Kitobni o'qish: «Н. С. Мордвинов – адмирал и государственный деятель»

Герб рода Мордвиновых

Введение

В историю человечества XVIII век вошел как Век Просвещения. Именно в этом столетии были заложены основы современных представлений о свободе, равенстве и братстве, о народе, как источнике любой власти, и формах народовластия. В этом веке было положено начало современной рациональной науке, окончательно освободившейся от средневековых догм, зародилось крупное машинное производство, до неузнаваемости изменившее мир людей, а литература и искусство стали главным источником знания о Душе.

Уникальное место этот век занимает и в тысячелетней истории нашей страны. В начале XVIII столетия Россия впервые заявила о себе как о субъекте общеевропейской политики, а когда век клонился к закату, по известной метафоре, без ее разрешения в Старом Свете уже не могла выстрелить ни одна пушка. Благодаря стремительному рывку, который Россия совершила в XVIII столетии, в следующее, XIX, она вошла как одна из мировых держав, определявших судьбы государств и народов, основы миропорядка и пути дальнейшего развития всей человеческой цивилизации.

Историю творят люди. Поэтому не случайно именно XVIII век дал России созвездия ярчайших имен во всех значимых для страны сферах деятельности. В этом смысле он вполне может быть сравним с эпохой Возрождения.

И неслучайно в России большинство выдающихся людей являлись выходцами из служилого дворянства – класса, который создавал Российскую империю для себя и своих потомков. Энергия этого класса была направлена, в первую очередь, на укрепление государства, усиление его позиций в окружающем мире, развитие экономики, науки и культуры страны, в которой родились его представители. Именно они и были тем, что сегодня принято называть элитой – подлинной элитой нации. Одной из важнейших ее черт являлось то, что служение Отечеству для нее было состоянием естественным, которое как генотип передавалось от поколения к поколению. Все это в полной мере относится к династии графов Мордвиновых, давшей России нескольких выдающихся государственных и военных деятелей.

Одному из представителей этой славной фамилии, Николаю Семеновичу Мордвинову, первому министру морских военных сил Российской империи (а фактически не только ему, а всему его роду), посвящена книга Станислава Чагина.

Как и всякое биографическое исследование, этот труд отличает некоторая комплиментарность, что зачастую становится поводом для упреков в адрес автора. Но такова специфика жанра. Автор жизнеописания незаурядного человека едва ли справится с задачей, стоящей перед ним, если не будет по-хорошему пристрастен, если не попытается заставить читателя взглянуть на своего героя с той стороны, с которой лучше всего видны его сильные стороны, масштаб личности и заслуги перед народом и государством. Представляется, что в целом автору данного произведения это удалось.

А с учетом того, что в истории нашего Отечества, написанной до 1917 г. и после Октябрьской революции, хотя и по разным причинам, прогрессивная роль служилого дворянства в становлении России как великой державы так и не была раскрыта, книга С. Чагина выглядит и как вполне удавшаяся попытка хотя бы отчасти заполнить этот пробел.

Доктор исторических наук М. Монаков

Предисловие

Как блюсть народ, царя любить,

О благе общем их стараться;

Змеей пред троном не сгибаться,

Стоять – и правду говорить.

Г. Р. Державин. Вельможа. 1794 г.

«Мордвинов – человек замечательный, но его почерк ужасен»

О Николае Семёновиче Мордвинове можно найти немало сведений в отечественной истории. Наиболее интересными представляются работы: Д. Н. Шилова «Государственные деятели Российской империи»¹; Иконникова Владимира Степановича (1841–1923) «Граф Н. С. Мордвинов: историческая монография, составленная по печатным трудам и рукописным источникам В. С. Иконниковым, проф. Университета св. Владимира»², посвященные этому незаурядному человеку. А ведь он является первым морским министром России. Его боготворили декабристы и завидовали приближенные Николая I. Будучи хорошо образован, он написал несколько трудов по экономике, выступил против крепостного права и выдвигал предложение по переустройству государственного строя по примеру Великобритании, где правит Конституция, а монарх лишь занимает почетное место на троне. Автор, со своей стороны, опираясь на труды почтенных исследователей, постарался объединить в одну книгу все этапы жизни Н. С. Мордвинова.

Граф Николай Семёнович Мордвинов один из славнейших мужей XIX века. Обширный ум, качественное образование, необыкновенное знание нужд своего Отечества, им пламенно любимого, и замечательное гражданское мужество сделали его предметом гордости современников и удивления потомков.

Главнейшее наследие, оставленное графом Мордвиновым, – это тринадцать томов, тщательно написанных и самим им проверенных: мнений, записок, проектов и предложений по самым разнообразным вопросам государственного и общественного бытия нашего Отечества. Труд этот обнимает почти полстолетия³.

Из письма Н. С. Мордвинова графу А. А. Аракчееву, находящегося в рукописном собрании мнений Мордвинова (том VI): «Всевышний создатель не сотворил меня равнодушным к общественному благу, и всякое побуждение к личным выгодам и к собственным пользам исторг из мысли и сердца моего»⁴. Тому же адресату: «Мы не паши, заседающие в Диване, но члены законодательного сословия, где изречение законов строго должны быть соблюдаемы и где частной воли нашей нет места»⁵.

Написание этой книги вызвано желанием воспроизвести один из интереснейших эпизодов истории России, отчасти на основании трудов, посвященных той эпохе, но мало известных нынешнему поколению, отчасти по крупицам собранными материалами из архивных источников и не многочисленных исследований современников Николая Семёновича и последующих попытках систематизировать известные о нем данные. Я взял на себя смелость сделать шаг вперед в этом направлении. Насколько позволили возможности и средства, попытался собрать сведения из русской и иностранной литературы, архивов России. Кроме этого, удалось познакомиться с материалами архива графов Мордвиновых, изданиями «Русской старины» и многими другими источниками. Мы постараемся отразить в книге основные моменты жизни Николая Семёновича. Это – его родословная; начало жизненного пути; посещение Мордвиновым Англии для изучения передовых достижений в науках; прохождение службы на южных рубежах России, при князе Потемкине и Императрице Екатерине II; эпоха царствования Императора Павла I; Петербург и Москва, при восшествии на престол Императора Александра I; взаимоотношение с иностранными и отечественными учеными, государственными деятелями, лучшими представителями культуры и искусства; отношение к крестьянскому вопросу, жизнь в кругу семьи. В ходе работы, я не всегда был удовлетворен собранными сведениями по различным аспектам жизни и деятельности Мордвинова. Их приходилось выискивать по разным источникам и несколько раз перепроверять. Многие письма, записки и мнения Мордвинова, дошедшие до нас лишь только в рукописном варианте (а у него был ужасный почерк) и часто на французском языке, могли повергнуть в уныние любого исследователя. Но мне удалось преодолеть все трудности и надеюсь, что читатель также будет увлечен прочитанным и примет участие в пополнении неизбежных пробелов в повествовании. Полное знание самых мелких обстоятельств жизни исторических деятелей разом ставит последних в положение совершенно не такое, в каком мы привыкли их рассматривать. Положим, что истина ограничивает иногда число идолов, но в то же время она уменьшает и количество обвинений.

Н. С. Мордвинов представляется нам как зачинатель и неутомимый последователь раз поставленной им цели. Появление подробной биографии Мордвинова не менее важно и по отношению к нашему времени. По своим планам, проектам, желаниям и свершениям, за что был назван современниками паровозом благих реформ, Николай Семёнович может послужить нашему молодому поколению примером служения Отечеству!

«В самом способе изложения и приемах защиты представленных им реформ, мнения Мордвинова резко выделяются из ряда официальных бумаг. На них лежит особый литературный отпечаток, к которому как нельзя более подходит известное определение lе style c'est I'homme⁶. С другой стороны, в них ярко отображены веяния того бурного духа времени, каким была преисполнена эпоха Екатерины II и Александра I. Язык, обороты и сам способ выражений Мордвинова могут быть рассматриваемы только в связи с эпохой. Таким языком писали Державин, Трощинский, Шишков и другие современные ему деятели. В то время, когда официальный слог не сложился еще в определенную форму, писали и говорили, как чувствовали»⁷.

Вот почему мы приведем мнения самого Мордвинова, уповая на наш изнеженный слух. Но такой метод изложения может подействовать импонирующим образом, возвращая нас в то незабываемое время!

Так что за человек был адмирал Мордвинов, о котором слагал хвалебные оды декабрист Рылеев? Давайте сначала рассмотрим сам род, к которому принадлежал адмирал. Формирование человека во многом зависит от прошлого, от традиций его рода, от того, кем были его предки.

I. Род Мордвиновых

Умершие продолжают и на земле жить в памяти живущих через добрые дела свои…

Святитель Феофан Затворник

Род Мордвиновых, как вспоминает Надежда Мордвинова в своих воспоминаниях об отце, берет начало с некого Мурата Мордвинова, в 1546 году взятого в заложники Василием III. Вероятно, он был местным вождем.

Обратимся к запискам адмирала С. П. Мордвинова. Их полное заглавие гласит: «Записки адмирала Семёна Ивановича Мордвинова, писанные собственною его рукою». В начале записок читаем: «Царю и великому князю Василию Ивановичу пришли в подданство многие орды. В том числе и Мордва. В 1546 году взят в аманаты Мурат Мордвинов и дано ему поместье близ Копорья»⁸. «После того выехали его два брата меньшие, среднему дано было поместье в новгородском уезде в Обонежской пятине, а меньшему брату в Карачевском уезде в Орловской губернии. Эта губерния создана в 1778 году при реке Снесети. Во время междоусобия в России, после кончины царя Фёдора Ивановича, потомку Мурата Мордвинова Ждану дано поместье в Обонежской пятине»⁹. Затем потомки в лице Ждана и его наследников уже глубоко укоренились на русской земле, да и граница между славянами и мордвой давно стерлась, образуя между собой единый русский этнос. Вообще, знать в России часто набиралась из представителей пришлых или присоединенных народов, что пошло в целом на пользу отечеству, так как нечасто можно заметить, что самыми преданными поборниками веры и верными защитниками родины становятся как раз иностранцы и их потомки.

«У Ждана был сын Гаврило, которого называли Муратом, а у него был сын Андрей, а у того Иван, и от него пошли, как значит при сем родословном плане. Иван Андреевич, сын Андрея Гавриловича, имел деревню в Обонежской пятине, село Шаре с деревнями, где сам жительство имел и служил великим государям по дворянскому разряду против поляков и татар при царях Алексее Михайловиче и Фёдоре Алексеевиче. У Ивана Андреевича было пять сынов и пять дочерей: Авдотья, Мария, Ульяна, Настасья, а у пятой имя не сохранилось. Старший его сын Данило, а называли его Богданом, умер бездетен. Второй сын Тимофей после смерти брата получил по наследству его деревни в Новгородском уезде, на реке Луга и служил с прочими дворянами. Был во всех Крымских походах и против поляков, и во время стрелецких бунтов, за что пожалованы ему было четыре грамоты от Великих государей¹⁰. В 1687 году, будучи в Крымских походах на баталии, Тимофей был тяжело ранен. Его привезли в отчий дом и, через несколько дней, он умер, и был погребен на Передольске. А перед смертью своею он подстригся и назван в иноках Тихоном. После него остались две дочери и два сына: Захарий и Иван. Старший сын Иван служил с отцом своим в Крымских походах и после смерти отца, находился в разных походах и на Дон, по своей воле, вместе с казаками, для присматривания военных действий, с чего и прозван был Донским. За свою безупречную службу, по грамоте 1692 года велено ему службу продолжать по московскому списку. В 1700 году Иван женился на Авдотье Степановне, дочери Степана Осиповича Ушакова»¹¹.

В сентябре того же года он прибыл под Нарву и участвовал в баталии против шведов. 19 ноября 1700 года он погиб под Нарвой. У него осталась беременная жена, которая родила сына Семёна 26 января 1701 года. «По смерти мужа Авдотья Степановна проживала постоянно в селе Покровском, родовом имении Мордвиновых, дарованном отцу ее мужа, Тимофею Ивановичу, за ревностную и усердную его службу, царями Иоанном и Петром Алексеевичами. Авдотья Степановна была женщина высокого ума и отличалась добродетелями. Оставшись двадцатилетнею вдовою, она посвятила свою жизнь воспитанию сына; но когда Пётр Великий решил послать несколько боярских детей за границу для образования их на пользу России, то в число их был избран и сын ее. Тяжко было ее сердцу расставаться с ним, но она с твердостию духа решилась отпустить его»¹². Как написал впоследствии С. И. Мордвинов, его матушка «осталась вдовою для сына и любя мужа¹³».

В борьбе Петра Великого с сестрой Софьей Мордвиновы были на стороне Петра.

«В декабре 1713 года с прочими малолетними дворянскими детьми сын их Семён, по указу государеву, прибыл в Санкт-Петербург, и январе месяце 1714 года в доме фельдмаршала и Санкт-Петербургского губернатора князя Александра Даниловича Меньшикова Его государь Пётр Алексеевич изволил смотреть и разбирать его бумаги. За малолетством с прочими дворянскими детьми Семён был отпущен домой. В 1715 году Его императорским Величеством Семён записан в новгородскую школу на обучение математической науке. После чего, был послан в школу Нарвы для обучения арифметике. А в октябре того же года Семён именным указом переведен в Петербург и определен в академию с прибывшими из Москвы учениками Сухаревой башни¹⁴. И с того времени, в Петербурге началась академия. В январе 1716 года Его Величество государю был представлен Семён Мордвинов в доме генерал-адмирала графа Фёдора Матвеевича Апраксина. И записан был в числе сорока человек во флот. Все они были посланы в Ревель для распределения на корабли. По прибытии в Ревель Семён Мордвинов был произведен в гардемарины¹⁵. С 1716 года начинается деятельность Семёна Ивановича на море. В Ревеле Семён Мордвинов по расписанию был определен с прочими гардемаринами на корабль “Архангел Михаил”. Командиром корабля был капитан Рю¹⁶ – англичанин»¹⁷.

Авдотья Степановна обладала традиционным мышлением русской дворянки, присущим и для уезда Великого Новгорода. Она с пониманием отнеслась к длительному путешествию сына во Францию для получения достойного образования. Его обучение, по царскому указу, стоило Мордвиновой огромных денег. Среди ее писем сохранилась подлинная роспись посланных ею за границу в 1716–1722 годах денежных сумм. Из документа следует, что в 1716 году у ее сына при отправлении в заморское плавание в Копенгаген имелось при себе 160 рублей. В следующем году матушка отправила сыну во Францию 100 рублей, в 1718 году – 150 рублей и потом еще 50 рублей, в 1719-м – 100 рублей, в 1720-м – тоже 100 рублей. Когда настало время возвращения сына домой, то матушка изыскала и вовсе невероятную для помещицы средней руки сумму. Для уплаты всех сделанных сыном на чужбине долгов и на обратную дорогу А. С. Мордвинова послала в 1722 году 470 рублей! Таким образом, обучение сына за пределами Отчизны обошлось матери, помещице уезда Великого Новгорода, в колоссальную по тем временам сумму 1130 рублей.

