре и России, они всё равно пробьются, как трава сквозь асфальт. И ещё: насилие обязательно вызовет противодействие.

Но оранжевая бесовщина осени 2004 г. изрядно взбурлила зловонные конотопские болота и отворила полувековые бандеровские схроны. Уже тогда начались распады семей, дружественных и кровных уз, расставания и ссоры, у одних помрачение, а у других – боль.

Меня часто спрашивают в интервью и вне: чем объяснить такой раскол в обществе и семьях? Непросвещённостью, пропагандой? Ответ, думается, находится в духовной плоскости. Никакое рацио, никакие умозрения тут ничего не объяснят. Я болезненно – и душевно, и даже физически – пережил и переживаю этот раскол, разрыв с сонмом друзей, с которыми три с половиной десятилетия был «одно», а враз выяснилось, что они «не-Россия», что для них, присягавших Советскому Союзу, Советской армии и всему нашему народу вместе со мной в 1982-м, оказалось удобным сменить точку отсчета, «ведь СССР был давно»! Как мило! «И ни о какой Новороссии мы не слыхали!» Что проку было рассказывать им об имперской и советской истории города Харькова, основанного в 1654 г. по указу московского царя Алексея Михайловича Романова (Тишайшего), города, побывавшего в 1918 г. столицей Донецко-Криворожской республики и в 1919–1934 гг. – первой столицей УССР. Так вот, говорю: кто готов был заглотить бесовскую наживку, даже не подозревая о своей готовности, тот ее и заглотил.

Разрыв и разлом произошли и внутри культурного сообщества в целом, и в среде русскоязычных литераторов, одни из которых остались внутренне с русской культурой, Русским миром, а другие внезапно стали «не-Россией», то есть превратились в вырусь, даже некоторые евреи.))) В самом деле, уж от евреев-то, костьми предков коих германские нацисты и их шавки – украинские шуцманы-живодеры заполнили и Бабий Яр в Киеве, и Дробицкий Яр в Харькове, нельзя было ожидать, что они станут необандеровцами.

По сути, мы имеем дело с русской ересью украинства, застарелой, но в злой момент спровоцированной на выход из адских бездн. Мы все, русские, если угодно, российские, так и не преодолели за сто лет гражданский, духовный раскол 1917-го, уходящий в века, и новейший украинский клин вбит в ту же расщелину, и я полагаю, уврачевание раскола будет крайне затруднительным, чрезвычайно долгим, если вообще возможным.

Мое противодействие «проекту» Украина как не-Россия» началось, когда я вдруг болезненно ощутил ментальный вызов, брошенный Русскому миру, и после оранжевого переворота, с мая 2005-го, мы начали выпускать еженедельник «Новая демократия», редакция которого фактически стала аналитическим центром, под эгидой известного политика, экс-губернатора Харьковщины Евгения Кушнарева. Его и убили в 2007-м, когда мы с ним работали. Потом я и выступал «экспертом постсоветского пространства», и конференции были, и статьи, где я утверждал, что великороссы и малороссы – разные ветви одного народа, временно пребывающего в расчленении. Ну а когда на Украине произошел в 2014 г., как бы точней выразиться, нацистско-олигархический псевдолиберальный государственный переворот, «закосивший» под необандеровщину, ситуация резко накалилась, и я оказался, что называется, на острие.

Харьков первым, еще до Донецка, встал против киевского майдана, уже не оранжевого, а коричневого. Молодежь быстро собралась в ополчение, дежурила на въездах в город, у Поклонных крестов. А охраняли город ребята на морозе – с чем? С бейсбольными битами, редко кто с «травматом». И мы выходили каждую субботу и воскресенье на антимайданные митинги, прихватив под пальто черенки для лопат, а в карманах – баллончики с «черёмухой».

В Харькове, Одессе, Запорожье, других городах на митинги собирались сотни тысяч людей. Русской весной 2014-го социологи утверждали, что сторонники и противники России в Харькове соотносятся примерно как 60 (65) и 40 (35) %, через два года говорилось о 70 и 30. Не берусь судить о точности тех «подсчетов». Особенно сегодня. Правда в том, что и меньшинство смогло совершить этот богомерзкий переворот, удержать власть на десять лет, промыть народу мозги, развязать войну. Есть оптимисты, уверяющие, что можно будет «вернуть» сознание личностей и масс на место, к общерусскому знаменателю, если отключить одни источники пропаганды и включить «восстановительные». Не уверен. За треть века в бывшей УССР враг вырастил поколения выруси. Украину метко назвали «полигоном для сект» – это еще один из фронтов воздействия на души. Я убежден, что и сам распад СССР, и воспоследовавшие процессы смертоносного гниения в обрубках империи имеют провиденциальный характер Господнего попущения. Таково нам трудное назидание. Процитирую свою любимую сестрицу Светлану Кекову: «Настиг нас, грешников, час такой, такая пришла пора, что горе, льющееся рекой, блестит, как вода Днепра».

С провиденциальной точки зрения я рассматриваю и Русскую весну. Она включила программу пробуждения национального самосознания, которое было подавлено в результате нашего поражения в холодной войне, да и прежде, почти весь XX век. Об этом есть моя статья – «Закваска Новороссии». Безболезненного, терапевтического выхода из украинской ситуации не было видно уже в 2014 г. В 2022 г. пришлось прибегнуть к хирургии.

На харьковской презентации моей книги «У ограды Бела града» (Белгород, 2013), проходившей в декабре 2013 г., когда на киевском майдане в мальчишек внутренних войск и «беркутов» уже полетели «коктейли Молотова», Юрий Апухтин, ведущий конструктор КБ им. Морозова, создавшего в свое время танк Т-34, спросил, почему я не написал также книгу о Харькове, я ответил: де, возможно, такое время придет. Через два с половиной месяца мы стали выходить на протестные митинги, которые проводил Ю. Апухтин как лидер общественного движения «Юго-Восток», за что и был арестован Службой безопасности Украины, где его удерживали потом три с половиной года.

Моя книга о родном Белгороде писалась тридцать лет и всю жизнь. Книга о родном Харькове написана ровно за тот же срок.

В книге «Русский Харьков» я, коренной харьковец как минимум в четвертом поколении, решил рассказать незнающим, помочь интересующимся, утешить разочаровавшихся, обнадежить любящих, напомнить беспамятным о некоторых духовных, исторических, культурных, ратных, трудовых вехах в жизни родного города, который является неотъемлемой частью Русской ойкумены.

6 декабря 2023 г.,

св. блгв. Вел. князя Александра Невского, в схиме Алексия

I

Харьков как Антиохия

Антон Чехов в одном из итальянских писем выдал такую сентенцию: «Рим похож в общем на Харьков». Кое-кто волен полагать, что тем самым этот иронический человек «понизил» Рим, и фраза его родственна восклицанию Фаины Раневской «Париж – как это провинциально!», однако мне, со своего десятого, последнего этажа, откуда Харьков виден, как на ладони, вольно вывернуть чеховскую мысль наизнанку, подобно перчатке: Харьков, лежащий на хо́лмах, похож на Рим!

Мы ищем соответствий не то чтобы для возвышения, а для понимания природы, дабы составить из подобий внешнее, а там, глядишь, и внутрь удастся пронырнуть. Когда мы в 2002 г. прогуливались по Харькову с Александром Кушнером, поэт отметил, что столица Слобожанщины весьма схожа с Питером – наличием небольших рек, мостов, а также неоклассицизмом старого центра, привитым семейством архитекторов Бекетовых. Впечатление А. Кушнера отчасти подтверждает дореволюционная надпись на фризе одного из бекетовских домов: «Петербургский международный коммерческий банк». Харьков стал побратимом Петербурга в 2004 г., году празднования 350-летия Харькова и 300-летия Питера. Мог ли я не порадовать поэта рассказом о том, что в Харькове некогда имелся Васильевский остров! Ныне, правда, несуществующий, поскольку одна из речек пущена в подземную трубу.

«Харьков смотрится ничуть не хуже, к примеру, Милана или Мюнхена», – уверяет исконный харьковец Юрий Милославский, глядя то из Нью-Йорка, то из Монреаля или прохаживаясь по харьковским улицам, убеждая нас в наличии здешнего «фирменного» архитектурного коктейля, уверяя, что некоторые улицы Харькова буквально целиком, в хорошем смысле слова, музейны, антикварны, тут тебе и «модерн», и «арт-деко», и конструктивизм, и купеческие двухэтажки александровских времен, и вся эта прекрасная «бекетовщина»…

Одному моему знакомцу Харьков напоминает Москву – тем, что тоже похож на комод, в котором вещи растыканы в случайном, бессистемном порядке.

И хотя у того же Чехова в «Скучной истории» герои обмениваются невеселыми репликами: «Не нравится мне Харьков… Серо уж очень. Какой-то серый город. – Да, пожалуй… Некрасивый…», однако у Бунина в «Жизни Арсеньева» воздух Харькова импрессионистичен и волнующ: «В Харькове я попал в совершенно новый для меня мир. <…> И вот первое, что поразило меня в Харькове: мягкость воздуха и то, что света в нём было больше, чем у нас. Я вышел из вокзала, сел в извозчичьи сани, – извозчики, оказалось, ездили тут парой, с глухарями-бубенчиками, и разговаривали друг с другом на «вы», – оглянулся вокруг и сразу почувствовал во всем что-то не совсем наше, более мягкое и светлое, даже как будто весеннее. И здесь было свежо и бело, но белизна была какая-то иная, приятно слепящая. Солнца не было, но света было много, больше, во всяком случае, чем полагалось для декабря, и его теплое присутствие за облаками обещало что-то очень хорошее».

Что бы ни говорили, Харьков насквозь литературен, поэтичен.

Лиля Брик в письме 1921 г. просила Маяковского: «Не изменяй мне в Харькове!»

Широко известен мемуар Мариенгофа, как «Есенин вывез из Харькова нежное чувство к восемнадцатилетней девушке с библейскими глазами. Девушка любила поэзию. На выпряженной таратайке, стоящей среди маленького круглого двора, просиживали они от раннего вечера до зари. Девушка глядела на луну, а Есенин в ее библейские глаза. Толковали о преимуществах неполной рифмы перед точной, о неприличии пользоваться глагольной, о барабанности составной и приятности усеченной. Есенину невозможно нравилось, что девушка с библейскими глазами вместо «рифмы» – произносила «рыфма». Он стал даже ласково называть ее: – Рыфмочка».

Харьков – это и два Бориса русской поэзии, Слуцкий и Чичибабин. Остался чудесный десяток стихов Слуцкого о Харькове, но пока процитируем пророческие строки Чичибабина, кажется, в последние двадцать лет воплощающиеся в абсурдную действительность:

 
Не будет нам крова в Харькове,
Где с боем часы стенные.
А будет нам кровохарканье,
Вражда и неврастения…
 

И нельзя сказать, что провидение поэта совсем уж далеко от вибрирующего впечатления, мелькнувшего за полвека до этого у М. Булгакова в романе «Мастер и Маргарита»: «Кроме котов, некоторые незначительные неприятности постигли кое-кого из людей. Произошло несколько арестов. В числе других задержанными на короткое время оказались: в Ленинграде – граждане Вольман и Вольпер, в Саратове, Киеве и Харькове – трое Володиных, в Казани – Волох, а в Пензе, и уже совершенно неизвестно почему, – кандидат химических наук Ветчинкевич».

Но еще до того у Булгакова, в «Белой гвардии», Лариосик является харьковским студентом. А в «Преступлении и наказании» адрес старушки-процентщицы Алены Ивановны Родиону Раскольникову дает харьковский студент Покорев. И ведь вряд ли о них оформилось катаевское выражение «полузабытая фигура харьковского дурака».

Образ Харькова-ученого утвердился вполне, однако что до Харьковского университета, ставшего отправной точкой роста и сияния Харькова, то для Пушкина он «не стоил курской ресторации», о чем «наше всё» шутливо, но и едко черкнуло в «Путешествии в Арзрум».

Харьков категорически русско-литературен: и рифма в нём, как ни странно, жива, да и, пожалуй, «рыфмочка». И до 2014 г. он являлся одной из признанных столиц русской поэзии, кое-кто полагает, что третьей, наряду с Питером и Москвой.

И отправной точкой разговора о Харькове вообще чаще всего становится русская литература.

Тем не менее Пушкин отправился на Кавказ через Курск, а в Харькове на памятнике основателю университета Василию Каразину из литых букв собрана кумулятивная фраза: «Блажен уже стократно, ежели случай поставил меня в возможность сделать малейшее добро любезной моей Украине, которой пользы столь тесно сопряжены с пользами исполинской России». В нынешней Украине, увы, достанет сил, желающих срезать окончание фразы. Мы же можем только восхититься этими скрижальными формулировками, ставшими девизом для многих поколений горожан.

Несколько раз ездил в столицу к императору с ходатайством об учреждении университета харьковский городской голова Егор Урюпин, который из-за конфликта с губернатором даже в сумасшедший дом (Сабурову дачу) был упечён (но победил-таки!). А идея университета в Харькове принадлежала В. Каразину, первому его ректору, резонно впоследствии заметившему: «Я смею думать, что губерния наша предназначена разлить вокруг себя чувство изящности и просвещения. Она может быть для России то, что Древние Афины для Греции».

Этот посыл подхватил в наши дни Юрий Милославский, введший в обиход термин «Харьковская цивилизация», что и зафиксировано в ряде наших с ним апологетических публикаций, некоторые из которых, так случилось, построены диалогическим образом, подобно древнегреческим литературно-философическим беседам.

«Харьковчане. – все же правильнее будет харьковцы – слишком привыкли к уникальности своего города, – говорит писатель. – Между тем я, грешный, считаю, что существует не просто харьковский культурно-поведенческий стандарт (как парижский, одесский, нью-йоркский, старомосковский) и даже не только харьковский этнокультурный тип (т. е., почитай, есть такая «национальность»: харьковец-харьковчанин). Полагаю, что о Харькове можно говорить как о своеобразной, самодостаточной цивилизационной системе. В этом смысле наш город можно уподобить древней Антиохии, античным и средневековым городам-государствам».

Припомним: Антиохия была третьим по величине городом Римской империи после Рима и Александрии. Новый Завет гласит, что последователи Христа впервые начали называться христианами именно в Антиохии. Тут родились евангелист Лука и Иоанн Златоуст.

Стояние в вере столь же несомненно присуще харьковцам, как и «чувство изящности и просвещения». Сюда, к своей родной сестрице Прасковье Андреевне Горленко, в замужестве Квитке, приезжал в Основянское имение святитель Иоасаф Белгородский, чудотворец, 100-летие прославления коего мы отмечали в сентябре 2011 г.

В сущности, дом в Харькове, в котором я прожил четверть века, находится на территории бывшей усадьбы писателя, помещика Квитки-Основьяненко, сохранившей до наших дней лишь одно строение и небольшой парк на берегу речки Уды.

Духовная преемственность не пресеклась в городе служения святителей Мелетия, архиепископа Харьковского и Ахтырского, и Афанасия, Лубенского чудотворца, в городе, где издавался на рубеже XIX–XX вв. уникальный религиозно-философский журнал «Вера и разум» (в котором публиковались лучшие умы русского богословия, философии), где служили митрополит Антоний Храповицкий и протоиерей Николай Стеллецкий (взят как заложник и зверски разрублен на куски в июле 1919 г. в Сумах изувером харьковского ЧК Саенко – не путать с «подростком Савенко»), где окормляли народ харьковские отцы-священномученики второй половины 1930-х, прославленные теперь в Соборе новомучеников Слободского края.

Митрополит Антоний оказался в шаге от избрания его на возрождавшийся Патриарший престол, а в годы послереволюционной смуты возглавил Русскую Православную Церковь Зарубежья. Духовным учеником владыки был уроженец Харьковщины, молодой выпускник юридического факультета Харьковского университета Михаил Максимович, прославленный в 1994 г. как Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский, новых времен чудотворец, осенивший своим подвижничеством несколько континентов.

Воистину небезоснователен Умберто Эко, описывающий в знаменитом романе «Маятник Фуко» некоего героя, который в 1902 г. «пускает гулять по Парижу загадочное обращение к французам с призывом поддержать Патриотическую Русскую Лигу, основанную в Харькове».

Так бывает в современной жизни: диалог начинается как виртуальный, электронно-почтовый, а потом, слово за слово, собеседники обнаруживают, что, пасуясь через океан, приходят к формулированию фундаментальных основ собственного бытия. Перебрасывая шарик словесно-умственного пинг-понга из Нью-Йорка в Харьков и обратно, мы с Юрием Милославским задумались о ментально-исторической общности, характерной для Харькова. О том, что Харьков издавна является носителем уникальной совокупности культурных особенностей, порожденных особыми историческими и отчасти геополитическими обстоятельствами.

При внимательном рассмотрении выяснилось, что Харьков вообще является сильным центром стягивания больших пространств и энергий, что в «харьковскую парадигму» вовлечены многие города и страны, с которыми связали судьбу уроженцы Харьковщины. Большое число известных деятелей Русского мира (мыслителей, писателей, священства, воинства), приложившихся к поприщу «Харьковской цивилизации», оставило в жизни города внятный след, и настала пора осмыслить место Харькова в «мировом раскладе».

Назовем – для услады – ещё несколько имен. Мыслителя Григория Сковороду, коего, как помним, «мир ловил, но не поймал». Из здешних мест – лингвист Потебня и биолог-нобелиант Мечников. Отсюда «мирискусники» – ученик А. Архипова и К. Коровина Александр Шевченко, а также Зинаида Серебрякова, ветка от семьи Лансере – Бенуа; здесь на Сабуровой даче Всеволод Гаршин породил свой «Красный цветок», тут же скрывали от мобилизации то в белую, то в Красную армию Велимира Хлебникова. В Харькове жил и сочинял обэриут Александр Введенский. Тут Чайковскому сделали лучший его фотопортрет. Не забудем и о графе Ф.А. Келлере – единственном из российского высшего генералитета сохранившем верность царю в смуте 1917 г.

Завершая введение в краткую апологию Харькова, скажем: место Харькова на карте русской культуры вплоть до новейших помраченных времён носило характер системообразующий. Харьков всегда был не статистом, а делателем в общем пространстве Русской, а значит, и мировой цивилизации.

Лопахин в «Вишнёвом саде» восклицает: «А я в Харьков уезжаю сейчас… вот с этим поездом». Отправимся и мы.

Дом Романовых и Харьков

Отметив 400-летие правления Дома Романовых – императорской фамилии, в период царствования которой Российская империя достигла наивысшего расцвета, мы всматриваемся в наше прошлое словно через магический многовековой кристалл, испытывая сонм чувств – восхищения, сострадания, вины, доходящей до отчаяния, и не находим ответа на вопрос: почему столь трагично и жутко все завершилось? Почему он все-таки настал, тот самый «России страшный год, когда царей корона упадет; Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пища многих будет смерть и кровь», как было указано в «Предсказании» (1830) Лермонтова, почему наше Отечество взял за горло «Некто 1917», как прорицал поэт-футурист Хлебников?

Четыре века Романовых на российском престоле – это четыреста лет удержания Отечества от смуты и все равно в конце концов падение в вековой полубеспамятный провал, в русский бунт, по слову Пушкина, «бессмысленный и беспощадный». Мы просто обязаны оглядеть себя, свое многострадальное Отечество изнутри, понять, почему это наваждение стряслось с нами, можем ли мы вернуться хотя бы к подобию к гармонии русской жизни, находясь на ином цивилизационном витке. Я бы сказал, что последствия Смуты 1612 г., усиленные адом 1917-го, до сих пор не преодолены. Не исключено потому еще, что до сих пор нет ясности с останками царственных страстотерпцев, что не зарыта в землю плоть главного демона России, а продолжает источать свои инфернальные миазмы в сердце Красной площади, что нет в массе исторического покаяния, ощущения общей вины царе- и братоубийства – как личной, слезной.

