Kitobni o'qish: «Очевидности»

Благие намерения

Небо серело над головами прохожих, ослепляя их и принуждая склонять голову. Тучи роняли редкие капли дождя. Одна из них закатилась мне за шиворот, и я вздрогнула, сильнее запахивая пальто свободного покроя. Прохожие бежали быстро, не оглядываясь. Я бы могла, пожалуй, назвать этот бег суетливым и хаотичным, если бы не был он так четко отработан – словно его долгое время репетировали артисты. Площадь двигалась, как будто ею управлял какой-то невидимый механизм – каждый элемент точно знал свой маршрут и никогда с него не сбивался. И звали этот механизм – время. Люди годами бегали по привычному пути, ни на йоту не меняющемуся день за днём, неделя за неделей, и встречали одних и тех же людей в один и тот же час, которым каждый день нужно было в определенный срок успеть в соседнюю контору или на обед, или на почту…

Я на мгновение подняла глаза и, озаренная светом неба, зажмурилась и отвернулась. Но успела заметить шагающего рядом высокого человека, поднявшего свой воротник и до самых глаз натянувшего шапку. Дождь не усиливался. Но эти мелкие, равномерные капли угнетали сильнее ливня. Какой серый, странный свет… Я взглянула вперед: ещё несколько шагов и – площадь заканчивалась остановкой. Широко зашагав и как-то отстраненно отметив, как устали у меня ноги, я вдруг увидела автобус, поворачивающий из-за поворота. «Мой!» – радостно воскликнула я про себя и бросилась бежать.

У самой остановки перед светофором стоял и торговал газетами старичок. Товар его лежал перекинутый через правую руку, а в левой руке он держал высоко один экземпляр. Но мало кто обращал внимания на этот инородный элемент в давно отработанном механизме. Люди шли и шли, не решаясь нарушить четкий ход площади. Пронизывающий ветер снова огрел всех пешеходов, взметнул юбки, распахнул мое пальто, и я, вдруг остановившись и пронзительно взглянув на газетчика, прижала руки к груди, удерживая рвущуюся на волю ткань. «Как же ему, наверное, холодно!» – подумала я, наклонив голову и рассматривая его.

Старичок прохаживался с каким-то странным прискоком. Потертая, неопределённого цвета куртка болталась на его худых плечах. Нелепая шапка-ушанка притягивала к себе удивленные взгляды. Голые руки были красными от холода. «Холодно…» – вновь прозвучало в голове. И тут блеснула новая мысль: «Помочь!»

Я уже почти приблизилась к старичку, и у меня оставалось несколько секунд, чтобы придумать, что ему сказать. А я себя знаю: если поравняюсь с ним и ещё не буду знать, что сказать, то уже не остановлюсь, побоясь вызвать недоумение людей, и пройду дальше. Вот мы уже и поравнялись… Что же сказать, что?..

…– Почем у вас газеты? – спрашиваю я у газетчика.

– Куда там! Бесплатно! – машет рукой старичок.

– Бесплатно? – переспрашиваю я. «Бесплатно! Ещё легче!» – проносится в голове. – А что это за работа такая – газеты бесплатно раздавать? Сколько их у вас? – продолжаю я.

Старичок милостиво улыбается, довольный тем, что нашелся кто-то, с кем можно поговорить. И я узнаю, что он стоит здесь с двенадцати – то есть, уже четыре часа – и никто его не сменит, пока он не раздаст все газеты. Газеты у него с информацией о грядущих выборах. Я хмыкаю и киваю головой – всем понятное дело. Перед выборами кандидаты суетятся так, что потраченных денег хватило бы на годы благополучной жизни всего города. Итак, газеты – агитационные, расписывающие как хорошо будет жителям города под крылом избираемого N.

– Я к нему пошел, потому что платит больше остальных! – грустно вздыхает дед, поправляя свою шапку. – Сам-то я его не поддерживаю, но вот заплатить обещал… За каждую газету по десять рублей.

– А сколько всего газет?