Интересна переписка матушки с сыном. Письма к нему она ласково называла «грамотками». Неслучайно в конце января 1718 года она писала сыну (Письмо А. С. Мордвиновой, капитана Захара Рогозинского и Парамона – С. И. Мордвинову):

«Пишешь, мое дитетко, ты ко мне, что ты имеешь себе во всем нужду. Мой батюшко, сама я про то ведаю, что тебя там нужнее нет за грех наш, и та меня твоя нужда вконец сокрушила. Как я тебя могу сподобить? Пишешь, чтобы продать Поречье. А Поречья продать невозможно, что з дядей твоим Захарьем не розведенось в прожитке бапки т[в]оей. Чаю, что ныне вскоре продам втройне, и тем надобно заплатить долг 2 ста рублев. А ныне я тебе, своему свету, послала 150 рублев, а чрез ково дойдут, про то не знаю, только чрез того ж иноземца послали… И как ты, мое дитетко, и выехал из двора, и в доме нашем непрестанные убытки, а моя печаль неумолимая»¹⁸.

А 10 октября того же года матушка сокрушалась: «Да послала я к тебе, мой свет Семён Иванович, с сей грамоткой денег пятьдесят рублев. А болше того мне взять негде. Как изволишь уже, и так голова моя вся в долгу»¹⁹.

Мы видим, какое напряжение сил требовалось Авдотье Степановне, чтобы финансировать обучение сына. Читатель может заметить некоторые элементы эгоизма Семёна, впрочем, которые присущи и нынешнему молодому поколению. В письмах прослеживается колоритность высказываний, а порой мы слышим просто крик души матушки к сыну (письмо 10–18 мая 1722 года): «Не токмо что продать могла бы – я душу свою к тебе, свету, послала, да мочи моей нет. А ныне к тебе ешще послал[а] сто семдесят рублев»²⁰.

В письмах Мордвиновой, наряду с призывами к усердной учебе, подготовкой к службе Государю Петру I, нужно отметить и постоянное напоминание о верности Отечеству, что для нее неразрывно сопряжено с приверженностью православию. Эти черты характера в будущем будут присущи и ее внуку Николаю. Старания Авдотьи Степановны не пройдут даром. 15 мая 1722 года она писала сыну: «Прошу у тебя, мой батюшко Семён Иванович, молися Господу нашему Создателю и Пресвятой Владычице Богородице, дабы тебя Заступница наша ис такой далности вынесла»²¹.

Если подвести итог, то следует отметить: в том, как гардемарин рождавшегося при Петре Великом Российского флота С. И. Мордвинов стал широко образованным человеком, владевшим разговорным и письменным французским языком, автором книг по морскому делу, адмиралом, огромная заслуга принадлежит его матери. А. С. Мордвинова сумела воспринять новые веяния, казалось бы, чужие западные культурные порядки и остаться при этом верной русской национальной традиции. Авдотья Степановна, как видно, свое жизненное предназначение видела в воспитании, образовании и оберегании своего единственного возлюбленного чада. Положительный итог ее усилий был, как говорится, налицо²². Рассказ о матушке Семёна Ивановича будет не полным, если мы не отразим еще одну черту ее характера. «Достоин внимания рассказ о ее присутствии духа при появлении разбойников в месте ее пребывания. Случай этот пояснен на фамильном образе Семёна Ивановича, переходившем из рода в род. Вот содержание надписи, вырезанной на серебряной доске сзади образа: “Сия икона, знамение пресвятые Богородицы, ознаменовалась благодатною силою!” В царствование Петра I повсюду в России бродили шайки разбойников. В Новгородской губернии, в селе Покровском, жила в то время вдова, мать Семёна Ивановича Мордвинова, Авдотья Степановна. Однажды зимою ее извещают, что через три дня в ее село приедут разбойники со своим атаманом, в числе 30 человек. Услышав об этом, крестьяне ее сильно встревожились. Она ободряла их, велела молиться, а сама, распорядясь встретить их как гостей, провела все время в уединенной молитве. На третий день утром приготовила в сенях накрытый стол с хлебом и солью и поставила на него этот образ; услышав топот лошадей и шум у ворот, сама вышла в сени встретить разбойников. Первый взошел на крыльцо атаман. Авдотья Степановна подняла образ; атаман остановился, и, посмотрев на нее, сказал товарищам: “Ребята, прикладываться!”, сделал земной поклон, приложился к иконе и поцеловал руку Авдотье Степановне. Тогда она поставила образ на стол и, отворив дверь в столовую, сказала: “Милости просим, дорогие гости!” За столом она сама угощала их. Атаман просил не подавать вина. После обеда атаман перекрестился и сказал: “Ну, матушка Авдотья Степановна, не с тем пришли мы, чтобы пировать, но ты обезоружила нас: мы не можем поднять на тебя руки; даем клятву, что только кто из крестьян скажет, что он мордвиновский, – мы его трогать не будем”. И в самом деле, даже чужие крестьяне при встрече с ними говорили: “Мы мордвиновские” – и их не трогали»²³.

Храм Покрова Пресвятой Богородицы на Городне. Эта фотография из собрания документов архитектора-реставратора Натальи Лукашовой для музея восстанавливаемого храма

Авдотья Степановна умерла 21 марта 1752 года и была погребена в селе Покровском. Здесь упокоилась душа этой прекрасной женщины и матери.

«В 1717 году Мордвинов был направлен во Францию для изучения морского дела. Службу проходил в Бресте. Там он пробыл около 6 лет, после чего, посетив важнейшие города Голландии, вернулся в Россию. В 1723 году Семён Иванович был представлен Петру I в Москве, во время возвращения его из Персидского похода. Затем был назначен на службу в Кронштадт, где с 1724 года состоял адъютантом и переводчиком при вице-адмирале Гордоне, не знавшим по-русски ни одного слова. Семён Иванович благоговел перед Петром, как перед “основателем флотов и адмиралтейств, регулярных войск и законов учредителем, отцом отечества и беспримерным государем”»²⁴.

В 1726 году Семён был назначен на 70-пушечный корабль «Александр», командовать которым стал вице-адмирал и кавалер Александровского ордена Гордон. Мордвинов оставался при нем на адъютантской должности и продолжал одновременно исполнять обязанности переводчика, так как Гордон по-прежнему почти не владел русским языком. Скорее всего, не обладал склонностью к языкам. История об этом факте умалчивает.

«В 1727 году Семён Иванович сопровождал герцога Гольштинского и цесаревну Анну Петровну в Гольштинию и привез оттуда письмо цесаревны к Елизавете Петровне. Эти отношения сблизили Мордвинова с двором. Во время годового отпуска, в 1728 году Семён Иванович женился на Феодосии Саввичне Муравьевой»²⁵.

В 1731 году С. И. Мордвинов начал самостоятельную морскую жизнь. Он нес службу на новом корабле «Выборг», где был пожалован званием лейтенанта.

В 1736 году им была написана книга об эволюции флота и подана на рассмотрение в Адмиралтейств-коллегию. После чего Семён Мордвинов был определен в Комиссариатскую экспедицию Адмиралтейств-коллегии в должность советника.

В 1740 году был назначен на корабль «Императрица Анна» в должность капитан-лейтенанта. Вследствие болезни капитана²⁶ Мордвинов сам был назначен командиром, а по возвращении с моря, снова вернулся в Петербург и был определен по-прежнему в комиссариат, в должность советника. В том же году ему было присвоено звание капитана первого ранга, а уже в 1741 году Мордвинов был послан в Ревель и получил в командование 32-пушечный фрегат «Крон де Ливде». Назревала война со Швецией. Из Ревеля фрегат последовал в Архангельск в составе отряда, в который вошло еще два фрегата²⁷.

В 1742 году Семён Иванович был определен на фрегат «Вахмейстер» в составе эскадры вице-адмирала Бредаля²⁸. В 1746 году С. И. Мордвинов прибыл в Петербург и феврале убыл в Кронштадт, где принял свой корабль «Полтава». А уже в мае месяце он был назначен командиром корабля «Святой Петр» и начал готовить его для похода во Францию.

12 апреля 1752 года С. И. Мордвинов вступил во второй брак, на этот раз с Натальей Ивановной Еремеевой (1733–1795). Разница в возрасте у супругов была существенна. Семёну Ивановичу шел уже шестой десяток, а Наталии Ивановне еще не было и девятнадцати. Тем не менее в этом браке у них помимо будущего адмирала Николая Семёновича Мордвинова, родилось еще десять детей. Среди них было несколько сыновей, из которых заслуживают внимания два старших: Александр (родился 22 февраля 1753 года) и Николай (родился 17 апреля 1754 года). Николай Семёнович является героем этой книги, а вот на персоне Александра нам стоит здесь остановиться подробнее, поскольку он тоже был достойным представителем рода Мордвиновых, и его биография только подчеркивала значимость для Отечества отца и брата.

«Александр Семёнович Мордвинов (1753 – после 1814) – известный дипломат времен царствования императрицы Екатерины II. В 1766 году он был принят во флот гардемарином. С 1768 года состоял флигель-адъютантом у своего отца адмирала С. И. Мордвинова. В 1771–1772 годах состоял при его походной канцелярии. В 1776 году Александр произведен в капитаны 2-го ранга и назначен командовать Петербургской матросской дивизией, так как “по болезни в море ходить не может”. В 1779 году ему был присвоен чин капитана 1-го ранга, но вскоре, в 1781 году он был командирован в Геную на должность “поверенного в делах” при русской дипломатической миссии. С 1782 года А. С. Мордвинов капитан бригадирского ранга, а с 1783 года полномочный министр при Генуэзской республике с чином капитана генерал-майорского ранга. Наконец, с 1785 года и до конца царствования Екатерины II занимал должность Полномочного министра при Венецианской республике. Уволен от государственной службы 18 февраля 1800 года Указом императора Павла I»²⁹.

Представляет интерес документ из Коллегии иностранных дел по этому поводу:

В это время Семён Иванович исполнял разные поручения по Адмиралтейству в Казани, Астрахани и в Новгороде. Ходил на кораблях по Балтийскому морю, а в 1754 году председательствовал в комиссии по рассмотрению законов. В 1757 году С. И. Мордвинов был пожалован в контр-адмиралы.

В июле 1760 года контр-адмирал Семён Мордвинов прибыл в Кронштадт и поднял свой флаг на корабле «Святой Андрей». Под командою адмирала З. Д. Мишукова русский флот направился к Кольбергу. Подплыв к крепости, русские корабли начали бомбардировать город, но по прибытии прусских полков, ушли обратно в Кронштадт. Русские войска потерпели неудачу и за дело под Кольбергом Мордвинов вместе с другими был отдан под суд, однако вскоре был прощен Елизаветой Петровной.

Портрет императрицы Елизаветы Петровны. Художник Л. З. Христинек. 1760 г. Из собрания А. Звягинцева

В начале царствования Екатерины Великой старшим членом Адмиралтейств-коллегии был адмирал Иван Лукьянович Талызин, так как старших до него уволил Император Пётр III со службы «за старостью». По старшинству он занимал только должность, но управлял коллегией и докладывал дела Императрице адмирал Семён Иванович Мордвинов.

Вот какую характеристику давал ему Фёдор Власьевич Веселаго³⁰, начавший службу в «блестящий век Екатерины» и прошедший все ступени морской службы: «Он имел ясный ум и глубокое морское образование как научное, так и практическое. Он много плавал на иностранных и русских судах, командовал различными судами отрядами и, вообще, по службе занимал самые разнообразные административные и хозяйственные должности. Зная иностранные языки, он перевел множество полезных книг и немало написал оригинальных по морским наукам. Если к этому прибавить энергию, опытность, приобретенную полувековой службою, некоторый придворный лоск и умение применяться к обстоятельствам, то можно с уверенностью сказать, что он мог быть весьма полезным сотрудником Императрицы по улучшению флота»³¹.

Портрет графа Никиты Ивановича Панина. XVIII в.

«При Екатерине II началось усиленное судостроение. Государыня, сознавая, что на судах важнее всего личный состав, обратила на его обучение свое особое внимание. Здесь сказались просчеты предыдущих лет, а именно, в недостатке командного состава и нижних чинов, как в то время их называли “служителей”. Этот недостаток был столь велик, что нельзя было послать в море все суда одновременно. Поэтому приходилось ограничиваться посылкой только нескольких судов и то не полностью укомплектованных командами. Команды набирали из людей, не знающих морское дело. Например, немало было зачислено солдат из сухопутных войск в матросы и морскую пехоту, которые составляли на линейных судах 25 % личного состава, а на галерах даже до 40 % всех служителей. Результат этого в 1765 году сказался при проводке из Архангельска вновь построенных там судов. Из-за нехватки личного состава пришлось сократить практическую эскадру Балтийского флота до 6 фрегатов и нескольких малых судов. Императрица посетила эскадру, и увидев ее плачевное состояние, написала графу Никите Ивановичу Панину: “адмирал хотел, чтобы суда выровнялись в линию, но ни один корабль не мог этого исполнить…”»³² Адмиралом был С. И. Мордвинов. «Желая показать Императрице эффектную картинку, Мордвинов направил эскадру к городку Гаривалдаю. Там эскадра встала на якоря и начала бомбардировку импровизированной крепости. Из городка стали отвечать ответным огнем, а потом оттуда ушли люди, запалив факелы. Адмирал надеялся произвести впечатление на Государыню, но она была не удовлетворена столь явной бутафорией. Она написала графу Панину: “До 9 часов вечера стреляли бомбами и ядрами, которые не попадали в цель. Так как моей ушной перепонке надоел этот шум, столь же смешной, сколько и бесполезный, то я велела просить к себе адмирала, простилась с ним и просила более не настаивать на сожжении того, что осталось от города, так как приняли предосторожность, прежде обстреливания его, привязать в разных местах его пороховые приводы, которые не преминули произвести свое действие гораздо лучше, чем ядра и бомбы. Эту пустейшую экспедицию мы только и видели. Сам адмирал был чрезвычайно огорчен таким ничтожеством, и он признается, что все, выставленное на смотр, было из рук вон плохо. Надобно сознаться, что корабли походили на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, но не на военный, так как ни один корабль не умел держаться в линии”.

Эта оценка действительности, может несколько пристрастная, была печальной, но она еще ярче оттеняет громадные успехи, сделанные флотом, или, точнее адмиралом Мордвиновым и его личным составом, когда через 4 года они показали пример знания морского дела и проявили чудеса храбрости в Средиземном море. Годы, потраченные Екатериной на обучение личного состава, принесли громадный успех. Победы при Чесме, Патрасе ясно показали, что это были уже не те рыбаки, которых видела в 1765 году разочарованная Государыня»³³.

Изначально численный состав Черноморского флота был не большим. «Созданный Екатериной Великой Черноморский флот развивался быстро, одерживал победы во всех боях и отдал в руки России издревле принадлежащий ей путь из “Варяг в Греки”. Опять Россия стала хозяйкой в древнем Русском море. Изменились времена, изменились корабли и их экипажи, согласно требованиям современного военно-морского дела. Великая Государыня возвеличила значение и могущество российского государства»³⁴. «Беспристрастный человек, офицер Российского Императорского флота (1787–1790 годах), англичанин Яков Иванович Тревенин писал следующее о русском матросе: “Нельзя желать лучших людей, ибо неловкие, неуклюжие мужики вскоре превращались под выстрелами в смышленых, стойких и бодрых воинов”»³⁵. Можно уверено сказать, что в сильных руках русский народ могуч и грозен врагу. Екатерина Великая вызвала у народа такое чувство любви и преданности, которое сплотило подданных в одно обожавшее ее целое. Несмотря на неизбежные частые непорядки и несправедливости правительственных лиц, Екатерина все же была для современников обожаемая «матушка-царица», а потомство почтило ее титулом «Великая». Замечательно, что русская история только двух монархов именует «Великими» – Петра I и Екатерину II, они оба широко понимали значение флота, создали его и тем еще более прославили себя и Россию!