И все же память на удивление существует порой вопреки, и сколько ее ни ничтожь, она все равно пробьется слабыми незабудками сквозь лопающийся бетон забвения. Память хранят не только люди и книги, но и дома, ландшафты. И сказано: «Бог сохраняет всё». Это значит, что Свет сочится к нам из незримого града, Небесного Иерусалима, который всегда здесь, только у нас зачастую нет дара этот свет восприять.

* * *

Самое внятное свидетельство участия Дома Романовых в судьбе слободского города Харькова явлено, безусловно, университетом. Харьковский университет был учрежден указом государя Александра I от 1804 г. фактически по хронологии вторым (одновременно с Казанским) в империи после Московского университета и начал работу в 1805 г. Весь последующий расцвет Харькова – в течение имперского XIX в. и затем советского XX – связан с наличием в нем университета, который стал остовом, на который наросло все воспоследовавшее: наука, промышленность, культура, отчасти православная духовность и мысль.

Под первое здание университета был передан губернаторский дом. Он стал губернаторским сразу после отбытия императрицы Екатерины Великой, для остановки которой был построен.

Императрица останавливалась в нем в 20-х (по нов. ст.) числах июня 1787 г., возвращаясь из Крыма. «Историческая хронология Харьковской губернии» сообщает: «В Харьков въехала государыня 10 июня около 8 часов вечера и была встречена на Холодной горе преосвященным Феоктистом, губернатором Норовым, представителями города и народом. При духовой музыке, помещенной на триумфальных воротах, сто одном выстреле из пушек государыня проследовала во дворец…» Дом уцелел в лихолетья. Когда было построено новое здание университета, в этом открыли Украинский заочный политехнический институт, а в новейшие времена – УИПА (Украинскую инженерно-педагогическую академию).

А в тот памятный день состоялось вечернее гулянье с иллюминацией и фейерверком. На следующий – императрица отправилась на молебен в находящийся рядом Успенский собор: «Опираясь на трость, без зонтика, в полуденный зной, она шла очень тихо, с лицом довольным, исполненным благоволения, величественно и милостиво кланяясь на обе стороны». В тот день «Ее Величество отправилась в дальнейший путь». Событие наделало немало шума в умах горожан, о пребывании императрицы остались в народе изустные байки-легенды – о встрече с философом Сковородой («Отчего ты такой черный?» – «Э, вельможная мати, разве ж ты где видела, чтобы сковорода была белая, коль на ней пекут и жарят, и она вся в огне?»), о топонимах Холодная гора, Хорошево, Безлюдовка.

А к приезду императрицы готовились беспрецедентно. Очевидец Ф.П. Лубяновский рассказал в своих записках: «За неделю перед прибытием в городе уже не было угла свободного; жили в палатках, шалашах, сараях, где кто мог и успел приютиться; все народонаселение губернии, казалось, стеклось в одно место; к счастью, было это летом при ясной, тихой и теплой погоде». Он же вспоминал: «Показался на Холодной горе Царский поезд; настал праздников праздник. Тысячи голосов в один голос громогласно воскликнули: «Шествует!» – и все умолкло. Неподвижно, как вкопанные, в тишине благоговейной все смотрели и ожидали: божество являлось… От ворот до дворца (ныне университет) версты полторы. Императрица ехала шагом и из кареты по обе стороны кланялась; слышен был только звон с колоколен. Не случалось мне быть в другой раз свидетелем такой глубокой тишины и благоговения при многочисленном стечении народа. Императрица показалась на балконе дворца; тут только обычное «ура» загремело по всему городу. Затем смерклось, зажгли фейерверк, на беду не удавшийся; к тому же ракета угодила в шею секретарю Верхнего земского суда. Придворный врач прибежал осмотреть раненого; фейерверк отменен; затем кто-то из свиты вручил счастливому секретарю золотые часы, в изъявление соболезнования от Всемилостивейшей Монархини. Звучит до сих пор у меня в ушах возглас: «Мати ты наша премилосердая», который раздался между тысячами украинцев, когда разнеслась весть о часах».

* * *

Однако мы чуть нарушили хронологию. Сделаем шаг назад. Первым из Романовых, посетившим Харьков, был государь Петр I Алексеевич. Причина была чрезвычайной: в 1709 г. император готовился к сражению с войском Карла XI и поначалу планировал дать главное сражение шведским захватчикам под стенами Харьковской крепости.

Государь начал пребывание в Харькове с молебна о даровании победы русскому оружию. Приняв Николаевскую церковь за соборную, царь присутствовал в ней утром 2 июня. Теперь известно, что судьбоносную роль в Полтавской победе русских войск сыграла чудотворная икона Богородицы Каплуновской, прославленная в с. Каплуновка Ахтырского уезда Харьковской губернии (ныне Сумская обл.). Поначалу образ по призванию государя был доставлен в Харьков, а накануне Полтавского сражения носим перед полками.

В петровский период Харьковская крепость была существенно укреплена, под ней были построены ходы, часть из которых сохранились до нашего времени, с ними связывают таинственные истории. Был прорыт и подземный ход, соединивший соборы Покровский и Николаевский. Сообщалось, что позднее, при работах по закладке фундамента нового здания Азово-Донского банка, принадлежавшего к числу самых мощных финансовых институтов Российской империи, были обнаружены остатки даже двухэтажных подземных галерей.

* * *

С именем государя Александра I Павловича (Благословенного) связывают два разных визита в Харьков. 17 сентября 1817 г. в честь прибытия императора в доме Дворянского собрания, на Николаевской площади, состоялся бал.

Это прекрасное классицистское здание с колоннами, увы, было разрушено во время Великой Отечественной войны, в 1943 г. Но прожило яркую историю. 13 марта 1893 г. в нем состоялось выступление П.И. Чайковского. В 1914 г., с началом Первой мировой войны, дом Дворянского собрания был отдан под лазарет. В декабре 1917 г. тут состоялся Первый Всеукраинский съезд Советов. В период Гражданской войны, когда с июня по октябрь 1919 г. в Харькове была установлена власть Вооруженных сил Юга России, в здании Дворянского собрания была размещена штаб-квартира командующего Добровольческой армией генерал-лейтенанта В.З. Май-Маевского. В 1935 г., после перевода украинской столицы из Харькова в Киев и переезда правительства, здание было передано первому в СССР Дворцу пионеров, и накануне нового, 1936 г. перед этим зданием была зажжена первая в УССР новогодняя елка для детей.

О пребывании в Харькове Александра I также рассказано, что государь «…изволил прибыть в соборную церковь, прослушать там краткое молебствие и отбыл в дом купца Ломакина, где изволил остановиться. На другой день, в 8 часов утра, Император прибыл в университет, где ему были представлены профессора и все студенты; их вызывали по фамилии, они кланялись и уходили. Осмотрены были библиотека и кабинеты. В поданной Ему книге Государь написал: 18 сентября 1817 года. Александр».

Второй же, если позволительно так выразиться, «визит» произошел при обстоятельствах трагических и таинственных. В конце 1825 г. страну облетела горестная весть, что государь скончался в Таганроге, и тело повезли в закрытом гробу в Санкт-Петербург. Путь был длинный и долгий, 9 января 1826 г. гроб был доставлен в Харьков и простоял в Успенском соборе до 12 января по причине обилия русских православных граждан, притекших отдать последний поклон своему царю. Говоря точнее, гроб стоял в примыкающей к храму вплотную строившейся колокольне, названной именно в честь императора Александровской. Сегодня мы достоверно знаем, что тела императора Александра I Павловича в гробу быть не могло, поскольку царь был жив и до кончины в 1872 г. подвизался в скиту возле Томска как старец под именем Федор Кузьмич.

Известно, что скорбный груз из Таганрога сопровождал конвой из улан Чугуевского полка, среди которых был рядовой Ефим Репин – отец будущего знаменитого художника.

О харьковском Успенском соборе следует непременно сказать, что к нему причастен был еще царь Алексей Михайлович (Тишайший), по ходатайству местной общины в 1658 г. издавший указ (отсчет лет от Рождества Христова был введен в России в 1700 г. Петром Великим): «Лѣта 7166 августа въ день по государеву цареву и великаго князя Алексѣя Михаиловича… указу окольничему Ѳеодору Михаиловичу Ртищеву да Григорью Михаиловичу Аничкову да дьякамъ Давиду Дерябину да Игнатью Матвѣеву да Андрѣю Селину. Великій государь царь… указалъ послать изъ приказу Большаго дворца въ новый городъ въ Харьковъ въ соборную церковь Успенія Пречистые Богородицы книги евангеліе напрестольное, апостолъ, псалтырь со возслѣдованіемъ, минею общую, шестодневъ тое жъ соборные церкви съ попомъ Иваном Аѳанасьевымъ…»

* * *

Александр I учредил в Харькове не только университет, но и институт благородных девиц, открывшийся – обратим внимание на дату – 22 сентября 1812 г. Через полмесяца после Бородинской битвы! У истоков института стоял Г.Ф. Квитка-Основьяненко. Дадим несколько показательных цитат.

К.М. Сементовский: «Что же касается воспитания девиц, то ни в Харьковской, ни в соседских с нею губерниях в то время для девиц не существовало общественных заведений. Гр. Ф. Квитке принадлежит первая мысль об учреждении такого заведения в Харькове. Его же заботливости, трудам и жертвам (Григорий Фёдорович потратил на институт почти всё своё состояние. – С.М.) принадлежит и осуществление этой мысли. Его стараниями открыт институт, где должны были получать воспитание по две девицы благородного происхождения из беднейших семейств каждого уезда Харьковской губернии, чтобы потом, в свою очередь, быть наставницами и учительницами дочерей достаточных помещиков. Вскорости в институт были помещаемы дочери достаточных помещиков на их собственное иждивение, а недостаточных на счет императрицы Марии Федоровны».

Многолетний директор института писатель П.П. Гулак-Артемовский (дядя композитора С.С. Гулака-Артемовского, сделавшего карьеру в Императорской капелле М.И. Глинки. – С.М.) так вспоминал первые годы его существования: «Когда все было готово к открытию института, получена была роковая весть о занятии неприятелями древней столицы России. Весть эта едва было не разрушила задуманного предприятия при самом приступе к его исполнению. Несмотря на это, институт был открыт. Скудность способов его существования в наемных домах в течение последовавших за тем 1813, 1814, 1815, 1816 и 1817 годах заменялась и восполнялась некоторым образом богатством бескорыстного усердия ученых чиновников здешнего университета и гимназии, предложивших услуги свои этому скромному святилищу отечественного образования, безвозмездным преподаванием воспитанницам онаго учебных предметов. В остальных нуждах заведения сочувствовал ему, с истинным самоотвержением, ближайший блюститель его благосостояния покойный Квитка».

И наконец, высказывание великого князя Николая Павловича, посетившего Харьков в 1815 г., за десять лет до своего восшествия на престол: «…Я подобного заведения, в рассуждении цели и намерения, в пределах пространной России, не находил еще».

И уже в 1839 г. Харьковский институт благородных девиц по распоряжению Николая І Павловича был переведен на улицу Сумскую, 33 – в здание, строившееся для кадетского корпуса, который открыли все же не здесь, а в Полтаве. К сожалению, здание, возведенное по проекту москвича Д.Т. Торопова, было разрушено в 1943 г. Теперь на этом месте стоит гигантский страшный куб Харьковского академического театра оперы и балета. Сам институт (с частью имущества, зато в составе 157 воспитанниц, 38 человек персонала и 46 членов семей служащих) через Одессу эвакуировался в 1920 г. в Сербию, где просуществовал до 1932 г.

* * *

Полагают, что с появлением военных поселений в соседствующем с Харьковом уездном Чугуеве именно этот маленький городок на полстолетия стал центром повышенного монаршего внимания. Летние царские смотры кавалерии, маневры всех родов оружия, парады и церемониальные марши с салютами стали традиционными для некогда провинциального Чугуева. В городе до сих пор цел царский путевой дворец, в котором неоднократно останавливались императоры Николай I и Александр II.

Бывая в уездном Чугуеве, государи посещали и губернский Харьков. Николай I во время одного из таких посещений в 1832 г. выразил недовольство постройкой университета, определил новое место для женского института за городской заставой, где имелся большой сад, а также указал на отсутствие в Харькове парадного плаца. А в октябре 1852 г., снова будучи проездом в Харькове, счел нужным вмешаться в затянувшийся конфликт харьковского городского головы купца А. Рудакова с губернатором С. Кокошкиным, которые не смогли договориться относительно размещения и аренды торговых мест в городе. Выслушав доклад Кокошкина, царь взял его сторону и сразу отправил Рудакова в двухлетнюю ссылку. Жандармскую карету, увозившую Рудакова, сопровождала длинная вереница роскошных экипажей; так харьковское купечество выразило свою солидарность с городским головой. После кончины Николая I и отмены военных поселений за Чугуевом еще долго сохранялась роль военного центра и царского любимца.

Тенденция сохранилась и при Александре II Николаевиче (Освободителе), как помним, немало повоевавшем в Крыму и на Балканах. Заданный посыл оказался дальним: воинское значение Чугуев сохранил и в советское, и в новейшее время.

* * *

Император Александр II Николаевич первый раз прибыл в Харьков в сентябре 1859 г. из Чугуева, где накануне состоялась его историческая встреча со знаменитым Шамилем, неуловимым долгие годы «имамом Чечни и горного Дагестана». Взятого наконец в плен Шамиля доставили в Чугуев, куда на традиционный смотр войск приехал и царь. Шамилю сохранили право ношения оружия. Это было опасно, но, как считают некоторые наблюдатели, государю была свойственна самоуверенность, отчасти мистическая, что известно и по истории покушений, приведших его к гибели. В честь императора и Шамиля состоялись в Чугуеве военный парад и конные состязания, в которых принял участие и сын вождя горцев Гази-Магомед, заслуживший похвалу Александра Николаевича. Шамиль также отдал должное участвовавшим в параде сыновьям царя… Сегодня о царских визитах в Чугуеве осталась живописная легенда, связанная с сохранившимся до сегодняшнего дня зданием Штаба военных поселений 6 военных округов, да и сам град Чугуев в целом – образчик имперской архитектуры.

Высокую башенку этого здания некогда украшали часы со звоном и музыкой, считавшиеся тогда шедевром часовой механики. Рассказывают, что в определенное время под бой и музыку из дверцы в часах выходили фигурки, изображавшие улана, гусара, драгуна и кирасира, маршировали и скрывались в другой дверце. Вроде бы простоявшие после многолетней поломки часы однажды удалось оживить – к приезду Александра II.

Духовным образом связана с государем Александром Николаевичем и университетская Антониевская церковь Харькова. В 1867 г. профессорами университета, в память спасения императора Александра II 4 апреля 1866 г., был пожертвован образ Александра Невского, а студентами, в память 25 мая 1867 г. (на царя в Париже было совершенно покушение А. Березовским), – образ Спасителя. Увы, всего этого сегодня мы в храме не увидим, хотя здание отреставрировано и иногда в нем разрешено совершать богослужения.

* * *

Трагически, но и духоподъемно связана Харьковщина с таким поразительным событием, как крушение императорского поезда близ станции Борки.

Спасов скит – так теперь снова называется железнодорожная платформа, располагающаяся на 865 км к югу от Москвы, на месте, где 17 (29) октября 1888 г. произошло крушение императорского поезда.

Вся Россия восприняла спасение царской семьи как чудо. Молебенное благодарственное эхо прокатилось по великой империи: в честь чудесного спасения повсеместно возводились храмы, по всей стране собирались пожертвования на постройку близ харьковских Борков огромного храма Христа Спасителя и часовни Спаса Нерукотворенного, что и было осуществлено в 1891–1894 гг.

Царский поезд шёл из Севастополя в Москву. Официальной причиной крушения были признаны технические нарушения – превышение численной нормы вагонов и скорости движения состава, приведшие к качке и сходу с пути на изгибе трассы. Существовала также описанная позднее версия, что крушение было вызвано взрывом бомбы, заложенной помощником повара императорского поезда, человеком, связанным с террористами-революционерами (он впоследствии скрылся за границей).

В результате катастрофы 21 человек погиб, 35 получили ранения. Вагон с царской столовой, в которой находились Александр III Александрович и его супруга Мария Федоровна с детьми и свитой, был искорежен, фактически разрушен полностью, но никто из членов императорской фамилии, по счастью, не пострадал. Большинство пассажиров этого вагона отделалось легкими ушибами, ссадинами и царапинами. К слову, в нем находился и будущий российский император Николай II Александрович, старший сын государя, тогда двадцатилетний цесаревич. Рассказывали, что Александр III, человек богатырского телосложения и незаурядной силы, стоя удерживал на себе крышу сошедшего с колеи и разбившегося вагона, пока пострадавшие выбирались из него.

В вагоне царских детей в момент крушения находилась лишь великая княжна Ольга Александровна, впоследствии известная художница, выброшенная вместе со своей няней на насыпь, и малолетний великий князь Михаил Александрович, вынутый из обломков охраной при помощи государя.

Величественный храм Христа Спасителя был построен в русско-византийском стиле XVII в. в 60 м от железнодорожной насыпи и вмещал до 700 человек. Часовня Спаса была воздвигнута на том месте, где сошел с насыпи вагон-столовая, и состояла из пещерной части, расположенной в железнодорожной насыпи, и четырехгранной башни с золотой главой. Тут же был разбит парк. Некоторый начальный период Спасов скит находился под эгидой Святогорской Свято-Успенской обители (с 2004 г. – пятой русской лавры).

На деньги железной дороги и добровольные пожертвования здесь были построены больница и дом для престарелых железнодорожников, открыты церковно-приходская школа, народная бесплатная библиотека. Спасов скит как место явленного чуда спасения императорской семьи изобильно привлекал паломников, несколько раз приезжал сюда и император.

Увы, храмовый комплекс был полностью разрушен в годы Великой Отечественной войны. В безбожное время платформа называлась Первомайской. А в новейшие времена, спустя десятилетия, в 1992 г. силами местных жителей началось восстановление часовни на прежнем месте. К лету 2003 г. при активном участии ЮЖД реконструкцию часовни завершили. Крест с Распятием Спасителя поставлен в 2007 г. на месте алтаря разрушенного храма Христа Спасителя и изготовлен из дуба, поднятого со дна р. Десны в Черниговской обл. Утверждают, что дуб пролежал в воде более 1000 лет.

С 2012 г. в воскресенье и праздничные дни все электрички, идущие из Харькова на юг, в сторону станции Лозовой, делали короткую остановку у платформы Спасов скит, и православные могли поклониться святыне.

«Нам сейчас сложно представить те чувства, которые питал тогда русский народ к своему Державному отцу, – читали мы в газете харьковской организации «Русь Триединая». – После чудесного спасения Императорской семьи был засвидетельствован небывалый подъем патриотизма и любви к своему монарху. По всей многонациональной Российской Империи, а в то время это была земля от Польши, Финляндии и до Камчатки, служились благодарственные молебны, раздавались призывы увековечить чудесное событие. Были построены десятки храмов, богаделен, учреждены памятные стипендии. В Крыму, в Бахчисарае, магометанское общество воздвигло православному Царю памятник-фонтан. …В Харькове был предпринят ряд памятных мероприятий, отливка серебряного колокола для Благовещенской церкви (ныне – кафедральный собор)». Воистину своеобразным приношением государю Александру III стало строительство с 1890 по 1892 г. в конце улицы Немецкой здания Коммерческого училища – первого харьковского проекта молодого архитектора А.Н. Бекетова, который впоследствии придаст городу своими строениями особый облик, сохраняемый и поныне.

