Kitobni o'qish: «Двойня от дракона. Стала ненужной после того как родила наследников»
Пролог. После рождения наследников
Я застегнула третью пуговицу ночной рубашки не в ту петлю и заметила это, только когда Ясна протянула мне платье.
— Давайте я подержу, — сказала она.
Аста спала у меня на плече, уткнувшись носом в ворот. Спала она пока легко, с недовольной складкой между бровями, и я боялась пошевелиться. За последние полчаса я дважды перекладывала ее в колыбель и оба раза снова брала на руки. Нильс наконец уснул. Если бы сестра разбудила его, все пришлось бы начинать сначала.
— Позже переоденусь.
— Вас ждут в малой гостиной.
— Я помню.
Ордан вернулся накануне поздно. Я услышала внизу голоса и даже встала, но потом Нильс заплакал, а муж к нам не поднялся. Утром он прислал узнать, смогу ли я спуститься к одиннадцати. Я попросила передать, что смогу, если дети позволят.
Они, кажется, позволили.
Ясна осторожно сняла с моего плеча дочь. Маленькая ладонь разжалась, выпустив прядь волос. Я подождала, пока Аста устроится у нее на руках, и принялась исправлять застежку.
— Вы ели? — спросила Ясна.
— Съела булку.
Она посмотрела на поднос. Булка лежала там, разломленная пополам. На одной половине успело подсохнуть масло.
— Значит, собиралась.
— Я велю принести вам что-нибудь в гостиную.
— Не надо. Мы быстро.
Мне хотелось верить, что быстро. Хотелось попросить Ордана побыть с нами хотя бы вечером, без гостей и счетов, без его матери, которая неизменно принималась объяснять, почему Аста плачет у меня чаще, чем у нее. При Велисе дочь обычно просто спала.
На столе возле окна лежала распоротая детская распашонка. Жесткий припуск на шве натирал Нильсу шею. Ее сшили из хорошего полотна, украсили крошечным семейным знаком, а внутреннюю строчку стянули так, что ткань собралась грубой полоской. Я собиралась переделать шов еще вчера.
Ясна проследила за моим взглядом.
— Успеете.
Я кивнула и взяла платье. До родов оно было мне свободно в груди. Теперь пришлось оставить верхнюю застежку открытой и прикрыть ее косынкой.
В коридоре я задержалась у зеркала. Под глазами залегли тени, на виске выбилась короткая прядь. Мне было двадцать девять, но тем утром я выглядела старше. Я пригладила волосы влажными пальцами. Потом перестала: муж видел меня и с распущенными волосами, и больной, и совсем без платья. Когда-то я не готовилась к встрече с ним, как к приему чужого человека.
Из детской донесся тихий голос Ясны. Она что-то рассказывала Асте, хотя та, судя по отсутствию возражений, снова уснула.
Я спустилась.
Ордан стоял у окна. Он успел переодеться после дороги: темный жилет сидел без единой складки, на манжетах поблескивали маленькие плоские застежки. Я сама выбирала их ему прошлой весной. Тогда он сказал, что мне лучше известно, что ему идет.
На столе были чайник, две чашки и закрытая папка.
Я обрадовалась второй чашке. Нелепая радость, но я уже несколько недель пила остывший чай возле колыбелей, и возможность сесть с мужем за стол показалась мне почти отдыхом.
— Как доехал?
— Хорошо. На северной дороге уже сухо.
Он коснулся губами моей щеки. Я успела почувствовать знакомый запах мыла и подумать, что скучала по нему сильнее, чем разрешала себе признавать.
— Садись, Севрина.
— У меня, наверное, минут двадцать. Аста спит, но если проснется...
— Ясна с ней?
— Да.
— Значит, ничего не случится.
Я села. Он налил мне чай, подвинул блюдце с лимоном, потом устроился напротив. Из-за этих привычных жестов я не сразу заметила, как старательно он избегал смотреть на мою косынку, на руки, на лицо. Он смотрел чуть ниже, на край стола.