При Петре III Мордвинов состоял членом комиссии для приведения флота в лучшее состояние. В апреле 1762 года С. И. Мордвинову было присвоено звание вице-адмирала, а Императрица Екатерина II пожаловала его в адмиралы и вверила ему начальство над Кронштадтским флотом. В 1768 году после того, как ему было присвоено звание вице-адмирала, были изданы записки Семёна Ивановича Мордвинова, в которых он подробно описал историю своего рода. Он же известен как автор сочинений: «Каталог, содержащий о солнце, луне и звездах, а также о полном в знатных местах, заливах и реках, наводнений и прочая к мореплаванью надлежащая в разных по Санкт-Петербургскому меридиану таблица»; «Книга полного собрания о навигации» (четыре части); «Толкование о геометрии»; «Книга об экзерциции флота на море» (рукопись); «Книга морских сигналов». Кроме того, Семён Иванович представил модель баркаса и особенного рода компас, оказавшийся полезнее прежних изделий.

Из воспоминаний Н. Н. Мордвиновой: «С. И. Мордвинов скончался в конце марта 1777 года. Он погребен в Лазаревской церкви Александро-Невской лавры. На надгробном камне обозначено, что он родился в феврале 1700 года».

Мы не случайно так подробно остановились на личности Семёна Ивановича Мордвинова. Его жизнь и служба была предтечей замечательных свершений другого Мордвинова – Николая Семёновича, которому посвящена эта книга.

Надгробие на могиле родителей адмирала Н. С. Мордвинова на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге – адмирала Семёна Ивановича Мордвинова (1701–1777) и Натальи Ивановны Мордвиновой (урожденной Еремеевой) (1733–1795)

II. Начало жизненного пути и дорога к морю

Николай Семёнович Мордвинов родился 17 апреля 1754 года в селе Покровском. При рождении был записан в Морской корпус. В детстве он получил домашнее образование, но дополнительно брал уроки французского языка в единственном в то время в Санкт-Петербурге пансионе, который содержал итальянец Джузеппе Вентурини. Здесь учились многие дети русских дворян, такие как граф Николай Петрович Румянцев и другие. Будущий адмирал был очень любознателен с самого детства, не стесняясь задавать учителям разные вопросы. Учителя же вместо ответа не находили ничего лучше, как бить после каждого такого вопроса маленького Николая по рукам. От таких учителей-вредителей во все времена было мало толку. Мать Мордвинова, Наталья Ивановна, имела строгий характер, в отличие от отца, но так как в те времена жены уважали своих мужей, то она не смела наказывать детей в присутствии своего мужа. Николай часто убегал от наказания розгами к своему отцу в кабинет за защитой. Николай был любимым сыном отца и, как говорили, по характеру во многом походил на него³⁶.

Вскоре по вступлении на престол Екатерины II Николай, за заслуги своего отца, пожалованного вице-адмиралом и кавалером ордена Александра Невского, в десять лет был взят ко Двору для воспитания с Наследником Великим князем Павлом Петровичем, который сразу стал ему верным другом. Своей кротостью Николаю Семёновичу как-то удавалось смягчать сложный характер Великого князя³⁷. Но как оно часто бывает, у друга будущего императора было много завистников, что едва не оказало серьезного влияния на его дальнейшую судьбу. Об этом будет рассказано более подробно.

«Отец мой около десятилетнего возраста был взят во дворец для воспитания с наследником великим князем Павлом Петровичем и был любимым его товарищем; кротостию своей и благоразумием имел большое влияние на смягчение характера великого князя, так что даже наставник его, граф Никита Иванович Панин употреблял иногда отца моего склонять его к послушанию, – и великий князь никогда не сердился, когда Мордвинова указывали ему в пример.

Однажды отец мой подвергнулся выговору. Некто поднес Павлу Петровичу ящик с фейерверком. Великий князь принял подарок и просил моего отца спрятать его. Маленький товарищ, по неопытности своей, поставил под свою кровать; граф Панин, увидев этот ящик, строго побранил Мордвинова за неосторожность»³⁸.

24 июля 1766 года Николай Мордвинов поступил на службу гардемарином в Морской корпус.

Морской кадетский корпус располагался в Санкт-Петербурге. На фото более позднее здание корпуса. Здание, в котором учился Мордвинов, сгорело в 1771 году.

Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Фото кон. XIX в.

Из воспоминаний дочери: «В 1766 году отец мой поступил на службу, 12-ти лет, гардемарином, чрез два года произведен в мичманы. Заслужив доверие своих начальников, он получил поручение провожать одного англичанина в Киев. Этот англичанин был не очень трезвого поведения; отцу моему, тогда четырнадцатилетнему юноше, эта комиссия была очень неприятна и затруднительна, но он выполнил ее благополучно. Из записок Семёна Ивановича видно, что в 1770 году отец мой был адъютантом при своем отце. В 1771 году он был взят к адмиралу Ноульсу в генеральс-адъютанты в Кронштадт. В следующем году поехал с адмиралом на Дунай и в том же году возвратился в Петербург»³⁹.

«В 1774 году […] был послан в Англию для усовершенствования в морской службе. Около трех лет он находился в постоянном плавании на английских судах»⁴⁰. Он особо относился к Англии, оставаясь до конца жизни ярым поклонником всего английского. Английский народ он ставил в пример как образец предприимчивости и деловитости. Именно экономическую теорию Адама Смита он восхвалял как величайшее руководство при преобразованиях России. За отличие по службе и проведенном в Англии повышении навыков и совершенства в учебе, произведен в флагманские генерал-адъютанты (соответствует современному капитан-лейтенанту).

Для нас чрезвычайно ценным источником являются дневники дочери Николая Семёновича. Вот что пишет она о том периоде становления Мордвинова, как флотского офицера: «Между прочим, был [мой отец] и на купеческих; получил отличнейшие свидетельства от разных лиц о примерной его деятельности, успехах и всегдашнем благонравном поведении.

Он начал там свою службу с самого младшего чина, чтобы практикою приобресть точные сведения во всех своих обязанностях по мореходству; по прошествии трех лет возвратился на русский флот и служил в Кронштадте.

Во время плавания на английских судах ему случалось несколько раз посещать берега Америки и быть в разных местах ее континента, а для большего ознакомления с просвещением европейских народов он путешествовал по Германии, Франции и другим западным государствам.

Когда он был в Англии, то внезапно услышал о смерти своего отца, которого он невыразимо любил. Печальную эту весть сообщил ему приятель, встретивший его, и это известие так поразило его, что он сделался болен и впал в продолжительную меланхолию. Оставив Англию, он поехал в Португалию, где провел лето в приятном английском семействе, в очаровательной долине Чинтра (Cintra); там только здоровье его поправилось. Говоря об этой долине, он находил сходство с долиною Байдарскою в Крыму, где только недоставало вида моря»⁴¹.

Но пребывание Мордвинова в Англии имело для него и другое значение. Он глубоко проникся уважением к английской науке. Бэкон, Ньютон, упомянутый выше экономист Смит и Бентам, казались ему четырьмя гениями, которые более всего сделали для счастья человечества. Это хорошо видно по письму Мордвинова Императору Николаю I: «С первого года царствования блаженной памяти Государя Императора Александра I… я рачительно излагал, по управлению финансами, мысли ои, основанные на тех истинных началах, кои мог я познать в продолжении 60-ти лет прилежного и всегда постоянного изучения моего науки финансовой… В многочислии бумаг моих, в продолжении 30 лет подаваемых, я истощил уже все мое знание»⁴². Интересно, что это письмо написано около 1830 года, а начало занятия Мордвинова финансами относится к началу 70-х годов XVIII века, то есть к его ранней молодости. Именно «во время его пребывания в Англии тогда вышло знаменитое произведение Адама Смита: “Исследования о природе и причинах богатства народов” (Лондон, 1776, Геттнер. Ист. английск. литер. XVIII века, с. 325), которое оказало влияние на Мордвинова на всю жизнь, так что и в своих позднейших мнениях о финансовых вопросах он, по большей своей части, являлся последователем Адама Смита»⁴³.

III. Н. С. Мордвинов и флот империи

1 января 1781 года Н. С. Мордвинов был произведен в капитаны 2 ранга и вскоре назначен командовать кораблем «Св. Георгий Победоносец». В 1782–1784 годах, командуя кораблем «Царь Константин», участвовал в секретной экспедиции в итальянский город Ливорно, где ему посчастливилось встретить свою будущую супругу – Генриетту Александровну Кобле, которая была приемной дочерью английского консула в Ливорно. Современники отзывались о ней как о красивейшей женщине. Позже в Пизе между молодым русским офицером и дочерью английского посла вспыхнули нежные чувства. До этого Николай долгое время пытался не обращать на англичанку никакого внимания, опасаясь при этом по уши влюбиться.

Церковь Додбрук в графстве Девон, в которой служил отец Генриетты Кобле – Бенджамин Кобле

«Генриетта Александровна родилась 1 июля 1764 года в Англии в графстве Девон [Девоншир]. Ее отцом был выпускник Оксфорда священник преподобный Бенджамин Коб ле (1725–1764), служивший в церкви Сент-Томас Бекет небольшого городка Додбрук в графстве Девон, а матерью – Сара Лей была из городка Эксминистер, что также в графстве Девон»⁴⁴. Смерть ее отца остается загадкой и по сей день.

Портрет адмирала В. Я. Чичагова. Неизвестный художник. Конец XIX – начало ХХ в.

«По одной из версий Бенджамин Кобле трагически погиб в возрасте 39 лет во время чтения проповеди, когда на него свалилась балка с потолка церкви»⁴⁵. Это была основная причина его смерти, которая рассматривалась властями. Но мы не будем верить слухам, так как ни то, ни другое не доказано. Бенджамин «был похоронен 14 февраля 1764 года в городке Ида. На руках у его супруги осталось восемь детей и через некоторое время младшая из них – Генриетта в возрасте восьми лет была взята на воспитание ее старшей сестрой Элизабет Партридж (1749–1829). Элизабет проживала в то время в Италии, и была замужем за английским консулом в Ливорно Джеймсом Партриджем (1741–1813). Своих детей у супругов Партриджей не было и, младшая сестра Генриетта, долгое время воспринималась ими в качестве приемной дочери»⁴⁶. Впрочем, они относились к ней, как к родной.

Дом в Ливорно (Villa Ombrosa), в котором до 1784 года жила Генриетта Кобле – будущая супруга адмирала Н. С. Мордвинова

«В 1782–1784 годах в Италии с визитом находилась русская эскадра адмирала В. Я. Чичагова⁴⁷, командиром одного из кораблей которой был капитан 2 ранга Николай Мордвинов. Восемнадцатилетняя красавица Генриетта сразу привлекла к себе внимание русского офицера, и он стал часто бывать в доме семейства Партридж, где она жила»⁴⁸. Он красиво ухаживал, присылал корзины цветов, под окном красавицы звучали серенады в исполнении местных певцов, нанятых морским офицером.

«Когда русская эскадра осталась зимовать в Ливорно, один из капитанов, англичанин, познакомился с семейством Партридж и представил им многих русских офицеров, но никак не мог уговорить отца моего познакомиться с ними. Отец мой много слышал о красоте и уме сестры их мисс Кобле, боялся увлечься и влюбиться в нее.

Но однажды нечаянно они встретились в Пизе; в тот год была там иллюминация, которая, по обычаю, повторялась там чрез каждые три года. На эту иллюминацию капитан-англичанин ехал в одном экипаже с семейством Партридж, и, когда экипаж их остановился, к ним подошла толпа русских офицеров, в числе которых был и отец мой; матушка заметила его и спросила англичанина: кто был этот господин в очках? – тот улыбнулся и ответил: “О, это наш философ!”

После этой встречи отец мой познакомился с семейством Партридж и стал их посещать. Беседы ученого мужа, приятный ум и любезность жены заставили его часто бывать у них. Матушка моя сначала была очень робка с ним и даже боялась этого ученого “философа”, как его называли, но отец мой чем чаще видел ее, тем более и более восхищался ею: ее редкие достоинства ума и сердца, прекрасный нрав, красота и скромность совершенно пленили его.

Однажды они все были на бале во Флоренции, во дворце Питти (Pitti)⁴⁹, где находится знаменитая галерея картин. Отец мой сказал тетушке Партридж: “Пойдемте, я вам покажу портрет вашей сестрицы” – и все за ним последовали. Он подвел ее к Мадонне Сассаферрато⁵⁰, поставил ее под святым изображением и сказал: “Посмотрите: совершенно та же физиономия”. Это сравнение, сделанное молодым философом, было ей очень лестно. Отец мой влюбился в нее и посватался. Хотя и она полюбила его, но страшилась ехать в отдаленный край, тогда еще мало известный иностранцам, край холодный и непросвещенный, как считали они Россию. Сестра ее успокаивала и говорила ей: “Я уверена, что с таким человеком ты всегда и везде будешь счастлива!” Матушка моя, чувствуя любовь к отцу и принимая благоразумные советы сестры, согласилась разделить свою судьбу с ним»⁵¹.

«В конце концов, настойчивость Николая Семёновича привела к тому, что Генриетта Кобле ответила согласием на его предложение и вскоре в 1784 году там же в Ливорно состоялась их свадьба. Ставший годом ранее капитаном 1 ранга, Н. С. Мордвинов увез молодую жену в Россию, где она сразу же попала в непривычную для себя обстановку не зная языка, обычаев и образа жизни спутницы морского офицера. На выручку пришел легкий и общительный характер молодой англичанки, которая к тому времени стала именоваться Генриеттой Александровной. Она быстро сошлась с друзьями мужа, среди которых был, в частности, блестящий литератор и будущий адмирал Александр Семёнович Шишков (1754–1841), а позднее – выдающийся российский реформатор и государственный деятель Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839).

Николай Семёнович быстро продвигался по службе (в 1787 году в возрасте 33 лет он уже был в чине контр-адмирала!), и вскоре в Россию потянулись многочисленные родственники Генриетты Александровны, которые подолгу гостили у адмиральской жены и даже получали от нее пенсию на содержание. Одним из них был ее старший брат Томас Кобле (1761–1833), который впоследствии сделал в России блестящую карьеру. Помимо него Н. С. Мордвинов ходатайствовал 29 октября 1816 года перед императором Александром I по поводу племянника Генриетты Александровны – архитектора Джона Хевиленда (1787–1852), который разработал проект каменного моста через Неву в Санкт-Петербурге»⁵². По поводу проекта Мордвинов написал письмо Императору Александру I, в котором вынес на суд его решение по этому вопросу.

Адмирал Николай Семёнович Мордвинов и его супруга Генриетта Александровна Кобле

Он окончательно проникся английской жизнью, так что домашняя жизнь его устроилась на английский манер. Генриетта еще более расцвела, и семейная пара смотрелась очень органично.

В браке у них родились дети:

Софья (1786–1786), умерла во младенчестве;

Николай (1787–1791), умер в раннем детстве;

Надежда (25 марта 1789 – 30 октября 1882), фрейлина, замужем не была, автор «Воспоминаний» об отце, погребена в Александро-Невской лавре в Петербурге;

Вера (15 декабря 1790 – 1 января 1834), с 1813 года замужем за сенатором, тайным советником Аркадием Александровичем Столыпиным (1778–1825); двоюродная бабка премьер-министра Петра Столыпина;

Наталья (10 июня 1794 – 28 декабря 1882), с мая 1825 года замужем за тайным советником Александром Николаевичем Львовым (1786–1849);

Александр (24 февраля 1799 – 13 декабря 1858)⁵³, известный художник, женат первым браком на Анастасии Алексеевне Яковлевой (1807–1833), вторым (с 1839) – на графине Александре Петровне Толстой (1807–1890).

