Kitobni o'qish: «Генерал. Невыносимый пациент»

Глава 1. Особый пациент

— Завтра предлагаю начать в семь, — сказал мой новый пациент. — До девяти закончим, и дальше я вам мешать не буду.

Я еще не успела представиться.

Мужчина сидел у окна, за небольшим столом. Перед ним лежали телефон, очки и раскрытый ежедневник. Соседнее кресло занимала дорожная сумка. Из бокового кармана торчала папка, остальные вещи он еще не распаковал. Два костыля были прислонены к стене в пределах вытянутой руки.

— Добрый день. Полина Викторовна Крылова, ваш врач.

— Знаю. Мне сказали. Артем Павлович.

Он чуть приподнялся, придерживаясь за край стола. Я остановилась возле свободного стула.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте.

Корсаков сел обратно. Правую ногу он держал вытянутой вперед, левую поставил ближе к креслу. На лице ничего не изменилось, только пальцы еще несколько секунд сжимали столешницу.

— Можно? — Я указала на стул.

Он кивнул и развернул ко мне ежедневник.

На понедельник, двадцать четвертое марта, было отведено полстраницы. Остальную занимала таблица, расчерченная от руки. Утро, день, вечер. Даже линейка нашлась.

— Я примерно прикинул, — объяснил он. — С семи до девяти ваши занятия. С девяти до часа мне нужен свободный промежуток. После обеда можно продолжить, если потребуется. По выходным у вас тоже работают?

— Работают. Но сначала мне нужно вас осмотреть и поговорить с вами. С расписанием разберемся после.

— Документы вам передали?

— Да. Я их прочитала.

— Там достаточно подробно.

Я положила папку на колени.

— В документах написано, что произошло с ногой. А мне нужно узнать, как вы сейчас с ней живете.

Он смотрел на меня, пока я устраивалась на стуле и доставала ручку. Я ощутила желание поправить выбившуюся из хвоста прядь и оставила ее в покое.

В выписке стояло: сорок семь лет. Вблизи возраст был заметен по глубоким складкам у рта, седине над ушами, тонкой сетке морщин возле глаз. При этом сутулиться Артем Павлович, видимо, не умел даже в кресле. Серая футболка натягивалась на плечах; темные спортивные брюки были расстегнуты по боковому шву возле правого колена.

О звании меня предупредили еще на утренней планерке. Генерал-майор, руководящая работа в системе военного образования. Особых условий он, как сообщил администратор, не требовал. Попросил только хороший интернет, тихую палату и возможность согласовать режим.

Последнее, похоже, каждый из нас понимал по-своему.

Авария произошла двенадцатого января. Корсаков ехал пассажиром; после столкновения его доставили в больницу с закрытым переломом верхнего отдела правой большеберцовой кости, затронувшим коленный сустав. Он перенес операцию. К нам, в подмосковное «Равновесие», приехал спустя десять недель после травмы, уже пройдя начальный этап восстановления. Последние дни перед поступлением провел дома.

В папке были выписки, результаты контрольных обследований, прежние рекомендации. Из них следовало, что торопиться с нагрузкой нельзя. Из его расписания — что времени на ограничения у него почти не осталось.

Я закрыла папку. Разбираться предстояло с обоими обстоятельствами: состоянием ноги и тем, как Артем Павлович собирался вернуть себе обычную жизнь.

— Что вас сейчас беспокоит сильнее всего? — спросила я.

— Нога не сгибается как следует. Хожу мало. Быстро устаю. Это тоже есть в выписке.

— А ночью?

— Ночью сплю.

— Просыпаетесь из-за боли?

— Бывает.

— Сегодня просыпались?

Он отвел взгляд к окну, за которым вдоль дорожки тянулась темная полоса подтаявшего снега.

— Два раза.

— Долго потом не могли уснуть?

— Полина Викторовна, если вы хотите пройти весь опросник, давайте пройдем. Только я хотел бы сначала понимать, когда мы начнем заниматься.

Ручка у меня в пальцах остановилась.

С таким нетерпением я встречалась часто. Люди ехали к нам после недель, проведенных в чужом расписании, и ожидали, что наконец начнут наверстывать потерянное. Разговоры, осмотры и еще одни вопросы про сон казались им задержкой перед настоящей работой.