— Лекарь был во вторник? — спросил он.
— Был. Сказал, что Нильс хорошо прибавляет. Аста тоже, только поменьше.
— Но опасений нет?
— Нет.
— И ты восстановилась?
Я опустила чашку.
— Еще не совсем. Он сказал, нужно больше спать. Я хотела поговорить об этом. Если бы ты иногда приходил вечером...
— У нас достаточно людей.
— Дело не только в людях. Мне хочется, чтобы ты их видел.
— Я видел их перед отъездом.
— Они меняются каждый день.
Ордан едва заметно вздохнул. Так он вздыхал, когда я рассказывала что-нибудь долго, а он уже понял, к чему ведет разговор.
— Севрина, нам нужно обсудить дальнейшее устройство дома.
Я ждала продолжения. Возможно, он хотел взять еще одну помощницу. Я бы согласилась. Раньше мне казалось, что просить об этом стыдно: у других женщин получалось справляться, а я к обеду иногда забывала, какой сегодня день.
Он положил ладонь на папку.
— Я думаю, нам следует закончить наш брак.
Сначала я услышала слова, но не смогла связать их с собой. Посмотрела на папку, потом на него. Ордан не торопился.
— Что значит — закончить?
— Оформить развод. Спокойно, без лишнего обсуждения.
Я все еще держала чашку. Горячий фарфор обжигал пальцы, но я не поставила ее, пока он не протянул руку и не указал на блюдце.
— Осторожнее.
Мне захотелось спросить, не случилось ли что-то в дороге. Может быть, он услышал обо мне ложь. Может быть, кто-то сказал ему, что дети не его. Но это было бы настолько нелепо, что я не сумела произнести вопрос.
— Почему?
Он откинулся на спинку кресла.
— Мы очень по-разному представляем себе жизнь.
— Со вчерашнего дня?
— Давно.
— Насколько давно?
— Не нужно сейчас искать точную дату.
— Нужно. Еще три месяца назад ты держал меня за руку и говорил, что скоро нас станет четверо.
— И нас стало четверо. Я признаю детей, Севрина. Это вообще не обсуждается.
Я посмотрела на его руку. На ней было кольцо. Простое, широкое, с небольшой царапиной возле края. Царапину он получил в первую зиму нашего брака, когда решил сам открыть заевший замок на сундуке. Я тогда смеялась, а он говорил, что не станет звать слугу из-за такой мелочи.
— Я не спрашивала, признаешь ли ты детей.
— Я хочу сразу исключить ненужные опасения.
— Тогда объясни нужные.
Он сжал губы. Мой тон ему не понравился, и я по привычке едва не извинилась.
— Тебе тяжело здесь, — сказал он. — Тебя утомляют приемы, ты не хочешь принимать участие в делах дома. Теперь все твое внимание занято детьми. Это естественно, но...
— Им два месяца.
— Я знаю их возраст.
— Не уверена, что понимаешь.
— Не перебивай меня.
Я замолчала. В тишине стало слышно, как за дверью горничная переставила что-то на подносе. Ордан дождался, пока шаги удалятся.
— Я обеспечу тебе содержание. Комнаты в боковом флигеле можно переделать под тебя. Там будет отдельная гостиная, спальня. Собственный вход, если пожелаешь.
— А дети?
— Останутся в главном доме. Здесь все подготовлено. Ясна продолжит работать, наймем вторую женщину. Ты сможешь приходить.
— Приходить.
— Разумеется, каждый день. Я не намерен разлучать тебя с ними.
Я отодвинула блюдце. Оно тихо скользнуло по скатерти.
— Ты предлагаешь мне ходить в гости к собственным детям?
— Не искажай.
— Как еще это назвать?
— Ты их мать. Этого никто у тебя не отнимает.
Он говорил терпеливо, почти мягко. Мне становилось все труднее слушать эту мягкость.
— А твоей женой я больше не нужна?