Очень яркими мне видятся воспоминания Натальи Николаевы, на себе испытавшей любовь отца: «Отец мой любил детей и был ласков с ними, особенно был нежен с девочками: мальчиков, он говорил, не надо баловать. Он не вмешивался в воспитание, которое другие родители давали своим детям, но не был равнодушен к тому, что касалось до его семейства […] Он любил, чтобы дети свободно играли и веселились, но остерегал, когда они слишком резвились и шумели, говоря с улыбкою: “Советовал бы я вам попросить вашу маменьку дать вам иногда розочек, тогда вы, как вырастете, будете умными и дельными людьми; моя матушка тоже меня секла, зато я вышел порядочным человеком”. Это было говорено шуткою, но ему неприятно было, когда детей наказывали и строго с ними обращались.

Он находил только, что не надобно позволять детям резвиться до забывчивости, чтобы их рассудок не затмевался излишнею резвостью, иначе дети привыкнут с малых лет действовать без размышления, а от этого в жизни бывают дурные последствия.

Он считал, что необходимо приучать детей к чистописанию, особенно на русском языке не позволять писать связным иностранным почерком; чтоб каждое слово было написано ясно и буквы были без крючков и украшений. Он находил, что это очень важно и от этого бывают часто недоразумения и споры в важных делах»⁵⁴.

Из всех детей запомнились Надежда и Наталья, «Воспоминания» которых будут воспроизведены в этой книге. Жизнь Николая Семёновича глазами детей дает наиболее колоритное восприятие событий. Но, пожалуй, самый большой след в жизни семьи оставил младший сын Мордвинова Александр. Он, как и отец, прославил знатный род, оставив память о нем на века.

«Александр Николаевич Мордвинов… не получил систематического живописного образования. Просто во время поездки в Италию (1832–1833) молодой Мордвинов стал выполнять наброски с натуры, которые по возвращении в Петербург воплотил в картины… Он пользуется советами и уроками известных художников, много работает. Его виды городов, в которых он побывал, свидетельствуют о высоком исполнительском мастерстве. Во многих своих пейзажах, написанных в соответствии с требованиями классицизма, художник вносит и элементы собственного видения исполнения картин. Так, розовый туман над вторым планом величественного собора как бы намечает отход от чисто академических требований»⁵⁵.

Вспоминает его сестра Наташа: «Брат мой, Александр Николаевич, с малых лет выказывал свой талант к живописи. Сколько картиночек я сберегала с пятилетнего его возраста, на которых так мило ясно выражалось его пылкое живописное воображение! Однажды, когда ему было восемь лет, он скульптировал ножичком на кусочке разбитой алебастровой вазы лошадь и воина, который держал ее за узду; фигура их была так прекрасна и поза так натуральна, что отец мой был удивлен талантом ребенка и сохранил этот кусочек между своими редкостями, говоря: “Как жаль, что этот талант не дан бедному мальчику, он был бы русским Рафаэлем”.

Отец мой готовил его быть государственным человеком, и брат мой никогда не имел хорошего учителя живописи, но всегда любил рисовать. После кончины первой своей жены он начал пользоваться своим врожденным талантом. Пробыв несколько месяцев в Италии, он брал этюды с натуры в Венеции, Риме и Неаполе, по которым написал несколько картин, возвратясь в Россию. После того он постоянно занимался этим искусством и оставил много отличных картин, которые известны и оценены знатоками»⁵⁶.

«Из его произведений [отметим] два вида Canale Grande в Венеции – в музее Александра III, “Неаполитанский вид” – в академическом музее, “Море, озаренное солнечным светом” – в Румянцевском московском музее, “Площадь св. Марка в Венеции” – в Третьяковской галерее»⁵⁷.

Вид Венеции. Художник А. Н. Мордвинов. 1851 г.

«Известен А. Н. Мордвинов и тем, что рисовал натюрморты-обманки, редкий в XIX веке вид живописного творчества, когда художник в соответствии с мифом Древней Греции пытается своим достоверным изображением предметов ввести в заблуждение неискушенных зрителей»⁵⁸.

Умер Александр Николаевич в 1858 году и был похоронен рядом с предками.

Вскоре после женитьбы капитан 1 ранга Мордвинов перевелся на Черное море. «В царствование Екатерины II и Павла I деятельность Мордвинова была посвящена исключительно флоту. 27 сентября 1785 года, в Херсоне, благодаря стараниям Потемкина было открыто Черноморское адмиралтейское правление; но еще 11 сентября по его же лестному ордеру, был приглашен туда на должность старшего члена, капитан 1 ранга, Н. С. Мордвинов, как офицер “отличнейших познаний в морском деле”, причем ему было поручено составление правил для сооружения парусного и гребного флота»⁵⁹. Из письма Потемкина Мордвинову от 4 августа 1790 года, которое хранится в Решетиловском архиве, видно, что на его выбор играло также не последнюю роль то уважение, которое Потемкин испытывал к отцу.

Там же в учрежденном в Херсоне Адмиралтейском правлении, по представлению князя Потемкина⁶⁰, Мордвинов за особые достоинства был назначен ее председателем.

«“Между тем, когда стал возникать на Черном море наш флот и было учреждено в Херсоне Адмиралтейское правление⁶¹, тогда по представлению князя Потемкина, которому сделались известны достоинства Н. С. Мордвинова, находившегося в то время только в чине капитана 1-го ранга, он определен председательствующим в том правлении” [Выписка из речи г-на Усова, сказанной им в Вольском экономическом обществе].

Когда императрица Екатерина Вторая путешествовала⁶² для обозрения новоприобретенного края и была в Херсоне, при устроенной ей великолепной встрече участвовал и отец мой. Еще с приближением к Херсону, чтобы не наскучил государыне вид новороссийских степей, когда она ехала по Днепру, Потемкин приказал загонять к берегам табуны лошадей и стада коров и овец, чтобы оживить виды, а вдали устроены были декорации, весьма живо изображая города и деревни.

К приезду императрицы приготовлен был в Херсоне спуск корабля, а вместо пристани устроена была большая баржа для императрицы, ее двора и для сопровождавших иностранных царских особ. Баржа украшена была парчовыми парусами с золотыми кистями, которые отец мой выписал из Константинополя.

Когда Екатерина взошла на приготовленную пристань, то, окинув взором блестящие украшения, с улыбкой сказала своим гостям: “У нас, за недостатком холста, употреблена парча на паруса”. После спуска корабля обеденный стол был убран разнообразными моделями судов»⁶³.

Отметился Мордвинов и в благоустройстве и создании обороны в российском уже Крыму после присоединения того к России, сделав много для его обороны. Отдельного внимания заслуживает подробный рапорт, составленный им на тот момент капитаном 1 ранга князю Г. А. Потемкину по строительству Адмиралтейства в городе Севастополе, который в этой книге публикуется впервые: «По повелению Вашей светлости, сообщил я полковнику и кавалеру Карсанову о зданиях потребных для заведения верфи в Севастополе, с их размерениями. По недостаточному пространству места разделил я оные. На необходимо нужные быть внутри адмиралтейства и другие могущие быть вне»⁶⁴.

Еще 10 (21) февраля 1784 года по указу императрицы Екатерины II городу Ахтиар было присвоено греческое название Севастополь. «Название города состоит из двух греческих слов “Севастос” – “высокочтимый, священный” и “полис” – “город”. Одновременно слово “Севастос” – эквивалент латинского титула “Август”, поэтому Севастополь означает и “августейший город”, “императорский город”. Название города также можно перевести как “величественный город”, “город славы”»⁶⁵. Крымский полуостров был взят под юрисдикцию Российской империи в 1783 году. Но еще «17 ноября 1782 года в Ахтиарской бухте на зимовку вошел отряд русских фрегатов под командованием капитана 1-го ранга И. М. Одинцова. Фрегатом “Осторожный” командовал капитан-лейтенант Степан Юрасов, фрегатом “Храбрый” – капитан-лейтенант Иван Щербачев. Ошвартовались корабли на северном берегу бухты Сухарная»⁶⁶.

Карта Крыма 1783 года (из английской книги) и эскадра Клокачёва

«В 1783 году фрегат “Осторожный” под командованием капитана 2-го ранга Ивана Берсенева осмотрел бухту у селения Ахтиар⁶⁷ и рекомендовал ее в качестве стратегической базы для кораблей будущего Черноморского флота. После подписания Манифеста о вхождении Крыма в состав России в бухту вошла эскадра кораблей под началом вице-адмирала Ф. А. Клокачёва, которая была составлена из кораблей Азовской флотилии. 2 мая 1783 года офицеры Крымского корпуса, которыми тогда командовал Суворов, увидели на горизонте русскую эскадру. Моряки были в восхищении, бухта была отменной. 7 мая в Ахтиарскую бухту вошла и Днепровская флотилия»⁶⁸.

До этого события в 1775 году «для исследования Ахтиарской бухты был послан 16-пушечный фрегат “Модон” с описной командой под руководством прапорщика Ивана Батурина. Тогда-то и были сделаны первые промеры Ахтиарской бухты и нанесены на карту. Фрегатом “Модон” командовал Фёдор Фёдорович Ушаков, будущий русский флотоводец»⁶⁹. Позднее были составлены более подробные карты на основании дальнейших исследований.

«Через несколько лет (в 1778 году) на ахтиарских берегах появляются “чудо-богатыри”, как называл своих солдат командующий русскими войсками в Крыму Александр Васильевич Суворов.

Александр Васильевич по достоинству оценил возможности изрезанных ахтиарских бухт и берегов. 18 июня 1778 года он доложил главнокомандующему П. А. Румянцеву: “Сего месяца на 15-е число по три батальона расположились с обеих сторон Инкерманской (Ахтиарской) гавани и с приличною артиллериею и конницею и при резервах вступили в работу набережных ее укреплениев…”

Прижизненный портрет адмирала Фёдора Фёдоровича Ушакова

Граф Пётр Александрович Румянцев-Задунайский. Художник Д. Г. Левицкий

Укрепления возводились на Северной стороне, в бухтах Александровской, Мартыновой и Казачьей, в Балаклаве и на Бельбеке – основательно подошел к защите севастопольских берегов будущий генералиссимус Александр Суворов!

Через много лет, когда великий полководец будет находиться далеко от Ахтиарской бухты, когда у бухт вырастет Город Морской Славы, он произнесет слова, хорошо известные всем горожанам: “Пусть будет хорошо обережен Севастополь”»⁷⁰.

Вице-адмирал Ф. А. Клокачёв, командующий Черноморским флотом, первый кавалер ордена Св. Георгия среди русских моряков

«11 января 1783 года для командования “заводимым флотом нашим на Черном и Азовском морях” указом Екатерины II Адмиралтейской коллегии было повелено “тотчас отправить” из Петербурга вице-адмирала Федота Алексеевича Клокачёва, а ему явиться к новороссийскому и азовскому генерал-губернатору князю Г. А. Потемкину “для принятия потребных наставлений”. “Мы не преминем, – говорилось в указе, – назначить и прочих флагманов в команду его, а Адмиралтейская коллегия долженствует по требованиям его, вице-адмирала, подавать ему всякое зависящее от нее пособие»⁷¹.

«2 мая 1783 года Черноморская флотилия под руководством вице-адмирала Ф. А. Клокачёва торжественно вошла в Ахтиарскую бухту. Вот названия этих кораблей: три 44-пушечных фрегата – “Победа”, “Поспешный” и “Крым”; два 16-пушечных двухмачтовых корабля – “Хотин” и “Азов”, три шхуны, две полякры (полякра – двухмачтовое гребное судно) и один бот.

Интересно отметить, что в 1980 году было найдено материальное подтверждение захода первых кораблей в Ахтиарскую бухту. Перед самым входом в Южную бухту со дна моря был поднят старинный якорь, – в настоящее время якорь находится на площадке у здания Панорамы обороны и освобождения Севастополя. Это большой, хорошо сохранившийся якорь с читаемым клеймом-надписью: “Делал и пробовал Иван Скоробогатов 1778 год, месяц октябрь, день 20, вес 130 пудов, 20 фунтов, Сибирь”.

Анализируя эти данные, а также документальные источники, военный инженер, большой знаток старых судов Н. А. Полонский доказал, что этот якорь мог принадлежать фрегату “Храбрый”»⁷².

«За время непродолжительного пребывания в Ахтиаре Клокачёвым были сделаны первоначальные распоряжения по береговому строительству и составлен его “План с описанием”, отправленный в Петербург вице-президенту Адмиралтейств-коллегий И. Г. Чернышеву. Но 6 мая 1783 года он получил приказание Потемкина выехать в Херсон и 8 мая покинул Ахтиар, намереваясь впредь туда “по надобности к эскадре ездить, ежели здесь (т. е. в Херсоне) нужные дела удерживать не будут”. Командование эскадрой и руководство береговыми работами он препоручил контр-адмиралу Ф. Ф. Макензи “с надлежащими наставлениями”.

За день до отъезда он, сверх устных распоряжений, снабдил Макензи и письменным ордером за № 235. В нем “для готового навсегда Азовской флотилии содержания к прямой службе” предписывалось построить в Ахтиаре “по обстоятельствам времени” магазины, “ничего казне не стоящие”. Это распоряжение подтверждалось Клокачёвым и в дальнейшем.

Так, в его резолюции от 20 сентября 1783 года говорилось: “на сбережение материалов и провизии на берегу сделать магазины, хотя временные, о которых к нему (Макензи) неоднократно было писано”.

До смерти Клокачёва, скончавшегося в Херсоне 27 октября 1783 года, когда основные строительные работы года в Ахтиаре были уже завершены, Макензи руководствовался только его распоряжениями. Других указаний он не имел и оказался в затруднительном положении. Последние адресованные им Клокачёву представления вернулись назад “без резолюций”»⁷³.

«(3) 14 июня 1783 года были заложены первые каменные постройки будущего Севастополя⁷⁴. Также были заложены дом командующего, часовня, кузница и пристань (Графская пристань). Фактически первым главным командиром Севастопольского порта стал контр-адмирал Фома Фомич Мекензи (до приезда в Россию Томас Маккензи). Под его руководством судовые команды расчищали берега от леса, начали строить магазины, госпиталя, казармы и жилые дома для офицеров, устраивать каменоломни и печи для выжигания извести. В результате скоро местное хозяйство стало давать большую часть предметов, необходимых для снабжения флота и существования экипажей. Так началась новая страница в истории Гераклейского полуострова, который в древности был территорией Херсонеса Таврического»⁷⁵.

Севастополь строится. Художник А. Ф. Шорохов

2 февраля 1784 года Екатерина II подписывает именной указ «об учреждении Таврической области» «с поручением Потемкину разделить ее на уезды и “назначить” города, а также манифест… от 22 февраля об открытии “для всех народов, в дружбе с империей нашею пребывающих, в пользу торговли их с верными нашими подданными” Херсона, Феодосии и “одаренного превосходной морской пристанью” города Севастополь, “известного до сего под названием Ахтиара”. В манифесте было обещано обнародовать вскоре для этих городов городские установления и жалованные грамоты».