В вагоне, в котором находилась семья Александра III во время крушения, находился список древней вологодской иконы Спаса Нерукотворенного. Среди разрушений и обломков икона была найдена невредимой на прежнем месте, поэтому и решено было освятить престол домовой церкви Коммерческого училища в честь этой иконы с празднованием храмового праздника 16 (29 н. ст.) августа. Церковь эта по своему внутреннему благоустройству была лучшей из всех домашних училищных церквей Харькова и вмещала до 600 человек.

В Великую Отечественную войну храм был разрушен прямым попаданием авиабомбы, при восстановлении здания на его месте возвели актовый зал. Теперь в этом доме располагается национальный университет «Юридическая академия Украины имени Ярослава Мудрого», а улица давно носит название Пушкинской.

После той катастрофы Александр III стал испытывать сильные боли в пояснице. Обнаружился нефрит почек, усилившийся простудой. Осенью 1894 г., почувствовав сильное ухудшение самочувствия, царь отправился в Крым, однако 20 октября скончался. Как помним, фактически на руках у святого о. Иоанна Сергиева (св. прав. Иоанна Кронштадтского).

Харьковцам была предоставлена возможность проводить всенародно любимого государя в последний путь: для прощания гроб с телом был выставлен на харьковском вокзале.

И еще. У Александра III была любимая лайка Камчатка, подаренная матросами. Собака императора погибла во время крушения поезда в Борках.

* * *

Через неделю после кончины Александра III в дневнике его сына, престолонаследника Николая II, появилась запись: «28-го октября. Пятница. День свадьбы дорогих Папа и Мама! Сколько страданий для нее – ужасно! Помоги, Господь! Останавливались в Борках и Харькове для панихид. Везде такие же встречи – почетные караулы, все начальство, учебные заведения и пр.». Лишь через десять лет Николай Александрович снова приедет в Харьков.

Свой визит в Харьков 4 мая 1904 г. Николай II предварил остановкой в деревне Малиновка под Чугуевом, где был лагерь пехотной дивизии, пятый по величине в империи. (Деревню кинозрители помнят по комедии «Свадьба в Малиновке».) Уже началась война с Японией, войска готовились к отправке на фронт. Император осмотрел квартировавшие в то время в Харькове полки – Пензенский и Тамбовский пехотные и 1-й Оренбургский казачий, нашел их в отличном состоянии и напутствовал в поход. Затем вернулся в поезд и приехал к харьковскому вокзалу, где был встречен депутацией от Харьковской губернии. Проехав по городу, государь отметил царивший в Харькове порядок, однако задерживаться в городе не стал, выехал в Полтавскую губернию.

И снова судьба отмерила десять лет. Уже началась война. 23 ноября 1914 г., в 9 часов утра, Николай II прибыл в Харьков. После приема в зале Дворянского собрания поехал в собор, где архиепископ Харьковский Антоний отслужил обедню. Затем посетил раненых – в трех клиниках университета и в доме дамского комитета. После завтрака продолжил объезд лазаретов, а уже в 4 часа пополудни отбыл на юг. Покидал царь город, как отмечено в его дневнике, «очень довольный встречей и порядком в городе и внешним видом войск». Это был последний визит в Харьков последнего российского императора, страстотерпца.

Посещаемый Николаем II храм в Харькове, носивший имя в честь святого Николая, небесного соименника последнего русского государя, начавшийся с деревянной церкви и превратившийся в конце XIX в. в красавца византийского стиля, был взорван безбожной властью в 1930 г. Николаевскую площадь так очистили «для движения трамваев». Площадь потом носила имена Тевелева, Советской Украины, а теперь – Конституции. Совсем недавно трамвайные пути были здесь упразднены.

«Мы рушим на века и лишь на годы строим», – горько воскликнул поэт-харьковец Б. Чичибабин.

Место Николаевского храма зияет зримой пустотой, по которой проносятся ни о чем не подозревающие автомобилисты. Однако православные люди знают, что ангел-хранитель продолжает пребывать на месте, где был освящен алтарь, даже если храм снесен с лица земли.

В сердце надеюсь, что и этот, символично-державный, храм будет когда-то восстановлен.

Образ незримо присутствующего храма глубоко символичен. То же можно сказать и о присутствии в сердце русского православного человека неотменимого образа Русской Монархии. А если сделать проекцию из сферы идеального на земное, то следует неукоснительно помнить, что принцип царской власти являлся одной из важнейших скреп тысячелетней русской истории. Св. праведный Иоанн Кронштадтский наставлял: «Запомните: если не будет монархии – не будет и России. Только монархический строй дает прочность России, при конституции она вся разделится по частям».

Нет, совсем не случайно в июне 2012 г., приуроченная ко Дню России, в одной из центральных художественных галерей Харькова состоялась выставка работ Елены Борисовой «Цвет Императора», посвященная семье царственных страстотерпцев.

А южнорусские монархисты обратились с прошением в Киевскую митрополию о включении в богослужение молитв о даровании православного царя.

«Христос желал доказать всей России…»

Как под Харьковом был установлен памятник императору Александру III

Электричка из Харькова до платформы Спасов скит идет чуть более часа, через Мерефу, в направлении на Лозовую. Странно осознавать, что подъезжаешь к месту, где в этот самый день век с четвертью назад произошло крушение императорского поезда. То было воистину чудесное событие, «чудо Божие, которое явилось на Помазаннике Божием», – спасение августейшего семейства, ведь тогда погибло немало людей. Мы беседуем о самом, наверное, любимом русском государе, Александре III Александровиче. Мои незнакомые попутчики помнят его неувядающие высказывания: «У России есть только два союзника – армия и флот» или «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать». И даже остроумную резолюцию на папке «дела Орешкина»: «Дело прекратить, Орешкина освободить, впредь моих портретов в кабаках не вешать, передать Орешкину, что я на него тоже плевал».

Название «Спасов скит» возвращено платформе в 2003 г., когда и была освящена восстановленная часовня Нерукотворного Спаса – у самого железнодорожного полотна, на склоне насыпи, «в 49 верстах от Харькова», прямо на месте, где в 1888 г., в день памяти преподобномученика Андрея Критского, то есть 17 октября по ст. ст., в 14 часов 14 минут сошел с рельсов поезд, в котором российский император Александр III с семейством ехал из Крыма в Санкт-Петербург. Неподалеку – станция и поселок Борки, по имени коего и названо это историческое и духовное событие: крушение царского поезда в Борках.

В память о том событии и был тогда основан Спасов скит, приписанный к находящемуся не столь далеко Свято-Успенскому Святогорскому монастырю, что на реке Донец (в новейшее время, с 2004 г., лавра).

30 октября 2013 г. мы прибыли в Спасов скит на освящение памятника государю Александру III, коего благочестивый народ назвал Миротворцем. В православной России хорошо помнили девять евангельских заповедей о блаженствах (Мф. 5: 3—11). «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими», – гласит седьмая. Следует помнить, что в ранних славянских текстах вместо слова «миротворцы» стояло «смиряющиеся», и это определение тоже вполне характеризует личность предпоследнего среди Романовых императора России.

На молебен и торжества стеклось около четырехсот православных – как жителей окрестностей, так и более дальних, прибывших на автобусах, автомобилях, по железной дороге.

В замечательный солнечный день, сверкавший синевой небес и золотом последних листьев, мы прошли от опустевшей электрички по склону к низинке, в которой на краю поселка Первомайский среди по-октябрьски просвечивавшихся деревьев был размещен на гранитном постаменте памятник государю, поначалу сокрытый белым шелком. Думалось о провиденциальности державной привязки, образовавшейся у Дома Романовых с этим конкретным местом, с Харьковщиной в целом, – в связи со страшной аварией и чудесным спасением. В чем здесь послание и поручение для жителей Слобожанщины, для тутошних мест?

* * *

Столетие с четвертью назад в этот день была совсем другая, если не сказать ужасная, погода: лил дождь, была изморозь (или, может, изморось), и в кромешной слякоти государь, как указывают историки, сам распоряжался извлечением раненых из-под обломков разбитых вагонов. Императрица, с поврежденной выше локтя рукой, обходила с медицинским персоналом пострадавших, оказывала помощь, всячески стараясь облегчить раненым страдания. Уже в сумерках, когда все убитые были опознаны и пристойно убраны, а раненые получили первую медицинскую помощь и отправлены на санитарном поезде в Харьков, царская семья отправилась в путь.

Через месяц после катастрофы император вспоминал: «Через что Господу угодно было нас провести, через какие испытания, моральные муки, страх, тоску, страшную грусть и, наконец, радость и благодарение Создателю за спасение всех дорогих сердцу, за спасение всего моего семейства, от мала до велика! Этот день никогда не изгладится из нашей памяти. Он был слишком страшен и слишком чудесен, потому что Христос желал доказать всей России, что Он и доныне творит еще чудеса и спасает от явной гибели верующих в Него и в Его великую милость».

Достаточно быстро у места крушения началось возведение храмового комплекса. 21 мая 1891 г. в присутствии императрицы Марии Федоровны и великой княжны Ксении Александровны состоялась торжественная закладка храма во имя Христа Спасителя. Уверяют, что этот храм по величине, значению и благолепию уступал лишь храму Христа Спасителя в Москве. Проект был составлен архитектором Р.Р. Марфельдом, а все художественные работы выполнил известный профессор живописи В.Е. Маковский (создавший за два года, до 1894 г., 50 живописных образов, из них для иконостаса 38). Кроме того, Маковский написал четыре образа святых для пещерной часовни, эскизы для некоторых мозаик. Увы, до нас дошли лишь черно-белые репродукции этих изображений.

У подножия насыпи был поставлен деревянный крест с изображением Нерукотворного Спаса – как раз в том месте, куда вышла из-под обломков вагона-столовой императорская семья; здесь была воздвигнута пещерная часовня, врезанная в железнодорожную насыпь. В проходе между часовней и башней были установлены четыре черных мраморных доски с указанием имен погибших в катастрофе. На том месте, где императрица с детьми ухаживала за больными, администрацией Курско-Харьково-Азовской железной дороги был разбит сквер – между храмом и часовней.

Сейчас неподалеку от часовни, ближе к новозаложенному храму, мы видим беседку с деревянным распятием, также поставленным в 2003 г.

Затруднительно бывает читать любые списки, но тут – что ни имя, то веха. Читаешь, и уже знаешь эти судьбы, нередко трагические, мученические. В торжестве освящения храма и часовни Спаса Нерукотворного, состоявшемся 14 июня 1894 г., приняли участие государь император Александр III, его супруга Мария Федоровна, великий князь Сергей Александрович, великая княгиня Елисавета Феодоровна, великий князь Михаил Александрович, великий князь Александр Михайлович, великая княжна Ксения Александровна, а также министр внутренних дел Российской империи И.Н. Дурново, обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев и харьковский губернатор А.И. Петров. Освящение часовни было совершено епископом Сумским Иоанном (Кратировым), а храм Христа Спасителя при изрядном стечении народа освятил архиепископ Харьковский и Ахтырский Амвросий (Ключарев).

Тогда же на станции Борки был открыт инвалидный дом для железнодорожных служащих, названный именем государя императора. Перед входом 17 октября 1913 г. был открыт памятник государю императору Александру III – в виде бюста императора в сюртуке и фуражке, на постаменте из розового гранита. Деньги на монумент пожертвовали служащие железной дороги.

Стоит ли сомневаться, что Спасов скит стал местом паломничества и молитв, куда изобильно стекались православные. В разные годы скит посетили многие представители Дома Романовых, трижды тут побывал государь Александр – 22 октября 1891 г., 11 мая 1893 г., 15 июня 1894 г.

Харьков обязан государю Александру Александровичу «повышением статуса духовной столицы Слобожанщины путем возведения выдающихся шедевров градостроительства, храмового зодчества и возвышенной архитектуры и резким и быстрым промышленным и торговым строительством. Вследствие необычайно высокого положения Харькова как центра железнодорожного сообщения в огромной Российской Империи, город приобрел статус крупного промышленного и торгового центра».

Судьба насельников здешней обители была трагична. 29 декабря 1918 г. отряд матроса-большевика П. Дыбенко (злодей – родом из черниговских крестьян) после издевательств и пыток расстрелял в Спасовом ските монахов, включая настоятеля, 75-летнего отца архимандрита Родиона, шестерых настоятелей ближайших храмов, а также офицеров, укрывшихся в монастыре.

* * *

В судьбе нового монумента Александру III в Спасовом ските приняли участие российский фонд «Возрождение культурного наследия», в рамках собственной программы «Романовские святыни», осуществляемой особенно активно в год 400-летия Дома Романовых, а также харьковская общественная организация «Русь Триединая» и настоятель храма Нерукотворного Образа Спасителя с. Первомайское иерей Леонид Побигайленко.

Появление памятника было бы невозможно (и участие отражено на боковых плитах пьедестала) без Президента России В. Путина, руководителя РЖД и фонда Андрея Первозванного В. Якунина и, разумеется, без благословения архиепископа Изюмского и Купянского Елисея.

Сказаны были благодарственные слова в адрес изготовителей памятника – мастерской Михаила Сердюкова из г. Кропоткина Краснодарского края. Прежде чем попасть в Харьков, переехать через нынешнюю межгосударственную границу, бюст побывал в Николо-Берлюковском монастыре под Москвой. Автор памятника (бюст на постаменте достигает высоты 2,6 м, его вес 1,8 т) заслуженный художник РФ Александр Аполлонов, скульптор, известный на Кубани такими своими работами, как памятники императрице Екатерине II и «Морская слава России», бюст Георгия Жукова, мемориалы кубанским казакам.

Взяла на себя ответственность за установку монумента глава администрации Боркского сельсовета Харьковской обл. Татьяна Давиденко. Без широкого оповещения, чтобы не вызывать преждевременного противодействия, памятник 7 октября был доставлен на место установки, где все работы помогли осуществить представители харьковских фондов «Спаси и сохрани» (руководитель В. Картавых) и «Честь и достоинство» (руководитель И. Масалов).

Следует понимать сложность общественно-политической ситуации на Украине и учитывать немалое политическое давление и противодействие осуществленной акции в условиях украинского «евровыбора».

Молебен и церемонию освящения памятника возглавил архиепископ Елисей, в сослужении с духовенством Змиевского благочиния. Присутствовали на торжествах также Генеральный консул РФ в Харькове С. Семенов, консул-советник генконсульства В. Мокин, предводитель Харьковского губернского дворянского собрания В. Чернай, начальник управления МВД Украины на ЮЖД генерал-майор А. Мельниченко, представители общественных организаций, деятели культуры, журналисты.

Освятив здесь также фундамент строящегося храма в честь святых царственных страстотерпцев, владыка Елисей в прочувствованном и взвешенном пастырском слове подчеркнул: «В царствование Александра III Россия достигла вершины своего могущества. От Царя, безусловно, требовались титанические усилия, чтобы твердой рукой вести Россию по намеченному курсу. Как изо всех сил удерживал он рухнувшую крышу вагона, спасая всех, так же, надрываясь, удерживал он Россию от бездны национальной катастрофы, руководствуясь в своем служении Христовыми заповедями и всемерно уповая на помощь Божию».

По окончании торжеств, исполнив совместно гимн Российской империи «Боже, Царя храни», православные отправились на трапезу. Всех неподалеку угощали спасатели – кулешом из полевой кухни.

Восстановление царского монумента в Спасовом ските следует, разумеется, понимать не только как дань памяти, но и как один из связующих державных моментов, способствующих воссоединению временно расчлененного русского народа. Внятно прозвучало у нового памятника: «Прошлый фундамент монархической государственности столетиями был основой стабильного развития Отечества. Наша история лишь на внешнем плане противоречива и фрагментарна, в глубинной сути она непрерывна и едина. Каждая эпоха несла в себе набор отрицательных и положительных черт, наша задача – обобщить положительный опыт прошлого и призвать его в помощь строительству будущего. Принцип сильной, ответственной власти являлся одной из важнейших скреп тысячелетней русской истории».

Над нами высился бронзовый государь Александр III в державной короне, и вспоминалось, как святой праведный Иоанн Кронштадтский, на руках коего государь почил в Ливадийском дворце близ Ялты, пророчески наставлял нас всех: «…Я предвижу и восстановление мощной России, еще более сильной и могучей. На костях вот таких мучеников, помни, как на крепком фундаменте, будет воздвигнута Русь новая, – по старому образцу; крепкая своей верою в Христа Бога и во Святую Троицу; и будет по завету св. князя Владимира – как единая Церковь. Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие престола Господня!»

Мы глядели на памятник, а в руках держали иконки Богородицы «Песчанской», подаренные владыкой Елисеем.

Пушкин в Харькове

История украинского национализма началась век назад – с попытки теракта в отношении не кого-нибудь, а именно памятника Пушкину в Харькове. Похоже, этим она и заканчивает: 9 ноября 2022 г. памятник снесен.

В 1904 г. Украинская народная партия, основанная апостолом украинского национализма Мыколой Михновским, решила взорвать в Харькове пушкинский памятник. Возведенный, между прочим, по инициативе и на пожертвования горожан. Как и следовало ожидать, пишет в наши дни наблюдатель Анатолий Тихолаз, в силу неизбывной бездарности, являющейся родовой травмой этого антропологического типа, даже такое плевое дело «террористы» умудрились провалить: лишь слегка повредили постамент, вследствие чего партия заработала в городе репутацию «кружка политических придурков».

УНП Михновского вела активную агитацию о революционной борьбе среди студентов и интеллигенции. О том, что это был за человек, говорят его высказывания: «Украинская нация должна уничтожить правление над собой чужеземцев, поскольку они выжигают душу самой нации. Должна нация добыть себе свободу, даже если зашатается от этого целая Россия! Должна нация добыть себе свободу из рабства национального и политического, даже если прольются реки крови!» Или из его десяти принципов: «Все люди – твои братья, но москали, ляхи, венгры, румыны и жиды – это враги нашего народа, пока они правят над нами и эксплуатируют нас».

Прошло сто десять лет (!). 2014 год. В день, когда исполнилось 215 лет со дня рождения поэта, его памятник в Харькове был осквернен украинскими русофобами: желтой краской на постаменте был нарисован «трызуб», каменное основание исписано ругательствами, у подножия, рядом с цветущей клумбой, оставлены следы краски, а с обратной стороны осквернители крупными буквами написали «Слава Украине». Такого рода фортелей не выкидывали даже немцы, оккупировавшие Харьков с октября 1941 по август 1943-го. Харьковским сотрудникам городского хозяйства, очень быстро смывшим позорную краску, горожане были благодарны.

В продолжение евангельского сюжета об Иуде: в 1924-м Михновский повесился после подозрительно быстрого освобождения из ГПУ, оставив предсмертную записку невнятного содержания. Историки из числа его поклонников предпочитают не углубляться в детали его смерти, успокаивая себя тем, что, мол, «дело темное».

А дело, между прочим, ясное. Если все твои взгляды сводятся к заповеди любить себя и ненавидеть «чужого», ты должен понимать, что созданные тобою в невероятных интеллектуальных муках «десять заповідей УНП» (ключевые слова: «ненавидь», «зневажай», «не приятелюй») кардинально противоречат тем заповедям, на которых вот уже не одну тысячу лет держится мир. Было бы лишним напоминать, что за нарушение заповедей Бог карает. В этом случае неизбежность и неотвратимость наказания гарантирована.