Впервые за все утро Ордан посмотрел прямо на меня.
— Наш брак дал семье то, что должен был дать. У меня есть сын и дочь. Их положение будет защищено. Я хочу, чтобы и ты была защищена.
Я моргнула. Слезы мешали видеть, и от этого было особенно стыдно: он сидел собранный, с готовыми условиями, а я даже лицо не могла удержать спокойным.
— Ты дождался, пока лекарь скажет, что с ними все хорошо?
— Я не собирался обсуждать это сразу после родов.
— Как предусмотрительно.
— Севрина.
Он произнес мое имя предупреждающе.
Я вспомнила, как после родов он впервые взял Нильса. Смотрел на маленькое сморщенное лицо с таким удивлением, что я, едва способная повернуть голову, улыбнулась. Потом Ясна поднесла ему Асту, и он поцеловал меня в лоб.
Я считала этот поцелуй благодарностью, нежностью, началом чего-то общего. Теперь мне пришлось сидеть перед ним и выяснять, что именно он тогда имел в виду.
— У тебя другая женщина?
— Нет.
— Ты собираешься жениться?
— Сейчас ни с кем ничего не оговорено.
— Но сможешь оговорить, когда я перееду во флигель.
Он не ответил.
Этого молчания оказалось достаточно.
Я вытерла щеку ладонью. Платок лежал в кармане, но достать его казалось слишком сложным действием. На пальцах остался запах детского мыла.
— А если я не захочу оставаться здесь?
— Тебе будет удобнее рядом с детьми.
— Я спросила о другом.
— И куда ты намерена ехать?
— В свой дом.
— В Нижний Ряд? С двумя младенцами?
Я сама пока не знала, как там устроиться. Дом стоял закрытым с осени. Нужно было проверить печь, привезти кровати, договориться о еде. Я представляла эти задачи одну за другой и от каждой пугалась.
Но еще сильнее я пугалась флигеля, в котором проживу годы, ожидая, когда мне разрешат войти в детскую.
— Дом небольшой, — сказала я. — Но он мой.
— Тебе не придется заботиться о деньгах здесь.
— А о чем придется?
— О детях. Разве это не то, чего ты хочешь?
В коридоре снова послышались шаги. Я повернула голову к двери, надеясь, что это Ясна. Что Аста проснулась и меня позовут. Мне нужна была причина встать, потому что собственное желание уйти почему-то еще казалось недостаточным.
Никто не вошел.
Ордан открыл папку.
— Прочитай условия. Необязательно отвечать сегодня.
Я увидела несколько листов с ровными строками. Внизу последнего были оставлены места для подписей.
— Кто их составил?
— Мой поверенный.
— Он знает, что я их еще не видела?
— Конечно.
— Твоя мать?
Ордан отвел взгляд.
Я встала, придерживаясь за подлокотник. От долгого сидения и волнения закружилась голова.
— Позвать кого-нибудь? — спросил он.
— Нет.
— Ты бледная.
— Я не выспалась.
Он тоже поднялся, но не подошел.
— Возьми бумаги. Я действительно не хочу, чтобы ты боялась за будущее.
Я взяла папку. Пальцы наконец перестали дрожать, потому что было за что держаться.
— Я прочитаю их с человеком, который будет отвечать на мои вопросы.
— Я готов ответить.
— Я поняла.
На лестнице я остановилась, чтобы пропустить горничную с чистым бельем. Она поклонилась мне и прижала корзину к бедру. Обычное движение, обычное утро в доме, где уже обсуждали, как переделать для меня комнаты.
В детской пахло молоком и нагретым полотном. Нильс проснулся и лежал тихо, разглядывая собственный кулак. Аста спала. Ясна сидела между колыбелями и штопала чулок.
Она сразу отложила работу.
— Что случилось?
Я положила папку на стол, рядом с распашонкой.
— Ордан хочет развестись.
Ясна не стала ахать. Подошла, взяла меня под локоть и усадила.
— Вы согласились?