Предположительно так выглядел 16-пушечный, трехмачтовый корабль, на котором Ф. Ф. Макензи вошел в Ахтиарскую бухту в 1783 г.

Фома Фомич Макензи (1740–1786) – российский контр-адмирал, основатель Севастополя

«С окончанием войны экипажи кораблей включились в работу по строительству Севастополя… Правительство по-прежнему отпускало мало средств на эти цели, и почти все создавалось силами моряков и солдат. Под руководством Ушакова было закончено строительство портовых сооружений, значительно расширено адмиралтейство, возведены новые мастерские и склады, каменные казармы для матросов, новое двухэтажное здание морского госпиталя на триста коек»⁷⁶. Н. С. Мордвинов высоко ценил его, он пишет Екатерине II в донесении: «Контр-адмирал, коль скоро освободился от военных трудов, обратил усердие к построению жилищ и сооружению госпиталя…» В это время Ф. Ф. Ушаков был в подчинении у Н. С. Мордвинова. Но не ради умиротворения начальства, а для истины Ушаков отдавал должное Мордвинову в своих записках: «Для хозяйства флотского Николай Семёнович пригоден: он леса вокруг Николаева садит, с Дона уголь каменный возит, учит бабок наших без дров обходиться…»⁷⁷

Встреча А. В. Суворова и Ф. Ф. Ушакова в Севастополе. Художник В. Д. Илюхин

«В 1792 году Ф. Ф. Ушаков отправился в Санкт-Петербург, где был принят императрицей. После этого он отправился в четырехмесячный “домовой отпуск”. В мае 1793 года вернулся в Севастополь.

Принимались меры к дальнейшему укреплению Севастопольской крепости. В июле 1793 года в Севастополе побывал А. В. Суворов, снова назначенный командующим войсками юга, расположенными в Екатеринославской губернии и на Крымском полуострове. Состоялась встреча двух военачальников – Ушакова и Суворова, сыгравших огромную роль в борьбе за выход России к берегам Черного моря. Они обсудили план дальнейшего строительства береговых укреплений. Флот в этом году в море не выходил, однако командующий корабельным флотом 2 сентября был произведен в вице-адмиралы.

В 1794–1796 годах вице-адмирал Ф. Ф. Ушаков с частью корабельного флота осуществлял практическое плавание между Севастополем и Гаджибеем. Накаленная обстановка в Европе пока не сказывалась на подготовке флота. Самые большие затруднения были внутренние – недостаток материалов; денег, выделяемых из казны; проблемы с ремонтом кораблей и продолжением строительства порта; самоуправство вышестоящих чиновников Государственного Черноморского адмиралтейства и тысячи других обыденных проблем, которые приходилось решать флоту. Тлел и давний конфликт между Ф. Ф. Ушаковым и председателем адмиралтейства Н. С. Мордвиновым»⁷⁸.

Чтобы понять дальнейшее развитие событий, сопряженных с деятельностью Мордвинова на Черном море, вернемся несколько назад и окунемся в историю российско-турецких отношений.

«Благотворительность турка относительно единоверца, и вечная ненависть против гяура, желание вредить ему всеми возможными средствами, опять-таки – не обуславливаются личными качествами мусульманина, но являются как результат поучения Корана, как желание исполнить завет Магомета, и получить право обитать в его раю, который обставил всеми картинами чувственного соблазна»⁷⁹.

Понятны поэтому слова, сказанные Ибрагимом-эфенди Мутеферрикой, выдающимся османским просветителем XVIII века: «Вера и империя суть два близнеца, которые не могут жить один без другого. Вера Магомета продлится до страшного Суда Божия и святые законы ее несокрушимы до конца Вселенной»⁸⁰. Он же в своем труде «Критическое состояние Оттоманской Порты» писал: «Как же не видеть теперь, что турки должны перестать быть турками, для того чтобы войти в дружбу с какой-либо христианской державой. Безрассудное зверство делает их неспособными чувствовать благодарность за оказываемые им христианами благодеяния и понимать опасность, которая является результатом их действий. Благодеяния только ожесточают турок в зверском бесчеловечии, оправдываемом религией. Турки всегда таковыми останутся»⁸¹. Более двухсот лет прошло с тех пор, как были сказаны эти слова, а между тем можно подумать, что они взяты из какого-нибудь современного трактата.

Кючук-Кайнарджийский договор, заключенный в деревне Кючук-Кайнарджи 21 июля 1774 года (ныне Болгария) между Российской и Османской империями, на время успокоил Восточную Европу, но это спокойствие было не продолжительным.

Подписание Кючук-Кайнарджийского мирного договора

С этого важнейшего договора, возвращающего русским северное побережье Черного моря, начинается также постепенное ослабление Османской империи и возрастание влияния России на Балканском полуострове. Подписание Кючук-Кайнарджийского договора и последующих соглашений послужило вскоре долгожданному вхождению Молдавии в состав Российской империи под ее защиту. «Россия приобрела многие выгоды, но для упрочения их необходимо было обладание Крымом. Только присоединение Крыма к Российской империи могло обеспечить наши южные области от набегов хищных татар, для которых независимость была соизмерима с наглым своеволием. Только владение Крымом могло открыть России торговые пути по Черному морю. Самое занятие крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна могло приносить пользу России только вместе с приобретением Крыма. Страна сия считалась независимою, но турки сохраняли над жителями ее прежнее влияние, основанное на единоверии, привычке и сходстве в нравах и обычаях»⁸².

Интересно увидеть сам документ, состоящий из 28 артикулов.

Приведем основные его положения, которые, на мой взгляд, наиболее четко характеризуют состояние дел после войны:

Арт. 1. Отныне и завсегда пресекаются и уничтожаются всякие неприятельские действия и вражда, между обеими странами происшедшие, и предаются вечному забвению всякие неприятельские действа и противности, оружием или другим подобием с одной или другой стороны предвосприятые, учиненные и произведенные, и никоим образом отмездия оным да не учинится, но вопреки вместо того да содержится вечный, постоянный и ненарушимый мир на сухом пути и на море. […]

Арт. 5. По заключении сего блаженного мира и по возобновлении соседственной искренней дружбы российский императорский двор будет всегда при Блистательной Порте иметь второго ранга министра, то есть посланника, или полномочного министра, Блистательная же Порта употребит в рассуждении его характера все то внимание и уважение, которые наблюдаются к министрам отличнейших держав, и во всех публичных функциях помянутый министр должен следовать беспосредственно за цесарским министром, если он в равном с ним характере; когда же другого, то есть большего или меньшего, тогда беспосредственно должен он следовать за голландским послом, а в небытность оного за венецианским. […]

Арт. 7. Блистательная Порта обещает твердую защиту христианскому закону и церквам оного, равным образом дозволяет министрам российского императорского двора делать по всем обстоятельствам в пользу как воздвигнутой в Константинополе упомянутой в 14-м артикуле церкви, так и служащим оной разные представления и обещает принимать оные в уважение, яко чинимые доверенной особой соседственной и искренно дружественной державы. […]

Арт. 10. Если между подписания сих мирных пунктов и получения о том от главнокомандующих взаимными армиями повелений произойдут где-либо каковые действия военные, оные никоторая сторона не примет себе за оскорбление, так как и самые в том успехи и приобретения уничтожаются и оными ни одна сторона пользоваться не должна.

Арт. 11. Для выгодностей и пользы обеих империй, имеет быть вольное и беспрепятственное плавание купеческим кораблям, принадлежащим двум контрактующим державам, во всех морях, их земли омывающих. […]

Арт. 16. Российская империя возвращает Блистательной Порте всю Бессарабию с городами Аккерманом, Килией, Измаилом и прочими, с слободами, деревнями и всем тем, что оная провинция в себе содержит; равномерно возвращает ей и крепость Бендеры. Возвращает также Российская империя Блистательной Порте оба княжества Воложское и Молдавское со всеми крепостями, городами, слободами, деревнями и всем тем, что в оных находится; а Блистательная Порта приемлет оные на следующих кондициях, с торжественным обещанием свято наблюдать оные. […]

Арт. 17. Российская империя возвращает Блистательной Порте все Архипелагские острова, под ее зависимостью находящиеся, а Блистательная Порта со своей стороны обещает:

1. Наблюдать свято в рассуждении жителей оных островов кондиции, в первом артикуле постановленные, касательно общей амнистии и совершенного забвения всякого рода преступлений, учиненных или подозреваемых быть оными учиненные в предосуждение интересам Блистательной Порты. […]

Арт. 18. Замок Кинбурн, лежащий на устье реки Днепра, с довольным округом по левому берегу Днепра и с углом, который составляет степи, лежащие между рек Буга и Днепра, остается в полное, вечное и непрекословное владение Российской империи.

Арт. 19. Крепости Еникале и Керчь, лежащие в полуострове Крымском, с их пристанями и со всем в них находящимся, тож и с уездами, начиная от Черного моря и следуя древней Керчинской границе до урочища Бугак, и от Бугака по прямой линии кверху даже до Азовского моря, остаются в полное, вечное и непрекословное владение Российской империи.

Арт. 20. Город Азов с уездом его и с рубежами, показанными в инструментах, учиненных в 1700 г., то есть в 1113-м, между губернатором Толстым и агугским губернатором Гассаном-Пашой, вечно Российской империи принадлежать имеет.

Арт. 21. Обе Кабарды, то есть Большая и Малая, по соседству с татарами большую связь имеют с ханами крымскими, для чего принадлежность их императорскому российскому двору должна предоставлена быть на волю хана крымского, с советом его и с старшинами татарскими.

Арт. 22. Обе империи согласились вовсе уничтожить и предать вечному забвению все прежде бывшие между ими трактаты и конвенции, включительно Белградские, с последующими за ним конвенциями, и никогда никакой претензии на оных не основывать, исключая только в 1700 г. между губернатором Толстым и агугским губернатором Гассаном-Пашою касательно границ Азовского уезда и учреждения кубанской границы учиненную конвенцию, которая останется непременной, так, как она была и прежде. […]

Арт. 24. По подписании и утверждении сих артикулов точас все находящиеся войска российские на правой стороне Дуная в Болгарии в обратный путь вступят, и чрез месяц от подписания перейдут на левый берег Дуная; когда же все чрез Дунай переправятся, тогда отдадут турецким войскам замок Гирсов, выступя и из оного места по переходе всех российских войск на левый берег Дуная, потом испражняться станут в одно время Валахия и Бессарабия, на которое полагается два месяца времени; а по выступлении всех войск из оных провинций оставятся турецким войскам с одной стороны крепости Журжа и потом Браилов, а с другой город Измаил, крепости Килия, а потом Аккерман, выведя оттоль российские императорские войска вслед за прежними; всего ж времени на испражнение вышеупомянутых провинций полагается три месяца. […]

Арт. 25. Все военнопленники и невольники мужеского или женского рода, какого бы достоинства или степени ни нашлись в обеих империях, исключая тех, кои из магометан в империи Российской добровольно приняли закон христианский, а христиане, кои в Оттоманской империи добровольно ж закон магометанский, по размене ратификаций сего трактата беспосредственно и без всякого претекста взаимно должны быть освобождены, возвращены и препоручены без всякого выкупа или платежа. […]

Арт. 28. По подписании сих артикулов вечного мира вышеименованными генерал-поручиком князем Репниным и Блистательной Порты Нишанджи Ресьми Ахмет ефендием и Ибраим Мюниб реиз ефендием должны престать военное действия в главных армиях и во всех отдельных частях войск взаимных на сухом пути и на водах, с получения о сем от главнокомандующих взаимными армиями повелений⁸³.

Потери, понесенные турками во второй (1768–1774) из шести русско-турецких войн XVIII–XIX веков, «заставили их обратиться к излюбленному оружию слабых – коварству и проискам. Порта старалась умножить число своих приверженцев и для достижения этой цели не жалела ни трудов, ни издержек. Вместе с тем нарушены были турками и прочие условия Кайнарджийского договора: остановлена уплата денежной контрибуции и загражден путь русским торговым судам из Архипелага в Черное море. Хан Девлет-Гирей, поддерживаемый Портою, старался об уничтожении влияния русского правительства и угнетал приверженцев России. Императрица Екатерина, желая положить конец этим злонамеренным действиям»⁸⁴ повелела князю Прозоровскому в 1776 году «вторгнуться в Крым и содействовать возведению на ханство брата Сахиб-Гирева, Шагин-Гирея»⁸⁵, который обратился за помощью к России.

Портрет князя Николая Васильевича Репнина. Неизвестный художник

«Войска наши быстро проникли через перекопские линии на полуостров. Воля российской монархини была исполнена! Девлет бежал в Царьград, а Шагин-Гирей, весною 1777 года, воссел на престол. Порта безмолвствовала; но вскоре после того изъявила свое негодование, провозгласив Шагин-Гирея отступником исламизма. Сильный турецкий флот блокировал, в течение лета 1778 года, южные берега Крыма, беспрестанно угрожая высадкою; но бдительность Суворова, командовавшего войсками, занимавшими полуостров, заставила турок отказаться от их намерения. Султан, обманутый в своем ожидании, утвердил избрание нового хана; а русские войска, весною 1779 года, вышли из полуострова и расположились на южных границах Империи»⁸⁶.

* * *⁸⁷

Шагин-Гирей пытался вывести народ, заселявший Крым, из грубого, полудикого состояния, в котором тот прибывал со времен правления предыдущих ханов, но в силу слабого характера, стремления к пышности, праздности и внешнему блеску не подавал надежды к улучшению состояния жителей Крыма. Это непостоянство требовало от России содержания на южных границах Империи значительных сил. Издержки за семь лет составили около семи миллионов рублей – гигантская сумма по тем временам. Вместе с тем Россия свято исполняла условия договора несмотря на то, что он был не особо ей выгоден. Но турки сами дали повод к изменению ситуации в регионе. Они инициировали набеги кубанских татар на соседние с ними русские области. В то же время в Крыму вспыхнуло восстание против Шагин-Гирея, и он был вынужден бежать с полуострова в Россию, где получил от Российского государства значительную пенсию. За ним покинули Крым и знатнейшие из татар. Императрица Екатерина II, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, направила к турецким границам несколько корпусов. Черноморский флот, созданный за четыре года Потемкиным, по Высочайшему повелению вышел из Херсонской гавани и изготовился встретить у берегов Крыма турецкую эскадру.

Шагин-Гирей. Гравюра XVIII в.

8 апреля 1778 года был издан Манифест о присоединении к Российской империи Крымского полуострова с Таманью, а также территорий, заселенных кубанскими татарами. Жители Крыма немедленно были приведены к присяге на подданство Российской империи.

Порта долго не соглашалась с этим положением вещей, но, наконец, 28 декабря 1783 года покорившись силе обстоятельств, турецкие полномочные подписали с российским посланником Булгаковым новый договор, на основании которого Крым, Тамань и Кубань были признаны землями Российской империи. Таким образом, это приобретение послужило бессмертной славе Потемкина и его сподвижников, к которым относился и Н. С. Мордвинов, без кровопролития. (Как здесь не вспомнить события 2014 года, когда Россия верная своей миротворческой позиции, вернула Крым в состав Российской Федерации без насилия и кровопролития!) Потемкин писал Булгакову: «Вы приписываете это мне, и тем увеличиваются более заслуги ваши! Все от Бога; но вам обязана Россия и сами турки: ваша деятельность, твердость и ум отвратили войну. Турки были бы побеждены; но и русская кровь так же бы потекла!»