– Триста! – и он поднимает руку с уныло висящей бумагой. Её уже немного намочил дождь, и только что отпечатанные буквы слегка размылись на титульном листе верхнего экземпляра. – Только вот мало берут… Пятьдесят всего, а сколько стою! Выбросить нельзя. Проверяют! Вон, ходит за мной…

Я оборачиваюсь, вижу милиционера, и снова перевожу взгляд на старика.

– Да и отчёт потом писать. А врать я не привык, – добавляет он.

«Ведь ему же холодно! – взывает к моей совести внутренний голос. – Он устал и уже давно грезит о горячем чае и колючем шерстяном пледе в родном кресле…»

– А давайте я вам помогу! – вдруг улыбаюсь я. Старичок от неожиданности даже не знает, что ответить. Но я полна решимости: ведь у меня нет никаких особенных планов на вечер, а если бы и были, помочь человеку всё равно важнее! Я беру половину газет у деда и начинаю зазывать народ.

Молчавший старец обращал гораздо меньше внимания, чем кричащая бойкая девушка в ярко-оранжевом пальто, разлетающемся во все стороны. Тем более, газеты бесплатные.

Механизм площади ломается. Люди, спешащие по своим делам, немного задерживаются и, внимательно глядя на меня так, словно они только что опомнились и открыли глаза в этом мире, берут из моих рук листы формата А4.

Сколько так проходит времени, я не знаю, но газеты разлетаются быстро, и вскоре у старичка остается только десять экземпляров. Я смотрю на него и решительно забираю все десять.

– Это мне, маме, бабушке, тете и кому-нибудь ещё… Так и запишите в своём отчёте! – произношу я и сворачиваю газеты. «Мы свободны…» – удовлетворенная совесть медленно оседает на дно желудка, словно чаинки на дно кружки, и я радостно гляжу на газетчика. – Мы свободны! – повторяю я вслух. – И можем идти домой! Где вы живете?

– Да! – радостно вторит мне старик. – А живу недалеко совсем… Домой! Чай, варенье – внучки прислали… А потом – укутаться в шаль и за книгу…

Ну, вот я была права. Горячий чай с вареньем – кажется, единственное, о чём можно мечтать в такую погоду. И как же хорошо, что он теперь тоже уйдет с этой холодной площади, где непреклонно падают капли, которые после столь долгого стояния здесь кажутся громкими и гулкими, как шаги Командора. Как хорошо, что он пойдет домой и будет пить чай и смотреть на серое небо из окна своей теплой комнаты!

– Счастливо! – кричу я старичку, который уже семенит через дорогу, вжав голову в плечи, и бегу к подъехавшему автобусу…

…Вид за окошком автобуса двигается, и двери с шипом закрываются. Так живо промелькнувшая перед моими глазами радужная картина тает и размывается, как буквы на газетах замерзшего старика. И снова – только серое небо и медленно падающие капли. Они обрушиваются на площадь уже так давно, что весь асфальт почернел, словно только что прошел сильный ливень. Старичок, приплясывая у светофора, протягивает газету бегущему мимо прохожему, но тот даже не оборачивается.

Я отворачиваюсь от окна. Какое-то горькое чувство поднимается из живота наверх, взбудораживая всё внутри, словно бабочки от волнения, только хуже и тяжелее… Фраза «Ему же холодно!» становится всё тише. Совесть кружит внутри меня, как неприятный осадок накипи в чайнике, который только что потрясли. «Ну, чем я могу помочь?» – приходит знакомая обреченная мысль, призванная вернуть поднявшийся осадок на место. «Чем помочь? Я ничем не могу помочь!» Это помогает, слова растворяют возмущенную совесть, и автобус наконец-то трогается. Я облегченно вздыхаю и поворачиваюсь к окну, но тут же болезненно морщусь. Последний кадр, увиденный мной на остановке – ежащийся от холода старик с кипой газет.

«Я ничем не могу помочь…»

Два сапога пара

По моему глубочайшему убеждению, союз моих родителей имел возможность просуществовать целых сорок лет и вырастить в своем лоне двоих дочерей только благодаря доброму и легкому характеру мамы. Никто другой с папой сосуществовать бы не смог – так говорили все, кто их знал.

Дружба их началась на втором курсе мединститута. Двое студентов, девушка и юноша, гуляли в парке после практики, когда состоялся между ними серьёзный разговор.