— Я пока ничего не подписала.
— Хорошо.
Только это. Без уверений, что муж одумается, без совета потерпеть.
Нильс повернул голову на мой голос и недовольно сморщился. Я взяла его. Он был теплый, тяжелее, чем две недели назад; тонкая складочка на запястье стала глубже. Я погладила ее большим пальцем.
— Мне нужно отправить письмо, — сказала я. — Дарне Весс. Помните женщину, которая разбиралась с завещанием моей тетки?
— Помню.
— Пусть придет сегодня, если сможет.
Ясна подвинула ко мне чернильницу и положила чистый лист. Я устроила сына на сгибе левой руки. Писать так было неудобно, несколько букв вышли неровными.
«Госпожа Весс. Мне нужен совет по условиям развода и проживанию детей. Я ничего не подписала. Прошу приехать ко мне при первой возможности».
Я остановилась перед подписью.
На протяжении трех лет я писала «Севрина Лаэр» легко, не задумываясь. Теперь пришлось выдохнуть, чтобы дописать фамилию.
Я сложила лист и отдала Ясне.
— Передайте посыльному сами, пожалуйста.
Она кивнула.
Пока за ней закрывалась дверь, Аста завозилась в колыбели. Я наклонилась к ней, протянула свободную руку, и дочь обхватила мой палец.
На столе остался недопитый утренний чай. Я дотянулась до булки, отломила кусок и наконец съела.
Глава 1. Письмо из прежнего дома
Нильс явился к завтраку в одном сапоге и с деревянной лодкой под мышкой.
— Второй где? — спросила я.
— Он не нужен.
— Для чего?
— Для плавания.
Я посмотрела на мокрый след, который тянулся от двери до его стула. За дверью стояла Аста. Она держала второй сапог двумя пальцами, стараясь отвести его как можно дальше от своего платья.
— Он налил туда, — сообщила она.
— Вижу. Нильс, где ты взял воду?
Сын покосился на умывальник. На столике рядом с ним не было кувшина.
До первой примерки оставалось сорок минут. У меня еще не были причесаны дети, не разобрано вчерашнее белье и не проверена новая застежка на камзоле господина Радека. Я поставила кашу на стол и протянула руку.
— Отдай сапог, Аста. Спасибо. Нильс, принеси тряпку.
— Лодка не помещалась в таз.
— Поэтому ты посадил ее в сапог?
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Это причал.
Из коридора вошла Ясна, снимая платок.
— Доброе утро. Сегодня у нас море?
— Пока только лужа, — ответила я. — Кувшин на место верни, пожалуйста. Осторожно, он тяжелый.
Нильс пошел за тряпкой с таким видом, словно взрослые опять ничего не поняли в важном деле. Аста устроилась за столом и потянула к себе миску.
— У меня без комка.
— У всех без комков.
— В прошлый раз был.
— В прошлый раз ты положила в кашу кусок хлеба.
Она немного подумала и решила проверить ложкой.
Ясна наклонилась над сапогом.
— До прогулки не высохнет.
— Наденет башмаки.
— Они жмут, — донеслось из коридора.
— Когда жмут? — спросила я.
Нильс вернулся с тряпкой и присел возле лужи.
— Когда долго.
Я выдохнула. Еще вчера он уверял, что башмаки хорошие, и сердился, когда я проверяла, где находится большой палец.
— После завтрака посмотрим.
Он повозил тряпкой по полу, расширив мокрое пятно. Ясна помогла ему собрать воду. Я поставила себе чашку, отломила хлеб и села так, чтобы Аста не могла незаметно переложить мне свою кашу.
Детям было четыре года и два месяца. Иногда за утро они успевали вырасти из обуви, поссориться навсегда и снова полюбить друг друга. К тому времени, когда я спускалась в мастерскую, мне казалось, что день идет уже очень долго.
— Мама, ты сегодня с нами? — спросила Аста.
— На прогулку — нет. У меня примерки. После обеда почитаем.