Екатерина изъявила свою признательность Потемкину в его стараниях по приобретению Крыма, добавив к титулу название «Таврический».

«13 мая 1783 года в Ахтиарскую бухту Черного моря вошли 11 кораблей Азовской флотилии под командованием вице-адмирала Клокачёва. Позже к ним присоединились 17 кораблей Днепровской флотилии. Эти события положили начало Черноморскому флоту России. 28 судов стали боевым ядром нового флота, мощь которого росла с каждым днем. “На Севере вы умножили флот, а здесь из ничего сотворили, – писал князь Потемкин Екатерине II. – Черноморский флот обязан возвысить славу России!” […] “Подобной гавани не только у здешнего полуострова, но и на всем Черном море другой не найдется, – писал об этом месте полководец Александр Суворов, – где бы флот лучше сохранен и служащие на оном удобнее и спокойнее помещены быть могли”»⁸⁸.

Эскадра Клокачёва входит в Ахтиарскую бухту. Гравюра XVIII в.

Потемкин упросил Императрицу осмотреть Крым и вообще присоединенные к России земли, вверенные его управлению. 9 января 1787 года Екатерина II выехала из Петербурга. Ее сопровождала многочисленная свита: для нее понадобилось более 100 экипажей, для которых на станциях заготовлялось до 600 лошадей⁸⁹.

«А 23 мая 1787 года императрица с восхищением писала энциклопедисту барону Ф. М. Гримму: “Здесь, где тому назад три года не было ничего, я нашла довольно красивый город и маленькую флотилию, довольно живую и бойкую на вид: гавань, якорная стоянка и пристань хороши от природы, и надо отдать справедливость князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость. Турецкий флот, который стоит приблизительно в шестистах верстах отсюда, еще не показывался; увидим, явится ли он сюда, сделать высадку и выгнать нас отсюда, как предсказывают в газетах…”»⁹⁰

Путешествие Екатерины II в Крым ускорило разрыв между Россией и Портой. Константинополь роптал, турки были недоволен старым, сонным, как обыкновенно называли правившего тогда султана Абдул-Хамида. Но «народ Османской империи очень любил Абдул-Хамида I. За глубокую набожность, желание решить проблемы простого человека, участие в делах обыкновенных людей, строительство школ, хамамов и библиотек его в народе прозвали “Вели”, что можно перевести как “друг Аллаха”»⁹¹.

Однако горожане повсеместно устраивали в городе пожары, «которые уничтожили целые районы Стамбула, такие как Кючукпазар, Джибали, Саматья и Балат. В общей сложности более двадцати тысяч зданий превратилось в пепел… Абдул-Хамид лично участвовал в тушении пожаров, чем заслужил глубокое уважение и любовь жителей Стамбула»⁹².

Уступая восставшему народу, Диван стал готовиться к войне. В это же время Пруссия и Англия, управляемые врагами Российской империи графом Эвальдом Фридрихом фон Герцбергом и Уильямом Питтом-младшим, всячески подстрекали Порту к активным военным действиям. Берлинский и Лондонский дворы предлагали туркам свое содействие в войне против России. Эти происки дали результат. Турки схватили русского посланника Булгакова и заточили в Едикуле – Семибашенном замке – знаменитой крепости Константинополя. В ней содержались политические противники султана и послы воевавших с ним держав. 5 августа 1787 года Порта объявила войну России. Предлогом стало вмешательство Русского двора в дела Молдавии и Грузии.

Абдул Хамид I – 27-й султан Османской империи Гравюра XVIII в

Одним из самых острых направлений этой войны стало морское – за владение Черным морем. Кто владеет морем, тот владеет Крымом, нашептывали султану и его приближенным французские и английские советники на ухо и помогали со строительством флота. Почти на всех кораблях флота были французские и английские морские советники. Русские войска, которым предстояло противостоять туркам, состояли из двух армий, Екатеринославской и Украинской, и отдельного Кавказского корпуса. Екатеринославской армией командовал князь Потемкин-Таврический и она состояла из 35 пехотных, 28 конных полков, 6 егерских корпусов, по 4 батальона в каждом и нескольких тысяч Донских, Кавказских, Астраханских, Екатеринославских, Бугских и Верных казаков (часть бывшего Запорожского войска). Всего армия состояла из 80 тысяч человек и 180 орудий. Украинской армией командовал фельдмаршал граф Румянцев-Задунайский. Под его началом было 15 пеших и 12 конных полков, один егерский и 4 Донских казачьих полка. Всего около 30 тысяч человек и 90 орудий. Что касается Черноморского флота, то часть его стояла около Севастополя, а другая часть военных судов, месте с гребной флотилией, находилась у пристани Глубокой, несколько ниже Херсона⁹³.

Портрет графа П. А. Румянцева-Здунайского. Неизвестный художник. Конец XVIII в.

«Главные силы – Екатеринославская армия под командованием генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина-Таврического должна была наступать от Днестра через Буг к Очакову, овладеть этой крепостью, а потом двинуться через Днестр к Дунаю и захватить Бендеры. Черноморскому флоту ставились задачи содействовать сухопутной армии у Очакова, предотвращения десанта в Крым и борьбы с турецким флотом в открытой части Черного моря. На Балтике и в Архангельске началась подготовка сильной эскадры из пятнадцати линейных кораблей для похода в Средиземное море и нападения на Турцию с юга – со стороны Дарданелл. В дальнейшем, по мере успешного выполнения первых операций, не исключались активные действия против Константинополя, где роль флота приобретала исключительное значение.

Однако эти планы были нарушены неожиданным военным выступлением Швеции, объявившей в 1788 году войну России. Посылка балтийской эскадры, естественно, не состоялась. Кроме этого, крайне необходимые на юге войска пришлось оттягивать к Санкт-Петербургу.

В результате молодому, основанному в 1783 году, Черноморскому флоту пришлось рассчитывать только на свои силы, которых к началу войны было явно недостаточно. Так, из двенадцати линейных кораблей, предусмотренных штатом 1785 года, к лету 1787 года успели построить только шесть. Но из них 66-пушечный “Александр” потерпел крушение и погиб вскоре после окончания постройки (1786 год), а два корабля, включая первый 80-пушечный корабль “Иосиф II” не были еще выведены из Херсона. В дополнение к линейным кораблям имелось еще три больших и одиннадцать малых фрегатов, а три из последних фрегатов – уже весьма ненадежные к плаванию. В Днепровском лимане готовилась также гребная флотилия из галер и дубель-шлюпок⁹⁴, а для действий в открытом море – небольшие крейсерские парусные суда под командованием греков-добровольцев.

В 1788–1791 годах на верфях Херсона, Николаева и Рогожских хуторов (Азовский бассейн) удалось построить три линейных корабля, восемь больших фрегатов и значительное число гребных судов. Но это пополнение ни количеством, ни качеством кораблей еще не обеспечивало необходимого для ведения войны боевого состава флота. Не случайно в 1788 году особым распоряжением Г. А. Потемкина, назначенного главнокомандующим всей армией и Черноморским флотом, было предписано именовать большие 46-пушечные и 50-пушечные фрегаты линейными кораблями. Такая импровизация считалась необходимой хотя бы для примерного уравнения российской линии баталии с турецкой.

По своим качествам большинство российских черноморских кораблей уступали балтийским и кораблям лучших европейских флотов. При спешной их постройке не всегда удавалось добиться сочетания удачных чертежей и качества отделки. Ни один корабль не имел медной обшивки в подводной части. Не составлял исключения и самый крупный корабль “Иосиф II”, позднее переименованный в “Рождество Христово” и ставший флагманским кораблем Севастопольского корабельного флота. Флот испытывал и недостаток в артиллерии, которая не везде соответствовала штатной. […]

Большинство флотских офицеров были выпускниками Морского шляхетного кадетского корпуса в Санкт-Петербурге, часть из них имела богатый морской и служебный опыт. В числе наиболее опытных были и достигшие штаб-офицерских чинов англичане, греки и славяне – волонтеры времен русско-турецкой войны 1768–1774 годов (Р. Вильсон, П. Алексиано, В. Ф. Тиздель, М. И. Войнович и др.). Греки командовали и крейсерскими судами, получая в награду офицерские чины. Хронический некомплект флотских офицеров, порой достигавший 50 %, вызывал необходимость пополнения экипажей мичманами из “Корпуса иностранных единоверцев” и гардемаринами из Морского кадетского корпуса, основанного в 1786 году в Херсоне. Были случаи присвоения флотских чинов армейским офицерам, а также нового приема на службу иностранцев. Таким образом, офицерский состав флота был не таким национально однородным, как рядовой: нижние чины в подавляющем большинстве были православными россиянами»⁹⁵.

Из письма А. В. Суворова князю Г. А. Потемкину от 27 августа 1787 года: «По требованию г-на контр-адмирала Мордвинова касательно к снабжению военных и транспортных судов вооружением пушками, и, по неимению людей, и канонерами, я, по обстоятельству такого нетерпимого времени, нужные на оные суда канонер, приказал из здешней артиллерии 300 человек, с потребным числом офицеров, откомандировать, а при том снабдить потребными, до 20-ти разного калибру орудиями. О чем В[ашей] Св[етлости] имею честь донести, объясняя, что и всей артиллерии по комплекту не достает людей до 600 и более человек»⁹⁶.

Капитан бригадирского ранга Паниоти Алексиано

«Высший начальствующий состав Черноморского флота в 1787 году, кроме главнокомандующего Г. А. Потемкина, представляли старший член Черноморского адмиралтейского правления контр-адмирал Н. С. Мордвинов, командующий Севастопольским корабельным флотом контр-адмирал М. И. Войнович, исполняющие обязанности младших флагманов капитаны бригадирского ранга П. Алексиано и Ф. Ф. Ушаков. Просвещенный моряк и неплохой администратор, Н. С. Мордвинов в серьезном деле оказался весьма слабым флагманом, заслужив у А. В. Суворова ироническое прозвище “академика”. Герой минувшей войны с турками и георгиевский кавалер граф М. И. Войнович в условиях явного превосходства противника также проявил себя нерешительным флотоводцем, покорным, но пассивным исполнителем воли главнокомандующего. Паниоти Алексиано, еще более М. И. Войновича отличившийся в 1770–1773 годах и получивший 4-ю и 3-ю степени ордена Св. Георгия, не имел необходимого старшинства в чине, а в июле 1788 года, только что став контр-адмиралом, скоропостижно скончался. Энергичный и самостоятельный бригадир Ф. Ф. Ушаков, выпускник Морского корпуса 1766 года, командовавший фрегатами и кораблями в далеких плаваниях, в начале войны занимал подчиненное положение и был ограничен в своих решениях. […]

В целом в 1787–1791 годах турецкий флот имел перед российским Черноморским флотом значительное количественное и некоторое качественное превосходство в корабельном составе, но уступал в подготовке матросов и офицеров»⁹⁷.

* * *⁹⁸

Приготовления к войне Порты замедлялись внутренними причинами – это беспорядки в Египте и восстание албанского правителя Махмута-паши не позволили Порте выставить более 60 тысяч солдат… Военные действия начались нападением турецких кораблей на фрегат и бот под командованием капитан-лейтенанта Обольянова. Турки встретили достойный отпор русских моряков, повернули назад, а капитан-лейтенант увел израненные корабли для ремонта в пристань Глубокая. Суворов решил прикрыть Херсон от нападений турецкой эскадры, приказав установить батарею из 24-х орудий большого калибра ниже пристани Глубокой. Еще 5 батарей на впереди лежащих островах. Суворов также обратил внимание на оборону Кинбурна. Форт Кинбурн располагался на длинной песчаной косе, выдающейся в море напротив Очакова. Форт был слабо укреплен, но имел важное стратегическое положение. Турки владели Очаковым и это было их большим преимуществом, так как он господствовал над входом в Днепровский лиман. Оборона Кинбурна была поручена генерал-майору фон Реку с 5-тысячным гарнизоном.

В инструкции, которая была направлена Суворовым генерал-майору фон Реку, говорилось: «Приучите вашу пехоту к быстроте и сильному удару, не теряя огня по-пустому; знайте пастуший час [то есть умейте уловить благоприятную минуту]; ордер вашего полевого сражения лучше на два карея⁹⁹ и еще лучше коли можете с третьим резервным за двумя в интервале для крестных огней от артиллерии; резерв внутри кареев – думаю 8-я доля, но не худо иметь стрелков, по четыре в капральстве, коим стрелять без приказа…» (Предписание генерал-аншефа Суворова генерал-майору Реку, от 24 августа 1787 года). Весьма любопытный документ, подчеркивающий насколько глубоко вникал Суворов во все аспекты военной кампании.

Спасение генерал-аншефа А. В. Суворова гренадером Степаном Новиковым в сражении при Кинбурне 1 октября 1787 года. Художник К. И. Кеппен

Ночью с 14 на 15 сентября турки предприняли попытку сделать высадку десанта на берег недалеко от Кинбурна, но были оттеснены подоспевшими туда русскими войсками. Одновременно турецкие корабли беспрестанно бомбардировали форт. Суворов потребовал вывести от пристани Глубокой несколько военных судов, чтобы оттеснить турецкие корабли от форта. Среди судов находилась галера «Десна» под командованием мичмана Ломбарда. Заметив неприятельские суда, неустрашимый офицер на всех парусах бросился им навстречу и обратил их в бегство, нанеся неприятелю большой урон, не потеряв при этом ни одного человека. Суворов, считая мичмана чересчур смелым, но поступок безрассудным, запретил ему нападать на турок без приказания.

Суворов лично участвовал в боях на подступах к форту. В самую решительную минуту боя под ним была убита лошадь. Янычар занес над ним ятаган, но Суворову на помощь пришел гренадер Шлиссельбургского полка Новиков, который заколол турка штыком, застрелил другого и бросился на третьего.

* * *

Вот что пишет об этом событии А. В. Суворов генерал-аншефу Петру Абрамовичу Текелли 1 февраля 1788 года из Кинбурна:

«Высокопревосходительный брат! […]

Я остался в передних рядах. Лошадь моя уведена; я начал уставать; два варвара на збойных лошадях – прямо на меня. Сколоты казаками; ни единого человека при себе не имел; мушкетер Ярославского полку, Новиков возле меня теряет свою голову, я ему вскричал; он пропорол турчина штыком, его товарища – застрелил, бросился один на тридцать человек»¹⁰⁰. Как тут не вспомнить крылатую фразу Александра Васильевича: «Сам погибай, а товарища выручай»! Этот эпизод ярко характеризует Суворова, как великого полководца, а само событие запечатлено в живописи и скульптуре и получило известность, как подвиг гренадера Новикова.

«Суворов в письме называет своего спасителя мушкетером Ярославского полка. Но этот полк в сражении не участвовал. В написанной Суворовым по горячим следам реляции (отправлена Потемкину 4 октября) говорилось: “…я бился в передних рядах Шлиссельбургского полку: гранодер Степан Новиков, на которого уже сабля взнесена была в близости моей, обратился на своего противника, умертвил его штыком, другого, за ним следующего застрелил и, бросясь на третьего, – они побежали назад…” В приложенном к реляции списке чинов, захвативших неприятельские знамена, значится рядовой Муромского пехотного полка Степан Новиков. Сопоставление всех имеющихся документов позволяет установить, что спасителем Суворова был рядовой Шлиссельбургского полка Степан Новиков (или Нивиков). Знамя захватил Трофим Новиков, рядовой Муромского легкого батальона, награжденный в числе 19 нижних чинов серебряной медалью. Препровождая Суворову эти медали, Потемкин просил доставить ему список награжденных, прибавив при этом: “Сверх же иных одною украшен уже солдат Нивиков, здесь находящийся”. Без сомнения, одна серебряная медаль была лично вручена главнокомандующим спасителю жизни Суворова Степану Новикову (Нивикову?)»¹⁰¹.