– Я – сын врага народа, – мрачно насупившись, объявил парень свой самый страшный, по его мнению, недостаток. Миниатюрная кудрявая девушка только головой тряхнула.

– Ну и что! – залихватски ответила она. Она, дочь майора КГБ.

– Я думаю только о себе! – честный малый счёл нужным предупредить и о другом своём недостатке. Но девушка снова хмыкнула и пренебрежительно повела плечом.

Тогда и парень успокоился. В конце концов, его дело было сделано: он предостерёг о последствиях. Принимать или не принимать его предложение после этих предупреждений уже было правом девушки. Так и пошло.

– Саш, а когда мы пойдем расписываться? – спросила девушка однажды, когда они уже с неделю проучились на последнем, шестом курсе мединститута.

– А что, надо? – искренне изумился парень.

Так и поженились.

По распределению приехали в село. Вокруг леса и поля, где каждый уважающий себя мужик мог добыть дичь, прогулявшись с ружьем и собакой. Папа мой тоже был не лыком шит. На подъёмные деньги, выданные после рождения старшей сестры, он приобрел себе дорогое ружье и аккордеон – видимо, самые нужные на тот момент вещи. Впрочем, ружье было куплено не зря, тут нельзя не отдать отцу должное. Он с удовольствием и большим успехом стрелял рябчиков.

Первые воспоминания, сохранившиеся в моей голове, свидетельствуют о том, что родители мои были всегда весьма своеобразными. Однажды соседка нашла в газете список имен с описанием характеров. Читали и сравнивали всем домом. И вот к маме предложенное описание подходило как нельзя более точно. «Ирина – добрая, но немного странная» – гласила газета. Воистину, это было именно так! Очень увлеченная своей профессией, мама пребывала где-то внутри себя. У неё было своеобразное понятие о домашнем уюте: она не старалась украсить полки кружевными салфетками и другими ненужными мелочами, не расстилала на кухонном столе скатерть, но в доме всегда были вкусная еда, чистый пол, кипельно-белые, хрустящие от крахмала полотенца и такое же белое и хрустящее постельное белье.

Была у родителей одна общая большая страсть – книги. Папа боготворил Александра Македонского, древних греков и их культуру. Бывало, он приходил к маме, чтобы зачитать особенно понравившееся место из Гомера и поделиться своими мыслями, а уж обсуждать тонкости врачебного дела родители могли бесконечно долго.

Были у них в знакомстве две семейные пары, с которыми они очень дружили. Там тоже были дочки, моего возраста и возраста моей сестры. Так мы и водились семьями – родители своей компанией, дети своей. Помню, отец одного из этих семейств зашел однажды проведать моих родителей и остолбенел от удивления.

– Я захожу, а они вдвоем ползают по полу в перчатках – в обычных перчатках, люди, даже не в хозяйственных! – рядом банка с краской стоит, а нет ни кисточек, ни валика! Я спрашиваю: чем это вы тут занимаетесь? А они мне знаете, что отвечают?.. – рассказывал он после. – Пол, говорят, красим! И продолжают дальше руками краску размазывать!.. Ну, чудотворцы!

Так он их с тех пор и называл – чудотворцы.

Мне было десять, когда папа, скрепя сердце, раскошелился на новый шкаф в нашу с сестрой комнату. Однако, согласившись потратиться на шкаф, он категорически отказался платить за его сборку, сказав, что без проблем соберет его сам. Грузчики приехали в его отсутствие, погрузили материалы и уехали. Папа пришел вечером навеселе, очевидно, забыв про шкаф, несколько минут обозревал аккуратно сваленную груду досок разной ширины и длины, потом удивленно крякнул и пошел за инструментами.

– Ирина! Иди, будешь помогать! – раздался через некоторое время его неуверенный голос.

Мама пошла из кухни в комнату, где папа собирался ненадолго переквалифицироваться из хирурга в сборщика шкафов; мне стало любопытно, и через некоторое время я пошла за ней. Картина, открывшаяся моему взору, была уникальна.

Мама стояла с высоко поднятыми руками и держала над головой широкую доску, к которой папа пытался приладить другую. Доска в руках у мамы была тяжелой, и её периодически кренило, что влекло за собой сбой всей конструкции.