Украинская «Википедия» зачем-то сообщает: «На його прикладі служіння Україні десятиліттями виховувались покоління української молоді у Канаді, США, Аргентині, Бразилії, Австралії». Да уж, воспитали. Сиди эти воспитанники и дальше в Аргентине с Канадой, не велика беда. Но их теперь и в Харькове навалом. Видать, решили воспитываться «на його прикладі» с самого начала, ничего не пропуская. А ведь, поди, знают, чем этот «приклад» кончил. Ну что ж, это их выбор: будущее они себе обеспечили.

А вот каково их настоящее: еще в марте 2022 г. группа «общественности» выдвинула русофобскую топонимическую инициативу с целью очередной раз переписать историю, в частности, как призвали в обращении к мэру эти некогда русские люди, «вернуть первое название Пушкинской улицы, одной из центральных, которая с начала XIX века называлась Немецкая, или Большая Немецкая. Конечно, имя Пушкина не имеет отношения к нынешней российской агрессии, но он – мощный символ русского мира, с одной стороны, а с другой, как поэт уже зарубежный, не имеет такого влияния как раньше, его уже и в школах не изучают тщательно. К тому же он ни разу не был в Харькове, презрительно отозвался о нашем университете. Свое историческое название улица потеряла во время всероссийского почитания 100-летия поэта, новое название было спущено сверху, что имело очевидные признаки идеологической имперской акции. Немцы были третьей по численности нацией города, к 1917 году почти все мощные заводы Харькова были построены именно ими. Украина в ближайшее время вступит в ЕС, этот шаг будет нам полезен…»

Согласитесь, дивный заход с Пушкинской на Немецкую! С обоснованием, весьма показательным! Именно так поступили фашистские оккупанты, войдя в Харьков в октябре 1941 г.

«Харкiв, де твое обличчя?» – когда-то воскликнул малороссийский поэт. Сегодня ответ на этот вопрос ужасен.

* * *

Известно, что Пушкин провел на юге Российской империи около четырех лет. За эти годы Александру Сергеевичу удалось побывать во многих городах Крыма, Одессе, Запорожье, Екатеринославе (ныне Днепр), Чернигове, Мариуполе, Каменке (на Черкащине), Нежине и многих других. Сохранилась карта территорий нынешней Украины, нарисованная Пушкиным. Малороссия осталась в творчестве русского гения – множество произведений посвящены её природе, городам и людям. Читая их, понимаем, что поэт полюбил историю и культуру малороссов. Это памятно и по тому восторгу, с которым он принял сочинения Гоголя. Вот начало предисловия к гоголевской публикации в пушкинском журнале «Современник»: «Читатели наши, конечно, помнят впечатление, произведенное над ними появлением «Вечеров на хуторе»: все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина!..»

В Харькове Пушкин, к сожалению харьковцев, так и не побывал. Но тема «Харьков и Пушкин» вполне содержательна.

Харьков после открытия в 1805 г. университета (по указу государя Александра I от 1804 г.) становился значимым городом не только Слобожанщины, но и в целом Южной Руси к востоку от Малороссии, в нем бывали друзья и родственники поэта Пушкина – родной брат Лев Пушкин, поэты Василий Жуковский, Антон Дельвиг.

Пушкин и сам намеревался посетить Харьков – в частности, ради встречи с проживающими здесь знакомыми – Руфином Ивановичем Дороховым, прапорщиком Нижегородского драгунского полка, и Михаилом Андреевичем Щербининым, офицером, с 1820 г. служившим председателем гражданской палаты. Пушкин вел активную переписку с семьей Щербининых. Вроде бы Михаил Андреевич находился под следствием по обвинению в распространении пушкинских стихов, которые, по мнению доносчиков, были слишком вольнолюбивы. В исследовании пушкиниста В. Моисеенко сообщается: «По пути Пушкину удалось уточнить, что Дорохов и его друзья уже воюют на Кавказе, а друг его молодости Щербинин негласно находится под следствием по доносу подпрапорщика Курилова, обвинявшего его в распространении вольнолюбивых пушкинских стихов, и прибытие его в гости Пушкина еще больше усилило бы подозрения. Дорохова через несколько недель Пушкин нашел на Кавказе, а со Щербининым встретился в конце того же 1829 года в Петербурге».

В Харькове также жил еще один знакомец Александра Сергеевича – участник войны, поэт Владимир Федосеевич Раевский, которого поэт 5 февраля 1822 г. предупредил о неизбежном аресте, после которого Раевский стал «первым в истории декабристом».

Но попасть в Харьков Пушкину так и не удалось. Об этом он в «Путешествии в Арзрум» оставил едкую, в своем стиле, реплику: «Мне предстоял путь через Курск и Харьков; но я своротил на прямую тифлисскую дорогу, жертвуя хорошим обедом в курском трактире (что не безделица в наших путешествиях) и не любопытствуя посетить Харьковский университет, который не стоит курской ресторации».

Сарказм поэта следует отнести, конечно, в первую очередь не к самому университету, а к вышеупомянутой обстановке. А в самом Харьковском университете, между прочим, в 1825 г. побывал друг Пушкина, польский поэт Адам Мицкевич, поскольку здесь преподавал его родной брат Александр.

Однако 12 сентября 1829 г., возвращаясь из Закавказья, Пушкин, похоже, изменил свой маршрут на север. По мнению харьковского краеведа А. Зинухова, пять дней, с 12-го по 17-е, поэт все-таки провел в Харьковской губернии, где теперь располагаются поселки Карачёвка и Бабаи, в имении губернского прокурора Петра Андреевича Щербинина, с которым велась активная переписка. С Бабаями, напомним, связана биография философа Г. Сковороды, именно там написавшего свою книгу «Сад божественных песней, прозябший из зерн Священнаго Писания». Почти на окраине Бабаев, недалеко от источника Сковороды, есть красивая лесная полянка, где любил бывать поэт Б. Чичибабин; «там некогда гулял и я», многократно, сам и с семьей.

Известно, что Пушкин использовал в работе некоторые книги и материалы библиотеки Харьковского университета. Например, в «Истории Петра I» писатель взял некоторые сведения, привезенные из этой библиотеки товарищем поэта Михаилом Погодиным, а при работе над «Историей Пугачева» Пушкин использовал статью «О внутреннем состоянии донских казаков в конце XVI столетия» выпускника Харьковского университета Василия Сухорукова. О Сухорукове Пушкин писал: «Вечера проводил я с умным и любезным Сухоруковым. Сходство наших занятий сблизило нас».

Некоторые харьковские литераторы работали с Пушкиным в основанных им же изданиях – «Современнике» и «Литературной газете». В редакциях можно было заметить Василия Сухорукова, Ореста Сомова, Алексея Петровского. Встречались с поэтом и другие харьковцы – писатель Василий Алексеевич Якимов, историк и поэт Иван Васильевич Росковшенко, математик Михаил Васильевич Остроградский. В Молдавии Александр Сергеевич пересекся с ректором Харьковского университета Андреем Ивановичем Стойковичем.

* * *

Пушкин, конечно, повлиял на культуру Харькова, города имперского, русского: в конце XIX – начале XX в. у горожан хорошим подарком ребенку считался томик произведений поэта. Среди харьковцев тексты и стихи Пушкина зачастую ходили и в рукописях. В Национальной библиотеке Украины им. В.И. Вернадского в Киеве числятся 104 листа стихотворного романа «Евгений Онегин», переписанных от руки неизвестным поклонником из г. Лозовая Харьковской губернии. Не сожгли ль их украинские манкурты в кострах ненависти, как те 100 млн русских книг из библиотек?

Харьковчанка Христина Алчевская, основательница первой воскресной школы для женщин-анальфабеток (то есть не умеющих читать), особо выделяла сказки Пушкина и рекомендовала их для чтения в народных школах. Впоследствии Пушкин был внесен в ее рекомендательное библиографическое пособие «Что читать народу».

Столетие со дня рождения поэта в Харькове отмечали основательно – вторую, наряду с улицей Сумской, центральную улицу города – Немецкую – переименовали в Пушкинскую. К этой дате городская дума приняла решение об установлении на народные средства памятника Пушкину. Однако деньги сразу собрать не удалось, поэтому памятник появился только в 1904 г. Заказ получил известный одесский скульптор Б.В. Эдуардс. Установить памятник планировалось, как рассказывают, в центре, тогда это была Сергиевская площадь (потом Пролетарская), однако получил он место на улице своего имени, что понятно. Монумент был открыт на 105-летие со дня рождения поэта, который по старому стилю отмечался 26 мая. Отметим, что именно памятник Пушкину, «солнцу русской поэзии», символу русского языка и русской культуры, стал первым памятником в истории Харькова.

Однако в том же году, ночью 31 октября, несмотря на день святого Луки (который, по народным приметам, выводит из людей гниль), памятник Пушкину был подорван. В окрестных домах из окон мощной взрывной волной выбило стекла, но человеческих жертв, к счастью, не случилось. Памятник остался почти без повреждений, лишь откололся кусок от постамента. На месте акта вандализма были обнаружены листовки с националистическим содержанием. Автор текста и организатор взрыва был без труда определен – им оказался, как мы писали выше, известный украинский националист и революционер, адвокат Мыкола Михновский.

Памятник Пушкину подорвало боевое крыло партии Михновского – «Оборона Украины». Мотивы своих действий ублюдки объясняли так: Пушкин в своих произведениях исковеркал образ Мазепы, показав его предателем.

Акт был реакцией на празднование 250-летия воссоединения Малороссии и Великороссии. Михновцам было непонятно, почему в городе установлен памятник именно Пушкину, а не Шевченко. Как ни странно, за эти действия никто наказан не был.

Увы, мы живем в такие времена, когда мерзавцу и человеконенавистнику, русофобу Михновскому открыта памятная доска с его портретом на первом здании Харьковского университета.

Однако примечательно, отрадно и объединительно – на другом конце короткого Театрального сквера, лицом к городскому театру (ныне – Академический театр украинской драмы имени Т. Шевченко) на улице Сумской в 1909 г. был поставлен выполненный в том же стиле памятник-бюст Н. Гоголю, также изготовленный Б.В. Эдуардсом.

Памятник поэту стал символом русской культуры в Харькове. Возле бронзового Пушкина во время оранжевого переворота 2004 г. собирались городские митинги в поддержку и защиту русского языка.

В 2006 г. Харьковский городской совет постановил в день рождения Пушкина по новому стилю, 6 июня, отмечать День русского языка, в солидарность с Днем Пушкина в России. В этот день у памятника поэту каждый год проходили выступления поэтов и чтецов.

Русское национально-культурное общество Харьковской области под руководством М. Годунова и при содействии Харьковского государственного технического университета строительства и архитектуры (ХГТУСА) проводило Пушкинский конкурс школьных сочинений и рисунков на пушкинские темы.

Харьковский областной научно-методический институт непрерывного образования (ХОНМИНО) до 2014 г. проводил конкурс на знание русского языка: ученики старших классов харьковских общеобразовательных школ писали эссе по творчеству Пушкина и Гоголя.

С 1933 г. в городе десятилетиями работал Академический театр русской драмы имени А.С. Пушкина. Сегодня имени русского гения в названии нет.

Не забывали поэта и харьковские любители стрит-арта. Улица Пушкинская изобиловала изображениями поэта, сценами из его жизни и произведений. На одной из стен он представал читающим стихи дамам, на другой – прогуливающимся с Натальей Гончаровой, на третьей – скачущим на сказочном коне…

Отметим граффити в одной из арок. На одной стене арки был изображен Пушкин-дуэлянт, вскинувший пистолет, отбросивший цилиндр и накидку. А на другой – множество персонажей современной массмедийной продукции, то есть разнообразных героев анимационных фильмов, персонажей известной саги «Звездные войны», Рокобопа, Терминатора, комиксоидных персонажей Бетмена и Супермена. Трудно сказать, что имели в виду авторы, разрисовывая арку и подписав «Дуэль века», но тут видится и удар фундаментальной классики по современной, зачастую ничего не стоящей, поп-культуре. Увы, робокопы и бандерлоги взяли теперь сиюминутный верх, закрашивают эти росписи «с чувством выполненного долга».

Альма-матер Харькова

17 (5 по ст. ст.) ноября 1804 г. императором Александром I Павловичем были подписаны Утвердительная грамота и Устав Харьковского императорского университета. Одновременно учреждался университет Казанский. До этого в Российской империи были три университета – Московский (1755), Виленский (1802), Дерптский (1803). В столице Санкт-Петербурге была академия.

Официально Харьковский университет приступил к основной работе, был открыт в январе 1805 г. Первым его ректором и деканом словесного факультета стал получивший всероссийскую известность писатель Петр Гулак-Артемовский, дядя прославившегося впоследствии малороссийского композитора Семена Гулака-Артемовского, завершившего земной путь в Москве. Попутно напомним о важных узах: в 1838 г. за богослужением в Михайловском монастыре в Киеве на баритон Семена обратил внимание М.И. Глинка, предложивший ему переехать в Санкт-Петербург; до 1839 г. обучал малоросса музыке и вокалу, готовил для оперной сцены; а затем, организовав в его пользу несколько концертов, на собранные средства отправил учиться музыке в Париж и Флоренцию.

Сохранилось в центре Харькова первое здание Императорского университета, где польский поэт Адам Мицкевич встречался с ректором Гулаком-Артемовским, в советское время тут размещался Украинский заочный политехнический институт (УЗПИ), ныне носящий гордое имя «Українська інженерно-педагогична академія» (УIПА).

Справочники сообщают, что в первое десятилетие из 47 преподавателей университета 29 были иностранцами (из них немцев – 18, французов – 4 и славян – 7) и только 18 русского происхождения. Значительная часть их преподавала учебные курсы на немецком языке и латыни. Наиболее выдающимися среди них были Христов Роммель и Иоганн Шад. Первый прибыл в Харьков из Марбурга, где занимал кафедру классической словесности. Шад был приглашен в Харьков из Йены по рекомендации Гёте и Шиллера! Из 17 русских профессоров крупными научными силами были И.Ф. Тимковский, И.С. Рижский, Т.Ф. Осиповский. В 1815 году большинство иностранных профессоров вынуждено было оставить Харьковский университет. И в следующее двадцатилетие иностранцев среди преподавателей было 23 %, а русских – 77 %.

Коль вспомнили немецких литературных классиков, не обойдем и своих.

Пушкин, похоже, обижался на Харьковский университет. Поговаривают, что на его основателя Василия Каразина: вроде бы есть свидетельства, что в 1820 г. Каразин писал В.П. Кочубею доносы на Пушкина, которые и повлияли на решение о высылке поэта из столицы.

Благосклонен к русскому Харькову был киевский русский уроженец М.А. Булгаков, Полагают, что прообразом профессора Ф.Ф. Преображенского в повести «Собачье сердце» (1925) стал профессор Харьковского университета В.Я. Данилевский, советский физиолог, академик АН УССР.

Кстати, о Данилевских. Один из них, Григорий Петрович, «русский Дюма», знаменитый писатель на темы отечественной истории, в частности автор романов «Беглые в Новороссии» (1862), «Княжна Тараканова» (1883), «Сожженная Москва» (1886), хотя и окончил юрфак Санкт-Петербургского университета, однако родился на Харьковщине в 1829 г. (называлось это так: село Даниловка Изюмского уезда Слободской губернии), с которой в его биографии связано очень многое. Тут он и был похоронен, хотя скончался в Питере.

* * *

C 1936 по 1996 г. вуз как Харьковский государственный университет (ХГУ) носил имя А.М. Горького. Теперь носит имя В.Н. Каразина.

У памятника Каразину, пять раз менявшего с 1905 г. место установки, а теперь высящегося у главного входа в университет, благодарно вспоминается и городской голова Егор Егорыч Урюпин, который выходатайствовал для Харькова у государя Александра I Павловича указ об основании университета, изыскал у богатой общественности 400 тысяч рублей на учреждение университета, всех убедил! А идея университета в Харькове принадлежала все ж Василию Назаровичу Каразину, государю идею эту и заронившему и резонно впоследствии заметившему: «Я смею думать, что губерния наша предназначена разлить вокруг себя чувство изящности и просвещения. Она может быть для России то, что Древние Афины для Греции».

А ведь и разлила! Особенно в советский период. И Афины или не Афины, а статус, сходный с древней независимой Антиохией, Харькову еще, возможно, придется на себя примерить.

С начала 2000-х мною неоднократно озвучивалась в прессе инициатива установить памятник, быть может, глядящий сверху с улицы Рымарской (тут сохранился маленький домик Урюпина, № 4) на Бурсацкий спуск, с надписью «Егору Егоровичу Урюпину от благодарных потомков» – ведь чем бы был Харьков без университета! Остался бы одним из уездных городков, подобно Богодухову, Чугуеву, Купянску, Балаклее.

А на памятнике Василию Назаровичу Каразину – надпись неотменимая, во веки веков! Кумулятивная фраза собрана из литых букв: «Блажен уже стократно, ежели случай поставил меня в возможность сделать малейшее добро любезной моей Украине, которой пользы столь тесно сопряжены с пользами исполинской России».

В бывшей УССР, увы, сиюминутно возобладали силы, пытающиеся отсечь окончание фразы и связанные с ним смыслы. Мы же можем только восхититься этими скрижальными формулировками, ставшими девизом для многих харьковских поколений.

В советское время, в 1920-х, от подписи на памятнике Каразину было отбито слово «Императорскаго». Восстановлено – в 2004 г.

* * *

Харьковской епархией и университетскими силами издавался на рубеже XIX–XX вв. уникальный всероссийский религиозно-философский журнал «Вера и разум» (в котором публиковались лучшие умы русского богословия и философии всей империи), тут служили митрополит Антоний Храповицкий и настоятель университетского Антониевского храма протоиерей Николай Стеллецкий.

С Харьковским университетом связаны имена нобелевских лауреатов Ильи Мечникова, Льва Ландау и Саймона Кузнеца, памятники которым установлены перед главным корпусом университета в 2016 г.

Саймон (разумеется, Семён) Кузнец учился в Харьковском университете в годы Гражданской войны, на юридическом факультете, а после эмиграции в США завершил образование в Колумбийском университете. Впоследствии повлиял на мировую экономическую мысль середины и второй половины XX в. Работал в ряде исследовательских организаций, в частности в Национальном бюро экономических исследований США, преподавал в Пенсильванском и Гарвардском университетах, был консультантом правительств Тайваня, Японии, Индии, Южной Кореи, Израиля. Известен прежде всего концепцией валового внутреннего продукта (ВВП). Прославился сравнительным анализом экономического роста различных стран мира. Кузнец пришел к выводу, что проблемы экономического роста не могут плодотворно изучаться только в рамках экономики. Нужно учитывать антропологию, социологию, политологию, демографию. Был удостоен Нобелевской премии в 1971 г. – за работы по исследованию проблем экономического роста.

А Лев Ландау с 1932 г. возглавлял теоретический отдел Украинского физико-технического института (УФТИ) в Харькове, с 1935 по 1937-й был заведующим кафедрой общей физики Харьковского государственного университета. Именно в эти годы, указывают его биографы, ученый сформулировал и начал осуществлять свою жизненную программу – написать полный курс теоретической физики и окружить себя профессионалами. Вокруг Ландау собралась группа талантливых молодых людей, увлеченных наукой. В Харькове проводились международные физические конференции, которые посещали крупные иностранные ученые. Город стал центром теоретической физики в СССР.

Предметом трудов Ландау были квантовая механика, физика твердого тела, физика космических лучей, гидродинамика, квантовая теория поля и другие отрасли и направления. Ландау является одним из основателей теории сверхпроводимости. Нобелевскую премию по физике получил в 1962 г. за «пионерские работы в области теории конденсированных сред, особенно жидкого гелия». Уже при жизни Ландау стал признанным классиком науки, его избрали своим почетным членом академии наук СССР, Дании, Нидерландов, США и Германии.

