Kitobni o'qish: «Ещё один праведник»

Глава 1

Ватерлиния

Про твердь, кофе и дыры

Родители долго спорили, как назвать первенца. Вариантов было много, а компромисс найти никак не получалось — в семье ненавидели компромиссы. Родственники охали, соседи делали ставки, а врач местной поликлиники в открытую крутил пальцем у виска и обращался к орущему свертку — «несчастный ребенок». Точку в споре поставил дед, прямой и жесткий. Назвал Феликсом! Рубанул! Припечатал! И тут же отправился к своему железному кумиру с чувством выполненного долга! Бабушка вздохнула и затеплила свечку.

По старинной иконе в металлическом окладе плавно заскользили тени, запахло ладаном, травами, лекарством и разлитым дедовым одеколоном. Все сразу перешли на шепот. Дом наполнился шипящими звуками, шелестом, шорохами и ф-ф-ф-схлипами, где самым благодарным было приглушенное, от бабушки:

— Прими душу раба Твоего… Отмучилась…

Можно было возразить, что отмучился дедушка. Только это было бы неправдой. Эпоха уже заканчивалась — дедушке здесь больше делать было нечего. И все уважали его за этот выбор — он ушел добровольно, словно эвакуировался.

А бабушка наконец-то отмучилась — и ожила!

А все-таки загадочная это была пара! Как супруги уживались столько лет, до сих пор никто объяснить не мог. Бережно охраняя и пестуя свои диаметрально-противоположные взгляды, они ни разу не замарали себя неприемлемым для обоих компромиссом. Выходит, нелюбовь к компромиссу в семье передавалась по наследству...

Потом прошло еще немного времени. Дедушке больше не грозили идеологические бури, крушение надежд и политические разоблачения. А его оградке на кладбище — разруха и запустение. Бабушка исправно подкрашивала эту металлическую конструкцию ярко-синей краской и высаживала на холмике цветы — те самые, которые дед при жизни больше всего ненавидел и одним ударом ноги сшибал их с грядки, называя все это «мещанством». В общем и целом, бабушка с дедушкой по-прежнему, заочно, жили душа душу и были даже счастливы. Крепкий союз, что ни говори!

А вот стойкое и железное имя их внука — Феликс, — вдруг как-то само собой развалилось и плавно перетекло в Маню. Как это безобразие случилось, никто так и не понял. Но «Феликса» больше всуе не упоминали. Маня — это даже удобнее. С кем не бывает. Обычный мальчик, если бы не одна его странность — мозги у Мани были какие-то неправильные.

— С твоими мозгами ничего хорошего в жизни не жди! — сказала мама. Они как раз стояли на причале — провожали редкую, вторую, бабушку. Бабушка считалась редкой из-за своих визитов, которые можно было по пальцам пересчитать. Появлялась она только для того, чтобы наставить на путь истинный своего сына и по совместительству Маниного отца. Но быстро теряла терпение и принималась паковать чемоданы.

Вот и теперь — теплоход ожидал ее, чуть покачиваясь на волнах. Редкая бабушка отважно карабкалась по сходням, не смотря на их скрежет и скрип. Маня даже зажмурился — ему на миг показалось, что как только огромные ноги в валенках ступят на палубу, теплоход ухнет под воду. Плавсредство снова качнулось на волнах, но устояло!

— Почему теплоход не тонет? — радостно удивился Манечка. И мама указала куда-то вниз, к самой воде. Объяснила:

— Из-за ватерлинии! Дальше погружаться нельзя!

Кажется, мама прокричала именно это. Но Маня был не уверен — ветер уносил ее слова, швырял обрывки и звуки в разные стороны, заглушал их своим шумом.

— Ааааа! — разорялись наглые, но красивые чайки.

— Ууууу! — баржа наполнила густым басом все просторы реки, до самых дальних берегов.

— Шшшш, — глухо зашуршала вода о прибрежную гальку и отпрянула со всхлипом.