– Да держи же ты ровно! Это ведь крыша! Она должна быть перпендикулярно стенкам! – воскликнул папа. Я стояла на пороге комнаты с круглыми глазами.

– Саша! Да ты же собираешь его сверху вниз, а надо наоборот! Ты с ума сошел! – внезапно осенило маму после пары минут этих странных действий.

– Молчи! Я знаю, как надо! – буркнул папа.

– Да что я, совсем, что ли? – в сердцах сказала мама и, невзирая на громкие протесты горесборщика, опустила доску на пол и гордо прошла обратно в кухню.

Через сорок минут усердной работы папа позвал нас смотреть на результат. Сооружение, стоявшее возле стены, выглядело странно. Оно кривилось на правый бок, словно пизанская башня, и не падало только потому, что упиралось в стену. Одна дверца не закрывалась, другая, напротив, была заперта очень плотно и чтобы открыть её, нужно было встряхнуть эту шаткую конструкцию. Но встряхивать нужно было не очень сильно, так как сверху могла вывалиться выдвижная полочка, которая по изначальной задумке должна была останавливаться на определенной стадии выдвигания, но в нашем случае почему-то неизменно падала на голову.

– Ну, что скажете? – произнес папа, чрезвычайно довольный собой.

Мама молчала.

– Ма-ам, ну, что ты молчишь, посмотри, какой он кривой! – затянула я, скорчив гримасу, потому что мириться с таким шкафом мне вовсе не хотелось.

– А! – с горечью сказала мама, безнадежно махнув рукой, вздохнула и ушла обратно в кухню.

Телевизора меня – к несчастью или к счастью – лишили довольно рано. В один прекрасный день он перестал показывать изображение. Папа в очередном приступе экономности не захотел звать специалиста и полез ремонтировать его самостоятельно. Я с интересом ходила вокруг, надеясь в скором времени снова увидеть персонажей детской передачи, в ходе которой телевизор решил отдохнуть, а мама уже поняла по предыдущему опыту, чем всё закончится, и сказала мне:

– Иди, Оля, возвращайся, к своим пластинкам, ничего ты теперь не посмотришь.

Я недоуменно нахмурилась, не понимая причины такой безнадежности, и вопросительно уставилась на папу.

– Посмотришь, посмотришь, – многообещающе произнес он, ковыряя карандашом заднюю поверхность телевизора.

Телевизор не заработал ни в тот день, ни через неделю. Когда через месяц, под напором приятельских насмешек и маминых упрекающих взглядов, папа наконец вызвал человека, тот с удивлением взглянул на исколотую поверхность и покачал головой:

– Нет, это невозможно починить, здесь слишком много повреждений. И что вы только с ним делали? Ведь не специально же тыкали?

Мама в кухне еле слышно прыснула от смеха, папа смущенно хмыкнул, а специалист ушел в чрезвычайном удивлении. Так я больше и не смотрела в детстве телевизор.

Была у мамы чугунная сковородочка, покрытая эмалировкой. Она была небольшая, в меру глубокая, не очень тяжелая – в общем, удобная. Привезли её в качестве гостинца из города – в нашем селе такую было не достать. Маме она очень нравилась. А у папы начинался сезон охоты. И почему-то у него не было достаточного количества пуль, зато имелся кусок свинца, расплавив который, можно было отлить пули самостоятельно. Для этой цели он решил взять ни больше, ни меньше – а именно эту чугунную сковородочку.

– Что ты делаешь? – в ужасе взвизгнула мама, увидев папу на кухне в руках со сковородкой, от которой исходил подозрительный запах.

– Пули отливаю, – невозмутимо ответил он, продолжая сосредоточенно переливать содержимое сковородки с одного бортика на другой.

– Да как же я в ней готовить потом буду! – испуганно прошептала мама.

– Да как и всегда! Что с ней случиться-то? Чугун – он и есть чугун.

С чугуном действительно ничего не случилось. Зато эмалировка пошла волнами. Так я и помню эту сковородку с волнообразным дном, которое осталось в память об охотничьем рвении отца.

А ещё мои родители беспрестанно учились. Ящики письменного стола ломились от их дипломов о прохождении курсов повышения квалификации.