— Про лису?
— Про корабль! — сразу сказал Нильс.
— Сначала дочитаем про лису. Потом начнем про корабль.
Он хотел возразить, но увидел масло на столе и вспомнил, что хлеб можно намазать самому.
Я любила эти утра, хотя не стала бы возражать против лишнего получаса сна. За окном проехала телега, внизу кто-то поздоровался с соседкой. Из пекарни на углу тянуло теплым тестом. В этой части Кернвейла утро начиналось раньше, чем в Верхнем квартале: лавочники встречали первых покупателей, пока у богатых домов еще спали за закрытыми ставнями. Порт кормил половину нашей улицы. У одного соседа муж ходил в море, другой чинил бочки, сама соседка продавала рыбу и приходила ко мне с рукавами, которым требовалась особенно крепкая строчка. На подоконнике лежали три больших желтых листа, которые Аста принесла накануне, и горсть камешков Нильса. Для листьев и камней у каждого имелась отдельная коробка. На подоконник они попали в результате переговоров, о которых я пока не знала.
Дом был небольшой. В детской помещались две кровати, стол и шкаф, из-за которого мальчик однажды попытался устроить тайный проход. В моей спальне на комоде стояла жестяная коробка с лентами, еще от тетки. Кухня служила нам столовой, местом для разговоров с Ясной и иногда сушильней для сапог.
Зато я могла переставить здесь стул, не объясняя, почему мне неудобно сидеть там, где его поставили до меня.
Я подцепила ложкой остаток каши из своей миски. Нильс уже ел хлеб, держа его двумя руками. На щеке осталась белая полоса молока.
— Подойди-ка ко мне.
— Я сам.
— Тогда вытри щеку. Нет, другую.
Аста протянула ему салфетку. Он взял ее, не глядя, потом вернул с коротким:
— Спасибо.
Я успела улыбнуться, прежде чем дочь заметила, что салфетка теперь грязная.
Спустя полчаса я проверила башмаки, убедилась, что Нильс прав, и внесла сапожника в список дел. Потом расплела Астину косу: дочь решила спать с лентой, и узел пришлось разбирать ногтями.
— Больно?
— Немного.
— Подержи вот здесь.
Она прижала ладонь к голове. Нильс крутился рядом и задавал Ясне вопросы о том, можно ли пройти к набережной через рынок. Ему требовалась настоящая вода. Ясна объясняла, почему деревянную лодку не будут отпускать в гавань.
Я завязала дочери новую ленту и поцеловала ее в висок.
— Готово.
— Ровно?
— Посмотри.
Она побежала к зеркалу, а я спустилась вниз.
В приемной пахло отутюженной шерстью. Брина уже открыла ставни и разложила на столе три свернутых заказа. Летта сметывала подкладку, высунув от усердия кончик языка.
— Ты завтракала? — спросила я.
Ученица подняла голову.
— Да.
Брина молча указала подбородком на завернутую булку возле ее локтя.
Я узнала этот ответ.
— Доешь. Господин Радек придет через десять минут, а нам нужен человек, который не упадет во время примерки.
— Я не падаю.
— Пока. Не начинай.
Летта улыбнулась и отложила работу.
На двери висела дощечка: «Севрина Нерис. Пошив и переделка». Буквы вырезал муж соседки в обмен на починку двух пальто. Черную краску я обновила сама прошлой весной. Вывеска была скромной, но с улицы читалась хорошо.
Когда я открывала мастерскую, мне казалось, что главное — повесить ее ровно. Я провела над дверью полдня, переставляя гвозди и споря с Ясной, которая смотрела снизу. Потом выяснилось, что гораздо сложнее назвать цену, не снизив ее сразу извиняющимся голосом.
Первые месяцы я переделывала все, что приносили: юбки, рукава, старые куртки, детские штаны с разошедшимися коленями. Шила по вечерам, пока кто-нибудь из детей не просыпался. Не всякая неделя окупала потраченные силы. Приходилось учиться считать время так же внимательно, как ткань.