Между тем Ломбард, командуя галерой, заставил неприятельские суда отойти от берега. Три турецких корабля были затоплены действиями русской артиллерии.

Сражение продолжалось с переменным успехом. Суворов был ранен картечью в бок. И в этот момент прибыло подкрепление от Кинбурна. Но турки стояли насмерть. «Суворов был ранен вторично, пулею в левую руку на вылет; потеря крови ослабила его силы; казаки посадили его на берегу, обмыли его рану морскою водою и перевязали галстухом. “Спасибо! мне лучше, сказал он; так погоним же всех раненых турок в море, да и прочих туда же”»¹⁰². Турок опрокинули, и они метались по косе. Некоторые попытались достичь Очакова вплавь, но это удалось немногим. Русская кавалерия довершила разгром неприятеля и возвратила потерянные пушки. В полночь сражение утихло. Потери со стороны русских составили 138 человек убитыми и 300 ранеными. Со стороны турок урон был до 4500 человек. При этом контр-адмирал Н. С. Мордвинов со своей эскадрой оставался пассивным наблюдателем происходящего.

Мушкетер Новиков спасает Суворова в бою под Кинбурном

Письмо Суворова князю Потемкину из Кинбурна 15 сентября 1787 года: «От восьми часов до полудни вчерашнего дня, по разрыве линейного корабля, который потонул со всей артиллерией, – 54 пушки, – со всеми припасами и всеми людьми, до 500 человек, было тихо всю ночь. Сего-ж числа по утру, в 7 часов, от Очаковского флота началось бомбардирование. С крепости нашей отвечали; продолжилось более часу, как оказалось наше судно на парусах из Глубокой, держащее курс по стороне противных берегов. Се знатное количество бомбардирующих турецких судов поспешно стало в линию с прочими под Очаковым. Через полтора часа шевалье Ломбард на галере “Десна” № 5, один пудовой единорог, пушек 3-х фунтовых 8 и 8 3-х фунтовых фальконет; экипажа 120 человек сухопутных, атаковал весь турецкий флот до линейных кораблей; бился со всеми судами, из пушек и ружей, два часа с половиною и, по учинению варварскому флоту знатного вреда, сей герой стоит ныне благополучно под Кинбургскими стенами. Сам и один ранен пулей в ухо. Поздравляю Вашу Светлость»¹⁰³.

Секретный приказ князя Потемкина контр-адмиралу Мордвинову, 17 сентября 1787 года: «По отделении теперь части эскадры на Глубокой находящейся, нужно оную секундировать всеми силами, у вас находящимися. Поспешите произвесть в действо предприятия ваши на флот неприятельский. Бог вам на помощь»¹⁰⁴.

Поражение турок под Кинбуном 1 октября 1787 года

Наградная медаль за победу над турками при Кинбурне

Екатерина II в честь победы русского оружия при Кинбурне приказала служить молебен и дать салют из пушек. Памятны ее слова: «Суворов поставил вас на колена; но жаль, что старика ранили»¹⁰⁵. Сам полководец за эту победу был 9 ноября награжден орденом Св. Андрея Первозванного, а позже получил из рук императрицы золотой плюмаж на головной убор, украшенный бриллиантовой буквой «К».

Разгром турецкого десанта на форт Кинбурн. Гравюра XVIII в.

Ордер контр-адмирала Н. С. Мордвинова капитану 2 ранга А. Е. Веревкину от 2 октября 1787 года: «Как возможно наискорее поспешать вам к Кинбурну с двумя плавучими батареями, с 4-мя галерами, оставив при себе галеру лейтенанта Лова, и с двумя баркасами; неприятель притесняет Кинбурн, сделал десант на косу кинбурнскую, укрепился на конце косы, но потерял уже человек 1000. Я иду за вами вслед; когда неприятель учинит на меня нападение, старайтесь их отрезать и истреблять со мною совокупно. От Кинбурна отгоните их и старайтесь истреблять неприятельские суда; держите свои суда соединенно, дабы сильнее неприятеля поразить. Я надеюсь на вашу храбрость, что Кинбурн избавите и учините неприятелю сильное поражение и соединенно со мной всех их истребите»¹⁰⁶.

«3-го октября, контр-адмирал Мордвинов вышел с херсонскою эскадрою из Глубокой Пристани и в следующую ночь покушался сжечь турецкий флот, стоявший на якоре под Очаковым, по это предприятие не имело успеха. Одна из наших плавучих батарей, под командою капитана Веревкина, преследуемая несколькими неприятельскими судами, снесена была быстрым течением на мель, к турецкому берегу; Ломбард, находившийся на этой батарее, хотел взорвать ее, но был удержан своими и не успел совершить это отважное дело.

Экипаж продолжал сражаться на берегу, по был подавлен неприятелями, и частью уничтожен, частью захвачен в плен»¹⁰⁷.

Для полноты картины и внесения ясности в дальнейшие события стоит остановиться на этом эпизоде более подробно.

«4 октября 1787 года Н. С. Мордвинов предпринял довольно оригинальную (на бумаге) попытку сжечь турецкие корабли (в том числе 3 линейных и 5 фрегатов), но она окончилась полной неудачей. Плавучая батарея под командованием капитана 2-го ранга А. Е. Веревкина, посланная ночью во фланг неприятелю для выполнения задания, с рассветом 4 октября оказалась одна против всего турецкого флота. Галеры, назначенные для ее поддержки, вовремя не заняли свои позиции, а утром опоздали на выручку батарее»¹⁰⁸.

Г. А. Потемкин, назначенный главнокомандующим всей армией и Черноморским флотом, «решился в октябрьские дни произвести сильную диверсию, надеясь одним махом сжечь большую часть судов врага. Казалось, дело за малым. Выдвинуть плавучую батарею к стоявшим на рейде судам, развить сильный огонь, а там, гляди, пламя перекинется с одного фрегата на другой. Выполнить атаку приказали капитану второго ранга А. Е. Веревкину. Он честно служил, храбро дрался при Чесме. Приказы Веревкин старался выполнять аккуратно и точно. И вечером 3-го октября 1787 года плавучая батарея Веревкина тихо пошла в бой, тихоходная, с экипажем, укомплектованным новонабранными рекрутами, еще толком и не получившими никакого боевого опыта.

Карта района боевых действий в районе крепости Очаков и Кинбургской косы

Теоретический чертеж плавбатареи № 1

Турецкая эскадра адмирала Эски-Гасана стояла на рейде в сгущавшейся темноте. По пути две приданные плав-батарее галеры потерялись, управление между русскими судами нарушилось. Но Веревкин надеялся сначала, что вскоре галеры соберутся все вместе – скорость у них была куда выше. Но ветер затих, галеры не появлялись. Веревкин отвел батарею на мелководье и стал ждать галеры.

Так простояли до самого рассвета. А с восходом солнца (галеры так и не вышли к батарее) плав-батарея Веревкина привлекла внимание турок. Фактически Веревкина блокировали, но экстренно собранный военный совет постановил направляться к кораблям противника и бить по ним из пушек. Это была альтернатива второму варианту действий – бросить судно на отмелях и берегом пытаться выходить на базу флота.

Батарее удалось приблизиться к кораблям османов на дистанцию эффективного пушечного выстрела, поскольку турки думали, что русские, попав в безнадежное положение, сдадутся. Первый же залп пушек русских вызвал пожары на вражеских кораблях, но батарея стреляла без перерыва, нанося большой вред неприятелю.

Тихоходное и малоповоротливое судно Веревкина маневрировало, громя османов и три раза прорывая кольцо окружения. Приходилось вести бой с целой флотилией хорошо оснащенных и скоростных судов – у турок было 4 фрегата, усиленных 6-ю галерами.

Так моряки продержались до вечера, несмотря на то, что две пушки на борту батареи взорвались из-за плохого качества чугуна. Погибло до 40 артиллеристов и моряков. Веревкин и его офицеры сами наводили пушки, сами стреляли, подавая пример. Им кое-как удалось успокоить молодых и запаниковавших артиллеристов, продолживших смертельный бой.

В сумерках, оторвавшись от противника, люди Веревкина чинили свою посудину. Подумывали уже покинуть в предрассветный час батарею и уйти берегом. Но взошло солнце. Увидели на рейде турецкие транспорты без охраны. На берегу гарцевали татары.

Капитан Веревкин повел своих людей на абордаж одной из бригантин. И тут судну не повезло – попали на мель. Веревкин бросился рубить в трюме днище корабля, ему помогали его офицеры. Но турки ворвались на судно и весь экипаж попал в плен.

Захваченных русских моряков турки держали у себя до 1791 года. Выжили не все. Капитану пришлось держать ответ перед начальством за то, что ему не удалось сохранить плавучую батарею»¹⁰⁹.

«Спустя несколько дней после боя на столе у светлейшего лежал подробный мордвиновский отчет о произошедшем сражении и последовавшем крушении плав-батареи. Что же писал и кого обвинял в письме Николай Семёнович Мордвинов? Контр-адмирал называл виновными всех, кроме себя! Мордвинов писал так: “Сколько я мог узнать, то неудача произошла оттого, что Ломбард, который был назначен со своею галерою, пошел на батарею, а галере приказал сняться с якоря и идти вслед, другая галера не скоро снялась с якоря и потеряла батарею из вида. Батарея же поторопилась идти одна, а не соединенно с двумя галерами, как от меня было приказано”. Из отчета командующего выходило, что главный виновник происшедшего – Ломбард. Но дело в том, что одновременно с мордвиновским докладом на стол Потемкина лег еще один. Автором второго письма был не кто иной, как Юлиан де Ломбард! Каким образом, находясь в плену, да еще в такой малый срок, он смог переправить свое послание, остается загадкой и поныне. О чем же писал мичман Ломбард? И зачем ему вообще понадобилась эта затея с письмом? Ответ ясен из содержания его бумаги. Мальтийский рыцарь подробно доносил светлейшему все перипетии трагического сражения. При этом как мог выпячивал свои заслуги, не забывая поливать грязью командира плавбатареи. Ни о каком рыцарском благородстве речи не шло. Не до того – надо было спасать свою репутацию героя и отчаянного смельчака. И Потемкин поверил… Ломбарду! Еще бы, в его памяти были свежи лихие рейды бравого мичмана у Кинбурна.

Наконец, и сам Суворов, благодарный за оказанную ему помощь, заступился за Ломбарда! За капитана Веревкина же заступников не имелось. Под впечатлением ломбардовского пасквиля Потемкин немедленно отписывает письмо Мордвинову: “Милостивый государь мой, Николай Семёнович! Полученное мною… письмо к Вам от лейтенанта Ломбарда сим препровождаю. Из оного усмотрите, ваше превосходительство, сколь малонадежного человека употребили вы на батарее и сколь пагубно было его упорство и невнимание к советам, которые преподает ему господин Ломбард. Вы же сами довольно знали невозможность господина Веревкина, чтобы вверить ему жизнь многих храбрых людей…”

Столь предвзятое отношение к командиру плавбатареи № 1, которого хорошо знали и уважали черноморские офицеры, породило ропот в их среде. Письмо Потемкина вызвало возмущение даже у Мордвинова. Несмотря на то что контр-адмирал особых чувств к Веревкину не питал, он все же посчитал нужным в ответе светлейшему заступиться за попавшего в беду капитана 2-го ранга.

В своем послании от 25 марта 1787 года он пишет следующее: “Письмо от вашего курьера я получил. Теперь не время отвечать на письмо господина Ломбарда: предубеждение сильно еще действует. В спокойное время вы сами усмотрите, что оно преисполнено противоречиями, явною ложью и бесстыдным хвастовством. Подобных писем у меня много из-под Кинбурна. Скажу вам только, что по усердию моему к службе желаю вам иметь побольше Веревкиных, и что Ломбард не отнимет у него достоинства искусного и храброго офицера: он репутацию свою имеет, утвержденную многими летами службы… Не худо было бы допросить солдата, который был на батарее и который теперь у вас. Простой солдат истину лучше расскажет. Я и многие свидетельствовать могут про то время, когда он съехал с моего фрегата. Все, что он пишет, есть бесстыдная ложь. Вы имеете рапорт мой за пять дней прежде отплытия эскадры к Очакову и ночной атаки. Вы знаете, Ломбарда я недовольно уважал, чтобы с ним мог дружески советоваться. Я соболезную, что храбрые люди, прославившие нас, но безгласные, в оную минуту предаются оклеветанию. Но если бы Веревкин был дурен, имел бы ли из кого я выбрать лучшего? Прошу припомнить, в каком состоянии флот тогда находился и то также, что не упустил я требовать все, что нужно для флота на другой день по получении письма из Ясс о войне. Полезно было бы для вас и вообще для всех, чтобы исследованы были поступки Ломбарда во все время его начальства на галере, особливо во время сражения”»¹¹⁰.

А в это время Андрей Евграфович Веревкин был доставлен турками в Измаил, а оттуда переправлен в Стамбул. Ему предстояло пережить страшные лишения в банях, так назывались турецкие тюрьмы. Не многие вышли из них живыми. Голод, теснота, сырость и крысы любого быстро могли свести в могилу. Кроме Веревкина, в тюрьме Стамбула находилось еще несколько морских офицеров. Это командир шхуны «Вячеслав» капитан 2 ранга Борисов, офицеры линейного корабля «Мария Магдалина» и сам Ломбард. Выше мы уже обращали внимание на то, как могло его письмо быть вообще доставлено Потемкину, да еще в столь короткое время. Загадка, которая, на мой взгляд, не может являться на пользу рыцарского достоинства Ломбарда. Но это догадки, а факты говорят о том, что не все выдержали тяготы тюрьмы. Умерли от побоев капитан 2 ранга Борисов и корабельный врач Бернгард, от истощения погиб мичман Алексиано, сошел с ума Константин Рубетц. Весьма примечателен факт неоднократного спасения в заточении Ломбарда самим Веревкиным. Такие вот коллизии судьбы! А вскоре Ломбард пропал. Многие исследователи считают, что это был побег, но я присоединяюсь к тем, кто уверен в выкупе Ломбарда из плена. Кто эти высокие покровители? То, что они были, доказывает доставленное из плена письмо Потемкину. Но факт остается фактом: полуживой, не знавший не языка, не местных обычаев Ломбард бежал из главной тюрьмы Турции и, пробравшись через всю страну, через месяц прибыл в Херсон! Его доставили в ставку Потемкина, где он в самых ярких красках представил, явно в свою пользу, события тех трагических дел. В ответ он получил звание капитан-лейтенанта и приличное денежное вознаграждение. На этом его карьера и служба в России закончились. Он уехал домой, чтобы больше не вернуться, оставив нам немало загадок о своей яркой, без преувеличения, жизни! После заключения мира с Турцией капитан 2 ранга Веревкин вернулся домой изможденный и больной. На флоте он оказался никому не нужным. Отвернулись даже друзья. Дело закончилось увольнением Веревкина со службы на флоте, но с чином капитана первого ранга¹¹¹.

И только Мордвинов до конца остался верен присяге и чести офицера. Он не мог смириться с такой несправедливостью и обратился к Императрице.