Папа уезжал в Ленинград на специализацию на девять месяцев. До сих пор сохранились его письма оттуда, в которых он с увлеченностью рассказывает маме о том, что узнал на лекциях. Не сразу и поймешь, что это – письмо жене, так оно пестрит профессиональными рассуждениями. И только в конце – скупое выражение нежности: «скучаю, целую, пусть девочки напишут, как они учатся».

А кроме этой специализации папа нигде и не был. С большим трудом удавалось взять ему отпуск, так как заменить ценного хирурга было некем. Даже уходя на охоту в законный выходной, он оставлял в больнице координаты предполагаемого местонахождения. В чрезвычайном случае за ним могли послать карету скорой помощи. Однажды в один из выбитых отпусков, мама взяла ему путевку на море на две недели. Мы проводили папу и стали ждать открыток и восторженных писем.

Через три дня около полуночи раздался стук в дверь. Испуганная мама, взявшая для надёжности кочергу, пошла открывать. Мы с сестрой вылезли из кроватей. На пороге стоял папа с рябчиком в руке.

– Саша! Что ты тут делаешь? – маминому удивлению не было границ.

– Да скучно там, делать нечего, – ответил он. – Я походил, походил, потом собрался и уехал. Вот, утром ещё автобус меня привез, а навстречу Иваныч с ружьями, так я сразу с ним и на охоту. Думал, порадую вас рябчиком!

От этих слов мама, как была в чистом платье, так и села на грязный ящик с картошкой…

…Когда случился его третий инфаркт, папа по настоянию мамы лег в больницу. А почувствовав улучшение, встал с койки и пошел проверять своих больных. На следующий день его не стало. На похороны приехали люди со всего района, а очередь за гробом шла и шла, заняв всю главную улицу. На маме лица не было.

– Знаешь, Оля, вот они были пара! – не то с одобрением, не то скептически произнесла папина младшая сестра, глядя на мою маму. Мол, стоили оба друг друга.

И я согласно кивнула. Да, именно так: они были пара – два сапога.

Бедность

– И вот здесь не забудь почистить! – ворчливо прикрикнула бабушка, пристально глядя за работой Дарьи. Девушка усердно работала пылесосом, успокаивая себя однообразными движениями. «И почему обязательно надо сказать, куда мне двинуть эту чертову трубу? Как будто я сама не знаю! А ведь как скажет, так и не хочется делать! – возмущенно подумала она. – Потом там почищу… Когда бабушка не заметит…» И Даша увильнула пылесосом в другую сторону.

– Я кому сказала! – тут же встряла бабушка.

– Да я и так знаю! – воскликнула внучка, в порыве раздражения взмахнув трубой пылесоса. От резкого движения отлетели полоски лейкопластыря, которыми был приклеен шланг всасывания к самому пылесосу. Шланг оторвался от своей alma mater, труба совершила красивый кульбит и зарядила в нос младшему брату Даши, который вечно крутился под ногами.

– Ой… – только и сказала Даша.

– А я тебе говорила! – укоризненно заговорила бабушка, трагичным голосом Кассандры, которая всегда прорицала правду и только правду и которую никто никогда не слушал… Каково ей было видеть, что все её предсказания сбываются, а она ничего не может с этим сделать?

Бабушка со вздохом наклонилась и начала вкручивать шланг в пылесос, попутно приматывая его всеми возможными полосками лейкопластыря, которые печальными обрывками болтались по бокам. Налепить свежий было физически невозможно – он закончился неделю назад, а купить новый свободных средств не было.

– На! И давай аккуратнее! – бабушка торжественно вручила Даше «отремонтированный» агрегат.

Девочка кивнула и с ещё большим усердием принялась чистить ковер. Минуты две прошли в мерном жужжании старенького пылесоса, а потом снова раздался хлопок и вслед за ним возмущенный голос внучки:

– Да что ж такое! Он опять!

– Бережнее надо с вещами! Вкручивай теперь сама!

– Да я бы с радостью! – скептически произнесла внучка. – Только он в другом месте сломался!

И правда. Теперь пострадало место соединения трубы со щёткой.