— Сегодня, — ответила я. — После осмотра. Но если вы половину ночи не спали, мне это нужно учитывать.

— Я вполне работоспособен.

— Для занятий важно, сколько вы спали. И как подействовало обезболивание.

Он помолчал, затем закрыл ежедневник, оставив между страницами указательный палец.

— Спал часов пять. В сумме. После второго раза уже не уснул, читал.

— Боль в покое сейчас есть?

— Терпимая.

— Я не сомневаюсь, что вы терпите. Насколько она сильная?

На этот раз он ответил сразу. Следующие вопросы тоже пошли легче. Я уточнила, как прошла дорога, какие движения давались ему хуже, чем помогали дома в последние дни перед приездом. Он отвечал коротко, иногда поправлял мои формулировки. Я записывала нужное и не спорила там, где это не имело значения.

— Кто был с вами дома?

— Дочь приезжала. Несколько дней жил мой приятель.

— Сейчас вы живете один?

— Да.

— До травмы тоже?

— Шесть лет. Справлялся.

— Спрашиваю, чтобы понимать, в какие условия вы будете возвращаться.

— Условия нормальные. Лифт, никаких лестниц. Все, что требовалось, переставили.

Я подняла на него глаза.

— Что именно переставили?

Он начал перечислять. Кресло из кабинета, прикроватную тумбу, стол на кухне. Говорил без раздражения, потому что здесь мог быть точным. На кухне теперь можно было развернуться с костылями. В ванной поставили нужное сиденье. Коврик в прихожей дочь убрала, хотя он считал это излишним.

— Как зовут дочь?

— Мария.

— Она будет приезжать сюда?

— Когда сможет. У нее работа.

В голосе впервые прозвучало что-то, кроме деловой настороженности. Я не стала развивать тему и вернулась к осмотру.

Корсаков слушал объяснения, задавал вопросы о том, что я собиралась делать. Это было удобно. Гораздо удобнее, чем покорное молчание, за которым потом обнаруживались страх, боль или полное непонимание происходящего.

Когда я попросила показать движение, которое особенно мешало ему садиться, он нахмурился.

— Я вам сейчас все испорчу.

— Что именно?

— Оптимистические ожидания.

— У меня пока рабочие.

Он впервые посмотрел на меня без вызова. На секунду уголок его рта дрогнул, и я поняла, что улыбка ему пошла бы. Если бы он решил потратить на нее чуть больше времени.

* * *

К половине двенадцатого мы закончили осмотр, и в палату пришел Кирилл Лапин, инструктор по лечебной физкультуре. Кирилл был немногословен, носил рабочую форму с вечно оттопыренным карманом и умел ждать ответа столько, сколько требовалось. В его присутствии даже самые торопливые пациенты через какое-то время переставали оправдываться за собственную медлительность.

Я коротко представила их друг другу.

— Посмотрим, как вы пересаживаетесь, — сказала я Корсакову. — Обычным для вас способом. Кирилл будет рядом.

— Я это делал сегодня уже раз десять.

— Тогда ничего нового.

Он убрал телефон с края стола, взял костыли и поднялся. Не рывком, как попытался при моем появлении, а осторожно, с заметной задержкой. Кирилл стоял рядом и не мешал. Я отошла, освобождая место.

Путь до кровати занял больше времени, чем, судя по лицу, рассчитывал Артем Павлович. На повороте он остановился. Правую ногу нужно было устроить удобнее, и привычного движения не получилось. Он попытался еще раз, сильнее сжал рукоятки костылей.

— Подождите, — спокойно сказал Кирилл. — Не спешим.

— Я не спешу.

У генерала выступили желваки. Кирилл чуть изменил положение, готовый помочь, но руки пока держал при себе.

В дверь постучали.

— Можно? Артем Павлович, у меня тут по оформлению…

Администратор уже приоткрыла дверь, держа перед собой планшет. Из коридора донеслись чужие голоса. Корсаков резко посмотрел туда.

— Сейчас осмотр, — сказала я. — Мы позовем, когда закончим.

— Там буквально одна подпись.

— После осмотра, пожалуйста.

Я закрыла дверь и повернулась обратно.

Артем Павлович уже сидел на кровати. Костыли Кирилл поставил сбоку. Шум из коридора стих, но пациент все еще сидел стиснув зубы.