* * *

С Харьковским университетом были связаны также такие знаменитости, как химик Н.Н. Бекетов, историк Д.И. Багалей, глазной хирург Л.Л. Гиршман (бедных лечивший бесплатно, отчего благодарная память о докторе сохраняется и поныне), физик-ядерщик А.К. Вальтер, астроном Н.П. Барабашов, экономист, «легальный марксист» М.И. Туган-Барановский, попавший, помните, на язык саркастическому Ульянову-Ленину, а также хирург Н.П. Тринклер, филолог А.А. Потебня, филолог-славист И.И. Срезневский, советский математик А.В. Погорелов, по учебникам геометрии которого учились и в советских школах, и в вузах…

Выпускником естественного отделения физико-математического факультета 1864 г. был Генрих Ипполитович Семирадский – известный художник, представитель позднего академизма, действительный член Петербургской академии искусств, член академий изящных искусств в Риме, Берлине, Стокгольме, член-корреспондент Парижской академии изящных искусств. В 1870 г. художник получил Большую золотую медаль Академии художеств и право шестилетнего пребывания за границей, отправился в Мюнхен, а затем в Италию. Примечательно, что Генрих Семирадский, практически не бывавший на родине, получал всевозможные награды Академии художеств и на международных выставках неизменно представлял русскую школу живописи. Писал картины в основном на библейские темы, а также античные сюжеты: «Римская оргия блестящих времен цезаризма», «Грешница», «Светочи христианства», «Танец среди мечей», «Христос у Марфы и Марии». В 1901 г. для Львовского театра оперы и балета Семирадский выполнил занавес «Парнас».

В 1885 г. прибыл из Санкт-Петербургского университета в Харьковский и начал в звании приват-доцента чтение лекций по всем курсам математической кафедры Александр Михайлович Ляпунов. В 1887–1891 гг. публиковал свои работы на страницах «Сообщений Харьковского математического общества», а в январе 1893 г. тридцатипятилетний ученый получил звание ординарного профессора Харьковского университета. Здесь он продолжал преподавательскую деятельность до весны 1902 г., после чего переехал в Петербург. Официальным признанием заслуг А.М. Ляпунова явилось избрание его членом-корреспондентом Академии наук по разделу математических наук, состоявшееся в декабре 1900 г. Менее чем через год Ляпунов был избран ординарным академиком по кафедре прикладной математики, а по условиям того времени избрание в академики требовало обязательного переезда в Петербург. В Харькове есть улица Ляпунова, а в 2010 г. был установлен и памятник выдающемуся русскому математику возле северного корпуса Харьковского национального университета (а именно так в нэзалэжной называется ХГУ) – у здания бывшей Военно-инженерной радиотехнической академии имени маршала Говорова, ВИРТА.

Выпускником физико-математического факультета 1919 г. был Отто Людвигович Струве, один из лидеров мировой астрономической науки, один из наиболее известных астрофизиков XX в., член академий наук шести стран – Франции, Бельгии, Великобритании, США, Канады, Новой Зеландии, почетный доктор девяти университетов, в частности Льежского, Пенсильванского, Калифорнийского. Отступая с деникинскими войсками, Струве оказался в Турции. В 1921 г. переехал в Нью-Йорк. Руководил работой Национальной радиоастрономической обсерватории США, избирался президентом Международного астрономического союза.

В 1917–1920 гг. в Харьковском университете изучал психологию и философию Моисей (Моиз) Гайсинский, впоследствии известный французский химик, один из основоположников радиационной химии. Гражданская война и эмиграция прервали обучение. С 1930 г. он начал работу в лаборатории Пьера и Марии Кюри в области ядерной химии. Моисей Гайсинский работал в Парижском университете, Национальном центре научных исследований Франции, который и возглавил в 1955 г.

Из стен университета ушел в 1941-м на фронт после третьего курса филологического факультета Олесь Гончар, будущий известный советский украинский писатель. Выразительна скульптурная группа, посвященная университетцам, добровольцам студенческого батальона, уходящим на войну, установленная у одного из входов в главный корпус к 1999 г. Подавляющее большинство бойцов студбата погибло в боях в районе Белой Церкви западнее Киева и при обороне Москвы осенью 1941 г.

За время существования университета его выпускниками стали более ста тысяч человек.

* * *

В 1957–1962 гг. университет был перемещен из старого здания на улице Университетской (бывшего Губернаторского дворца) в новое, восстановленное после войны здание на пл. Дзержинского (бывший Домпроектострой, построенный по проекту Сергея Серафимова и Марии Зандберг в 1930–1932 гг. как Дом правительства УССР). Новое здание университета, восстановленное и реконструированное после войны в 1953–1962 гг., – по своим размерам второе по величине в СССР после Московского на Ленинских горах – во многом повторяло уже построенное (в 1953 г.) к тому времени здание МГУ.

Во времена СССР Харьковский университет был награжден орденами Трудового Красного Знамени, Октябрьской революции и Дружбы народов.

В 2005 г. университету было передано находящееся напротив симметричное здание ликвидированной к тому времени знаменитой Военно-инженерной радиотехнической академии имени маршала Говорова (ВИРТА). В том же году вступивший в должность оранжевый губернатор Аваков лично привез в университет выступить Збигнева Бжезинского, который там же и заявил: де, «мы успокоимся, только когда танки НАТО будут стоять у границы Белгородской области». За истекшее с той поры малое время Запад изрядно преуспел в этом посыле, и знаем, к чему это привело.

Сегодня Харьковский национальный университет – это два десятка факультетов, биостанция, несколько музеев и НИИ.

Утвердившись более всего за счет университета, Харьков пришел к нашим дням мощным цивилизационным сгустком, хотя три десятилетия реализации проекта «Украина-91», инспирированного коллективным Западом, сильно пошатнули его научно-промышленный, интеллектуальный, ментальный и культурный потенциалы, заложенные в донэзалэжное время.

Илья Мечников, апологет простокваши

15 июля 1916 г. в Париже после очередного сердечного приступа скончался лауреат Нобелевской премии в области физиологии и медицины за 1908 г., остро переживавший события Первой мировой войны, русский биолог Илья Ильич Мечников, один из основоположников сравнительной патологии, эволюционной эмбриологии и отечественной микробиологии, иммунологии, создатель учения о фагоцитозе и теории иммунитета, создатель научной школы.

Сегодня он стоит не только в ряду таких известных ученых Европы, как Чарльз Дарвин, Луи Пастер, Роберт Кох, но и на харьковском перекрестке, высеченный в красном камне, лицом к красивому классицистскому зданию, возведенному другим известным харьковцем, архитектором Бекетовым. В здании размещается исследовательский институт микробиологии, носящий имя И.И. Мечникова.

Памятник стоит вполоборота к переулку Мечникова, очень короткому, в три здания, зато расположенному в самом центре города и упирающемуся в домину этого института, расположенную вдоль улицы Пушкинской.

Можно сказать, в сердце Харькова находится «мечниковский узел». Конечно, жизнь кипит, автомобили и прохожие снуют, но многие все-таки обращают внимание на выступающую из розовой глыбы фигуру, под которой золотом посвечивают лаконичные выразительные буквы: МЕЧНИКОВ.

Илья Ильич Мечников родился 3 (15) мая 1845 г. и вырос в помещичьей семье среднего достатка, в небольшом имении Панасовка в деревне Ивановка Харьковской губернии (ныне Купянский район). Его отец, бывший гвардеец, был любитель, как рассказывают, неплохо поесть и поиграть в карты, занимался перепродажей лошадей.

Род дворян Мечниковых связан своим происхождением с семейством молдавских бояр, среди которых выделяется известная в XVII в. личность – Н.Г. Спафария. Племянник Спафарии, Юрий Степанович, переехавший в 1711 г. в Россию, имел чин мечника (между прочим, это дворцовый чин древних русских князей; главной обязанностью княжьего мечника была судебная – он должен был присутствовать «при испытании железом»), его сын взял фамилию Мечников. Отец Мечникова Илья Иванович, столичный офицер эпикурейского склада характера, был человеком образованным. Мать Эмилия Львовна, урожденная Невахович, происходила из купеческого сословия, из культурной семьи. Ее отец, еврей, приняв в зрелые годы лютеранство, переехал в Петербург, отошел от дел и занялся философией и литературой, даже был вхож в литературные круги столицы, знаком с Пушкиным и Крыловым.

Дети Мечниковых были окружены гувернерами и учителями. У Ильи Ильича были сестра и три брата – все старше его. Однако, несмотря на то что они, по воспоминаниям И.И. Мечникова, все были одаренными детьми и получили в дальнейшем высшее образование, лишь один из них, Лев Ильич, – ученый, а также революционер, друг и соратник Гарибальди, Герцена и Бакунина, – смог оказать на младшего брата серьезное влияние.

Илья уже в восьмилетнем возрасте увлекся биологией: собирал гербарии, делал флористические описания и воображал себя ученым. В одиннадцать он занялся наблюдениями над гидрами, а в пятнадцать твердо решил «посвятить себя изучению низших ступеней животного царства, проявления жизни в ее простейшей форме». Удивительная, если не сказать, предначертанная свыше ранняя определенность!

И своих сверстников Илья старался сделать слушателями своих «лекций» по ботанике.

В 1856 г. поступил сразу во 2-й класс харьковской гимназии, которую окончил с золотой медалью в 1862 г. Уверяют, однако, что Мечников с большой неохотой и ропотом тянул учебную лямку и в гимназии лишь перед выпускными экзаменами приналег на учебу, желая заслужить у родителей разрешение на поездку за границу для занятий биологией.

Еще гимназистом Мечников посещал лекции по сравнительной анатомии и физиологии в Харьковском университете, занимался микроскопированием, читал научную литературу. Курс естественного отделения физико-математического факультета Харьковского университета прошел за 2 года вместо четырех (спецподготовка у профессора физиологии И.П. Щелкова). На грани между гимназией и университетской скамьей, в 1862 г., то есть 17 лет, Мечников написал свою первую научную статью «Некоторые факты из жизни инфузорий», опубликованную лишь через три года.

Представляет интерес рецензия, написанная юным Мечниковым в феврале 1863 г. и так и оставшаяся тогда ненапечатанной. 18-летний юноша выступил с критикой труда Дарвина о происхождении видов, совершившего переворот в биологии. Называя работу Дарвина «замечательной книгой», а также предрекая идее изменяемости видов большую будущность, Мечников, однако, нашел ряд возражений против некоторых основных положений теории Дарвина, сохранив эту критику в своих убеждениях и в зрелые годы, когда о проблемах дарвинизма он напишет ряд теоретических статей: «Антропология и дарвинизм» (1875), «Очерк вопроса о происхождении видов» (1876), «Борьба за существование в обширном смысле» (1876) и некоторые другие.

Девятнадцатилетний Илья Мечников окончил Харьковский университет с ученой степенью кандидата естественных наук и уехал за границу и сначала работал на острове Гельголанд в Северном море, где открыл новую группу червей. Осенью того же года И. Мечников перебрался в Гисенский университет, в лабораторию Р. Лейкарта, пребывание в которой стало возможным благодаря государственной стипендии, полученной при содействии знаменитого Н.И. Пирогова.

Получив научную стипендию, Мечников в следующем году отправился в Неаполь и вместе с А.О. Ковалевским занялся природоведением, исследуя многочисленных представителей морской фауны. Эти зоологические и эмбриологические наблюдения впоследствии помогли И.И. Мечникову обосновать и развить учение о внутриклеточном переваривании патогенных микробов в сложном организме животного и человека. Начиная с 1865 г. Ковалевским и Мечниковым были опубликованы многочисленные работы по зародышевому развитию беспозвоночных, ошеломившие тогда весь научный мир. Они окончательно доказали единство и общность всего животного мира и дали образцы применения эволюционного учения в области эмбриологии.

В Неаполе состоялось первое знакомство Мечникова с русским физиологом И.М. Сеченовым.

В 1870 г. Илья Ильич был избран профессором зоологии Новороссийского университета (Одесса). 25-летний профессор быстро завоевал репутацию выдающегося лектора. Однако это вызывало недружелюбное отношение коллег и начальства, и в 1882 г. он вынужден был уехать за границу. К тому же в 1873 г. от туберкулеза умерла первая жена Мечникова – Людмила Федорович. Отличавшийся болезненной впечатлительностью, Мечников настолько тяжело переживал это событие, что сделал попытку самоубийства (спасла его слишком большая доза морфия, вызвавшая рвоту).

В 1875 г., будучи преподавателем Одесского университета, Мечников и женился на 15-летней студентке Ольге Белокопытовой. Когда она заразилась брюшным тифом, Мечников снова попытался свести счеты с жизнью, на этот раз посредством инъекции возбудителей возвратного тифа. Тяжело переболев, он выздоровел: болезнь поубавила его пессимизм и даже вызвала улучшение зрения. И от второй жены у Мечникова не было детей; после смерти родителей Ольги, ушедших из жизни друг за другом в течение года, супруги стали опекунами двух ее братьев и трех сестер.

Не только интриги недоброжелателей, но и политические беспорядки на родине угнетали ученого. Вслед за убийством государя Александра II в 1881 г. и в связи с тяжелой общественной атмосферой, осенью 1882 г. Мечников вместе с молодой супругой, другом и помощником во всех делах уехал в Мессину (Италия), где и сделал свое наиболее известное открытие.

Наблюдая в микроскоп за подвижными клетками (амебоцитами) личинки морской звезды, он понял, что эти клетки, захватывающие и переваривающие органические частицы, не только участвуют в пищеварении, но и выполняют в организме защитную функцию. Это предположение Мечников подтвердил простым и убедительным экспериментом. Введя в тело прозрачной личинки шип розы, он через некоторое время увидел, что амебоциты скопились вокруг занозы. Клетки, которые либо поглощали, либо обволакивали инородные тела («вредных деятелей»), попавшие в организм, Мечников назвал фагоцитами, а само явление – фагоцитозом. В следующем, 1883 г. ученый сделал на съезде естествоиспытателей и врачей в Одессе доклад «О целебных силах организма». Последующую четверть века он посвятил развитию фагоцитарной теории иммунитета.

В 1886 г. Илья Мечников возвратился в Одессу, где возглавил созданную им совместно с Н.Ф. Гамалеей первую в России и вторую в мире бактериологическую станцию, которая должна была заниматься изготовлением вакцин и прививок против бешенства, борьбой с саранчой и т. д. К работе Мечников привлек группу молодых энтузиастов – Д.К. Заболотного, Л.А. Тарасевича, ставших впоследствии известными микробиологами.

Типичная ситуация: возвращение и организация в Одессе первой бактериологической станции не спасли Мечникова от завистников, он вынужден был искать другую базу для научных исследований и в результате оказался в Париже, где затем проработал 28 лет в Пастеровском институте, всячески привечаемый руководителем, а после смерти Луи Пастера стал заместителем директора института.

В 1879–1880 гг. в связи с массовым размножением насекомых-вредителей в Одесской и Киевской губерниях ученый предложил биологический метод защиты растений – борьбу с хлебным жуком-кузькой и свекловичным долгоносиком при посредстве их же паразитов. Для истребления сусликов Мечников предложил заражать их куриной холерой.

В 1896 г. английский хирург Джозеф Листер в речи, произнесенной на конгрессе Британской медицинской ассоциации, восторженно охарактеризовал выдающееся значение научных заслуг И.И. Мечникова: «Если в патологии была когда-нибудь романтическая глава, то это – история фагоцитоза». Научные исследования Мечникова о роли фагоцитоза в процессах невосприимчивости организма к инфекциям («Лекции о сравнительной патологии воспаления» (1892) и «Невосприимчивость к инфекционным болезням» (1901) были признаны во всем мире, он был избран почетным академиком Российской академии наук и Петербургской военно-медицинской академии, почетным членом Парижской, Шведской, Венской, Румынской, Нью-Йоркской, Бельгийской и ряда других академий наук, членом научных обществ различных стран мира, удостоен престижнейших научных мировых наград.

* * *

Объяснение дисгармонии Мечников искал не в социальных отношениях, а в биологическом развитии человека, которое наталкивается на препятствия в условиях человеческого общества, – в своих статьях «Воспитание с антропологической точки зрения» (1871), «Возраст вступления в брак» (1872), «Очерк воззрений на человеческую природу» (1877).

Стремясь доказать могущество науки, Мечников посвятил последние годы своей жизни раскрытию причин старости и смерти. Он и здесь выяснил многое в процессах старения и создал смелую теорию его причин, описав, что явления старческой атрофии, ослабления и перерождения тканей и органов человека и отмирание при всех этих явлениях специализированной ткани сопровождаются уничтожением ее макрофагами – крупными блуждающими клетками. По наблюдениям Мечникова, они пожирают нервные клетки мозга, железистые клетки почек, печени и т. д.

В этой связи Мечников выдвинул теорию интоксикации (отравления) организма в результате переносимых им бактериальных инфекций. Особенно роковое значение, по Мечникову, имеют отравления организма, проистекающие от деятельности бактерий кишечника. Кишечник, особенно его толстая кишка, содержит огромное количество гнилостных бактерий. На основании этих представлений Мечников предложил методы борьбы с преждевременной старостью, заключающиеся в основном в искусственном создании благоприятной кишечной флоры в организме путем замещения гнилостных бактерий молочнокислыми и иными.

Мечников предложил широко применять приготовленную особым образом простоквашу, содержащую бактерии молочнокислого брожения, которые препятствуют размножению вредных микробов кишечника. Исследуя вопросы старения и собрав данные по 36 странам, Мечников установил, что самое большое количество «столетников» проживало в Болгарии – 4 на 1000 человек. Он связал это с болгарским йогуртом (в Болгарии его также называют кисело мляко – «кислое молоко»). В своих трудах Мечников стал пропагандировать широкой общественности полезность болгарского йогурта. Сам он до конца жизни регулярно употреблял не только молочнокислые продукты, но и чистую культуру болгарской палочки. С тех пор имя Мечникова связано с популярным коммерческим способом изготовления кефира, однако ученый не получал за это никаких доходов.

Конечной целью борьбы с преждевременной старостью Мечников считал ортобиоз – достижение «полного и счастливого цикла жизни, заканчивающегося спокойной естественной смертью». На основании учения Мечникова об ортобиозе в современной науке сложилось междисциплинарное направление «ортобиотика».

Мечников верил, что с помощью науки и культуры человек в состоянии преодолеть противоречия человеческой природы (в том числе и между ранним половым созреванием и возрастом вступления в брак), подготовить себе счастливое существование и при естественном переходе «инстинкта жизни» в «инстинкт смерти» – бесстрашный конец. Эти взгляды изложены в книгах «Этюды о природе человека» (рус. изд. 1903) и «Этюды оптимизма» (1907).

Веря в безграничные возможности науки, «которая одна может вывести человечество на истинную дорогу», Илья Мечников свое мировоззрение называл «рационализмом» («Сорок лет искания рационального мировоззрения», 1913). Религиозный, идеалистический строй мыслей и чувств был ему чужд. Неудивительно, что Мечников и Лев Толстой при их встрече в Ясной Поляне (1909), широко освещавшейся русской прессой (Мечникову, приехавшему в Россию после получения Нобелевской премии в 1908 г. за открытия в области иммунологии, была оказана восторженная встреча), по существу, не нашли общего языка.

Урна с прахом Ильи Мечникова, согласно его воле, хранится в библиотеке Пастеровского института.

Фотограф Ее Императорского Величества

Знаете ли вы, что первый кинофильм в Российской империи снят харьковским фотографом Альфредом Константиновичем Федецким (1857–1902), создавшим немало блистательных фотопортретов известных людей России, в том числе членов императорской фамилии. Мастер являлся владельцем собственного, хорошо оборудованного фотоателье в Харькове, имел высокий статус «фотографа Ея Императорскаго Величества».