Так значит — это ВАТЕРЛИНИЯ!

Название тут же вылетело у Манечки из головы, едва теплоход отчалил. Но осталось где-то в судьбе — оберегом. Теперь это слово навещало Манечку чаще, чем редкая бабушка — то появлялось, то исчезало. Но запомниться никак не могло. То хитро подменялось словом «черта». Ведь под чертой — черти! То дразнило отдельными буквами — кажется, это слово начинается на «Н»? Или заканчивается? В общем, терзало Манечку, смеялось, гнулось всеми литерами, растягивалось по слогаааам. А потом внезапно затаилось…

Маня пересчитал цветы в букете — надо же, четное число!

— Ну так деду часть отнеси, за оградку кинь, — отмахнулась мать от суеверий.

— Все равно будет четное. Два букета с четным количеством.

— Тогда сделай один букет нечетным! А остальное — деду. В чем проблема? — уже начала сердиться мать.

— Тогда оба букета будут с нечетным количеством цветов! И дед обидится.

— Уууу! Нельзя тебе в школу, — окончательно рассвирепела мать и замахнулась на него букетом. — Умный ты больно! Намаются они с тобой!

Манечка не воспринял угрозу всерьез — мать только пугает и обещания раздает. А та, словно почувствовав его недоверие, влепила цветами по перекладине забора, плашмя, от бессилия. Астры и так были вялые, а тут один цветок, не выдержав, и вовсе отвалился. Покатился по дорожке, мелькая бардовыми острыми лепестками...

— На, держи, — устало сказала мать, протягивая Мане букет. — Нечетное. Больше вопросов нет?

Вопросы у Мани были. И главный из них — насколько лирические и веселые песни о школе соответствуют действительности? Выдадут ли ему, Манечке, весь набор необходимых опций и навыков? На душе у будущего первоклассника было как-то тревожно...

Он еще застал синюю форму, с эмблемой на плече. А пятиконечный значок ему воткнул в пиджак прямо с размаха какой-то высокий, худой старшеклассник на торжественной линейке — разгильдяйски, безразлично, попутно расцарапав Манин нос острым краем. Нос скоро зажил. Значок чуть заметно поблескивал — всякий раз, когда на него попадал свет. Знакомый высокий старшеклассник как-то наподдал Мане в столовой, просто за нерасторопность. А на уроках Маня больше всего полюбил смотреть в окно.

На дворе стояла золотая осень и перестройка. Труба еще чудом не вставшего завода четко сигналила — ветер дует западный, порывистый. Маня смотрел на клубы сизого дыма и ощущал арбузный запах сквозь открытую форточку, но даже предположить не мог, к чему все идет.

Однако скоро новые веяния коснулись и их школы тоже. Удар был нанесен по самому дорогому — предмету, который раньше носил гордое название «Основы идеологического воспитания». Или, говоря понятным языком, по политпросвету.

Учительница была молодая и неопытная — отбиваться от лишней нагрузки еще не умела. Поэтому политпросвет навьючили на нее. Недавнее прошлое было уже разрушено и раскурочено, как доски школьного пола в коридоре, а ничего нового еще создано не было. И кто должен был создать это новое — тоже было пока неясно. В общем, если перефразировать Льва Николаевича, каждый учитель этого предмета теперь был несчастен по-своему. И выкручивался в этой ситуации сам. Хотя тут и Толстой бы, наверное, растерялся. А Манина учительница — нет! Хоть она и была молодая и неопытная, но четко уловила — не надо ворошить то, что еще не зажило. Ведь есть же более старый, проверенный пласт! Перенесись на несколько столетий назад — и ругай, кого хочешь! Вот учительница и ругала — еле скрывая негодование, рассказывала наивным детям историю о молодой и гордой девушке. Что уж там случилось у этой особы, осталось великой тайной, но только угораздило ее стать женой князя из враждующего стана. И вынуждена была гордая девушка в качестве наказания мыть ноги ненавистному мужу, прямо в их первую брачную ночь. Чтобы продемонстрировать покорность и смирение.