— Хотите, поможем устроить ногу? — спросила я.

— Я сейчас.

Он потянулся к правой голени и замер. Я не стала заполнять паузу.

— Да, — наконец сказал он. — Помогите.

Мы помогли ему сменить положение. Я объяснила Кириллу, что заметила, уточнила у Артема Павловича ощущения. На вопросы он отвечал еще короче, чем до осмотра.

— Вам нужно немного передохнуть, — сказала я. — Через несколько минут продолжим разговор.

— Уже закончили?

— Эту часть — да.

— Получается, мое сегодняшнее занятие — дойти от кресла до кровати.

Он произнес это без повышения голоса, но Кирилл перестал делать пометки.

— Сегодня мы выясняем, что вы можете делать самостоятельно, где нужна помощь и как лучше построить занятия, — ответила я. — В том числе чтобы не тратить ваши силы на лишние попытки.

— Понятно.

По тону было слышно, что понятно ему совсем другое.

Я села на стул, оставшийся у окна. Кирилл убрал планшет под мышку.

— Я буду в зале, — сказал он. — Если понадоблюсь, позовите.

— Хорошо, спасибо.

Когда за ним закрылась дверь, Корсаков провел ладонью по лицу.

— Не нужно было его отпускать. Я не собираюсь устраивать сцену.

— У него следующий пациент. А у меня есть время ответить на ваши вопросы.

За окном коротко зашумела машина. Я дождалась, пока Артем Павлович уберет руку от лица.

— Мне в предыдущем месте показывали упражнения. Я их делаю. Думал, здесь будет что-то… — Он запнулся и раздраженно махнул рукой. — Больше.

— Будет. Но я не стану добавлять нагрузку только потому, что вы приехали в новое место.

— Я не прошу меня загонять.

— Тогда давайте сегодня не будем торопиться с выводами. Вы провели утро в дороге, переехали в незнакомую палату. Мы посмотрели только часть того, что нужно.

Он слушал, глядя на край одеяла. На ткани осталась небольшая складка там, где он цеплялся пальцами, помогая себе сесть.

Я достала из папки лист с предварительным планом обследований и встреч. Он взял его, но читать сразу не стал.

— Мне нужно вернуться к работе седьмого апреля.

Вот и дата. Я предполагала, что она существует: слишком уверенно он делил завтрашний день на свободные и занятые часы.

— В каком объеме?

— В обычном.

— Что у вас входит в обычный день?

— По-разному. Документы, совещания, занятия, выезды.

— Долгая дорога? Лестницы? Несколько часов подряд сидя?

Он посмотрел на меня с усталой досадой.

— Если разобрать любой рабочий день на такие подробности, его вообще невозможно прожить.

— До травмы вы могли эти подробности не замечать. Сейчас они влияют на то, сколько у вас останется сил к обеду.

Корсаков взял со стола очки. Я подождала, пока он прочтет лист.

— У меня назначено мероприятие, — сказал он уже тише. — Готовили несколько месяцев. После аварии я и так все передал. Хотел хотя бы завершить нормально.

— Вас сейчас ждут лично?

— Я сказал, что постараюсь приехать.

— Это можно пересмотреть?

Он не ответил. За стеклами очков его взгляд стал совсем неподвижным.

Он провел больше двух месяцев вне привычной жизни и теперь ждал определенного понедельника, после которого все должно было наладиться. Мне предстояло объяснить, почему на эту дату нельзя рассчитывать, и предложить что-то взамен.

— Я не могу обещать вам обычный рабочий день седьмого апреля, — сказала я. — Сейчас. Давайте разберемся с тем, что можно будет делать и при каких условиях. Это будет конкретный разговор, но чуть позже, когда у нас появится больше информации.

— Чуть позже — это когда?

— Первые выводы команды обсудим с вами в среду. Если раньше потребуется что-то изменить, скажем раньше.

Он перевел взгляд на лист и нашел сегодняшнюю дату.

— Хорошо. В среду.

Это еще не было согласием со мной. Скорее он назначил мне срок, к которому ждал более полезного ответа. Но, по крайней мере, мы начали говорить об одном и том же.

Когда я поднялась, Корсаков посмотрел на дверь.

— Девушка с документами еще придет?