Бабушка внимательно осмотрела поломку и поступила весьма практично – отмотала немного пластыря от того места, где шланг крепился к пылесосу, и примотала его к щетке, после чего с победным видом вручила Дарье. Та вздохнула и снова взялась за уборку.

Прекрасный ковер, который лет сорок назад замечательно висел на стене и радовал окружающих яркими красками, теперь загрязнился под ногами и как-то даже увял от такого обращения. Но делать было нечего: не выставлять же всем на обозрение облезшую краску на полу, если нет денег на то, чтобы её обновить.

Старенький пылесос жужжал, щетка исправно двигалась по ковру, изредка съезжая набок. Работа уже близилась к концу, когда вдруг пылесос, запутавшись в собственных проводах, отказался поворачиваться направо, и туда повернулся один лишь мягкий шланг, который тут же перегнулся пополам и порвался посередине.

Внучка вытаращила глаза и перевела беспомощный взгляд на бабушку.

– А с этим что делать? – спросила она удивленно, сгибая и разгибая шланг. От этого действия жужжание пылесоса меняло тон: становилось более высоким и жалостным.

– Ладно, – неуверенно произнесла бабушка, не зная, как решить новую проблему. – Хватит на сегодня… Середину почистила и – будет.

Девочка пожала плечами и потащила пылесос за дверь, на его привычное место, где тот прожил спокойно и счастливо тринадцать лет. Она уже вытащила его за порог своей комнаты, когда внутри у него что-то грохнуло и шланг отвалился снова, но на этот раз уже окончательно, вместе со своим местом крепления, оставив в корпусе пылесоса зияющую дыру.

– Да ты смотри, как ты тащишь! – визгливым голосом закричала бабушка. – Как можно так тащить!..

Мать семейства, сидевшая в кресле и терпеливо что-то объяснявшая по телефону, отложила трубку и, прикрыв её, грозно произнесла:

– Вы что кричите, как оглашенные? Не видите, я по телефону говорю?

Даша наклонилась к пылесосу и покаянно чихнула от разлетевшейся из него пыли. Мать озабоченно приподняла отвалившуюся трубу агрегата и цокнула языком.

– Н-да… – сказала она.

Бабушка и Даша вздохнули.

– Только если будет стоять выбор: купить пылесос или пуховик тебе на зиму, я куплю пуховик! – категорично заявила мать.

– Почему? – тихо спросила дочка.

– Потому что ты не придешь в новую школу в бабушкиной шубе и не будешь всем рассказывать: «А у нас новый пылесос!»

Девочка пожала плечами и согласилась, что это, пожалуй, разумно. На то и на это денег никак не хватит. Приходиться выбирать. Мать склонилась над списком необходимых вещей, потом с какой-то безумной улыбкой посмотрела на лампочку, одиноко освещающую комнату. «А что есть-то будем? Не пуховиком же закусывать, в самом деле!»

Внезапно лампочка под потолком замигала, тоненько звякнула в тишине и погасла. Комната погрузилась во тьму.

– Ну, вот, – раздался пророческий голос бабушки. – А я тебе давно говорила, купи лампочки, купи лампочки! А ты – хоть бы что!

Вербное воскресенье

Современная притча

Марина пришла в церковь рано в хорошем настроении. Вчера они довязали оставшуюся вербу, и теперь доверху наполненная вербными пучками купель дожидалась прихожан в крестильной. Она была так наполнена, что самые верхние букетики даже падали с вершины этой кучи.

– Ну? Готовы к миссионерской деятельности? – с улыбкой оглядев свою бригаду, спросила Светлана, начальница молодежного движения при храме.

– Я пересчитала: тысяча двадцать пять листовок… – тем временем сообщила Маша и тяжело бухнула о стол стопкой белых бумажек. Брошюры про великий праздник, верба… Что ещё для счастья надо? Кланяться каждому, поздравляя с Вербным воскресением, и вручать листовку или вербу. И все будут улыбаться тебе в ответ, и настроение поднимется! Должно, по крайней мере, подняться…

***

После службы деятели молодежного движения сидели в своей комнатке, пили чай и пытались прийти в себя.