Учительница возмущалась. Девочки переглядывались, выразительно округляя глаза, и говорили: «Фуууу!» Мальчишки гоготали и показывали пальцами на девочек — так с ними и надо, а то совсем обнаглели — не подсказывают! Возможно молодая учительница перепутала обряды мытья ног и разувания. Последний, кстати не настаивает на проведении водных процедур в воспитательных целях. Достаточно просто снять сапоги с будущего главы семейства. Можно даже один сапог, на выбор. Как в примитивной игре «Угадай в какой руке?» Только приз в сапоге будет специфический — помимо соответствующего аромата, либо монетка, либо плетка. Уж как повезет.

А возможно, возмущенный непокорностью и дерзостью молодой жены, князь стал прямо на ходу придумывать новые правила? Тогда этой девице несказанно повезло, что особой фантазией он явно не отличался. Но тем не менее, в историю все-таки вошел — мелькнул тенью на уроке политпросвета благодаря безотказной, но находчивой молодой учительнице. Она выполнила свою педагогическую задачу, дети почерпнули для себя много нового и полезного — в общем, все молодцы! На этом урок можно было бы завершать, если бы не Манечка. Он вежливо поднял руку, встал и также вежливо спросил:

— А докуда нужно было мыть ноги?

Молодая учительница покраснела до корней волос и выдавила из себя:

— В смысле?

— Ну как же? Вот одна нога... Это ведь нога? — Манечка вытянул одну ногу вперед, с трудом удерживая равновесие.

— Нннога… — с запинкой, но все же согласилась учительница.

Манечка подпрыгнул на месте и переменил ноги. Уже другая конечность в синей брючине была продемонстрирована всему классу:

— И это тоже нога?

— Тттоже… — совсем растерялась красная, как рак, учительница.

— А где? А докуда… — не унимался Манечка.

Он хотел спросить, где проходит ватерлиния? Но опять забыл это слово. В голове только вертелось — где та граница, за которую выходить опасно? Потому что тогда та, редкая бабушка ступит большой ногой в валенке на палубу теплохода и потопит его! Весь! Целиком!

Манечка представил это и зарыдал от ужаса. Слезы лились рекой, пока молодая учительница волокла его по коридору к директору, проваливаясь и с трудом вытаскивая туфли на высоких каблуках из выбоин в полу.

Директор был занят — у него постоянно звонили телефоны. То один, то другой. То сразу несколько. И еще за дверью, в небольшом закутке, который они только что миновали, и где раньше, возможно, полагалось быть секретарю, тоже что-то противно звякало дуплетом.

На столе директора лежал открытый классный журнал с нарисованными в клеточках оценками — 7, 9, 13. И даже сердечками. Наверняка старшеклассники постарались — разукрасили себе жизнь, добравшись до этого ненавистного документа. Рядом стояла чашка. Судя по запаху, кофе. Судя по внешнему виду — помои, с маслянистой пленкой, какой-то сморщенной, сизой и мрачной.

Маня сидел рядом, на стуле. Даже сжаться забыл — не отрываясь смотрел на эту чашку с неизвестным содержимым. Напиток приготовили давно — наверное та самая униженная супруга князя-шутника постаралась, чтобы отомстить. Хотя, откуда мог взяться кофе в те времена? Маня тихонько коснулся пальцем кружки — нет, не холодная, а ледяная. Директор этого даже не заметил — с раздражением смотрел на телефоны и тер виски. Разговора не получалось.

— Ты все осознал? — вдруг спросил директор устало. — Да это я не вам. Да, как и договорились… Тогда можешь иди… Не вам это… Хорошо.