— Я скажу, что вы свободны. Вам сначала помочь вернуться к столу?

Он задержался с ответом, потом покачал головой.

— Пусть подойдет сюда. Я пока посижу.

На этот раз ему не понадобилось объяснять мне, что встать он, конечно, мог бы.

* * *

В ординаторской пахло кофе и разогретой гречкой. Нина Петровна стояла у принтера, придерживая ладонью крышку: без этого тот начинал возмущенно щелкать и отказывался выдавать бумагу.

— Как Корсаков? — спросила она.

— Хочет седьмого апреля вернуться к полному рабочему дню.

— А ко мне претензия, что в палате стул лишний.

— Тот, что у двери?

— Нет, тот, на котором сумка. Убрать его просил. Сумку в шкаф.

Я вспомнила тесный поворот между креслом и столом.

— Давайте уберем. Там и правда удобнее будет.

Нина Петровна достала наконец лист, проверила его и положила в папку.

— А я о чем. Сказал нормально, я нормально услышала. Потом подошла с вопросом про обед — он по телефону. Спросила позже — опять по телефону. В итоге решил, что ему и не надо.

— Совсем?

— Вот сейчас выясняем.

Она ушла, а я отодвинула от своего компьютера чужую кружку. На ручке висел чайный пакетик, под ней расползался мокрый круг. Я промокнула стол салфеткой и открыла карту.

Через несколько минут пришли Кирилл и Денис Игоревич Рудин. Рудин принес снимки, которые успел посмотреть к нашему разговору, и пачку хлебцев. Пачку положил между клавиатурой и мышью.

— Угощайтесь. У меня сегодня опять обед по частям.

Кирилл взял один хлебец. Я отказалась.

Мы обсудили осмотр, назначения из предыдущего места и то, на что следует обратить внимание сейчас. Рудин несколько раз уточнил детали. Я показала свои записи, Кирилл — свои. Никому не пришлось докладывать о генеральском характере. Для расписания и безопасности занятий имели значение другие вещи.

— С усилением пока не торопимся, — подытожил Рудин. — Посмотрю его сегодня сам. Послезавтра соберем результаты и поговорим вместе.

— Он ждет от среды ответа про возвращение к работе, — предупредила я.

— Ответим в той части, в которой можем.

— Я так и сказала.

Кирилл открыл график на планшете.

— Завтра совместная оценка в девять тридцать. У тебя получается?

Я проверила свои записи. В девять у меня был повторный осмотр в другой палате, в десять пятнадцать — консультация перед выпиской. Между ними оставалось как раз нужное время.

— Да.

— Тогда закрепляю.

Он постучал пальцем по экрану. Еще одна клетка в расписании стала занятой.

— Он хотел в семь, — сказала я.

Кирилл посмотрел на меня.

— Ты согласилась?

— Нет.

— Хорошо. А то я бы не пришел.

Он доел хлебец и пошел к двери, уже просматривая запись следующего пациента. Рудин задержался, чтобы спросить про женщину, которую мы вели с ним на прошлой неделе. Через пять минут я осталась одна.

На экране телефона появилось сообщение от Аси: «Ты ела?»

Я сфотографировала хлебцы.

Ответ пришел немедленно: «Это стройматериалы. Спускайся».

Я уже хотела закрыть карту, когда во внутреннем чате высветилась фамилия Назаровой. Елена Борисовна могла принять меня через десять минут, если я все еще хотела обсудить вечернее направление.

Хотела я этого с ноября.

«После главного», — написала я Асе.

Она прислала фотографию супа. На этот раз я не ответила.

Кабинет Назаровой находился в административном крыле. Между ним и нашим отделением был длинный переход с окнами в сад. Весной там всегда становилось жарко: батареи еще работали, солнце уже грело, а открыть окна почему-то никто не успевал. По пути я расстегнула верхнюю кнопку рабочей куртки и переложила распечатки в другую руку. На ладони осталась полоска от скрепки.

Елена Борисовна сидела за круглым столом, а не за своим рабочим, и это обнадеживало. На круглый она обычно выкладывала то, что собиралась обсуждать. С рабочего выдавала решения.

— Садись, Полин. Только у нас минут двадцать.

Мои таблицы уже лежали перед ней. На полях появились синие пометки, и я еще по дороге к стулу увидела обведенную строку с собственной фамилией.