– Ну, как у вас дела? Вы мне мало брошюрок дали! Сто пятьдесят штук – половине прихожан не хватило! – в комнату неожиданно влетела молодая девушка с длинными косами и, жизнерадостно проносясь мимо Светланы, остановилась у накрытого праздничного стола. Ира только что вернулась из соседнего храма, где активно раздавала листовки про праздник Вербного воскресения. – А что это вы такие убитые? – заметив, наконец, странные лица сидевших в комнате, спросила она. – У вас как дела?

– Да как бы тебе сказать… – кашлянула Светлана, делая ещё один глоток фруктового чая.

– Вы-то всё раздали? И букеты верб? И листовки?

– Всё! – хмыкнула Марина. – Подчистую смели! Причем, в прямом смысле…

Светлана вздохнула и принялась рассказывать:

– Народу было – яблоку упасть негде. Девочки стояли у выхода – там, где колонны – и раздавали листовки. Ближе бы не встали – толпа!.. Закончилось, значит, освящение вербы. Вышел батюшка с крестом и видит: перед ним – стена. Люди стоят рядами, угрюмые и молчаливые, и выжидающе смотрят, куда же поставят купель с вербой, чтобы всей толпой ринуться туда…

– Как же так? Прямо сразу за вербой? – удивилась Ира. – С правой же стороны надо подходить! Все по очереди идут, сначала ко кресту…

– Да не нужен им никакой крест. Им верба нужна была! Своей мало! – Светлана фыркнула. – Выносят ребята на амвон купель… И встают в нерешительности: люди – вплотную, уже чуть ли не на солею полезли! Спрашивают батюшку: «А куда купель-то ставить?» Порешили так и оставить на амвоне, а я встала вниз и через перила протягивала вербу…

…Толпа ходила ходуном, и, как море, волнами притекала и утекала от амвона. Желая заполучить самый лучший пучок вербы, люди давили и ложились на ворота ограды так, что они едва не открывались. Одна женщина истошно кричала:

– Дайте мне! Дайте мне!

Света обернулась и едва не выколола себе глаз длинными прутьями вербы: у крикливой прихожанки в руках был огромный букет веток – лица из-за него не видать.

– У вас же своя есть! А у кого-то совсем нет, ему может не достаться, – ответила она и спокойно повернулась к следующему человеку.

– Я хочу освящённую вербу! – ещё отчаяннее закричала женщина. – На мою вербу во время освящения капля не попала! Значит, она у меня не освящённая!

От удивления начальница местной молодежки даже протянутую руку с вербой опустила. Из-за этого толпа заволновалась сильнее, совсем вплотную притиснулась к воротам, отчего девушка едва не впечаталась в перила.

– Да вы же в храме стоите! На чине освящения присутствовали, молитву тут читали! Как это она у вас не освящённая! – возразила она.

– Нет! – упрямо твердила женщина, потрясая своей «неосвящённой» вербой. – У меня обычай такой – если капля на вербу не упала, значит, не освящена!

Но женщину уже оттеснила толпа, и маленького букетика с амвона ей не досталось. Люди напирали. Некоторые особо смелые тянули руки через перила и пытались сами достать себе вербы. Дьякон Иоанн, стоявший рядом, изредка подкидывал в толпу пучок-два. Люди тут же кидались туда всем скопом и едва ли не запрыгивали сверху. В это время Светлана оправлялась и с восстановленной улыбкой встречала следующего человека.

– А ну, уберите руки! – грозно прикрикнул дьякон и снова швырнул вдаль целых четыре букетика. Они тут же исчезли в людской пучине. Как засосало. А люди всё не кончались, и пространства не появлялось. Батюшка уже давно ушел. Тогда диакон совсем вышел из себя:

– Так, уноси это всё! Хватит! Не будем ничего раздавать! – сердито вынес он свой вердикт. Мальчики переглянулись, схватились с обеих сторон и утащили купель в алтарь. Толпа притихла. С полминуты она ещё неподвижно стояла, ожидая чего-то, но потом поняла: вербы не будет, и начала расходиться. Через некоторое время Света с удивлением обнаружила, что людей почти не осталось.

– О, пространство появилось! – обрадовано воскликнула девушка.