Маня ничего не осознал. Но спорить не стал — осторожно сполз со стула и толкнул обитую коричневой клеенкой дверь. Звук двух противных телефонов в закутке стал громче и еще омерзительнее. Маня, зажав уши, выскочил в коридор. Где добивающим аккордом грохнул школьный звонок — на перемену!

Но на этом дело не закончилось. Противостояние только набирало обороты! Маня мастерки, изуверски и безжалостно прохаживался по всем историям молодой учительницы точными «Как?», «Что?», «Почему?», «Сколько?» — хлестал, как кнутом. И все это с искренним, детским недоумением, наивно и очень честно по отношению к исторической правде, что только усугубляло ситуацию. Учительница даже наловчилась преодолевать коридор, как полосу препятствий, — быстро, виртуозно обходя все ямы и умело волоча груз в виде Мани, довольно бережно и нежно.

И стул рядом с директором Маня уже воспринимал, как свой собственный. Даже ревновал, если заставал там кого-нибудь из отъявленных хулиганов. Отважных работников педагогического звена на «своем» законном месте тоже не жаловал.

— Кофе хочешь? — устало предложил директор Мане в очередной раз, видимо, с кем-то его перепутав.

Кофе был как всегда холодным, и Манечка отказался.

— И это всего второй месяц учебы! А дальше-то что с тобой будет?

Маня не знал ответов на чужие вопросы, тем более такие глобальные. Он и на свои-то не мог добиться чего-то более-менее вразумительного...

А дальше было вот что… Его попросили сдать новенький значок — звездочку с шершавыми, острыми краями, бликующую на солнце. На этот раз вины Мани, как ни удивительно, тут не было. Просто время наступило такое — без звезд и галстуков. Туманное и непредсказуемое. Основы идеологического воспитания вычеркнули даже из большого расписания, что маячило у главного входа и вызывало ненависть у всех — от школьников начальных классов до учителей. Теперь эту брешь с идеологией невозможно было закрыть ничем — даже историей. Даже очень-очень древней.

Нужна была основательная замена, причем срочно! Поэтому, даже не дождавшись осенних каникул, в школе ввели сразу два новых предмета — шахматы и Закон Божий. На выбор. Но без выбора. Так Маня узнал, что такое Рандом, великий и указующий. Слова «рандом» еще, конечно, в лексиконе не водилось. Но ощущение неизбежности, рока, уже словно парило в воздухе. Как арбузные сизые клубы почти загибающегося завода.

Чтобы не забивать себе голову еще и вопросами сортировки своих учеников на праведников и умников, классная просто провела ватерлинию в журнале — создав одним махом верхние и нижние миры. А дальше было дело техники — верхние миры заслужили спасение души, что вполне закономерно. А нижние, без их согласия и даже без предупреждения, были ввергнуты в бездну. Не в ад, конечно, но хитросплетения и вариации на черно-белых клетках могли бы искусить любого. Даже самого закаленного. А Манечку — тем более.

Но жирная красная ватерлиния прошла прямо под Маней, вытолкнув его в верхний мир. Его фамилия Камегоров этому поспособствовала. И еще принципиальность мамы, которая когда-то отказалась брать папину фамилию — Свинин. Так Маня невольно оказался на поверхности воды, живой, в относительной безопасности. Глотнул воздуха и порадовался, что он все-таки не Свинин.

Рандом сыграл с Маней злую шутку — окончательно изувечил его репутацию, украсив клеймом «Паршивая овца», и при этом спас! Одновременно. Так бывает, но лучше не повторять.

Хотя где-то в глубине души Маня все равно жалел — и постоянно искал повод, чтобы пройти мимо кабинета с длинными столами в клетку и полюбоваться на фигуры. А потом плелся на Закон Божий, изредка проваливаясь в такие уже родные выбоины деревянного пола, по которым молодая, но очень настойчивая учительница не раз волокла его к директору.