— Я посмотрела, — сказала Назарова. — Потребность ты описала хорошо. По людям давай еще раз.

— Я считала на два вечера в неделю для начала.

— Это я вижу. Кто работает?

— Я, инструктор ЛФК, медсестра. Дальше в зависимости от того, кого берем.

— Ты у меня утром где?

Я положила свои листы на стол.

— На отделении.

— И вечером здесь же.

— Не каждый день.

Назарова кивнула, как будто именно этого ответа и ждала, и подвинула ко мне таблицу.

— Два длинных дня. Потом подготовка, звонки, записи. Это тоже время. Ты его куда положила?

Я посмотрела на обведенную фамилию.

В первом варианте под ней стояло «организация приема». Во втором я добавила «контроль маршрута». Третий отправила Елене Борисовне ночью, убедив себя, что дополнительные два вечера меня не убьют.

На бумаге все три варианта выглядели довольно аккуратно.

— У меня пока нет другой ставки, на которую можно опереться, — сказала я.

— Поэтому ты оперлась на себя.

— Кто-то должен начать.

— Начать можно. Мне нужно понять, как это будет работать в сентябре. И что будет, если ты заболеешь.

Я промолчала.

Вообще я болела редко. Обычно это звучало убедительно, пока не приходилось признавать, что почти каждый такой раз я все равно выходила на работу.

— Ко мне за последние две недели четверо обратились с одним вопросом, — сказала я. — Можно ли после шести. Не ночью, не в выходной, после шести. Люди вышли на работу, у них закончились больничные. Они готовы продолжать, но в середине дня не могут приехать.

— Я это понимаю.

— Ольга Сергеевна из двести шестой выписалась, помните? После выписки ее дочь брала отгулы, возила на занятия. Больше с работы не отпускают. Теперь привезти может только к вечеру. Они не от занятий отказываются. Они не могут до нас добраться.

— Полин, мне не нужно доказывать, что ты придумала полезную вещь.

Назарова сняла очки и потерла переносицу. На столе завибрировал телефон, она перевернула его экраном вниз.

— Я бы с удовольствием открыла это направление. Но я должна назвать собственникам цену. Посчитать дополнительные часы работы центра, зарплаты. Мне нужно объяснить, что мы не разберем ради этого отделение, которое уже работает. А у тебя в расчете пока везде запасные руки. Чьи они?

На этот вопрос у меня был ответ: мои. Произносить его во второй раз я не стала.

Назарова взяла ручку и провела линию под последней строкой.

— Пересчитай смены. Может быть, нужно меньше пациентов на старте. Может быть, отдельный сотрудник на часть недели. Дай мне вариант, который можно оплатить и повторить. Тогда пойдем дальше.

Я посмотрела на две страницы, которые вчера дописывала почти до полуночи. Хотелось забрать их, выйти и хотя бы в коридоре позволить себе обидеться.

Вместо этого я спросила:

— До пятницы подойдет?

— Подойдет. И поговори с Ниной Петровной. Она тебе сразу покажет, где мы останемся без медсестры.

Я собрала листы. Уже у двери Назарова остановила меня:

— Корсаков как?

— Пока считает, что мы слишком медленно начинаем.

— Ты сама как считаешь?

— Что начинаем в нормальном темпе.

— Тогда работайте.

Никаких просьб быть с ним помягче или подстроить отделение она не добавила. За это я была ей благодарна. За синие круги на полях — пока не очень.

Обратно я шла медленнее. У окна перехода стояла женщина в расстегнутой куртке и терпеливо ждала, пока пожилой мужчина рядом с ней закончит говорить по телефону. На его ходунках висел пакет с тапочками. Они, кажется, уезжали домой.

Я отступила, чтобы дать им пройти, и снова достала телефон.

«Суп еще есть?»

Ася ответила: «Есть. И я пока тоже».

* * *

— Ну? — спросила она, когда я поставила поднос на стол.

— Пересчитать людей.

— Дала бы мне, я бы тебе вчера то же самое сказала.

— Ты врач или бухгалтер?

— Я подруга, которая видела тебя вчера вечером. Ты три раза спросила, что я сказала.

Я размешала сметану в супе. Суп был почти холодный, но от первой ложки стало заметно лучше.