Она посмотрела вдаль храма и стала размышлять. Народу вроде бы стало поменьше – так напирать не будут. Да и вербы осталось около половины. И куда её девать? Вязали же не затем, чтобы пропала. Четыре дня вязали. Работу жалко. Да и люди пришли за вербой. И она решилась:

– Эй, ребята, выноси обратно! Вот тут вроде пространство появилось, так я к той колонне встану, а вы вынесете купель ко мне… Раздадим тем, кто остался, – сказала Светлана и спокойно пошла к колонне. Людей действительно осталось очень мало. Было даже удивительно, куда они могли все так быстро подеваться. Или просто раньше все были в одном месте, а теперь разгруппировались по всему храму?

Ответ на этот вопрос Светлана получила очень быстро. Она дошла до колонны, обернулась с улыбкой на лице и застыла, как громом пораженная. И было от чего. Купель выносили обратно. Едва только она коснулась пола, люди среагировали на неё, как быки на красную тряпку… Мгновенно с обоих сторон, как вода из прорвавшейся плотины, наплыла толпа, окружила так, что купель даже скрылась из виду, и понеслась вместе с ней прямо на колонну, то есть, прямо на Светлану. Купель даже нести не приходилось, она плыла по воздуху силами людей, как невысокого роста человек в битком набитом автобусе.

Народное движение приближалось к колонне, и мальчики уже не были уверены, что стоит бросать всю эту толпу на плечи хрупкой Светланы, думая пронести купель мимо. Но толпа отступать не собиралась, реагируя на малейшее движение купели, готовая моментально сорваться в ту сторону, в которую та соизволит повернуться. Бабушка, медленно ковылявшая на костылях, увидев это зрелище, бросила костыли и тоже побежала за толпой… Но Света этого уже не видела, потому что купель прибыла на место и остановилась перед ней. Люди помедлили секунду. А потом их как будто включили после недолго паузы: несколько десятков рук одновременно взметнулись в воздух и – цап! – схватились за вербу. Тоненькие букетики так и подлетали, люди копались и выбирали самый огромный… дым стоял столбом. Света опешила на несколько секунд, ребята-алтарники тоже не знали, что делать, как вдруг, озаренная мгновенной идеей, начальница молодежного отдела растянулась над купелью, отдирая от неё нахальные руки, и завопила:

– А ну, руки прочь от меня! Уберите руки!

Однако то, что она закрывала собой почти всю купель, не спасало вербу. Люди лезли и из-под низу, и с боков, и едва не переворачивали бедную девушку… Ребята помогали, как могли. Светлана сосредоточенно била по рукам, которые так и норовили перевернуть всё на пол.

– Уберите руки!

– Эвон что! Посмотрите-ка! Цаца какая, закрыла тут всё! Вербу народу не дают! – заголосила дородная дама, с огромными сумками протискиваясь вперед.

– Вы посмотрите! Разлеглась!

– Да что ж вы делаете! – закричала тогда Света. – Так же нельзя! Вы же воруете! Вы же не получаете никакой благодати!

Услышав такую угрозу, люди стали напирать потише, и девушка молча совала в протянутые руки уже разваливающиеся пучки вербы. И всё равно слышались недовольные восклицания:

– Какой маленький-то дали! Жадничают!

Она прямо чувствовала спиной «добрые» взгляды, которыми мерили её недоверчивые и нервные захожане. Наконец, верба кончилась вся. Увидев пустую купель, толпа отпрянула и разошлась теперь уже окончательно. Брошюры раздавались у входа, и все переместились туда.

Старушка, бросившая свои костыли, стояла, опираясь на колонну, и охала, прося подать ей её средства передвижения. Светлана только головой покачала. Она тяжело вдохнула и отошла от злосчастной купели. Надо было узнать, как там дела у девочек. В такой толпе с листовками их запросто могли порвать…

…– Да уж, что правда, то правда! – кивнула Марина. – Нас едва не раздавили!

– Ох… – покачала головой Светлана. – Не умеют люди в церковь ходить… Но зато вот смотри! – неожиданно улыбнулась она и указала Ире на большую свечу с пальмой и вербой. – Что мне из алтаря принесли! В награду за мои «страдания»!

Софья Самокиш