Пол обещали сделать мраморным ровно в тот год, когда построят светлое будущее. Чтобы все вокруг сияло светом! Потом почему-то завезли доски и бросили их возле забора. Скоро доски пропали вместе с двумя секциями самого забора. Дыру забросали ветками и не стали выпалывать лопухи — и все старательно делали вид, что забор условно на месте. А вот пол закрыть лопухами и ветками не получилось. Бегать по нему решались только самые отчаянные, да молодая взбешенная учительница. Казалось, что достаточно одного неосторожного движения, чтобы провалиться глубоко под землю. Может даже в ад!

Маня очень боялся там оказаться. А как избежать угрозы, не знал — жизненного опыта явно не хватало. Взрослые должны были бы догадаться, что подпускать ребенка с такими неправильно вывернутыми мозгами к Закону Божьему и близко нельзя! Не искушать. Впрочем, был тут еще один подвох.

Вскоре выяснилось, что неправильные Манины мозги — это только часть дела! Были в его арсенале и еще более неудобные, дремлющие до поры до времени силы! Уже потихоньку, как литосферные плиты, начинающие свое движение.

А пока Маня ел суп с фрикадельками, думал о законах Вселенной и о дырках в полу.

Мама вздохнула, увидев на форме две дыры от изъятого значка и два жирных пятна от супа. И, пошарив в подозрительно оттопыренном кармане, выудила оттуда фрикадельку. Но лишь устало махнула полотенцем — прямо в стену.

А когда Маня виновато поделился еще и подробностями жеребьевки, взвыла уже бабушка. Тоненько так, на одной ноте:

— Аааааа!

Хоть бы порадовалась, что внук был удостоен верхнего мира!

— Ох, беда будет! Не тебе, не тебе туда идти! — сказала она, крестясь. — Люди это веками создавали, жизнями своими жертвовали. А тут ты...

— Баба, а что не так-то? Куда мне теперь идти? — удивился Манечка. — У меня даже значка нет — отняли.

— Значок отняли. А мозги твои куда девать? Намучаются они с тобой — вот увидишь!

— Баба, а может я еще перевоспитаюсь? — Манечка твердо решил ступить на путь исправления. Даже про шахматы в этот момент забыл. Но бабушка только покачала головой.

— Порода такая! Понимаешь? Порода! Это тебе не простуда — через неделю не пройдет.

И бухнулась на колени. Зашептала молитву. И от этого шепота, от непонятных звуков самой молитвы Мане вдруг стало спокойно на душе. Даже тепло внутри разлилось — будто выпил горячий чай с малиной. Это тебе не холодный, сиротливый кофе в кабинете директора. В печке потрескивали дрова.

— Уууу! — это уже ветер за окном. Маня сидел, чуть ли не с благоговением глядя на бабушку, и вдруг тоже захотел пристроиться рядом — шептать что-то непонятное, но такое уютное. Но что-то его остановило.

— Уууууу! — неслось откуда-то издалека, уже громче. На ветер явно не похоже. И любопытный Маня пошел разбираться, откуда звук…

Глава 2

Частник

Когда все делится на части — семья, землекоп и имущество

По небу летел самолет. Но Манечка подобной техникой не интересовался — не падает, ну и ладно. Только иногда, от нечего делать, мысленно завязывал белые «шнурки», оставленные ослепительно-серыми, поблескивающими на солнце самолетиками на синем, бездонном небе. Но этот самолет был особенным — летел низко, назойливо, как-то по-хозяйски. Едва различимое раньше «Уууу!» все крепло, усиливалось более весомым «Вввввв!» и вдруг грохнуло раскатистым «Ррррр!». Манечка даже оторопел — вот это мощь!

— Частник! — бросил сосед, почти с ненавистью, и плюнул себе прямо на резиновые, дырявые сапоги — и еще больше рассердился из-за своей ошибки. Они с Манечкой, задрав головы в холодное, осеннее небо, дружно следили, как удаляется летающая конструкция. Напоследок по всей округе разлилось уже знакомое, тающее «Уууу!»