В целом харьковская фотография в 1880-х гг. получила европейское признание благодаря работам таких мастеров, как В.Д. Зайцев (фактически первый харьковский мастер фото, выходец из бывших крепостных основателя Харьковского Императорского университета В.Н. Каразина), А.М. Иваницкий, В.С. Досекин, М.И. Овчиников, Ю.К. Бильдт, Н.А. Дурново. В этом ряду достойнейшее место принадлежит А.К. Федецкому.

В новейшее время, а именно в 2008 г., экспозиция работ Федецкого (по преимуществу портретов) прошла в фойе перед Малым залом оперного театра, в рамках III Международного фестиваля короткометражного кино «Харьковская сирень – 2011», гостями которого стали знаменитые французские актеры Жан-Поль Бельмондо, Шарль Жерар, Пьер Ришар и почетный президент фестиваля всемирная красотка с харьковскими корнями Милен Демонжо, из Москвы прибыли режиссеры Алла Сурикова и Владимир Фокин, уроженец Харькова и выпускник ХПИ, а также актер Алексей Петренко, получивший в Харькове теаральное образование, композитор Максим Дунаевский, чей знаменитый отец в свое время работал в Харькове. А неподалеку, на улице Рымарской, на старом здании оперного театра (ныне Харьковская областная филармония), была открыта памятная доска А.К. Федецкому, показывавшему здесь горожанам первое русское кино.

Первое кино Российской Империи

Член жюри кинофестиваля «Харьковская сирень» Владимир Миславский, автор книги «Кинематографическая история Харькова.1896–2010 год. Имена. Фильмы. События», утверждал, что в 1896 г. Федецкий снял первый документально подтвержденный русский фильм и это была первая на территории России съемка, произведенная ее гражданином. До того была только работа француза Камилла Серфа о коронации императора Николая II Александровича и императрицы Александры Феодоровны. Это было последнее в Российской империи священное коронование императора и его супруги. Состоялось оно во вторник 14 (26) мая 1896 г. в Успенском соборе Московского Кремля, на следующий день после Духова дня.

Значимость первого запечатленного Федецким на киноленту события отражена в названии, как тогда говорили, «фильмы»: «Торжественное перенесение чудотворной Озерянской иконы из Куряжского монастыря в Харьков 30 сентября 1896 г.», заснятой возле ателье мастера на улице Екатеринославской (ныне Полтавский шлях) на протяжении полутора минут. Более значительное событие для Харькова в духовном смысле и придумать было невозможно.

В своё время тиражировался кадр киносъемки, выполненной А. Федецким в 1900 г. в Борках (Спасов скит, Змиевской уезд, Харьковская губерния) на месте крушения императорского поезда. На нем запечатлены император Николай II и его супруга Александра Феодоровна, а также губернатор Харьковской губернии Герман Августович Тобизен.

Однако не только первый, но и второй и третий русские фильмы также снял Федецкий в том же знаменательном году: «Джигитовка казаков Первого Оренбургского полка на харьковском скаковом ипподроме 15 октября 1896 г.» и «Смотр Харьковского вокзала в момент отправления поезда с начальством, которое находится на платформе» (около 4 ноября 1896 г.). В дальнейшем Федецкий снял еще несколько сюжетов – «Народное гуляние на Конной площади в Харькове», «Катание на Красной площади в Москве» и др. Эти фильмы он показывал горожанам в 1897 г.

Симптоматична вообще вся деятельность Альфреда Федецкого, как видно, внятно понимавшего и принимавшего основные, фундаментальные ценности русского общества.

Например, на Лондонской международной фотовыставке он представил 24 фотографии, рассказавшие об архитектуре русских монастырей. Это стало даже и политическим, и просветительским актом, открывшим европейскому сообществу русскую храмовую архитектуру как высокое искусство. Федецкий был удостоен медали, а денежное обеспечение приза потратил на две кинокамеры, принесшие ему потом имя первого русского кинематографиста. В частности, приобретенный «хронофотограф» Жоржа Демени был универсальным – позволял снимать, печатать и проецировать фильмы.

Известно, что деятели зарождавшегося киномира, такие как Патэ и братья Люмьер, готовы были покупать ленты Федецкого, однако на авторское право смотрели «по-европейски», отказываясь демонстрировать русское кино под именем его создателя.

Потому Федецкий открыл в Харькове собственный кинозал. Его картины имели ошеломляющий успех, но кем-то подожженный кинотеатр сгорел со всеми пленками. Эта диверсия возвратила Федецкого к фотографии. Цель недоброжелателей была достигнута: успешный и талантливый русский мастер нового жанра был выведен из кинопроизводства.

Самые знаменитые портреты

В сентябре 1888 г. на Всемирной выставке в Брюсселе А. Федецкий получил золотую медаль. В ноябре того же года он удостоился «Высочайшей благодарности» императора Александра III за фотоснимки с места крушения императорского поезда в Харьковской губернии. Эти снимки потом сыграли важную роль в судьбе фотографа.

Точная дата съемок Федецкого на месте крушения поезда пока неизвестна. Предполагают, что это было либо в день катастрофы, либо на следующий день утром. Один из альбомов с видами места крушения императорского поезда фотограф преподнес великому князю Сергею Александровичу на фотовыставке в Москве 7 января 1889 г. Такой же альбом подарил королю Дании Христиану IX, за что получил, единственный из российских фотографов, от датского монарха золотую медаль.

По одной из фотографий этой серии в 1913 г. в Петербурге была написана картина-икона, изображавшая спасение царской семьи во время катастрофы. В 1894 г. художник М. Рашевский изготовил несколько гравюр с видами храма Христа Спасителя в Борках по фотографиям А. Федецкого.

Несколько фотографий Александра III Федецкий сделал во время приезда императора в Харьков 14 июня 1894 г., запечатлев государя во время освящения Спасового скита и связанных с этим событием торжеств, за что удостоился от монарха перстня с изумрудом и бриллиантом.

Император Александр III неоднократно посещал Харьков в связи с различными мероприятиями на месте крушения поезда, посвященными чудесному спасению царской семьи. Фотографии Александра III, сделанные Федецким, пока не найдены, но о них остались отзывы в прессе. Зато уцелели три снимка Николая II (в Харькове и Борках), которые в настоящее время хранятся в США в частной коллекции.

Императором Николаем II фотографу «был пожалован золотой перстень с великолепным голубым сапфиром, окруженным крупными бриллиантами». Драгоценные награды от августейших особ России и Европы мастер получал неоднократно, как и престижнейшие призы на крупных европейских фотовыставках, всех не перечислить.

20 сентября 1898 г. в Париже Федецкий преподнес президенту Французской республики Феликсу Фору «альбом со снимками различных моментов пребывания Их Императорских Величеств в Спасовом Ските 20 августа этого года».

Альфред Федецкий оставил и фотопортреты святого праведного Иоанна Кронштадтского, на которого, по словам Чехова, тогда «с надеждой были обращены взоры всего народа». Отец Иоанн пробыл в Харькове с 15 по 30 июля 1890 г.; приезд батюшки получил огромный резонанс. Первая служба состоялась 16 июля в Успенском кафедральном соборе «в сослужении с соборным духовенством при пении архиерейского хора под управлением Ведринского». С 18 по 24 июля знаменитым русским священником были проведены богослужения в других храмах города и губернии. Фотопортреты о. Иоанна были сделаны, разумеется, по благословению батюшки.

В мастерской А. Федецкого побывало много знаменитых людей того времени: П.И. Чайковский, М.Л. Кропивницкий, Н.К. Садовский, М.К. Заньковецкая и др. Весьма лестно отзывался об искусстве харьковского фотомастера и художник-маринист И.К. Айвазовский. Четыре фотопортрета, сделанные Федецким во время пребывания прославленного мариниста в Харькове, сегодня хранятся в фондах Национальной картинной галереи имени И.К. Айвазовского в Феодосии.

Стоит лишь глянуть на лица, запечатленные мастером, – будь то знаменитость или «рядовой» харьковец, современник, порой с семьей, – мы увидим уважительно-любовное вглядывание фотографа в портретируемых, что прямо отсылает нас к русской портретной художественной традиции, идущей от живописи (кстати, Федецкий выставлял в салонах и живописные портреты собственной работы). Было с кого брать пример: современниками Федецкого были большие мастера русского живописного портрета, например Иван Крамской (1837–1887), Василий Суриков (1848–1916), Валентин Серов (1865–1911), а также земляк Федецкого, чугуевец Илья Репин (1844–1930).

В 1893 г. по приглашению директора Харьковского музыкального училища И.И. Слатина в Харьков из Москвы приехал П.И. Чайковский. Четыре снимка композитора Федецкий сделал в своем ателье 14 марта после окончания концерта, приблизительно в 17 часов. Пресса писала: «…Молодежь из публики и учащиеся музыкального училища вбежали на эстраду, посадили Петра Ильича в кресло и на руках понесли его, сидящего в кресле, через весь зал, сопровождаемые приветствиями и аплодисментами. Члены музыкального общества во главе с И.И. Слатиным посадили Петра Ильича в фаэтон и отвезли его во фраке с белым галстуком к фотографу Федецкому».

Еще два снимка Федецкий сделал в музыкальном училище 15 марта, в первой половине дня. На этих фотографиях Чайковский запечатлен с деятелями харьковского отделения Русского музыкального общества и преподавателями музыкального училища.

Уже на следующий день, при отъезде, композитор раздавал у поезда быстро изготовленные фотоотпечатки, несколько дюжин, – и не хватило всем желавшим, поскольку провожать кумира пришли сотни людей. В своих письмах друзьям он весьма лестно отзывался о фотоработах Федецкого: «Я лучшего ничего не видел», «Ввиду превосходного качества работ Федецкого, я не нахожу цены его дорогими», «Меня еще никто так не снимал, как Федецкий. Это – положительно лучший мой портрет. Это – не фотография, а поистине художественное произведение!».

В ноябре 1896 г., к 25-летнему юбилею Харьковского музыкального училища, Федецкий сделал крупный фотопортрет директора И. Слатина, музыканта, почитаемого в Харькове и ныне.

В авангарде технических достижений

В 1896 г. Федецкий увлекся экспериментами в областях звукозаписи, рентгеновской фотографии и кинематографа. По сообщениям газет, первый опыт по «фотографированию невидимых объектов» Федецкий провел 21 января 1896 г. В начале марта 1896 г. Федецкий у себя на квартире вместе с Г. Фон-Варганех записал на фонограмму голос артистки харьковской оперы Брыкиной.

Мастер освоил технологию цветной и рельефной фотографии, а также различные методы нанесения фотоизображений на ткань, кожу и фарфор. А в 1901 г. изобрел новую технологию фотосъемки, позволявшую тонко имитировать офорт.

Фотограф много сил отдал своему проекту устроения первого в России учебного заведения высококвалифицированных отечественных специалистов фотоискусства. Но этому начинанию не суждено было сбыться, требовались немалые финансовые кредиты.

Отправившись в очередную поездку в Берлин, Федецкий, страдавший наследственной болезнью сердца, скончался 21 июля 1902 г. от сердечной болезни – в Минске, в возрасте 45 лет, осиротив трех малолетних детей и старушку-мать, правда, унаследовавших немалые материальные ценности.

Альфред Константинович был, по отзывам, высоко духовным и глубоко верующим человеком, и показателен факт встречи на харьковском вокзале тела Федецкого католическим духовенством. Оттуда по Александровской улице многолюдная траурная процессия направилась в римско-католический храм для отпевания усопшего.

Уроженец Житомира, выходец из польской семьи не утвержденных герольдией дворян (по одной из версий, его отец был театральным антрепренером, принимал участие в строительстве Киевского драматического театра), окончивший в 1880 г. фотографический институт при Венской академии художеств, стажировавшийся в профессии у киевского мастера Влодзимежа Высоцкого, знаменитый еще при жизни «фотограф Ея Императорскаго Величества» Альфред Федецкий упокоился на католическом кладбище Харькова (ныне городское кладбище на улице Пушкинской) – в фамильном склепе рядом со своей женой Ядвигой, скончавшейся во время родов третьей дочери.

Генерал Келлер: «Объединение россии – великое дело»

…Вмерзшая в лед рядом с памятником Богдану Хмельницкому кровь генерала Келлера через несколько дней оттаяла, и по Киеву стала распространяться легенда, что, умирая, граф проклял своих палачей и пролитая кровь падет на их голову. В тот смутный 1918 год ужас нарастал стремительно, и уже скоро стали говорить, что эта кровь впредь «не высохнет и ляжет на голову Украины»…

Вот и легла. Какой современный летописец скажет, что Киев – всё ещё «матерь городов русских»!

«Этот человек достоин киноэпопеи. Вся его жизнь – череда героических эпизодов, прекрасно отображающихся на страницах сценария и на экране», – пишет публицист М. Тюренков в статье «Последний защитник русского Киева: памяти генерала Федора Келлера», рассказывая потрясающую биографию «глубоко верующего христианина (лютеранина по рождению, однако пришедшего к православию), убеждённого монархиста, истинного патриота единой и неделимой России, генерала от кавалерии графа Ф.А. Келлера.

Федор Артурович Келлер – военачальник Российской Императорской армии, «первая шашка России», командир 2-го Восточно-Сибирского армейского корпуса в Маньчжурии, прославившийся не только отвагой во время Первой мировой войны, был одним из двух генералов, командовавших корпусами, что остались верны присяге. Граф открыто высказался в телеграмме на запрос генерала Алексеева против отречения государя Николая II.

Собрав представителей от каждой сотни и эскадрона вверенных ему частей, генерал сказал им: «Я получил депешу об отречении Государя и о каком-то временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы Государь Император в такой момент мог добровольно бросить на гибель армию и Россию. Вот телеграмма, которую я послал Царю (цитирую по памяти): «3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от Престола. Прикажи, Царь, придем и защитим Тебя».

Когда в штаб Келлера прибыл начальник соседней 12-й кавалерийской дивизии генерал Маннергейм (тот самый), который попытался уговорить Федора Артуровича «пожертвовать личными политическими убеждениями для блага армии», тот ответил: «Я христианин. И думаю, грешно менять присягу».

16 марта 1917 г., когда генерал был отправлен в отставку за отказ приводить корпус к присяге Временному правительству, он отдал последний приказ своим полкам за № 28: «Сегодняшним приказом я отчислен от командования славным 3-м кавалерийским корпусом. Прощайте же, все дорогие боевые товарищи, господа генералы, офицеры, казаки, драгуны, уланы, гусары, артиллеристы, самокатчики, стрелки и все служащие в рядах этого доблестного боевого корпуса! Переживали мы с вами вместе и горе, и радости, хоронили наших дорогих покойников, положивших жизнь свою за Веру, Царя и Отечество, радовались достигнутыми с Божьей помощью неоднократным успехам над врагами. Не один раз бывали сами ранены и страдали от ран. Сроднились мы с вами. Горячее же спасибо всем вам за ваше доверие ко мне, за вашу любовь, за вашу всегдашнюю отвагу и слепое послушание в трудные минуты боя. Дай вам Господи силы и дальше служить также честно и верно своей Родине, всегдашней удачи и счастья. Не забывайте своего старого и крепко любящего вас командира корпуса. Помните то, чему он вас учил. Бог вам в помощь!»

Генерал был уволен из армии с формулировкой «за монархизм», попрощался с проходившими мимо него войсками под звуки гимна «Боже, Царя храни!» и уехал в Харьков, где жил несколько лет перед Великой войной во время своего командования 10-й кавалерийской дивизией и где все годы войны оставалась его семья.

Так в апреле 1917-го генерал оказался в резерве чинов при штабе Киевского военного округа. В телеграмме из Харькова в Петроград министру-председателю Керенскому он писал: «Ввиду того что моя служба Отечеству в армии очевидно более не нужна, ходатайствую перед Временным правительством о разрешении мне последовать за Государем Императором Николаем Александровичем в Сибирь и о разрешении мне состоять при Особе Его Величества, оставаясь по Вашему усмотрению в резерве чинов или будучи уволен с причитающейся мне пенсиею в отставку. Согласие Их Величеств иметь меня при Себе сочту для себя за особую милость, о которой ввиду невозможности для меня лично о ней ходатайствовать очень прошу Вас запросить Государя Императора и в случае Его на это согласия не отказать в приказании спешно выслать мне в Харьков пропуск на беспрепятственный проезд и проживание в месте местопребывания Их Величеств».

Дом графа в Харькове, стоявший на улице Сумской, не сохранился. Зато выжили мемуары о нем. В хранящейся в Госархиве РФ рукописи воспоминаний генерал-майора Б.А. Штейфона, под названием «Харьковский Главный Центр Добровольческой армии», изложены такие впечатления: «Ни одна мелочь, ни один портрет из прежней обстановки не был им убран в угоду революции. Кабинет Ф.А. полностью сохранял свой «контрреволюционный» вид: многочисленные портреты Государя и особ Императорской фамилии, фотографические группы сослуживцев, стяг, под сенью коего воевал генерал, библиотека преимущественно военного содержания (граф был известным военным писателем) и много вещей и безделушек – сувениров прежних дней. В углу иконы, полученные графом благословения… А за письменным столом, занимавшим половину небольшой комнаты, всегда сидел и работал Ф.А., всегда в генеральской форме с погонами и с Георгиевскими крестами. Огромного роста, сухощавый, породистый, с властным энергичным лицом, с блестящими молодыми глазами. Глядя на него, я часто представлял его в шлеме, в латах и с громадным мечом, в уборе средневекового рыцаря».

Исследователь Артем Левченко, комментируя эти записки, отмечает, что величественный образ графа поражал воображение. Горожане оборачивались ему вслед, зачарованные. И не только из-за гигантского роста, кажущегося еще большим из-за высокой волчьей папахи. Апофеоз популярности графа Келлера в Харькове пришелся на лето 1918 г., когда в занятый немцами город дошла скорбная весть о мученической гибели государя и его семьи. Харьков стал одним из первых городов, где прошла всенародная панихида по убиенному царю. Панихида была назначена в одно из воскресений в кафедральном соборе, о чем было заранее объявлено в газетах. Офицерам указывалось присутствовать в полной парадной форме. Вот как вспоминал об этом дне инициатор панихиды Б.А. Штейфон, тогда полковник:

«…Ф.А. был при орденах, я тоже. Наш проезд на автомобиле по Сумской улице и Николаевской площади, то есть по самым многолюдным местам, привлек общее внимание. После литургии духовенство проследовало на Соборную площадь и в присутствии массы народа отслужило торжественную панихиду. В благоговейном молчании молились русские люди за своего царя-мученика. Редко у кого не было слез. Оплакивали царя, оплакивали и погибающую Родину! …живым воплощением близкого прошлого являлась фигура графа Келлера. Средь огромной толпы, в мундире и орденах Императорской Армии, престарелый и величественный, на голову выше других, он так ярко олицетворял величие и блеск Империи! С тяжелой душевной болью сознавалось, что русские люди на русской земле могли свободно молиться о русском царе только потому, что город был занят вражескими войсками. Какая ужасная нелепость жизни!

По окончании панихиды граф Келлер мог лишь с трудом пробраться к автомобилю. Толпа обезумела: люди плакали, крестили графа, старались дотронуться до его мундира, шашки… Всенародно, но, увы, поздно, каялись в вольных или невольных прегрешениях перед покойным Государем, перед загубленной, поверженной в уныние, еще недавно великой Россией… Потрясенные возвращались мы домой. Молчали. Да и что мы могли сказать друг другу в те минуты, когда так остро, так больно переживали национальное горе, национальный позор?»