Ася смотрела в телефон, набирая сообщение мужу. Потом развернула экран ко мне. На фотографии их дочь держала перед собой лист с нарисованной лошадью. У лошади было пять ног.

— Сказала, что одна запасная, — объяснила Ася. — На случай, если остальные устанут.

— Практично.

— Вот. Подрастающий специалист по твоим таблицам.

Я все-таки рассмеялась. Ася убрала телефон и подвинула мне тарелку с оставшимся куском хлеба.

— Ты можешь попросить ставку, — сказала она. — Прямо попросить. Тебе могут отказать, но от этого ты хуже врачом не станешь.

— Если сразу назвать полную сумму, мне скажут, что дорого.

— А если не назвать, ты будешь бесплатно работать по вечерам. И всем понравится.

Она произнесла это спокойно, не пытаясь немедленно переделать мою жизнь. От этого возразить было труднее.

— Я пересчитаю, — сказала я. — Она, в общем, не отказала.

— Конечно. Просто попросила, чтобы в проекте участвовала одна Полина. Сейчас их там сколько?

— Не считала.

— Вот с этого начни.

Я отломила хлеб и посмотрела в окно. За стеклом двое рабочих сгребали грязный снег с края парковки. После развода я купила квартиру на другой стороне Москвы, решив, что дорога будет терпимой. Тогда я много чего решала из расчета, что потерпеть нетрудно. Дорога, дополнительная смена, еще один отчет вечером. С квартирой, по крайней мере, все было понятно: она была моей, и я могла менять в ней что угодно, не начиная за три дня обсуждение цвета стены.

С работой границу я каждый раз проводила заново. Обычно уже после того, как ее переступала.

— Ты сегодня во сколько? — спросила Ася.

— Если без неожиданностей, в шесть выйду.

— Купи по дороге нормальной еды. Ты рассказывала, что у тебя в холодильнике одна горчица.

— Еще сыр.

— Сыр ты купила на прошлой неделе?

— Я проверю дату.

Она посмотрела на меня так, что я убрала последнее возражение вместе с ложкой.

— Хорошо. Куплю.

До конца обеда мы говорили про ее дочку и книгу, которую я обещала принести. Совсем обычные пятнадцать минут. Когда я поднялась из-за стола, синие пометки Назаровой уже не казались окончательным приговором.

Я вернулась в отделение, отнесла расчеты Нине Петровне и попросила посмотреть их, когда у нее появится время. Она не стала обещать немедленно. Сказала, что завтра после обеда сможет сесть со мной на полчаса.

Я записала это в календарь, чтобы не забыть и не заставлять ее искать меня между палатами.

* * *

К Корсакову я вернулась без четверти шесть.

В палате уже убрали лишнее кресло. Сумка исчезла в шкафу, костыли стояли возле кровати. На столе лежали очки и тот же ежедневник, только теперь поверх него был мой лист с предварительным планом.

Сам Артем Павлович сидел на кровати, опираясь на поднятое изголовье. Когда я вошла, он коротко сказал в телефон:

— Сейчас не могу. Позже.

И отключился.

Я уточнила, как он чувствовал себя после осмотра Рудина, появились ли новые жалобы, удалось ли отдохнуть. На этот раз ответы были заметно подробнее. Может быть, он устал сопротивляться каждому вопросу. А может быть, я перестала казаться человеком, который пришел занять его время.

— Обедали? — спросила я под конец.

— Да. С вашей Ниной Петровной опасно спорить.

— Что случилось?

— Ничего. Попросил принести попозже. Она уточнила время, принесла. Пришлось поесть.

Последние слова он произнес почти серьезно. Я улыбнулась и спрятала ручку в карман.

— Завтра в девять тридцать мы с Кириллом продолжим. Расписание основных встреч вам принесут. Если по состоянию потребуется что-то менять, предупредим.

Корсаков потянулся к ежедневнику.

— Вот об этом я и хотел поговорить. У меня в девять тридцать видеосовещание. На полчаса, максимум сорок минут. Давайте в десять пятнадцать.

— В десять пятнадцать я занята.

— На сколько?

— Артем Павлович, сейчас посмотрим реальные варианты. Я помню, вы говорили про утро, но с Кириллом вместе раньше мы не можем.