Брина появилась у меня на втором году. Она посмотрела, как я одновременно принимаю заказ, отвечаю Асте и удерживаю ногой качнувшуюся ширму, и предложила для начала всего три рабочих дня.
Теперь без нее я не представляла ателье.
— Петлю переделала, — сказала она, протягивая мне камзол. — Но если он опять захочет серебряную застежку, объясняй сама. Я в четвертый раз распорю, а в пятый уже укушу.
— На какой стороне?
— На той, куда дотянусь.
Мы переглянулись.
Господин Радек торговал письменными принадлежностями и счетными книгами. Он был тарном, крепким, широкоплечим мужчиной с короткими рогами, загнутыми назад. Обычно носил темную одежду и жаловался, что приличные портные видят в нем только окружность груди.
На этот раз он заказал камзол для юбилея жены.
— Чтобы не выглядело, будто я пришел проверять накладные, — объяснил он на первой встрече.
Мы выбрали глубокий зеленый цвет и спокойную отделку. Потом он трижды менял мнение о застежках.
Радек пришел вовремя, снял шляпу с прорезями под рога и поставил ее на край стола. Увидев камзол, сразу прищурился.
— Темнее, чем я помню.
— Вы в прошлый раз смотрели на него у открытой двери, — сказала я. — Примерим?
Он прошел за ширму. Оттуда донеслось сопение.
— Слева заело.
— Нижняя застежка сначала. Я предупреждала, что порядок другой.
— Помню я.
Брина отвернулась, пряча улыбку. Летта прижала к губам булку.
Радек вышел и остановился перед зеркалом. Я поправила плечевой шов, отошла на шаг и попросила поднять руки.
Он поднял их чуть-чуть.
— Вы будете обнимать жену так? — спросила я.
Тарн посмотрел на меня через зеркало.
— Смотря как она себя поведет.
— Тогда представьте, что хорошо.
Он поднял руки выше, свел их перед собой. Под мышками ничего не натянулось. Я проверила боковую складку и попросила сесть.
— Карман, — напомнил он.
— Справа внутри. Подальше от застежек.
Он сунул туда ладонь и удовлетворенно кивнул.
— Коробка поместится.
— Подарок?
— Браслет. Только вы ей не говорите.
— Я с вашей женой встречаюсь реже, чем вы.
— Она иногда заходит на рынок.
Это объясняло все.
Радек долго разглядывал себя. Потом пригладил бороду, повернулся вполоборота и впервые за примерку перестал искать недостатки.
— Вот теперь вижу, — сказал он.
— Что именно?
— Что я к ней иду.
Он произнес это почти недовольно, как будто я застала его за чем-то слишком личным. Я не стала подшучивать.
— Хорошо сидит.
— Не давит, — согласился он. — И плечи на месте.
Пока он переодевался, вошла женщина с маленькой девочкой. У обеих были рога, только у ребенка — еще короткие, едва выступавшие над волосами. Женщина держала в руках готовое платье.
— Мне сказали, здесь могут переделать горловину.
— Покажите.
Девочка спряталась за матерью. На платье были вышиты белые цветы, а застежка сзади оказалась короткой.
— На празднике у сестры все дети будут в одинаковых, — объяснила женщина. — Остальным подошли. Мы тоже заказали по меркам, только они...
Она замолчала.
— По окружности головы, — закончила я.
— Да.
Радек вышел из-за ширмы, уже переодевшись в старый камзол.
— Здесь сделают, — сообщил он. — У них ателье для чудовищ. Меня вот тоже обслужили.
Девочка выглянула из-за материнской юбки.
— Вы не чудовище.
— Спроси у моей жены, когда она увидит счет.
Женщина рассмеялась. Девочка посмотрела на платье уже не так печально.
Я объяснила, где можно удлинить разрез и как скрыть новую застежку под планкой. Не обещала сделать это за час: работа у нас была расписана. Договорились на следующий день после обеда.