— Разлетались тут! — сосед снова плюнул, на этот раз на подмерзшую, со спутанной, пожухшей травой землю, и пошел прочь, даже не взглянув на Маню.

ЧАСТНИК! Маня долго пытался осмыслить это слово, но не мог. Оно не умещалось у него в сознании и постоянно, с гулом, норовило улететь куда-то прочь.

Завод почти встал — только одна труба упрямо коптила, на этот раз уже не густо-серым, а каким-то угрожающе-черным дымом. По улице пронесли венок с траурными лентами — от благодарных жителей города директору завода. Скорбели одинаково — и по директору, не перенесшему инфаркт, и по его производственному детищу, столкнувшемуся с новыми реалиями.

А Маня больше не смотрел на одинокую коптящую трубу. Все его внимание было теперь отдано ярко-желтой пломбе в школьном заборе. Увядшие лопухи и ветки уже давно не справлялись со своей камуфляжной миссией — и дыру заткнули длинным спортивным матом. Таким старым, что его присутствие в спортзале несло больше вреда, чем пользы. Большой драный желтый прямоугольник был весь исписан вдоль и поперек — амурные тайны, дразнилки, улыбающиеся рожицы, легендарное «Здесь был я». И, разумеется, мат. Как все это там появлялось — загадка. Наверное, физрук был либо невнимательным, либо слишком добрым.

А вот сторож больше напоминал цепную собаку — оберегал новый фрагмент забора криками, похожими на лай, и почему-то взмахами растрепанной метлы. Ученики скучали по любимым записям, у кого-то снова чесались руки, но приблизиться туда не рискнула ни одна живая душа, даже старшеклассники. Все сошлись во мнении — надо было заткнуть дыру противным сторожем и не мучить школьную реликвию. Но, как бы там ни было, главное уже случилось — брешь была заделана.

Еще одна брешь, в расписании, тоже была вроде как заполнена двумя новыми предметами. И классная, на этот раз виртуозно отвертевшаяся от ведения обеих дисциплин, наконец-то выдохнула с облегчением. Оказалось, что она рано радовалась. Все ее навыки по транспортировке Манечки в кабинет директора снова пригодились. На этот раз возмущенно крикнув: «Она не разбилась!», учительница с грохотом захлопнула за собой коричневую клеенчатую дверь и поскакала по коридору обратно, на урок литературы. А Манечка полез на свое привычное место — рядом с директором.

— С ней все в порядке? — директор должен был проконтролировать все, что творилось на его территории. — Где она — в медпункте? Нет? Тогда почему ее никто сюда не привел? И вообще, кто она?

— Лягушка, — охотно объяснил Маня. — Она не могла дотянуть до пруда, потому что утки летели слишком низко. Развить большую скорость они не могли. Лягушка, едва открыв рот, должна была упасть прямо на дорогу и разбиться. Утки правильно горевали.

— Расчеты есть? Вот принесешь, тогда и поговорим, — остановил его рассуждения директор.

Это был шах и мат — подобных расчетов Манечка делать пока не умел, но чувствовал всем своим существом — тут что-то не то! Вот если бы лягушку выкинули из того самого, делового, назойливого самолета, она бы еще могла уцелеть. А если бы снабдили парашютом, тем более.

Но почему он — ЧАСТНИК?

Важный третьеклассник Сема, выпив Манин компот, авторитетно пояснил, что частное — это результат деления чего-то одного на что-то другое. А частник — это тот, кто этот результат забирает себе. Но Маня только растерянно хлопал глазами. Сема скривился, но компот надо было отрабатывать.

— Линия! Там такая линия, которая делит все на части! То, что выше — числитель. Ниже — знаменатель. А то, что получается в результате — частное! Опять не понял? Давай на примере. Вот ваша верхняя группа — числитель, нижняя — знаменатель...