Я открыла рабочее расписание на планшете. Во второй половине дня у нас совпадал еще один свободный промежуток, который утром был занят консультацией. Пациент перенес приезд.

— Есть половина третьего. Либо оставляем половину десятого. Вам как удобнее?

Он несколько секунд рассматривал свой ежедневник.

— В два разговор с коллегами. Там сдвигать сложно.

— А утренний?

— Я как раз и хотел его закончить к вашему приходу.

Мне тоже хотелось закончить собственный день к шести. На экране телефона уже лежало уведомление о пробке на выезде, впереди были дорога и магазин. Я поймала себя на том, что начинаю раздражаться на пациента за вещи, к которым он отношения не имел, и убрала телефон под планшет.

— В десять пятнадцать меня ждет другой человек. И у Кирилла свои занятия. Передвинуть только наш с вами разговор не получится.

— Я понял. Не надо мне каждый раз объяснять, что у вас есть другие пациенты.

— Хорошо. Тогда выберите из двух вариантов. Если сейчас не можете решить, сообщите до восьми тридцати завтра. Через пост.

Он посмотрел на меня, потом на часы над дверью.

— Вы уходите?

— Да, у меня заканчивается рабочий день.

— Понятно.

Корсаков закрыл ежедневник, не сделав в нем ни одной пометки.

— Завтра скажу.

— Договорились.

Я направилась к двери и уже взялась за ручку, когда он добавил:

— Я не собираюсь проводить здесь весь день в телефоне.

Я обернулась.

Он смотрел на черный экран, лежавший рядом с бедром.

— Просто есть несколько вещей, которые пока не получается полностью передать. Люди спрашивают. Я отвечаю.

— Вы и сможете отвечать. Нам только нужно оставить время, когда вас никто не отвлекает.

— Вам легко сказать.

— Сказать действительно легко.

Он поднял глаза. Я почувствовала, что сейчас он ждал от меня продолжения: наставления, еще одного объяснения, почему ему следует быть разумнее. Но я не знала, как перестать отвечать людям, которые привыкли, что ты всегда на связи. Мне самой нужно было этому учиться.

— До завтра, Артем Павлович.

— До завтра.

На посту я предупредила Нину Петровну о двух возможных вариантах и попросила утром сообщить мне его решение. Затем дописала карту, переоделась и наконец вышла из центра.

В машине пахло влажным пальто. Я уронила сумку на пассажирское сиденье, села и несколько секунд смотрела на лобовое стекло, покрытое мелкими каплями. На стоянке зажглись фонари. До дома навигатор обещал час двадцать.

Рука сама потянулась открыть на телефоне таблицу для Назаровой. Я остановилась, пристегнула ремень и сначала нашла по дороге магазин.

Хотя бы ужин сегодня стоило устроить нормально.

* * *

Во вторник утром я вошла в отделение с пакетом выстиранной рабочей формы и книгой для Асиной дочки. Про книгу вспомнила уже в лифте: обещала принести ее еще на прошлой неделе.

В половине девятого на пост позвонил Корсаков. Нина Петровна передала, что он оставляет утреннее время. Я внесла это в расписание, подтвердила Кириллу и пошла на первый осмотр.

Когда в девять двадцать восемь я постучала в палату генерала, из-за двери сразу ответили:

— Входите.

Он сидел у стола, одетый для занятия. Дорожная сумка больше не занимала чужого места, а мой вчерашний лист лежал рядом с ежедневником.

Артем Павлович поднял ладонь, показывая, что ему нужна секунда, и договорил в телефон:

— Нет, Глеб, без меня. Вопросы пришлите, после обеда посмотрю. Доклад у тебя есть.

Он выслушал ответ, мельком взглянул на часы.

— Не подключусь. У меня сейчас занятие.

Положив телефон, он некоторое время смотрел на него. Я не торопилась подходить, дала ему закончить. Наконец Корсаков выключил звук и убрал телефон в ящик стола.

— Все, — сказал он. — Я готов.

В дверь заглянул Кирилл. Поздоровался, вошел и поставил планшет на свободный край стола.

Я села рядом и открыла карту.

— Как прошла ночь?

Корсаков выдохнул, но спорить с вопросом не стал.

— В три проснулся. Потом долго лежал. Давайте я расскажу по порядку.