Когда посетители ушли, Летта взяла платье и нахмурилась.
— Там всего немного не хватает.
— Для взрослого, который потерпит, немного, — сказала Брина. — А если за рог зацепится?
— Я понимаю.
— Севрина, глянь на рукав. Шов тоже жесткий.
Я провела пальцами по изнанке. Полотно было хорошим, а припуск оставили толстым.
Четыре года назад я уже держала в руках детскую вещь с таким швом. Только тогда у меня еще не было ни вывески, ни Брины, ни запаса терпения на разговор о чужих застежках. Была распашонка Нильса и папка, лежавшая рядом с ней.
Я положила платье на стол.
— Шов тоже поправим. Запиши в работу.
К полудню мы успели отпустить еще двух клиентов. Один забыл квитанцию, другая нашла у себя дома потерянные пуговицы и теперь хотела вернуть их на пальто. Я уже начала надеяться, что сегодня спокойно пообедаю, когда колокольчик над дверью звякнул снова.
Вошел посыльный в сером форменном пальто. Пальто было дорогим, из плотной шерсти, на воротнике — небольшой знак дома Лаэр.
Я узнала его раньше, чем прочитала имя на конверте.
— Госпоже Севрине Лаэр, — произнес мальчик.
Ему было лет шестнадцать. Он стоял очень прямо и, кажется, гордился поручением.
— Нерис, — поправила я. — Здесь я Нерис.
Он посмотрел на конверт, словно надеялся найти объяснение.
— Велели передать лично.
— Передали.
— И дождаться ответа.
Брина перестала двигать ножницами. Я почувствовала ее взгляд, но не повернулась.
— Подожди на стуле у двери.
Посыльный сел, положив шапку на колени.
Я унесла письмо в маленькую комнату, где мы хранили рулоны и принимали самые сложные примерки. Закрыла дверь и несколько секунд стояла, держа конверт в руках.
Ордан писал мне редко. Обычно приходили распоряжения от его управляющего: подтверждение очередного платежа, вопрос о необходимых расходах, извещение о посылке. В прошлом году привезли две одинаковые дорогие музыкальные шкатулки. Одну дети разобрали, стараясь узнать, где сидит человек, который играет. Вторая до сих пор стояла у меня в шкафу.
Почерк на конверте был Ордана.
Я поддела ногтем печать.
«Севрина. Считаю необходимым заранее обсудить перемены, касающиеся Нильса и Асты».
Я перечитала первую строку и села.
Он сообщал, что свадьба с Ирсеной Валл назначена на начало поздней осени. После нее состоится прием семей торговых домов, на котором будут представлены наследники. Нильс и Аста уже достаточно взрослые, чтобы участвовать в жизни семьи.
Следующий абзац я прочитала медленнее.
«Для подготовки предлагаю перевезти детей в главный дом на шесть недель. Комнаты приведены в порядок. Найдены подходящие наставники. Разумеется, ты сможешь навещать их и участвовать в необходимых решениях».
К письму прилагался отдельный лист.
На нем было расписание.
Подъем, завтрак, прогулка с воспитателем, занятия речью, отдых, обед. С двух до четырех — часы, в которые разрешалось посещение матери.
Я провела пальцем по этой строке. Потом убрала руку, потому что захотелось смять лист.
Четыре года назад Ордан предлагал мне отдельные комнаты и возможность приходить в детскую. Я думала, что мы это закончили.
Внизу расписания стояла дата предполагаемого переезда — через десять дней.
Ни вопроса о привычках детей, ни просьбы сообщить, удобно ли мне. Даже обувь для Нильса я не могла купить без примерки, а их жизнь на полтора месяца уже разместили в аккуратных строках.
В дверь тихо постучали.
— Севрина? — позвала Брина. — Он может еще подождать?
Я открыла.
Она посмотрела на мое лицо, потом на письмо.
— Плохое?
— Ордан хочет, чтобы дети пожили у него.
— Они хотят?