Маня живо представил себе классный журнал с красной ватерлинией. И тут его осенило!

— Нет, числитель — это весь класс, а знаменатель — количество частей. У нас их две — линия-то одна! А частное — количество учеников в каждой группе. Значит, у каждой должен быть свой частник! А я...

— А ты — остаток, — заключил Сема, возвращая Мане пустой стакан.

— Не говори ерунды! — оборвала его мать. — Частник — это тот, кому что-то принадлежит. У самолета есть хозяин — вот и все!

— Хозяин целого самолета? А как? — удивился Манечка.

— Купил, — отрывисто бросила мать, разрезая крошечный ломтик мяса на три равных кусочка. — Ешь, давай, а то остынет.

Но есть не хотелось. Маня все никак не мог понять — как можно купить самолет, если все самолеты общие? А если можно, то сколько это будет стоить? Миллионы?

— Хорошо, что дед не дожил, — подала голос бабушка.

— Я вот как раз про него подумала, — ответила мать. — Мастерскую бы его разобрать — больно место хорошее. Для свиньи в самый раз. А то следующий год не протянем.

— Дед не одобрил бы. Значит, я поддерживаю. Ты со свиньей-то справишься?

— А меня кто-то спрашивает? — выдвинула мать встречный вопрос. — Пока подготовлю место и по знакомым клич пущу, у кого поросята будут. Надо — ту шапку отдам, натуральную.

— Как-то много хлопот с этой свиньей получается. Она еще не появилась, а уже столько внимания... — с сомнением покачала головой бабушка.

— А что делать? Она же к нам сама не придет?

В этот момент в дверь уверенно постучали. Это был блудный Манин отец. Исхудавший, но довольно бодрый. Протянув в подарок березовый веник, прямиком направился к столу. Мать вздохнула — и отдала ему свою порцию супа, вместе с кусочком мяса.

— Я все осознал, — уже разглагольствовал Свинин-старший, пододвигая к себе поближе тарелку. — Было время подумать, когда нас в вынужденный отпуск отправили. Всю жизнь свою вспомнил — особенно вас! Ценить начал. Вы же самые дорогие для меня люди. А это и вовсе — кровиночка моя! — отец кивнул в сторону Мани и утянул к себе четыре куска хлеба, оставив на тарелке одинокий ломтик.

Все молчали, только бабушка кивала — монотонно, больше для себя. Отца это не смутило:

— Представляете, сколько планов появилось. Сколько планов! Я готов взлететь, просто взмыть в небо. И я...

Слова стали расплываться у Мани в сознании, замельтешили бликами, закачались, как редкие кружки жира на поверхности супа, потревоженные ложкой. Манечку снова накрыло гулом того, недавнего делового самолета. У которого был свой частник. И Маня, выходит, тоже был частником, когда катал свою машинку с кузовом. А потом машинка столкнулась с реалиями жизни в виде настоящего своего сородича — тот проехал по ней колесом, громыхнул на ухабе кузовом, да и был таков. У деда машинки не было, зато была мастерская — теперь там будет жить свинья. И скоро займет собой все пространство!

Отец жадно поглощал суп.

— Мы эту свинью не прокормим, — вдруг твердо заявил Манечка, еще не до конца вынырнув из своих размышлений о судьбе нового домашнего мясного питомца. Отец замер — даже ложку не донес, хотя рот уже был распахнут во всю ширь.

— Бдззззнь! — ложка ударилась об пол.

Свинин вскочил и сжал кулаки. На лбу его вдруг появились две огромные вены — как реки на карте в кабинете географии, только без пояснений изящным курсивом, который Маня так и не смог пока расшифровать. Вены пульсировали. Отец стал махать руками.

—Дзинннь!

— Дзиииинь!

— Бды-ды-ды!