Следует сказать, что вторым крупным военачальником, не предавшим царя, был генерал от кавалерии Гусейн Хан Нахичеванский, который будет расстрелян в Петропавловской крепости 29 января 1919 г. вместе с великими князьями Павлом Александровичем, Николаем Михайловичем, Георгием Михайловичем и Дмитрием Константиновичем.

Писатель, православный публицист Ю. Милославский прислал нам в частном письме такой комментарий: «Полковник Феликс Най-Турс в известном романе М. Булгакова – имя собирательное: условно германско-мусульманское. Граф Келлер не был православным от рождения, но принадлежал к протестантам. Само собою, генерал Хан Нахичеванский был магометанином. Предположительно был еще третий верноподданный, отказавшийся предать своего Государя: это отставной высокопоставленный чиновник министерства иностранных дел, а впоследствии – Гахам караимский, т. е. духовный глава караимской общины. В этом зияющем отсутствии Православных – дерзаем видеть грозное знамение от Господа».

Отказавшись служить в Добровольческой армии, генерал Келлер в июне 1918 г. писал генералу Алексееву: «Объединение России великое дело, но такой лозунг слишком неопределенный, и каждый даже Ваш доброволец чувствует в нем что-то недосказанное, так как каждый человек понимает, что собрать и объединить рассыпавшихся можно только к одному определенному месту или лицу. Вы же об этом лице, которым может быть только прирожденный, законный Государь, умалчиваете…»

Высказался Ф.А. Келлер и о другом лидере Белого движения: «Корнилов – революционный генерал… пускай пытается спасать российскую демократию… Я же могу повести армию только с Богом в сердце и с Царем в душе. Только вера в Бога и мощь Царя могут спасти нас, только старая армия и всенародное раскаяние могут спасти Россию, а не демократическая армия и «свободный» народ. Мы видим, к чему привела нас свобода: к позору и невиданному унижению».

Еще будучи в Харькове, генерал Келлер приступил к формированию штаба «Северо-Западной Псковской монархической армии». В выпущенном «Призыве старого солдата» он писал: «Во время трех лет войны, сражаясь вместе с вами на полях Галиции, в Буковине, на Карпатских горах, в Венгрии и Румынии, я принимал часто рискованные решения, но на авантюры я вас не вел никогда. Теперь настала пора, когда я вновь зову вас за собою, а сам уезжаю с первым отходящим поездом в Киев, а оттуда в Псков… За Веру, Царя и Отечество мы присягали сложить свои головы – настало время исполнить свой долг… Время терять некогда – каждая минута дорога! Вспомните и прочтите молитву перед боем – ту молитву, которую мы читали перед славными нашими победами, осените себя крестным знамением и с Божьей помощью вперед за Веру, за Царя и за целую неделимую нашу родину Россию».

По приезде в Киев в 1918 г. генерал продолжил собирать вокруг себя офицеров. За несколько дней до планируемого отъезда Келлера во Псков митрополит Антоний (Храповицкий) отслужил в Киево-Печерской лавре молебен, дав графу свое благословение. Благословил генерала и патриарх Тихон, приславший через епископа Камчатского Нестора (Анисимова) – на возглавление Северной армии – «рыцарю чести и преданности Государю» шейную иконку Державной Богоматери и просфору. Но генералу не суждено было исполнить намерение «через два месяца поднять Императорский Штандарт над Священным Кремлем».

Пора сказать, что Ф.А. Келлер родился 24 (12 по ст. ст.) октября 1857 г. и происходил из дворян Смоленской губернии, был воспитанником приготовительного пансиона Николаевского кавалерийского училища. В двадцать лет нижним чином был принят в 1-й лейб-драгунский Московский Его Императорского Величества полк (1877). Брал у турок болгарскую Плевну, оборонял Шипку. Сорок лет поистине блестящей военной карьеры, включающей бой с превосходящими силами противника под чешской деревней Ярославице (1914), названный военными историками «последним конным боем» мировой истории.

М. Тюренков приводит и такой эпизод 1905 года из феерической жизни героя: «В период Первой русской (а по сути, антирусской) революции граф Келлер был назначен временно исполняющим обязанности Калишского генерал-губернатора во входящем в состав Российской империи Царстве Польском. Келлер жёстко расправился с польскими революционерами, учинившими народные волнения. После чего на графа были совершены два покушения. Первое, поистине приключенческое, следующим образом описано в одной из книг, посвящённых генералу: «Келлер выехал из ворот штаба полка, его коляску подкараулил революционер, выбежавший из мебельного магазина Шипермана, и бросил завернутую в газету бомбу. Келлер поймал бомбу на лету, предупредив этим взрыв, положил ее на сиденье, а сам с револьвером бросился в магазин преследовать убегавшего террориста». Второе, драматическое, завершилось серьёзным ранением ноги Фёдора Артуровича, в которой осталось около 40 осколков. Солдаты Келлера, зная, что террорист был из еврейского квартала, пытались устроить погром, но, истекая кровью и превозмогая боль, граф отдал распоряжение остановить беззаконную расправу».

Уже будучи полковником, граф командовал охраной Ливадийского дворца во время крымского жительства в нем царской семьи.

А в 1914 г. государыня Александра Феодоровна отзывалась о воине: «…Граф Келлер делает что-то невероятное. Со своею дивизиею он перешел уже Карпаты и, несмотря на то, что Государь просит его быть поосторожнее, он отвечает Ему: «Иду вперед». Большой он молодец…» С 1915-го граф Келлер – генерал-лейтенант, командир 3-го кавалерийского корпуса.

…В начале ноября 1918 г. Ф.А. Келлер получил приглашение от гетмана Скоропадского возглавить войска и был назначен главнокомандующим «всеми вооруженными силами, действующими на территории Украины», с подчинением ему гражданских властей.

Однако уже 13 ноября он был снят с должности и назначен помощником нового главнокомандующего – князя А.Н. Долгорукова. Графа Келлера отправили в отставку за слова о переходе к нему всей власти до восстановления монархии, высказанные им в тот день на Лукьяновском кладбище в Киеве во время похорон убитых 33 офицеров Киевской добровольческой дружины генерал-майора Л. Кирпичева. Кроме того, ему поставили в вину, что он «говорит об единой России, игнорируя вовсе Украинскую державу».

Но Келлер и не думал о перевороте. Его целью были Москва и восстановление монархии. Он вообще не понимал «самостийников» и того, что русские офицеры могли пойти на компромисс с немцами. «Мне казалось всегда отвратительным и достойным презрения, когда люди для личного блага, наживы или личной безопасности готовы менять свои убеждения», – писал он. Да и власть в Киеве он мог взять легко, ибо пользовался огромным авторитетом среди военных, однако выполнил приказ Скоропадского. Что же касается «Украинской державы», Келлер, уходя с должности, в своём приказе объявил, что готов положить свою голову исключительно для возрождения великой нераздельной единой России, а «не за отделение от России федеративного государства».

В результате этой интриги, затеянной гетманом, было упущено драгоценное время, которого и без того не хватало для создания армии. Единственное, что Келлеру удалось, – немного отсрочить крах «скоропадщины».

Менее чем через три недели власть гетмана пала. Когда к Киеву подошли петлюровцы, Ф. Келлер взял на себя руководство обороной города, но ввиду невозможности сопротивления распустил вооруженные отряды. Немцы предложили ему снять форму и оружие и бежать в Германию, но русский генерал Келлер ответил отказом и открыто поселился в Михайловском монастыре с двумя верными адъютантами – полковником А.А. Пантелеевым и ротмистром Н.Н. Ивановым. Когда петлюровцы явились в монастырь с обыском, вопреки уговорам монахов он сам через адъютанта сообщил о себе пришедшим.

В 4 часа утра 21 (8 по ст. ст.) декабря 1918 г. был получен приказ о переводе генерала Келлера и его спутников в Лукьяновскую тюрьму. Их вели вдоль стен Софийского собора мимо памятника Б. Хмельницкому, когда из ближайшего сквера раздался залп по арестованным – стреляли сечевики Коновальца. Но убить генерала и офицеров сразу не удалось, пришлось конвою их добивать.

Обращает на себя внимание и место убиения генерала – у памятника с надписью «Богдану Хмельницкому Единая Неделимая Россия», у самых стен Святой Софии.

Царскую саблю подло убитого генерала Е. Коновалец преподнёс «головному атаману» Петлюре. Выкованная под богатыря Келлера, она совершенно не подходила под рост Петлюры, который с этой саблей выглядел полной карикатурой. Интересно и то, что Коновалец позднее заявлял, что расправа над графом случилась без санкции Директории, однако конвой, который чинил злодейство, также был из сечевиков, что однозначно указывало на причастность их руководителя, произведённого Директорией в казачьи атаманы, к преступлению.

Останки Федора Артуровича Келлера покоятся в киевском Покровском монастыре. Похоронен был полководец под чужой фамилией – его тело усилиями епископа Нестора было найдено и предано земле.

А палачи и вправду не умерли своей смертью. Петлюре недолго пришлось любоваться в Париже вывезенной им саблей с бриллиантами – его настигли пули мстителя, а Коновальца разорвала бомба, спрятанная асами НКВД в коробку конфет.

Петр Шабельский-Борк в 1928 г. опубликовал в Париже стихотворение «Витязь славы» – посвящение Ф.А. Келлеру, приводим здесь фрагменты:

 
Когда на Киев златоглавый
Вдруг снова хлынул буйный вал,
Граф Келлер, витязь русской славы,
Спасенья в бегстве не искал.
 
 
Он отклонил все предложенья,
Не снял ни шапки, ни погон:
«Я сотни раз ходил в сраженья
И видел смерть», – ответил он.
…………………..
Наглядно родине любимой,
В момент разгула темных сил,
Он о Единой – Неделимой
В противовес им говорил.
Пред этой шайкой арестантской,
Крест православный сотворя,
Граф Келлер встал в свой рост гигантский,
Жизнь отдавая за Царя.
^{……………..}
 

Подвиг воинской доблести и верности присяге генерала Ф.А. Келлера остается ярким, высоким примером для русского человека.

В Петергофе не столь давно был открыт первый в России памятник генералу – при Военном институте железнодорожных войск и военных сообщений, где некогда был расквартирован лейб-гвардии Драгунский полк, которым граф Федор Артурович фон Келлер командовал с 1906 г.

Харьковский дворик Зинаиды Серебряковой

Серебрякову не назовешь забытым художником, хотя ее персональных выставок на родине действительно было мало. Между мирискуснической выставкой в Москве 1910 г. и выставками 1965–1966 гг., когда ее картины вернулись на родину и более 20 полотен приобрел Русский музей, – огромный промежуток.

Зинаида Евгеньевна Серебрякова (1884, Нескучное – 1967, Париж) – одно из ярких имен, репрезентующих Харьковщину в мире – как биографически, так и своим творчеством, его уровнем и содержанием. Ведь здешняя земля, а именно имение Нескучное, его людские образы и пейзажи, изобильно представлены в произведениях Серебряковой.

В Харькове есть старый дворик, хранящий память о знаменитой землячке; цела и деревянная терраска, на которой Серебрякова провела несколько лет жизни со своей семьей. Ее художница арендовала для жилья в 1919–1920 гг. Это дом по улице Краснооктябрьской, 25. В дореволюционные времена улица называлась Конторской.

Из имения Нескучное, из-под Харькова, которое сожгла какая-то банда, – в «скучный» и, кажется, уже тогда готовый развалиться дом на улице Конторской Серебрякова переехала, остановившись в трех комнатах, вместе с матерью Екатериной Николаевной Лансере и четырьмя детьми. Муж художницы, инженер-путеец Борис Серебряков, отбыл искать работу вроде бы в Оренбург. (С Борисом Зина Лансере познакомилась в имении Нескучное. Детская дружба выросла в большое чувство. Несмотря на кровное родство – он был ее двоюродным братом, на разницу вероисповедания – он был православный, она – лютеранка, в 1905 г. они все-таки поженились.) Б. Серебряков, добираясь в Харьков, заразился в поезде сыпным тифом и, по возвращении, «сгорел» за четыре дня. Был похоронен близ храма в честь Казанской иконы Божией Матери на Лысой горе в Харькове. Прожив по кончине супруга в Харькове еще два нищих года, Зинаида уехала в Петербург, а затем в 1924-м в Париж, до конца дней сохранив верность покойному супругу.

З. Серебрякову, родившуюся в знаменитой творческой семье Бенуа – Лансере, сравнивали с Боттичелли и Ренуаром. Дед Николай Бенуа был архитектором, дядя Александр Бенуа – выдающимся художником, мать Екатерина Николаевна – художником-графиком, отец Евгений Лансере – скульптором, мастером малой пластики. Зинаида родилась в 1884-м, отец умер от туберкулеза в 1886 г., потому воспитывалась в семье деда. Она была одной из первых российских женщин-художниц, известность получившей еще в молодости своими работами, написанными в семейном имении Нескучное под Харьковом.

Серебрякова почти что стала академиком Императорской академии художеств – впервые за 160 лет существования к этому титулу представили женщину. Однако присвоить не успели – помешала революция.

Авторитетный критик и художник А. Бенуа писал о своей племяннице: «Ныне она поразила русскую публику таким прекрасным даром, такой «улыбкой во весь рот», что нельзя не благодарить ее… Автопортрет Серебряковой несомненно самая… радостная вещь… Здесь полная непосредственность и простота, истинный художественный темперамент, что-то звонкое, молодое, смеющееся, солнечное и ясное, что-то абсолютно художественное…»

* * *

В Харькове есть люди, всячески поддерживающие в городской культурной среде память о Серебряковой, устанавливающие памятные доски, разрабатывающие проект виртуального музея «Зинаида Серебрякова на Харьковщине», проводящие музыкальные вечера в дворике на Конторской, приглашающие потомков художницы на встречи с харьковчанами, говоря по-русски, харьковцами.

Нынешние харьковские доброхоты, собравшиеся в «Неформальное общество друзей З. Серебряковой» (инициатор – культуролог Михаил Красиков), не только всячески популяризируют творчество землячки, но и составляют коллективные обращения к городской топонимической комиссии с обоснованным просьбой-предложением о присвоении улице Краснооктябрьской имени Зинаиды Серебряковой. Несколько десятков подписей были собраны также под письмом, ходатайствующим об установлении на старом доме (принадлежавшем в ту пору художнику Костенко, впоследствии уехавшему в Петербург) серебряковской мемориальной доски.

Но мемориальная доска – дело долгоиграющее, «программа-максимум», а для начала на углу дома со стороны улицы энтузиасты открыли доску, даже две, выполненные в современных материалах. Это баннеры, один – с фрагментом знаменитого автопортрета «За туалетом», с выставки купленного В. Третьяковым и принесшего известность художнице. Второй – большая репродукция картины «На террасе в Харькове» (1919), созданной в этом доме. Харьковский дом оказался увековеченным, в первую очередь повезло старенькой веранде, сохранившейся и теперь почти такой, какой и была сто лет назад. Живы и три комнатушки, и деревянная лестница, ведущая к ним. На знаменитой террасе написано несколько картин Серебряковой. Терраса запечатлена также в работе того же года «Карточный домик». Есть все основания для создания в этом доме мемориального музея, картинной галереи и художественной студии имени З. Серебряковой, и было даже получено согласие властей рассмотреть этот вопрос. Но увы…

Что сказать об этом красно-кирпичном старом доме? Верно замечено: сегодня его угол, граничащий с двором, безвкусно и неуважительно обложен современным кирпичом, навешена пластиковая дверь, тут открыта некая таинственная конторка. Мы ленивы и нелюбопытны, если не сказать, манкуртизированы: ни в конторке, ни в смежном доме ничего ни о какой Серебряковой до проведения памятных вечеров слыхом не слыхивали. Но теперь полумаргинальные соседи с этой старой-престарой улочки Харькова именно что «выползают» послушать продолжительные сентябрьские серебряковские вечера, посмотреть на большом экране сотни репродукций картин художницы и фотографии семьи Серебряковой – Лансере – Бенуа.

На вечере «На террасе в Харькове 100 лет спустя», который состоялся 19 сентября 2011 г., в день смерти художницы, здесь, во дворике, осененном мягким сентябрьским серебряковским светом, можно было услышать певческий ансамбль Трехсвятительского храма (руководитель Марина Михайлова), исполнивший Гимн Божией Матери «Достойно есть» картолино-кахетинского распева, увидеть внука известного императорского фотографа Алексея Иваницкого. Алексей Александрович Иваницкий рассказывал о знакомстве его известного деда с художницей; Серебрякова бывала на хуторе Заячьем в Змиевском уезде Харьковской губернии, где располагалась дача Иваницких. Звучали и русские песни (в частности, про «бел-горюч каме́нь»), по всей вероятности, певшиеся в Нескучном, в ХІХ – начале XX в. входившем в Белгородский уезд Курской губернии, а ныне числящемся в Харьковском районе Харьковской области.

Студенты театрального факультета (кафедра мастерства актера) Харьковской государственной академии культуры подарили слушателям литературную композицию по письмам Зинаиды Серебряковой и ее матери Екатерины Лансере, написанным в доме на Конторской, 25, а также по воспоминаниям Галины Тесленко, работавшей вместе с художницей в Археологическом музее Харьковского университета и часто бывавшей в ее квартире.

* * *

Процитируем М. Красикова: «Страшные социальные катаклизмы – Гражданская война и Вторая мировая – кажется, постарались, чтоб от пребывания в Нескучном Лансере – Бенуа – Серебряковых не осталось и следа. Большой усадебный дом в Нескучном, где родилась Зинаида Серебрякова, как и более скромный домик на хуторе Серебряковом, где был создан шедевр «За туалетом» (1909), были разграблены и сожжены заезжими бандитами и местными «активистами» ещё в 1919–1920-х. Нескучанскую Петропавловскую церковь взорвали и до половины разобрали фашисты, чтоб вымостить дорогу для танков. Остальную часть здания местные жители растащили уже после освобождения села. Захоронения возле храма были уничтожены тогда же. Склеп, в котором покоился Евгений Александрович Лансере, отец Зинаиды Серебряковой, прекрасный скульптор, был сломан, а гроб просто выброшен. Говорят, пацаны тогда в футбол играли чьим-то черепом. И наверняка пугали им девчат. Единственное, что осталось из усадебных сооружений, – колодец, в нижней части которого просматривается сруб столетней давности; вода из источника, что течет рядом, необычайно вкусна и известна и за пределами Нескучного. Наверное, не случайность то, что она богата ионами серебра.

Сохранились очертания бывшей купальни семьи Лансере на реке Муромке. Недалеко от того места, где находился хутор, нами обнаружена липовая аллея, с двух сторон окаймлявшая серебряковский сад. Весьма живописен мостик (бревно и ветхие перильца) через речку, соединявший усадьбу Лансере и хутор Серебряковых. По подобному мостику Зина бегала к Боре, своему двоюродному братцу, еще девчушкой. Вот, пожалуй, и все следы человеческой деятельности здесь 100 лет назад».

Однако природа этих мест, запечатленная Серебряковой во многих полотнах, практически не изменилась. Гуляя с альбомом репродукций картин художницы в руках и всматриваясь в окрестности, можно с точностью до метра определить место, где век назад стоял этюдник Зинаиды Серебряковой. Поэтому еще в 1990-х началась борьба за то, чтобы территории вокруг Нескучного были объявлены заповедными. Удалось (главным образом усилиями Ирины Слеты, руководителя объединения творческой интеллигенции «Круг») взять под охрану государства лишь саму усадьбу, о чем свидетельствует установленный к 110-летию со дня смерти Е.А. Лансере, 4 апреля 1996 г., кенотаф – железный крест с оградой (автор – В.Я. Курило, сотрудник «Харьковреставрации»), примерно в том месте, где находился склеп.