— Они пока об этом не знают.
Брина ничего не сказала. Я была благодарна ей за это молчание. Если бы она сейчас назвала Ордана тем, как я сама хотела его назвать, сдержаться было бы труднее.
— Я напишу ответ, — сказала я.
За приемным столом лежала чистая бумага для заказов. Я взяла лист, перевернула его, чтобы не видеть сверху название ателье, и села.
Первые слова получились слишком резкими. Я зачеркнула их, скомкала бумагу и взяла другую.
«Ордан. До обсуждения со мной никакой переезд детей не согласован. Предлагаю встретиться в понедельник в два часа в твоей городской конторе. Севрина Нерис».
Я перечитала. Слов было мало, но в них помещалось то, что я могла сейчас сказать, не сорвавшись.
Посыльный вскочил, когда я вышла.
— Передай лично.
— Конечно, госпожа.
— И скажи, что я жду подтверждения времени.
Он кивнул и ушел.
Некоторое время я смотрела на закрытую дверь.
— Обед, — напомнила Брина.
— Да. Сейчас.
— Севрина.
Я повернулась.
— Он письмо прислал. Никто сейчас не пришел увозить детей. Сначала поешь.
Я кивнула. Взяла конверт, сложила в него расписание и заперла в ящике стола.
Наверху пахло картофельным супом. Ясна разливала его по тарелкам, а дети спорили о том, кто первым увидел желтую лодку у пристани.
— Она была большая, — сказал Нильс. — Как наш дом.
— Меньше, — возразила Аста.
— Ты не видела.
— Я видела.
Я села между ними и пододвинула сыну ложку.
— Вы оба видели. Это возможно.
Нильс обдумал такую уступку, но не успел ответить: заметил, что у Асты в тарелке больше моркови.
— Тебе положить? — спросила Ясна.
— Нет. Я проверяю.
Я засмеялась неожиданно даже для себя. Аста посмотрела на меня, улыбнулась и стала есть.
За столом я не говорила о письме. Слушала про рынок, про собаку возле рыбной лавки, про то, как у Ясны развязался шнурок и пришлось искать ступеньку, чтобы поправить его. Время от времени вспоминала строку с часами посещения и чувствовала, как напрягаются плечи.
После супа мы устроились на диване с книгой. Нильс принес деревянную лодку, завернутую в тряпку, и положил себе на колени. Я спросила, зачем.
— Она сохнет.
— На диване?
Он нехотя перенес ее на подоконник.
Аста прижалась ко мне и положила ладонь на страницу.
— Отсюда.
Я прочитала знакомую историю о лисе, которая решила выращивать капусту. Аста знала, где нужно перевернуть лист, и подсказывала мне раньше времени. Нильс слушал вполуха, пока в сказке не появился мост.
В середине страницы я замолчала.
Я представила, как буду сидеть в чужой гостиной и смотреть на часы, потому что в четыре должна закончиться моя возможность обнять их. Представила, как Ясна собирает детские вещи, а я объясняю Асте, почему она не может взять все три любимых одеяла.
— Мама, дальше.
— Сейчас.
Я провела ладонью по дочериным волосам и дочитала.
Дети отправились отдыхать. Нильс еще побубнил из своей кровати о том, что днем спят только маленькие, но вскоре затих. Аста попросила оставить дверь приоткрытой.
Ясна вышла на кухню. Я положила перед ней письмо.
Она прочитала его стоя.
— Когда он решил?
— Видимо, до того, как написал мне.
Она взяла второй лист, пробежала глазами строки и села.
— Нильс в два обычно еще спит.
— Я знаю.
— И занятия речью после завтрака... Он же не будет сидеть час.
— Ясна, это не о занятиях.
Она подняла на меня глаза.
— Понимаю.
Я оперлась локтями на стол.
— Часть меня хочет разорвать все это и передать с посыльным обратно. А другая думает, что там просторнее, есть сад, учителя. Я не могу предложить им то же самое.