Это навстречу упавшей ложке одна за другой полетели, позвякивая, тарелки. Последней Манина, деревянная, гулко. Суп по желобу загнутого края клеенки закапал на пол. Кусочки моркови рассредоточились по поверхности всего стола и напоминали теперь далекие созвездия.

Отец, словно не замечая всего этого погрома, обезумев от гнева, стал расстегивать ремень на брюках.

— Ах ты… Ты… Да я тебе сейчас покажу, как со старшими разговаривать! — слова вырвались со свистящим хрипом, хищно.

Мать словно очнулась. Схватила Маню в охапку и выволокла прочь из кухни. Следом в комнату тенью скользнула бабушка. С кухни неслось уже что-то нечленораздельное, без слов, слогов, а потом и согласных. Один сплошной поток все нарастающего, приближающегося:

— Ааааааа!

Отец, отчаянно сигналя, как сирена, шел к ним, в комнату. И мать со словами:

— Ну давай, показывай! — двинулась ему навстречу. Удержала где-то на подступах, оттеснила снова в кухню.

Потому что шум и грохот неслись теперь оттуда.

Но они были не одни — разбавлялись шепотом бабушки. Бабушку Маня слышал даже лучше, она находилась прямо под боком. Монотонно, приглушенными, хранимыми много столетий и проговоренными с тех пор бесчисленное количество раз в нужной последовательности звуками, она словно успокаивала окружающее пространство. Чтобы подготовить душу — позволить ей хоть чуть-чуть проникнуть в мировой замысел, не тоскуя и не страдая из-за судьбы отдельной песчинки. Они все были здесь маленькими песчинками. А замысел был слишком велик.

На кухне раздался свист — видимо, в дело пошел веник, принесенный отцом. Но рядом снова шепот, уже уверенный, настраивающий все на нужный, правильный лад. Успокаивающий, убаюкивающий...

Бабушка была горячая. И в обычно прохладной комнате вдруг тоже стало жарко. Потянуло распаренным листом березы. Мане стало казаться, что он в бане. А там он всегда засыпал, как его ни тормошили. Сейчас даже тормошить было некому. И разомлевший Маня закрыл глаза...

Утром мать, морщась, старательно мыла пол, отдирая от досок, часто вместе с краской, то тут, то там прилипшие березовые листья. Орудовала одной рукой — другая была тщательно забинтована. Заметив прутик, потянула его к себе. Когда не поддался — дернула посильнее. И отломила часть, с противным хрустом. Маня даже вздрогнул! Еще одна ячейка общества окончательно распалась, разделилась на две неравные части.

Отца в доме уже не было. Видимо, отправился в полет — далеко и высоко, вслед за своими планами.

Но Маня, даже по небольшому опыту, полученному в школе, знал — не все планы сбываются. У их группы так и не появилось своего частника. Таинственный и такой пугающий предмет «Закон Божий» переносили раз за разом на неопределенный срок. Довольно небольшой рабочий городок, десятилетиями обрабатываемый смесью атеизма и верой в светлое будущее, не мог перестроиться в одно мгновение — требовалась новая программа, учебники. А главное — хороший, компетентный учитель. Но ничего этого пока не было...

Зато нижний мир вовсю расставлял фигуры на шахматных досках— пусть с ошибками, но весело. Учитель не справлялся даже с половиной класса, вверенной ему судьбой и расписанием. Пока он в задумчивости, картинно, стоял у одного стола, в противоположной стороне класса начинался бой — без всяких правил. Школьники махались фигурами, сжав их в кулаках и выставив в сторону противника. Особенным спросом и уважением тут пользовались король и «его баба» — за высоту и удобство захвата. Учитель вклинивался в наиболее активную кучу, разнимал драчунов, возвращал фигуры на доску. Но в это время очаги новых сражений уже возникали, множились в районе других столов. И приходилось спешить туда. Но, к чести учителя, никогда, ни при каких обстоятельствах, он не шел жаловаться директору! За это его уважали и продолжали от души веселиться на его уроках.