Его авторитет оказался выше пересудов. 1 января 1794 года вышел Высочайший указ Черноморскому адмиралтейскому правлению: «Ее И[мператовское] В[еличество] повелеть соизвоила: флота капитана 2 ранга Андрея Веревкина всемилостивейше пожаловали Мы против сверстников его капитаном 1 ранга»¹¹².

«В царствование нового царя Павла Первого справедливость не восторжествовала, никто не вспоминал о подвиге отважного капитана. Но для потомков имя Андрея Евграфовича Веревкина сохранилось. Один из самых отчаянных героев русского флота 18-го столетия честно выполнил приказ и завет Петра Великого – русский флаг ни перед какой опасностью спускаться не должен»¹¹³.

Но вернемся к событиям, на которых мы прервали повествование.

После неудачного Кинбурнского сражения турецкое командование 12 октября отвело свои корабли от Очакова к Варне. Сам Мордвинов возглавил лиманскую эскадру (8 судов) и с ней отразил нападение турецких судов на Лимане, затем атаковал противника и произвел бомбардировку Очакова. Еще 13 мая 1787 года он был произведен в контр-адмиралы, а за свои действия под Очаковым был пожалован ордена Св. Анны 1-й степени¹¹⁴.

Интересно привести пример переписки Мордвинова с секретарем генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина-Таврического В. С. Поповым¹¹⁵. 20 января 1792 года Попов направил Мордвиноу письмо (публикуется впервые): «Милостивый Государь мой Николай Семёнович, Ее Императорского Величества есть соизволение, чтобы Ваше Превосходительство прибыло к министерству. Уведомляя вас о сем покорно прошу поспешить сюда прибыть и быть обо мне доверенным…»¹¹⁶

Ответ Мордвинова последовал незамедлительно: «Милостивый государь Василий Степанович. Морские мортиры ставились всегда на суда. Таких судов здесь пять. Паромы все отданы под осадную артиллерию. Я не осмелюсь, наверно считать, что готов задержать их удары. Должно придумать способы новые и употребить их…»¹¹⁷

Кстати, судя по этому письму, эскадре Мордвинова приходилось нелегко. Хоть Османская империя и не являлась особо сильным противником на море, она все же представляла собой угрозу интересам Российской империи, а удар мстительной Порты за утраченный Крым должен был быть направлен на Черноморскую флотилию¹¹⁸. Однако изобретательность адмирала помогла разбить этого коварного врага. В подтверждение приведу в качестве примера записку неустановленного лица о командовании Мордвинова Черноморским флотом во время Русско-турецкой войны и о его попечениях о гребном флоте за 1789 год: «Вице-адмирал Мордвинов имел под началом своим Черноморские силы с начала открытия последней с турками войны. В 1787 году, по выходе в Днепровский Лиман с судами Черноморского флота, невзирая на несоразмерное превосходство сил турецких состоявших из 62-х судов, в то время, когда он имел годных только девять, вступил в бой с неприятельским флотом, очистил Лиман, преградил бомбардирование Кинбурна и, сражаясь четыре часа, принудил турок отступить от Очакова, который пришли они защищать, и который он потом бомбардировал в виду их флота отошедшего в расстоянии 15 верст. О сем происшествии упоминается в похвальной грамоте, посланной покойному князю Григорию Александровичу, что малыми морскими силами отогнаны были многочисленные от Очакова. В течение зимы памятного 1787 года, когда принц Нассау-Зиген и контр-адмирал Павел Жонес прибыли командовать первый гребным, а последний корабельными флотами, вице-адмирал Мордвинов, находясь в адмиралтейском правлении, неусыпным старанием своим привел оба флота в такое состояние, что по выходе в Днепровской Лиман турецкой флот гребным совершенно почти истреблен был. По принятии в следующем 1788 году команды над корабельным и гребным флотами принца Нассау и Павла Жонеса 23 октября потопил 23 неприятельских вооруженных судов, а при том беспрестанным действием судов канонерских произвел в Очакове многие разорения. Сие происходило в виду всей армии и означено в поденной записке при армии тогда веденной»¹¹⁹.

До конца кампании контр-адмиралу Н. С. Мордвинову так и не удалось оттеснить противника от Очакова. В середине октября турецкий флот сам ушел в Константинополь, ввиду наступления зимней непогоды.

Ордер князя Потемкина контр-адмиралу Мордвинову от 13 марта 1788 года: «В[ашему] П[ревосходительству] более других должно быть известно, сколь дорого теперь время и сколь нужна скорость во всех приготовлениях к предстоящей кампании. Употребите всемерное старание черноморский флот привесть в исправность; поспешите обеспечить оный всем необходимо потребным, дабы в будущую кампанию не могли встретиться, от кагого либо недостатка, остановки в действии военных и доносите мне почасту с каким бы то успехом будет производимо»¹²⁰.

Принц Карл Нассау-Зиген. Неизвестный художник. 1792 г.

«26 марта 1788 года князь Г. А. Потемкин-Таврический, недовольный Мордвиновым, назначил для непосредственного командования гребной флотилией контр-адмирала К. Нассау-Зигена, который был подчинен командующему войсками в районе Лимана генерал-аншефу А. В. Суворову. Парусная Лиманская эскадра была поручена капитану бригадирского ранга П. Алексиано, сохранившему номинальное подчинение Н. С. Мордвинову, оставшемуся старшим морским начальником в Херсоне.

Последний бой Сакена. Гравюра XVIII в.

18 мая 1788 года “бусурманский флот” (выражение А. В. Суворова) вновь явился у входа в Днепровский лиман. При этом 53 малых судна, включая 5 галер, 10 пинков¹²¹ и 15 канонерских шлюпок подошли к самой крепости Очаков, занятой сильным турецким гарнизоном, а корабельный флот, возглавляемый Хассан-пашой, встал на якорь в море, примерно в 10–15 милях от входа в лиман. Этот флот всего насчитывал 45 вымпелов, включая сюда 24 линейных корабля и больших фрегата, 4 фрегата и 4 бомбардирских корабля.

20 мая турецкие корабли настигли в лимане дубель-шлюпку № 2 капитана 2 ранга Рейнгольда фон Сакена, ранее посланного в Кинбурн в распоряжение А. В. Суворова. После прихода Хассан-паши Сакен решил вернуться к главным силам российского флота, стоящим в глубине лимана. Тихоходная и неповоротливая дубель-шлюпка вскоре была окружена и абордирована противником. В неравном бою Р. фон Сакен взорвал свой корабль»¹²². «Неприятельский корабль, стоявший у борта, со всем экипажем, взлетел на воздух, вместе со щепками русской шлюпки»¹²³.

Сакен погиб, имея около тридцати пяти лет от роду, и тело его, по прошествии нескольких дней, было найдено на берегу Буга, без черепа, с оторванными руками. Георгиевский крест, за 18 морских кампаний, уцелел в петлицах мундира¹²⁴.

«Его подвиг способствовал подъему морального духа экипажей сравнительно малочисленных сил российского флота, готовившихся к решительному сражению с противником»¹²⁵.

Контр-адмирал Павел Джонес

До этого, расставаясь с другом своим, подполковником Марковым, командиром Козловского полка в Кинбурне, Сакен сказал эти слова, достойные перейти в назидание будущим потомкам: «Мое положение опасно, но честь свою спасу. Когда турки атакуют меня двумя судами, – я возьму их; с тремя, – буду сражаться; от четырех, – не побегу. Но если нападут более, то тогда прощай Фёдор Иванович, – мы уже более не увидимся»¹²⁶.

29 мая в командование корабельной эскадрой в лимане вступил контр-адмирал Пол Джонс, назначенный Потемкиным «в обход» капитана П. Алексиано. Это назначение обидело старого, заслуженного моряка. Алексиано решил оставить службу. Из солидарности с ним хотели уйти служившие на русском флоте греки. Суворов вместе с Рибасом и Корсаковым сделали все, чтобы погасить конфликт. Великий полководец в свойственной ему манере просит остаться Алексиано на благо победы и чести русского флага, ни сколь не умоляя своего достоинства. 25 мая 1788 года он писал Алексиано:

«Батюшка мой друг Панаиоти Павлович!

Помилуйте, что вы предпринимаете, заклинаю вас сим днем Нашего Спасителя, грядущего судить живых и мертвых, Вы ему отвечать будете! Вы только процветаете, лавры Ваши ныне завянуть не могут… Я уступал Судьбе, Россия службою моею питалась, Вашею питатца будет, по критическим обстоятельствам достоинствами Вашими Вы вечно прославитесь. Из рога изобилия Высочайшего престола изтекут Вам милости выше Вашего ожидания. Светлейший Князь его покровительством уважит Ваши заслуги. Будьте с Адмиралом на образ консулей [то есть разделите с Джонсом обязанности и труды, как делили их консулы в Древнем Риме. Каждый год римляне избирали двух консулов, которым вручалась высшая гражданская и военная власть], которые древле их честь жертвовали чести Рима… Кончите толь важную экспедицию, обстоятельства подвержены переменам, кампания начинается, в продолжении оной много Вам времени соорудить Ваши мысли; здравый разсудок не дозволяет решиться стремглав и дать своим страстям над собою область. Теперь храброго и честного человека долг избавить Кинбурн предосуждения, поразить неверных и увенчатца победами.

Вашего Высокородия истинный друг и покорнейший слуга

А. Суворов»¹²⁷.

«Письмо Суворова помогло разрядить обстановку. 26 мая Алексиано писал Потемкину: “С того самого времени, как я имел счастие принять Россию за свое отечество, никогда я ни от чего не отказывался и прихотей не оказывал. Критические обстоятельства, в которых мы находимся, и любовь общего блага меня решили. Я остаюсь, но чувствуя обиду”. 1 июня Алексиано подтвердил Суворову, что хотя он и не является здесь главным начальником, но употребит все способы “для усмирения дерзости бусурманской”»¹²⁸.

«Успех боя предопределили действия прибывших из центра подкреплений: капитан бригадирского ранга П. Алексиано с 7 гребными судами (плавбатарея, галера, 2 бомбардирских корабля и 3 дубель-шлюпки – ранее стояли вдоль линии корабельной эскадры) контратаковал противника и меткими выстрелами вынудил его к отступлению. Два турецких судна взлетели на воздух от взрывов и одно затонуло. В преследовании приняли участие все корабли гребной флотилии во главе с Нассау-Зигеном и при личном участии Джонса. Турецкие суда, несмотря на попытки Хассан-паши, поднявшего свой флаг на кирлангиче¹²⁹, восстановить положение, в беспорядке отступили под стены Очакова. Нассау-Зиген гнал их до зоны досягаемости крепостных орудий. […]

К вечеру российская эскадра и флотилия стали на якорь напротив Очакова. Оба флагмана остались недовольны друг другом, так как Джонс стремился захватить сдавшиеся корабли турок, а Нассау-Зиген торопился их поджечь. Не договорились адмиралы и о диспозиции. Ночью Хассан-паша решил вывести флот из лимана, но около 22 часов неожиданно для себя попал под огонь суворовского блокфорта. В темноте, под обстрелом турецкие корабли пришли в замешательство, многие из них сошли с фарватера и сели на мель. Утром Суворов послал унтер-офицера к Нассау-Зигену с сообщением об обстановке и с предложением атаковать.

Оставив 2 плавбатарии и 3 галеры для прикрытия эскадры Джонса, посчитавшего атаку слишком рискованной для своих парусных кораблей. Нассау-Зиген и Алексиано с гребной флотилией в строю полумесяца напали на противника. Сражение продолжалось 4,5 часа и, несмотря на поддержку своих кораблей турецкими крепостными батареями, окончилось катастрофой для султанского флота. Два 60-пушечных линейных корабля и 3 больших 40–50-пушечных фрегата (или корабля) сгорели, подожженные брандскугелями»¹³⁰.

«Очаков Суворов предлагал штурмовать еще весной 1788 года, но Потемкин пытался “достать его дешево”, даже ценой вывода войск из Крыма. “У нас во всем недостаток. Я самый несчастный человек, если Бог мне не поможет”, сокрушался он. Но солдаты не унывали, их сила и вера держалось на выносливости, и они требовали штурма, несмотря на то, что в траншеях лежали сотни трупов, завернутых в рогожи. В старой песне на призыв Потемкина покорить Очаков русскому мечу, гренадеры отвечали: “Ой ты гой еси, ты наш батюшка, лишь рукой махни – и Очаков наш! Слово вымолви – и Стамбул возьмем! В огонь пойдем с тобой и в полымя”»¹³¹.

«Известный военный историк Д. Ф. Масловский на основании изучения обширного собрания документов сделал вывод о том, что главная идея плана Потемкина, несомненно, резко расходилась с суворовскою. Цель Суворова – взять Очаков решительным штурмом. Цель Потемкина – взять Очаков с наименьшим риском, сохранив кадры войск на будущие кампании, и постараться завоевать господство на Черном море. Очаков, притягивавший к себе основные силы турецкого флота, обрекал их на пассивность. Как показали дальнейшие события, именно под стенами Очакова турецкому флоту был нанесен первый чувствительный удар, позволивший русскому флоту захватить инициативу на Черном море в свои руки и не выпускать ее до конца войны»¹³².

«В Очакове было до 25 000 человек, из них 15 000 стояло под ружьем. Осажденные хотели сдаться, но комендант, чтобы поднять их боеспособность, “выслал всех христианок из города в траншеи к туркам, на удовлетворение скотских их похотей”. Перед штурмом офицерский корпус и рядовые рвались в бой, многие генералы требовали послать их на самые опасные участки. (Суворов после тяжелых ранений уехал из-под Очакова.)»¹³³.

«Сменивший Суворова генерал-поручик Бибиков, получивший приказ Суворова выводить войска из огня, не сумел организовать отход и потерял много людей (по официальным данным, потеря составила убитыми 154 человека, ранеными – 211, по неофициальным – до 800 человек)»¹³⁴.

«11 ноября гарнизон Очакова предпринял дерзкую вылазку, пытаясь разрушить брешь-батарею на левом фланге. При этом погибли генерал-майор Максимович и несколько солдат. Стало ясно, что гарнизон крепости будет драться до последнего. Потемкин приказал готовиться к штурму. С 14 по 28 ноября бушевала буря со снегом. 1 декабря был составлен план атаки 6 колоннами. Потемкин лично утвердил план, перенеся главные усилия на правый фланг против замка Гассан-паши. В 7 часов утра 6 декабря при сильнейшем морозе 23 градуса войска пошли на штурм. Из 13 000–15 000 человек очаковского гарнизона уцелело 4000 во главе с храбрым комендантом крепости трехбунчужным Хуссейн-пашой. В городе были взяты огромные трофеи: 323 пушки и мортиры, 180 знамен, вооружения на несколько тысяч человек. Потери штурмующих составили 1000 человек убитыми и более 1500 ранеными. Среди убитых были генерал-майор князь С. А. Волконский и бригадир И. П. Горич Большой»¹³⁵.

Согласно обещанию Потемкина, грабеж продолжался трое суток.

«Стратегическое значение Очаковской победы определялось, в первую очередь, масштабами потерь султанского флота, который лишился десяти больших кораблей и сотен моряков. Отступление капудан-паши из лимана означало также торжество российского оружия и явилось большой победой в моральном отношении, хотя противник сохранил еще достаточно сил для продолжения борьбы и, как показали последующие события, мог возобновить блокаду лимана.