В том же году был проведен и конкурс проектов возрождения усадьбы.

Как сказал о Нескучном один харьковский фотограф, «…неожиданно ловлю себя на мысли, что где-то я это уже видел. Живописные пологие холмы, покрытые разнотравьем, искрящаяся на солнце небольшая речушка с кустами боярышника или краснотала по едва уловимым в траве берегам, лошадь, пасущаяся среди свежескошенного сена. Живопись Серебряковой! …Именно здесь бродила с мольбертом юная Зинаида Лансере, и ей почти ничего не приходилось искать или придумывать – все было на поверхности. Вот разноцветное стадо коров «плывет» в утреннем розовом тумане, и я снимаю его прямо против солнца; легкая паутина, летающая и тающая в зарослях золотистого камыша…»

19 апреля 1997 г. в клубе Нескучного была создана экспозиция, посвященная пребыванию Лансере – Бенуа – Серебряковых на Харьковщине, дополненная и обновленная в сентябре 2014 г. В школе соседнего села Веселое, где учатся нескучанские дети, а также в библиотеке Веселого были оформлены памятные уголки, посвященные знаменитым землякам.

В новейшее время в Нескучном проводились пленэры. Первый состоялся в 2012 г. Участниками его были 30 художников и фотографов, главным образом – студенты и выпускники Харьковской государственной академии дизайна и искусств. Результаты пленэра были показаны в залах Харьковского художественного музея, Пархомовского художественного музея имени А.Ф. Лунева, Музея знаменитых харьковчан имени К.И. Шульженко, харьковского Дома актера и ряде других учреждений культуры.

Летом 2014 г. в три этапа прошел второй – уже международный – «Нескучный пленэр» (три однодневных выезда групп по 40, 80 и 60 человек и недельное пребывание в Нескучном 15 человек). В пленэре приняли участие художники и фотографы не только Харькова, но и Москвы, Сум, Запорожья, Николаева и ряда других городов. 19 сентября в клубе села Нескучного и в школе села Веселого были открыты выставки «Нескучный пленэр – 2014», переехавшие оттуда 20 ноября в харьковскую галерею «Искусство Слобожанщины».

* * *

А на один из памятных серебряковских вечеров в Харьковский художественный музей, в 2011 г., в день рождения знаменитой художницы, прибыли московские гости – внучатая племянница З. Серебряковой Екатерина Евгеньевна Лансере и ее сын Павел Сергеевич Павлинов, рассказавший переполненному залу о судьбах и творчестве своих знаменитых родственников и их потомков.

В 2013 г. там же прошли вечера памяти Екатерины Николаевны Лансере, матери художницы, и Евгения Александровича Лансере, отца Зинаиды. 165-летию со дня рождения Е.А. Лансере была посвящена и первая международная научная конференция «Серебряковские чтения» в сентябре 2013 г. Ее участниками стали потомок рода по линии Бенуа Владимир Фролов (Санкт-Петербург) и П. Павлинов, известные искусствоведы Москвы и Харькова.

В конце 2013 г. общество выпустило благодаря Инне Акмен два изящных мини-альбома «Харьков Зинаиды Серебряковой». В первый выпуск вошли репродукции работ художницы, хранящиеся в Харьковском художественном музее и Харьковском музее частных коллекций (еще раньше вышел подготовленный доброхотами комплект открыток, включавший работы художницы, находящиеся только в Харьковском художественном музее). Второй выпуск составили репродукции хранящихся в харьковских музеях произведений Николая Леонтьевича Бенуа, Альберта Николаевича Бенуа, Александра Николаевича Бенуа, Евгения Александровича Лансере, Екатерины Николаевны Лансере и Евгения Евгеньевича Лансере, причем значительная часть работ ранее никогда не репродуцировалась. В список третьего выпуска вошли произведения, созданные З. Серебряковой в Харькове, и портреты харьковцев – Г. Тесленко, Е. Никольской, В. Дукельского, Г. Петникова, Р. Басковой и других.

В том же году в Нескучном энтузиастами Общества друзей Серебряковой были обнаружены фотографии людей, знавших З. Серебрякову и побывавших в молодости ее моделями; поиск родственников нескучан, работавших у Лансере-Серебряковых, не был окончен.

II

Борис Слуцкий: «Я вырос на большом базаре в Харькове…»

Слуцкий – в ряду выдающихся русских поэтов, чье личностное становление пришлось на четыре страшных года Великой Отечественной войны. Он прошел всю войну.

«Давайте выпьем, мертвые, / За здравие живых!» – напишет он непостижимое – в послевоенном 1952 году, в стихотворении «Голос друга», посвященном памяти Михаила Кульчицкого, погибшего в 1943-м на Луганщине в ходе развития Сталинградской операции. Друзья вместе ходили в литературную студию знаменитого харьковского Дворца пионеров, первого в СССР (несколько его кружков посещал до войны и мой отец, потом переживший подростком двухлетнюю оккупацию Харькова), после оба – по очереди – уезжали в столицу Советского Союза учиться. «Высоко он голову носил, высоко́-высо́ко» – еще и так написал Слуцкий о Кульчицком, который тоже добровольцем ушел на фронт.

Некоторые поэты с Великой войны так и не вернулись или быстро, как предсказали сами, умерли от ран: симбирец Николай Майоров, киевляне Павел Коган и Семен Гудзенко и многие другие. Они ушли из жизни молодыми, подарив нам фронтовые шедевры, но так, в сущности, и не выписавшись. Почти сразу после войны умерли Шубин и Гудзенко. Однако провидение оставило в живых для русской поэзии – в послевоенные годы – целую поэтическую плеяду: А. Тарковского, С. Липкина, Д. Самойлова, Ю. Левитанского, А. Межирова. И даже в этом ярком ряду Борис Слуцкий особенен и заметен.

Тяжело раненный под Москвой, он потом воевал на Западном, Юго-Западном, Степном и 3-м Украинском фронтах – на Украине, в Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии. С июня 1941 г. – рядовой 60-й стрелковой бригады, затем служил секретарем и военным следователем в дивизионной прокуратуре, инструктором (с осени 1942 г.), старшим инструктором политотдела 57-й армии (с апреля 1943 г.). Но, даже будучи политработником, продолжал сам ходить в разведку. По воспоминаниям племянницы О.Е. Фризен, еще он работал рупористом. Это когда на нейтральную полосу приезжает грузовик, с которого начинается вещание в сторону немцев с призывом сдаваться. Любое свое выступление Слуцкий заканчивал словами: «Да здравствует Гёте! Да здравствует немецкий народ!» Это было опасно. Могли подстрелить с любой стороны.

В августе 1946 г. поэт был признан инвалидом II группы и уволен из армии в звании майора. 1946–1948 годы провёл в основном в госпиталях. Награждён орденами Красной Звезды, Отечественной войны I и II степеней, медалями «За оборону Москвы», «За освобождение Белграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и др.

Первые стихи опубликовал в 1941 г., а первую книгу стихов «Память» выпустил в 1957-м.

Годы и годы спустя, в 2012 г., поэт Олег Чухонцев опубликует свои воспоминания «В сторону Слуцкого. Восемь подаренных книг»: «Память» – вероятно, лучшая, может быть, единственная, по-настоящему слуцкая книга Бориса Слуцкого, изданная при жизни. Такой концентрации магического вещества и содержательного трагизма нет ни в одной из последующих. Ей трудно подобрать аналог даже в нашей военной прозе (о стихах не говорю), разве что из смежного вида искусств. <…> Илья Эренбург, написавший первую статью о «Памяти», сравнивший автора с Некрасовым и сыгравший большую, если не главную, роль в признании поэта, – даже он поначалу был убежден, что сила «Кельнской ямы» документального (анонимного) свойства. А это была прежде всего – новая поэтика. Хриплое клокотание после Освенцима и Кёльнской ямы. Страшная и обыденная жизнь и смерть, страшно обыденная и обыденно страшная; разговорная речь с вкрапленьями профессионального и бытового жаргона; небрежный (как бы) или иронический тон высказывания и тут же рядом – речь ораторская, поддержанная высокой архаикой вплоть до церковнославянизмов – такой резко-индивидуальный речевой сплав горнего и дольнего пронизывал всю книгу, и можно было открыть ее на любой странице и читать снова как заново. О демократизме и не говорю – тут Эренбург целиком прав: никакой позы избранничества, никакого щегольства усталостью от культуры. Все по делу, по личному выбору и судьбе».

Уроженец Славянска, Борис Слуцкий с трехлетнего возраста, с 1922 г., жил в Харькове, который покинул в 1937-м, отправившись на учебу в Москву – сразу в два вуза: юридический и одновременно Литературный имени Горького, незадолго до того созданный.

Переводил из мировой поэзии. Вместе с несколькими поэтами-шестидесятниками был снят Марленом Хуциевым в фильме «Застава Ильича» («Мне двадцать лет») – в известном эпизоде «Вечер в Политехническом музее».

Писал и публиковал много, наследие Слуцкого велико. Что удивительно, во множестве оставленные им сочинения написаны ровно, кажется, почти без провалов. Так и хочется сказать – шедевр за шедевром. Значительная часть наследия Слуцкого – как его неподцензурных стихов, так и мемуарной прозы – была напечатана в СССР лишь после 1987 г.

Харькову этот выдающийся русский поэт дорог не тем, разумеется, что его двоюродный брат Меир Амит стал израильским военным и государственным деятелем и с 1963 по 1968 г. возглавлял военную разведку и Моссад, а тем, что вырос в этом городе, немало написал о нем хороших стихов и внес значительный вклад в русскую поэзию.

Сегодня важно помнить стихотворение Слуцкого «Как говорили на Конном базаре»:

 
…Русский язык (а базар был уверен,
Что он московскому говору верен)
От Украины себя отрезал,
И принадлежность к хохлам отрицал.
Русский базара был странный язык,
Я до сих пор от него не отвык.
Все, что там елось, пилось, одевалось,
По-украински всегда называлось.
Все, что касалось культуры, науки,
Всякие фигли, и мигли, и штуки —
Это всегда называлось по-русски
С «г» фрикативным в виде нагрузки.
Ежели что говорилось от сердца,
Хохма еврейская шла вместо перца.
В ругани вора, ракла, хулигана,
Вдруг проступало реченье цыгана.
Брызгал и лил из того же источника,
Вмиг торжествуя над всем языком,
Древний, как слово Данила Заточника,
Мат,
Именуемый здесь матерком…
 

Имя русского писателя XII–XIII столетий Даниила Заточника выскакивает в финале этой реплики неизбежно – словно заточка из рукава «вора, ракла, хулигана». Ракло́ – особенное улично-базарное (но уже Благовещенского базара, «Благбаза») харьковское словцо, дореволюционное, означающее воспитанника бурсы, носившей имя святого Ираклия.

Вспомним афористичные, жесткие строки 1999 г. молодого поэта Бориса Рыжего (1974–2001):

 
До пупа сорвав обноски,
с нар полезли фраера,
на спине Иосиф Бродский
напортачен у бугра.
Начинаются разборки
за понятья, за наколки.
Разрываю сальный ворот:
душу мне не береди.
Профиль Слуцкого наколот
на седеющей груди.
 

Сдается мне, что поэт старшего поколения Дмитрий Сухарев, на протяжении многих лет устраивавший в Москве вечера поэзии поэтов-фронтовиков, на которых читал и пел их стихи в сопровождении бардов, хотел бы тоже быть автором этих строк молодого Рыжего. Поскольку не раз высказывал в стихах свое отношение к Слуцкому как к Учителю: «К поэту С. питаю интерес» (1972), «Рыжий остров» («Физики запели Слуцкого…», 1975), «Подражание Слуцкому» (2001) и других. Есть у Д. Сухарева и стихи высочайшего трагизма, блистательные, написанные на кончину любимого поэта, – «Минское шоссе» (1986):

 
Ради будничного дела, дела скучного,
Ради срочного прощания с Москвой
Привезли из Тулы тело, тело Слуцкого,
Положили у дороги кольцевой.
…
А у гроба что ни скажется, то к лучшему,
Не ехидны панихидные слова.
И лежит могучий Слуцкий, бывший мученик,
Не болит его седая голова.
…
И стоим, как ополченье, недоучены,
Кто не втиснулся, притиснулся к дверям.
А по небу ходят тучи, а под тучами
Черный снег лежит по крышам и дворам.
 
 
Холодынь распробирает, дело зимнее,
Дело злое, похоронная страда.
А за тучами, наверно, небо синее,
Только кто ж его увидит и когда.
 

Это тоже зимний уход из земного мира, как и декабрьский уход харьковца Чичибабина в 1994-м, но у Слуцкого не начало, а излёт зимы – конец тусклого тульского февраля 1986-го.

Стихи Сухарева впечатляющи, и, как водится у мастера, последние две строки – стрелы навылет. Вместе с ним и теми, кто стоял у гроба Бориса Абрамовича, мы словно выходим под затянутый тучами небосвод, исполненные трагического расставания.

Илье Эренбургу Слуцкий посвятил своё самое популярное стихотворение «Лошади в океане» («Лошади умеют плавать, / Но – не хорошо. Недалеко…»), 1950 г.

Из военной лирики Слуцкого – «Песня»:

 
Ползет обрубок по асфальту,
какой-то шар,
какой-то ком.
Поет он чем-то вроде альта,
простуженнейшим голоском.
 
 
Что он поет,
к кому взывает
и обращается к кому,
покуда улица зевает?
Она привыкла ко всему.
…..
Поет калека, что эпоха
такая новая пришла,
что никому не будет плохо,
и не оставят в мире зла,
 
 
и обижать не будут снохи,
и больше пенсию дадут,
и все отрубленные ноги
сами собою прирастут.
 

Поэт и публицист Андрей Дмитриев (Харьков) замечает: «Он был на фронте политруком. И опыт политработника, как ни странно, оказал благотворное влияние на лирику Слуцкого. В его стихе появились и отрывистость приказа, и та предельная лапидарность, которая вырабатывается у человека, успевающего сказать все самое важное – за несколько секунд до разрыва снаряда… А неожиданный сплав «протокольной» стилистики с поэтическими просторечиями дал потрясающие результаты. Слуцкий приобщил к русской лирике такие лексические пласты, которые до того были несовместимы с поэзией».

Эти строки из поры страшной военной работы Слуцкого:

 
Расстреливали Ваньку-взводного
за то, что рубежа он водного
не удержал, не устерег.
Не выдержал. Не смог. Убег.
 
 
Бомбардировщики бомбили
и всех до одного убили.
Убили всех до одного,
его не тронув одного.
 
 
Он доказать не смог суду,
что взвода общую беду
он избежал совсем случайно.
Унес в могилу эту тайну.
 

Процитируем замечания поэта и литературоведа Льва Лосева: «Лирика повседневности, поэтические ресурсы просторечия, умение открывать метафизическую подоплеку в простом и обыденном… <…> Слуцкий открыл свободное пространство между выдохшимися стиховыми формами XIX века и камерным чистым экспериментаторством. Оказывается, достаточно только чуть-чуть варьировать классические размеры – и стих, не разваливаясь, приобретает гибкость. Слуцкий показал, что далеко еще не исчерпаны ресурсы богатых, но не броских, не отвлекающих без нужды внимание на себя рифм. В частности, таковы глагольные рифмы, когда в <…> литературных кружках предостерегали против всех глагольных рифм скопом как бедных, грамматических. Вообще притворяющийся почти прозой стих Слуцкого насквозь пронизан скрепляющими его ткань поэтическими приемами – аллитерациями, ассонансами, анафорами, парономазиями (сближением слов по звучанию), каламбурами и прочим».

Кстати, когда заходила речь о Слуцком, Бродский читал по памяти «Музыку над базаром»: «Я вырос на большом базаре, в Харькове, где только урны чистыми стояли, поскольку люди торопливо харкали и никогда до урн не доставали…» Будущий нобелиант сказал в 1985 г.: «Слуцкий почти в одиночку изменил тональность послевоенной русской поэзии. <…> Ему свойственна жесткая, трагичная и равнодушная интонация. Так обычно говорят те, кто выжил, если им вообще охота говорить о том, как они выжили, или о том, где они после этого оказались».

А вот снова Чухонцев, на этот раз о стилистике Бориса Слуцкого: «Стих не расслаблен, а точен. Мускулист и умен. Вот уж буквально – преткновенная гармония. Что до ритмов – не только замыленная силлаботоника, а тактовик и дольник, местами фразовик, а из жанров – ода и баллада, которые чем дальше, тем больше вытесняются у него фактурными фресками и спонтанными монологами (рубленые слоганы бывшего политрука), складываясь в некий – это уже за рамками книги – лирический дневник социально ориентированного героя, т. е. в собственно лиро-эпос, где автор выступает скорее в качестве очевидца, чем судьи. Притом что нравственный императив присутствует весьма ощутимо, до назидательности, но это в природе лирического высказывания, одического особенно, а у Слуцкого нейтрального текста нет вообще».

После смерти жены Татьяны в 1977 г. Слуцкий ушел в глубочайшую депрессию, потерял всяческий интерес к жизни и не выдал более ни строки.

«Написал Слуцкий действительно много, пугающе много, – продолжает Чухонцев, – как какой-то безостановочный агрегат по производству стихопродукции, и только часть была напечатана при жизни. Поражает не плодовитость даже, а интенсивность творчества, а если вычесть из его литстажа годы войны, скитаний по госпиталям и последнюю немоту, поражаешься еще больше. «Сколько у вас ненапечатанных стихов?» – спросил он меня однажды, в начале семидесятых. «Не знаю, – замялся я с ответом, – не считал». «У меня полторы тыщи». Я тогда подумал, что он имеет в виду полторы тысячи строк. А когда его не стало и хлынул поток публикаций – и каких! – до меня дошло…»

Скончался поэт 23 февраля 1986 г. Его прах зарыт рядом с урной супруги на Пятницком кладбище. С 2015 г. в Туле и Тульской области проводится Всероссийский литературный фестиваль фронтовой поэзии имени Б.А. Слуцкого.

О. Чухонцев приводит наугад несколько языковых оборотов и формул Слуцкого, отличающихся особой афористичностью:

«Мы все ходили под богом. / У бога под самым боком».

«– Хуже всех на фронте пехоте! / – Нет! Страшнее саперам».

«Давайте после драки / Помашем кулаками».

«Когда русская проза ушла в лагеря…»

«Вождь был как дождь – надолго обложной».

«Семь с половиной дураков смотрели “Восемь с половиной”».

«Отягощенный родственными чувствами, / Я к тете шел, / чтоб дядю повидать…»

«Как только стали пенсию давать, / откуда-то взялась в России старость».

«Широко известен в узких кругах, / Как модерн, старомоден».

Он пережил всё: войну, и личное горе, и немоту при жизни, и забвение после смерти. Прошло четверть века со дня его ухода, и спорное стало очевидным. Он был трагическим поэтом позднесоветской цивилизации (потомки подыщут эпитет), абсолютно самобытным и новым, первым в своей генерации. <…> И главное – он дал законные права этому ущербному и ангажированному времени на сочувственное внимание, мусор новояза и канцелярита, язык газеты и улицы сделав материалом поэзии, связал концы и начала. Так считает поэт Чухонцев.

Рано или поздно в Харькове появится памятник одному из выдающихся русских поэтов второй половины XX в. Борису Абрамовичу Слуцкому. Как лауреат Харьковской муниципальной премии имени Б. Слуцкого поддерживаю и всячески возглашаю эту идею поэта А. Дмитриева, лауреата Харьковской муниципальной премии имени Б. Чичибабина.